Алесь Осипенко - Пятёрка отважных

Алесь Шашков - Лань — река лесная

Алесь Осипенко

Пятёрка отважных

Перевод с белорусского Лилии Теляк

Данилка

1

Недели через три после того, как Гитлер напал на нашу страну, его войско докатилось до самого Подвинья. Когда стало известно, что фашисты вот-вот захватят местечко Велешковичи, люди согнали скот, погрузили пожитки на телеги и подались в Даньковский лес. В местечке осталась, пожалуй, одна Данилкина семья.

Захар Иванович, отец Данилки, считал, что фашистов в Велешковичи ни за что не пустят, а поэтому нечего по лесам скитаться, бежать неизвестно куда от родного дома. Данилкина мать, Аксинья Степановна, второй год лежала прикованная к кровати тяжёлой болезнью, поэтому сама в лес пойти не могла.

Данилка обрадовался отцовскому решению. Наконец можно будет своими глазами увидеть войну. В лесу разве увидишь? Просидишь где-нибудь в чаще и даже не услышишь, как разобьют фашистов, погонят в далёкую Германию.

Вот это здорово будет! Возвратятся люди из лесу, а навстречу им он, Данилка, перепоясанный пулемётными лентами, обвешанный гранатами, что побросали фашисты, удирая от красной конницы. Пусть тогда позавидует Максимка!..

Утром, как только за местечком началась пальба, Данилка бросился к пожарной каланче. По крутой лестнице взлетел на самую верхотуру и… едва не заплакал от разочарования. На дороге, что выбегала из лесу, горел фашистский танк, а в канаве, возле самого местечка, вверх колёсами лежал мотоцикл. Фашистов же нигде не было видно. Не иначе как убежали в свою фашистскую Неметчину. Не могли подождать, пока Данилка взберётся на каланчу?!

От такой обиды у кого хочешь потекут слёзы, но только не у Данилки. Он сразу же сообразил, что надо делать. Конечно же, бежать к тому мотоциклу, что лежит в канаве, захватить трофеи. Он уже бросился вниз, но вдруг услышал, как где-то совсем близко что-то ухнуло, да так, что задрожала каланча. Данилка опять побежал по лестнице вверх.

Нигде никого не было, а возле большака один за другим подымались чёрные клубы дыма, гремели взрывы, где-то стрекотали пулемёты, бабахали одиночные винтовочные выстрелы. Данилка понял, что бой совсем не закончился, а только начинается, что бежать за трофеями ещё очень рано. Тем временем снаряды ложились как под линейку и все приближались к местечку…

Сначала раздался какой-то свист, потом внизу возле самой каланчи возник столб дыма и так грохнуло, что у Данилки даже уши заложило. Он опрометью скатился с каланчи и, не иначе как от поспешности, очутился не на дворе пожарной, а в подвале, где лежали старые помпы, пожарные шланги и всякий разный хлам.

Данилке показалось, что в подвале он просидел долго-долго, а когда вылез из него, то очень удивился: солнце всё ещё стояло над шпилем Кормелицкого костёла. В небе плыла чёрная туча. Она поднималась от самой земли: не иначе что-то где-то горело. Данилка очень испугался. «Попадёт мне от мамы, ой, попадёт!», — подумал он и побежал домой.

Дома своего он не узнал. За то время, что его не было, крыша почему-то осела на землю, стена вывалилась, а сама изба как будто присела на корточки. Осторожно ступая, Данилка пошёл вокруг дома и вдруг испуганно остановился: из-под крыши торчали сапоги отца. Данилка взялся за сапог и совсем растерялся: сапог был тяжёлый. Непроизвольно, сам того не желая, Данилка закричал и выскочил на улицу.

— Чего кричишь? Чего?.. — услышал он чей-то злой, испуганный голос.

Мужчину, что нёс на горбу громадный узел, Данилка узнал сразу — парикмахер Зылев, которого всё местечко называло Зыль-Бородыль..

— Дядечка Зылев, — бросился к нему Данилка, — папу бревном придавило, помогите…

— Занят я, не видишь? — ответил Зыль-Бородыль, но сбросил узел под забор, пошёл во двор.

Парикмахер пригнулся, заглянул под крышу, затем обошёл дом, посмотрел в окно с другой стороны двора.

— Царство им небесное, — перекрестился он. — Одним снарядом и обоих… Ну, да ты, малыш, не плачь… Я сам сиротой рос… Ничего, выкарабкаешься…

2

Когда люди вернулись из лесу, Данилка сначала жил у двоюродной тёти, Максимкиной мамы. Но однажды он услышал, как возле колодца говорили женщины:

— У неё своих трое, а ещё эта сиротина… Лишний рот в доме…

Данилка подумал-подумал — действительно лишний рот. Как ни уговаривала Максимкина мама, Данилка переселился в свой дом. Чужие люди немного подремонтировали его, крышу подняли, окна застеклили — живи себе, Данилка. И он начал жить — один.

Всё было, как до войны. По синему небу плыли белые облака. В садах зрели вишни, наливались соком яблоки и груши. Тихо плескалась в камышах речка Каспля, а в затонах под вечер кричали дикие гуси.

Всё, да не всё…

В школе жили фашистские солдаты. На школьном дворе дымила их кухня, и весь он был припорошен куриным да утиным пером. На здании поселкового Совета развевался уже не красный флаг с пятиконечной звездой, а фашистский — со свастикой. Едва только темнело, никто не мог выйти во двор. Одни патрули грохотали сапогами по опустевшим улицам местечка. Фашисты боялись партизан.

О партизанах Данилке рассказал Зыль-Бородыль.

Однажды он заглянул к Данилке во двор, сел на колоду, долго молчал, озираясь по сторонам.

— А скажи мне, Данила, — пониженным голосом заговорил парикмахер, — умеешь ли ты язык держать за зубами?..

— Умею, — не задумываясь, ответил Данилка.

— Да и я так думал, — согласился Зылев. — Каждый настоящий мужчина должен уметь держать язык за зубами. Пусть его хоть четвертуют, он должен молчать как рыба…

— Дядя Зылев, а почему я должен молчать как рыба? — удивился Данилка.

Зыль-Бородыль снова огляделся по сторонам.

— Партизаны появились, — шёпотом сказал он.

Данилка даже подскочил от радости.

— Где появились? — спросил Данилка и тут же понял, что допустил непростительную ошибку.

— Где, где? — передразнил его Зылев. — В лесу, где же ещё… А лес большой… Может быть, ты бы хотел, чтоб я тебе и лагерь ихний показал?..

Данилке стало стыдно. Выскочил, не удержался… А когда Данилке было стыдно, он надолго замолкал.

Зыль-Бородыль тоже замолчал.

— Обиделся? — положил руку на Данилкино плечо Зыль-Бородыль. — Не стоит… Тайна это большая, секретная, военная тайна, Данилка…

— Дядечка Зылев, — участливо заговорил Данилка. — Я и сам знаю, что тайна секретная. Но мне просто необходимо пойти в партизаны. Потому и спросил, где они…

Зылев опять чего-то разозлился.

— Тс-с-с, — как гусь, зашипел он. — О нашем разговоре — ни-ни… Чтоб ни одна живая душа не знала… Я тебе не говорил — ты ничего не слышал…

Данилка обиделся.

— Чего ты, дядечка Зылев, кричишь на меня?.. Нигде никого нет, а ты чего-то боишься… Пусть будет по-твоему: я тебя не видел и не слышал…

— Молодец Данилка!.. Правильно!.. О партизанах я заговорил не случайно… Сам хочу пойти к ним… Только как их найти?

— Спросить у кого-нибудь надо, — посоветовал Данилка.

Зылев покрутил головой.

— Так-то оно так, но и спрашивать надо с осторожностью… Чтобы не заподозрили… Может быть, ты с плохими намерениями расспрашиваешь. А ещё хуже, когда немцы узнают. Схватят, пытать начнут…

— Что же делать, дядя Зылев? — с отчаянием спросил Данилка.

Зыль-Бородыль подсел ближе, зашептал:

— Будем потихоньку выяснять, где партизаны, как к ним добраться и кто смог бы нас провести к ним. Только выяснять надо осторожненько, чтобы, не дай бог, немцы не дознались.

Он взял Данилкину руку и крепко пожал.

3

Вечером того же дня Данилка лёжа на печи начал думать. А когда хорошенько начнёшь думать, то обязательно до чего-нибудь додумаешься.

«Не будет у меня оружия, — рассуждал Данилка, — так какой из меня партизан? Значит, сначала надо раздобыть какое-либо оружие. Хорошо бы найти пулемёт. Или винтовку… А ещё гранат… Патронов…»

Вот до чего додумался Данилка! И уж если он до чего додумывался, то уже никогда не отступал.

Километра за три от местечка, в лесу, на Калиновой гряде, до войны располагались летние военные лагеря. Тогда, когда Данилка сидел в подвале пожарной, на Калиновой гряде разыгрался короткий, жестокий бой. Данилка подумал, что там могло остаться много оружия. Лежит оно в лесу и ждёт, когда за ним Данилка придёт…

«Кого бы взять с собой? — задумался Данилка, потому что одному в лес идти было не то что боязно, а как бы скучно. — Разве Максимку?..»

А Максимка — лёгок на помине — и сам с удочками на плече тут как тут.

— Айда рыбу ловить, — предложил Максимка. — Наловим рыбы — мама уху сварит. Ты же небось давно горячего не ел?..

Максимка и не догадывался, что его мать придумала эту рыбалку, чтобы снова приобщить Данилку к своей семье, чтобы он не чувствовал сиротства.

— Нет у меня времени по рыбалкам ходить, — таинственно произнёс Данилка. — Мне надо задание выполнять.

— Какое задание? — удивился Максимка.

— А такое… Секретное… Военная тайна…

— Врёшь? — не поверил Максимка.

— Чтоб я с этого места не сошёл, — стукнул кулаком себя в грудь Данилка.

Он действительно считал, что не врёт. Договорились же они с Зылевым пойти в партизаны? Договорились. Предупреждал его Зылев, чтобы никому и ничего не говорил? Предупреждал. Идёт он, Данилка, или не идёт добывать оружие? Идёт. Задание это или не задание? Задание. Значит, и нет никакого вранья.

Максимка сразу загорелся.

— Возьми меня на то задание, — начал он просить Данилку.

Тот немного поколебался и согласился.

Данилка вынес из дома корзину, положил в неё ещё довоенный самопал, прикрыл сверху лопухом. А когда Максимка спросил, зачем им корзина, Данилка заулыбался: «А рыбу куда положим?»

Они шли по безлюдной песчаной местечковой улице. Люди старались не выходить из своих домов. Ещё попадёшь в руки к фашистам, а те возьмут да и отправят в тюрьму или в свою Неметчину.

— Давай, Данилка, пойдём огородами, напрямик, — предложил Максимка. — Спокойнее…

Если сказать честно, Максимка хитрил. Ему хотелось увидеть Густю.

С Густей Максимка учился в одном классе. Она ему очень нравилась. Но признаться в этом Максимка мог разве только себе. Мальчишки засмеяли бы. А Данилка тот и вообще перестал бы дружить.

Тропинку между заборами, хлевами и дровяными сараями Максимка знал хорошо. Не один раз ходил по ней, когда хотел увидеться с Густей. Максимка шёл по тропинке и всё поглядывал на Густино окно. Оно находилось в мансарде, под крышею. Окно было закрыто. На нём висела беленькая занавеска. Вот не везёт!..

Чтобы выбраться на улицу, надо было пролезть через дыру в заборе на Густин двор, а оттуда уже через калитку выйти на улицу. Максимка так делал не один раз. Но раньше его всегда встречала Густя. Идти же вдвоём через чужой двор было как-то неудобно. Но и возвращаться назад уже было некуда — Данилка сразу бы заподозрил. А может быть, даже и разгадал бы Максимкину хитрость. Тогда прощай секретное задание…

Они стояли в тупике. Данилка удивлённо оглядывался, а Максимка недовольно сопел носом.

— Чего мы стоим? — спросил Данилка.

— Тут в заборе дыра есть, — сказал Максимка.

— Полезешь в неё первый, — приказал Данилка.

Максимка отодвинул доску, полез в дыру и сразу же увидел Иогана Карловича Клема, Густиного отца. Тот стоял в комнате с намыленным лицом и правил бритву на широком ремне. Максимка почему-то очень боялся Густиного отца. Вот и теперь, увидев его, Максимка намерился повернуть назад, но Данилка поддал ему коленкой сзади, и Максимка очутился на Клемовом дворе.

К счастью, Густин отец был так занят правкой бритвы, что не заметил непрошеных гостей. Максимка стремительно бросился за угол дома, Данилка — за ним. Они уже готовы были выскочить за калитку, как неизвестно откуда под ноги им бросилась лохматая, белая с чёрными ушами собачонка. Она весело залаяла. Максимка замахнулся на неё удочками. Собачка залаяла ещё веселее. Наверно, подумала, что с нею играют.

Только собачонки этой и не хватало Максимке! Сейчас выйдет на крыльцо Густин отец, спросит грозным голосом, от которого душа уйдёт в пятки:

— Мальчики, что вам надо на моём дворе?..

Максимка услышал, как скрипнула дверь. Он готов был сигануть куда глаза глядят, но на крыльце появился не Иоган Карлович, а Густя.

— Кудла, Кудла, — позвала она собачонку, — иди сюда… Как тебе не стыдно, Кудла? Это же Максимка… И ты, мальчик, не бойся её, — обратилась она уже к Данилке — Она совсем не злая. Она хочет играть…

— А я и не боюсь, — ответил Данилка, сразу же невзлюбив эту чистенькую, беленькую, с бантом в волосах девочку. — Я и не таких зверей видел…

Густя, однако, не заметила сердитого взгляда незнакомого мальчишки.

— Вы что, на рыбалку? — спросила она. — Возьмите и меня с собою…

— Конечно, возьмём, — выпалил Максимка.

— Я сейчас, только у папы попрошусь, — сказала Густя и исчезла за дверью.

Данилка сразу же набросился на Максимку.

— Давай смываться, пока не поздно, — сказал он. — Подожди, получишь ты у меня ещё… Нашёлся мне кавалер…

— Ты что, Данилка, разве можно так? Я пообещал взять её. Надо держать слово…

— Ну и держи… Забыл разве, что мы не на рыбалку идём?

Данилка хотел ещё сказать, что никогда с девчонками не дружил и дружить не собирается, но услышал голос Густи: «А вот и я! Правда, недолго собиралась?»

Густя стояла на крыльце с удочкой и ведёрком в руках и поглядывала на Данилку очень серьёзными и счастливыми глазами. Она глядела на Данилку, а Максимка — на неё. Данилка, правда, этого не заметил. Он повернулся и пошёл за калитку на улицу. За ним пошла Густя, за Густей — Максимка, а за ними — Кудла, которой не было никакого дела до того, берут её на рыбалку или не берут.

4

Данилка шёл по безлюдным улицам местечка не оглядываясь. Он слышал за собой Густины шаги. Его так и подмывало сделать что-нибудь такое, что удивило бы и поразило Густю. Он и сам не знал, откуда и почему появилось у него это неодолимое желание. Но оно не давало Данилке спокоя.

За местечком, уже на Баварском пути, Данилка достал из кармана пачку папирос, закурил. Курить Данилка не умел. И закурил он только ради того, чтобы обратить на себя Густино внимание.

Она и действительно обратила на него внимание.

— Мальчик, — чересчур по-взрослому заговорила Густя, — разве ты не знаешь, что курить вредно?

— А тебе-то что? — намеренно грубо спросил Данилка.

— Ты заболеешь туберкулёзом, — ответила Густя, вроде бы не замечая Данилкиной неприязни.

— А тебе какая забота? Хочу и курю…

— Ты как себе хочешь, но я расскажу твоей маме, — сказала Густя.

Тут уже Максимка не смог молчать.

— У него нет мамы, — сказал Максимка. — Её убило снарядом.

Густя даже остановилась.

— Мальчик, — сказала она, — прости меня, я не знала кто ты. А теперь знаю. Ты — Данилка с Переспы. О тебе рассказывал мой папа. Он ставил тебя в пример. Ты остался один без отца и матери, но не растерялся…

Густя взяла Данилкину руку и крепко пожала её.

Ничего удивительного в том не было, что Густя до этого времени не знала Данилку, а Данилка — Густю. Дело в том, что в Велешковичах были две школы. В той, в которой учился Данилка, было только семь классов, и стояла она немного в стороне, а та, в которой учились Густя и Максимка, стояла в центре, и было в ней десять классов. В семилетку ходили дети с Переспы и окрестных деревень, а в десятилетку — дети местечка. Между учениками обеих школ не было большой дружбы, хотя учителя и прилагали немало усилий, чтобы их сдружить.

Данилка также был поражён тем, что девочка пожала ему руку. Он не знал, как к этому отнестись. На всякий случай он бросил папиросу в канаву.

— Гляньте, гляньте, что это? — закричал Максимка.

Данилка посмотрел вдоль Баварского пути. Из-под горы по нему двигалась огромная, какая-то страшная толпа.

Она двигалась очень медленно. Впереди её вышагивал фашист с автоматом на небрежно распахнутой груди, по сторонам также шли фашисты с автоматами, а между ними — пленные бойцы Красной Армии.

— Давайте убегать, — шепнул Максимка.

Но ни Данилка, ни Густя не двинулись с места.

Пленные, как один раненые бойцы Красной Армии, шли посреди дороги, поддерживая друг друга. Бинты на них засохли, гимнастёрки вылиняли и порвались, сапоги развалились. Вид у красных бойцов был не то что неприглядный, а даже какой-то несчастный. Но как только они увидели возле дороги детей, то все, даже самые больные и беспомощные, подтянулись, приободрились. Один из них подмигнул детям: «Ничего, мол, ещё не всё потеряно. Будет когда-нибудь и на нашей улице праздник». А другой красный боец — немолодой, скорее всего, командир, толстоватый такой и с большим носом, поднёс два пальца ко рту, чмокнул их и также подмигнул. Данилка понял так, что командир не иначе как просит закурить. Он вытянул из кармана пачку папирос, перескочил канаву.

— Возьми, дядечка, возьми, — старался пробиться к командиру Данилка. — Я и не курю совсем и никогда курить не буду…

Данилка почти уже добрался до красного командира, как рыжий, словно медный таз, фашист вырвал из его рук папиросы, бросил под ноги. Затем он схватил Данилку за ворот, пнул сапогом в спину так, словно Данилка был не человек, а футбольный мяч. Данилка перелетел через заросшую чернобыльником канаву, упал в картофельную борозду.

Когда Данилка пришёл в себя, колонны уже нигде не было видно. Возле него на коленях стояла Густя, брызгала в лицо холодной водой.

— Тебе очень больно? — спросила Густя, как только Данилка открыл глаза.

— Нет, — не признался Данилка.

— Фашисты, — сказала Густя.

— Давайте вернёмся, — предложил Максимка.

— Нет, пойдём, обязательно пойдём, — ответил Данилка.

Данилка поднялся, постоял немного, широко расставив ноги, потому что кружилась голова, затем сделал один, другой шаг и медленно пошёл к лесу.

5

Тут, в лесу, на поле бывшего боя, видимо, побывали многие жители местечка. Стреляные гильзы, правда, попадались часто, но ни гранат, ни винтовок, никакого другого оружия, пригодного для войны, уже не было. Данилка облазил все чащи, забирался даже в волчьи логова, что давно заросли кустами и травой, а нашёл всего два патрона с красными пулями да ещё кожаный патронташ.

— Данилка, зачем тебе эти патроны? А что если они выстрелят? — спросила Густя.

Данилка только улыбнулся.

— А и выстрелят, — сказал он. — Так выстрелят, что все фашисты побегут в ихнюю проклятую Неметчину…

Данилка вытянул с патронов пули. Высыпал порох в ствол самопала. Туда же загнал бумажный пыж, две дробинки, а сверху ещё один пыж. Делал он всё это не торопясь, как и полагается опытному самопальщику.

Немножко пороху Данилка насыпал на полочку самопала. Сверху положил две головки от спичек. Теперь можно было стрелять…

По чём? Не палить же вот так, за здорово живёшь, в белый свет? Данилка оглянулся. Увидел в низине танк с открытым люком. На танке стоял какой-то ящик. Очень хорошая цель!..

Данилка прищурил левый глаз, долго целился, потом нажал спусковой крючок. Крючок соскочил с пружины, крепко ударил по серным головкам. Те вспыхнули. Над полочкой взвился сизый дымок, и сразу так ухнуло, что с глаз даже чёрные искры посыпались.

— Вы что, с ума сошли? Вам что, жить не хочется? — послышался из танка возмущённый голос. С люка высунулась чёрная лохматая голова. — Могли запросто меня застрелить… Как это вам нравится?..

— Так это же Лёвка Гутман! — обрадовался Максимка. — Лёва, что ты тут делаешь?

Этот самый Лёва Гутман был известен в школе как изобретатель и выдумщик разных машин. Его лохматая голова всё что-то изобретала, придумывала, конструировала и строила.

— Вы же могли запросто меня застрелить, — ещё раз сказал Лёва, когда Данилка, Максимка и Густя подошли к танку.

— Ты же в танке сидел, а он из брони, — напомнил Данилка. — Тебя оттуда и снарядом не выкурил бы…

— Как это вам нравится, — возмутился Лёва. — Я мог просто высунуться из люка и попасть под ваши пули… Очень мне надо попадать под ваши пули…

— Не надо высовываться из танка, потому что идёт война, — пошутил Данилка.

— А чего ты сидел в танке? Может, искал оружие? — спросил Максимка.

— Очень мне надо то оружие… Я ищу радиоприёмник, — ответил Лёва.

— Радиоприёмник! — удивился Данилка. — Зачем он тебе?

— Посмотрите на него, — опять возмутился Лёва. — Он не знает, зачем мне радиоприёмник?! Чтобы слушать Москву… Чтобы знать, когда Красная Армия разобьёт фашистов…

Тут даже Данилка сначала почувствовал над собой Лёвин перевес. Но только сначала.

— Сидеть сложа руки, слушать радио и ждать, пока Красная Армия разобьёт фашистов, каждый дурень сумеет, — важно сказал Данилка. — Надо искать оружие да идти в партизаны, помогать красным бойцам бить фашистов…

— Нет оружия, опоздали, — махнул рукой Максимка.

— Почему нет? Есть оружие! Пушка на горе стоит. Сам видел, — горячо заговорил Лёва.

— Врёшь? — не поверил Данилка.

— Очень мне надо врать, — обиделся Лёва. — Пойдёмте покажу.

Пушка действительно стояла на холме. Её длинный ствол, с привязанными к нему сухими ветвями, прямо и высоко смотрел вгору.

— Махина! — воскликнул Максимка.

— Зенитная, — рассудительно сказал Данилка и пошёл к пушке.

Пушка стояла на площадке, которую опоясывала глубокая канава. В ней валялось много отстреленных гильз. Данилка обошёл вокруг пушку, потрогал рукой, будто хотел приручить её к себе. Сбоку к пушке было прикреплено железное кресельце. Данилка сел в него, взялся руками за отполированное колесо. Крутнул. Пушка, хотя и медленно, начала склонять к земле длинный хобот. Данилка крутил колесо не переставая, пока ствол пушки не занял горизонтального положения. Заглянул Данилка в ствол, подивился — в нём видна школа-десятилетка, над которой в синеве неба развевался чёрно-красный фашистский флаг.

Посмотреть на школу через пушечный ствол захотелось всем. Каждый смотрел сколько ему хотелось. Когда все хорошенько нагляделись, Данилка спросил у Лёвы Гутмана, который всё знал:

— Как ты думаешь, Гутман, а из неё стрелять можно?

Лёва сначала походил вокруг пушки, почесал лохматую голову и только после этого сказал:

— Я могу, конечно, и ошибиться, но, мне кажется, из этой пушки можно стрелять, если найти снаряды…

— Снаряды есть, — ответил Данилка и прыгнул в окоп, наполовину заваленный землёй.

В окопчике лежало снарядов десять. Данилка попробовал поднять один из них — тяжело! Позвал Максимку:

— Чего стоишь?! Помоги!

— Мальчики, не надо, — забеспокоилась Густя. — Это очень опасно…

Но не тут-то было! Данилка с Максимкой вытянули из окопа снаряд, затолкали его в ощеренную пасть пушки.

— Эй, ты, механик! А как из неё стрелять? — спросил у Лёвы Данилка.

Лёва долго присматривался, принюхивался, чесал лохматую голову, наконец, заговорил, хотя как-то и не совсем уверенно:

— По-моему, сначала надо потянуть за эту ручку…

— А ну, отойдите, — приказал Данилка. — Я не хочу за вас отвечать…

Все трое отбежали. Густя зажала руками уши. Максимка широко раскрыл рот, потому что он слышал от кого-то, что так делают все артиллеристы, чтобы не оглохнуть. А Лёва спрятался за комель сосны.

Данилка и сам боялся, но теперь отступать уже не было как. Он напрягся. Закрыл глаза. Изо всей силы потянул ручку — пушка ухнула, содрогнулась всем корпусом. Данилке показалось, что она вместе с ним летит куда-то в пропасть. Он быстренько открыл глаза…

Пушка стояла на месте. Он сам почему-то сидел на земле. Земля под ним не провалилась, небо не раскололось, даже школа, по которой он стрелял, осталась стоять на своём месте. Зато по выгону расплывалось беловатое облачко дыма.

Данилка подскочил, закричал «ура!». Ему было очень радостно: он остался живой, не оглох и не ослеп, пушка стреляет, как на настоящей войне, и если повезёт, то следующим снарядом можно будет попасть в само осиное фашистское гнездо, каким стала их школа.

— Эй, вы, оглохли, что ли? — закричал Данилка. — Помогите зарядить пушку…

Максимка с Лёвой также пришли в себя. Помогли Данилке зарядить пушку. И на этот раз пушка бабахнула что надо. Словно гром в грозу.

— Попал, попал! — закричал Максимка, подпрыгивая на месте, как резиновый мяч.

Данилка и сам увидел, что на этот раз он попал — над самым входом в школу зияла дыра, из неё валил чёрный дым.

И все начали подпрыгивать от радости, кричать. А Кудла, которая не умела подпрыгивать, ложилась на передние лапы и весело лаяла.

Когда все напрыгались да накричались, захотели посмотреть опять — а что там делается возле школы? Должно быть, фашисты здорово испугались? Может, даже удирают из местечка?..

Глянули да и оцепенели. Из местечка в лес мчались мотоциклы, за ними неслась пёстрая автомашина, в которой сидели фашисты в касках, с автоматами наперевес.

6

— Бежим на кладбище! — приказал Данилка, и все побежали за ним к глубокому рву, за которым и находилось кладбище.

Об этом кладбище ходили по людям жуткие предания. Говорили, будто бы давным-давно на кладбище нашёл себе постоянное пристанище разбойник Ворон, который награбил у народа несметные богатства. Ещё говорили, будто бы богатства те спрятаны в подземелье, которое тянется от церкви на кладбище до Тодулинского костёла целых пятнадцать километров! В подземелье том и до сих пор стоит стража — Вороновы друзья-разбойники. Четыре ночи в году выходят они под звёздное небо, чтобы посчитать золото. Звон тогда стоит на всё кладбище и слышно даже в Велешковичах.

Но самое жуткое предание связано не с разбойниками, а с сапожником Ерошкой.

Рассказывали, будто однажды ночью вышел Ерошка во двор. Ночь была не то чтобы лунная, но и не тёмная. Глянул Ерошка на кладбище, а на нём стоит белая тройка, запряжённая в сани. «Кому это понадобилось на белой тройке ехать на кладбище? — подумал Ерошка. — Ещё кресты поломает». Подумал он так, да и пошёл посмотреть, какому чудаку захотелось поехать на кладбище на тройке лошадей? Пришёл, смотрит: действительно стоят среди крестов сани, а на них сидит старый человек в вывернутом тулупе — шерстью наверх и в такой же шапке — тоже шерстью наверх.

Человек-то он человек, но почему из-под шапки роги торчат? Маленькие такие рожки, но шапку на глаза не натянуть. Посмотрел Ерошка с удивлением на роги, а как взглянул на ноги, так всё и понял. Вместо человечьих ног у старика были чёрные, похожие на бычьи, копыта. Теперь любой догадался бы, что в санях сидит чёрт!..

Волосы у Ерошки стали дыбом, по спине поползли холодные мурашки. Хотел он пуститься наутёк, да вовремя сообразил — разве от чёрта далеко убежишь? Прикинулся, будто ничего не заметил.

«Добрый вечер, человече», — поздоровался Ерошка.

«Добрый вечер, сапожник Ерошка, — ответил чёрт. — Спасибо, что пришёл. Мне как раз надо сапоги тебе заказать».

«Да я от всей души буду рад угодить вашей милости, но без мерки сапоги не сошьёшь, а тут её негде снять — место не очень удобное, да и инструмента я никакого с собой не взял. Так что лучше приходи завтра ко мне домой, тогда и поговорим», — попробовал отбрехаться Ерошка.

«Ничего, Ерошка, — засмеялся чёрт, — инструмент я тебе достану, места, лучшего за это, нигде нет, к тому же завтра я буду очень занят. Так что, Ерошка, берись за дело».

«Не могу я мерку снимать, — стоял на своём Ерошка. — Я сегодня с кумом немного чемергесу выпил. Голова шумит. Ошибиться могу».

Вот и заспорили они. Чёрт на своём стоит, Ерошка на своём. Слово за слово… Ерошка, когда начинал спорить, несдержанным становился. Схватил он поваленный ветром крест да как врезал чёрту по голове, что у того искры с глаз посыпались, а левый рог наполовину сломался. Набежали тут, неизвестно откуда, черти разных мастей и разного возраста. Схватили Ерошку. Держат под руки, под бока толкают. Понял Ерошка, что погорячился. Начал проситься, на жалость чертей нажимать.

«Как вам не стыдно, — говорит он чертям, — на одного скопом навалились. Вы, — говорит Ерошка, — посмотрите на мои лапти. Совсем развалились. Мне в первую очередь надо себе самому сапоги сшить. А товару нет, времени тоже. Так что отстаньте от меня, иначе я за себя не ручаюсь».

Очень расхрабрился Ерошка. Да и причина была на то. Кому охота чужим капризам потакать. Конечно, если бы Ерошка не выпил с кумом, то, может, и вёл бы себя поосторожнее. А так ему и море по колено. Как начал он чертей дубасить, что даже ветер свистит. Разбросал их по кладбищу, а сам только собрался домой пойти, как тут его старый чёрт остановил:

«Подожди, — говорит чёрт Ерошке. — Пошутил я. Давай выпьем мировую».

Ну, выпили… А тут вдруг в местечке петухи запели. Начали черти в бездну проваливаться. Ерошка сидел в санях, не успел на землю соскочить — так вместе с чертями и провалился на тот свет. И стал он там сапожником у чертей.

Ходили по людям и другие предания. Всего не упомнишь, да и помнить не стоит — можно состариться без времени…

Пока Данилка бежал полем, то никакого страха не чувствовал, но как только ступил за ограду кладбища — все предания в голову полезли. Чепуха, конечно, враньё, а всё равно жутко. Данилка бежал изо всех сил. Страх подстёгивал его. Скорее бы перебежать кладбище, спрятаться у Кешки, внука бабушки Ерофеихи, которая до войны сторожила кладбище.

На кладбище всегда стоял полумрак — тут очень густо росли деревья. Вокруг чернели кресты, бурно зеленела трава в рост человека и стояла такая напряжённая тишина, что сердце стучало, как молот по наковальне.

Данилка добежал уже до похоронных склепов помещиков Струмецких (от них до Кешкиного дома рукой подать), как случилось что-то настолько невероятное и страшное, что Данилка окаменел на месте… Из-под мраморной плиты на могиле помещицы Струмецкой медленно вылазило жуткое привидение.

Нет, Данилка не бредил. Он ясно видел то, что можно увидеть разве только в кошмарном сне.

Сначала из подземелья появилась огромная, как ушат, голова. У неё был белый, будто у мертвеца, лоб с чёрной дырой над левым глазом. На этот белый лоб с чёрной дырой прядями свешивались рыжие волосы. С обеих сторон головы торчала пара свиных ушей, больших, как листья лопуха. Лохматые рыжие брови нависали на глаза, закрывая их. Между глазами лепился огромный красный нос, под которым — хотите верьте, хотите не верьте — рос единственный рыжий ус, свисающий на грудь.

Увидев такое страшилище, каждый окаменел бы. Но и это было не всё.

Уродливое привидение протянуло руку в сторону Данилки. На руке у него не было пальцев. Их заменял наган. Наган был самый настоящий. Его короткое дуло смотрело Данилке в глаза…

— Стой! Ни с места! — гаркнуло привидение, да так сильно, что зашатались деревья. — Хэндэ хох!..

Данилка поднял руки… А что поделаешь, если на тебя рявкает привидение, приказывает поднять вверх руки да ещё на немецком языке?! За Данилкой подняли руки и остальные. Привидение громко расхохоталось и вылезло из подземелья. Туловище у него было короткое и совсем человечье.

— Что, субчики, испугались? — спросило привидение и… сняло голову.

Теперь все увидели, что никакое это ни привидение, а Кешка, внук бабушки Ерофеихи. А на голове у него маска.

— За такое по морде бьют и сдачи не берут, — сказал Данилка, более всего рассерженный тем, что сразу не догадался, какое встретил привидение.

— А ты же хвастался, что не побоишься и ночью пойти на кладбище, а тут и днём испугался, — сказал Кешка.

— Думаешь, тебя испугался? — прищурил глаз Данилка.

— А кого же?.. Меня…

— За нами немцы гонятся, — сказал Максимка.

Он мог и не говорить. Пулемётная очередь прошлась по деревьям, срезая ветви и листья. И сразу же из кустов выскочила Кудла, о которой все забыли.

— Ребята, собака фашистов привела, — сказал Лёва. — Чтоб мне с этого места не сойти…

— За мной, — скомандовал Кешка и первый нырнул в подземелье.

Под мраморной плитой были, оказывается, ступеньки. Дети один за одним спустились под землю. Кешка потянул за какую-то ручку, и тяжёлая плита медленно опустилась на могилу. В подземелье стало темно хоть глаз выколи. Даже Кудла почувствовала могильный страх. Она заскулила и прижалась к Густиным ногам. Густя погладила её и испуганно отхватила руку. С Кудлиной шерсти на землю посыпались яркие искры.

— Гроза будет, — сказал Кешка. — Очень много электричества в шерсти…

Он чиркнул спичкой. Подземелье как бы раздвинулось. Кешка зажёг свечу, и густые тени разбежались по углам.

Подземелье, в котором они очутились, было довольно большое, каменное. Три кирпичные колонны поддерживали тяжёлый и также кирпичный потолок. За колоннами по трём углам стояли чёрные большие ящики.

— А что в этих ящиках? — спросила Густя.

— Покойники, — ответил Кешка. — Помещики Струмецкие…

Густя даже содрогнулась. Что ни говори, а неприятно стоять рядом с покойниками, да ещё помещиками…

Кешка пошёл по узкому коридору, выложенному камнем. Коридор отлого спускался под землю, всё время меняя направление. То он круто поворачивал вправо, то также круто брал влево, чтобы потом опять повернуть направо. По сторонам коридора стояли гробы.

Наконец коридор начал ползти вверх, пока не упёрся в каменные ступеньки. Одолев ступенек двадцать, Кешка остановился на небольшой площадке с двумя железными дверями.

— Поднимемся сначала на колокольню, — предложил он. — Надо посмотреть, где немцы…

Возражать ему не стали. Кешка открыл более узкую дверь. За ней вилась вверх винтовая лестница. Она привела детей к дубовой двери. За той дубовой дверью оказалась ещё одна лестница — деревянная и очень скрипучая, которая и вела на колокольню.

С колокольни всё местечко, поле, речка Каспля и Калиновая гряда были как на ладони. По дороге от кладбища ехали фашисты. Мотоциклы впереди, полосатая машина с автоматчиками — за ними.

— Ребята, я забыл возле пушки корзину, — спохватился Данилка.

7

Три дня не показывался Данилка на улицах местечка. Боялся, что фашисты подобрали ведро и корзину и теперь разыскивают хозяина. Что-то не заходил к Данилке и Максимка. Может, мама не пускала, а может, испугался и тоже не хотел выходить на улицу. Зато на четвёртый день к Данилке неожиданно наведался парикмахер Зылев. Данилка как раз рубил на колоде хворост, когда во двор зашёл Зыль-Бородыль. Он сел на колоду, вытянул пачку немецких сигарет.

— Закури, — протянул он сигареты Данилке. — Я в твои годы тоже уже дымил. А махру у отца воровал…

— Я не курю, — сказал Данилка. — У меня здоровье не позволяет…

— Ну, тогда нельзя, — согласился Зылев. — Если здоровье не позволяет, значит, нельзя… А про наш уговор не забыл?

— Какой уговор?

— Какой, какой? Про партизан… Разве ты ничего не слышал?.. Про тех, что город обстреляли… Проворонил ты, брат, партизан. Совсем проворонил… Были бы мы теперь среди мужественных сыновей народа… А я на тебя надеялся…

Зыль-Бородыль горевал так искренне, что Данилка почувствовал полную свою вину перед ним. Хотел сначала признаться, что немецкий штаб в школе обстреляли не партизаны, а они с Максимкой, Лёвой и Густей, как во дворе появился дед Ничипор.

Это был известный на все Велешковичи дед. До войны он возил на бричке председателя местечкового Совета товарища Якимчика. Но известен он был по другой причине: у деда был свой зверинец.

— День добрый хозяину, — поздоровался он с Данилкой, а на Зылева посмотрел недоверчиво. — Я к тебе, молодой человек…

Зылев, видимо, почувствовал себя лишним.

— Так я пошёл, Данила, — сказал он. — Если что услышишь, подбежишь ко мне…

Дед тем временем поставил на колоду клетку с морской свинкой, рябой кошкой и чёрным скворцом, а на землю — чёрный ящик на треноге.

— Чего он приходил? — спросил дед.

— Дела у нас разные, — ответил Данилка.

— Разве что дела, — отозвался дед. — А я пришёл к тебе, молодой человек, проситься на квартиру. Выгнали меня немцы из дома, где был Совет. Хотят управу там делать…

— Мне хаты не жалко, — ответил Данилка. — Живи! Веселее вдвоём будет…

— Ну, вот и договорились, — обрадовался дед. В тот же день дед Ничипор перенёс в Данилкин дом свои пожитки: клетку с кошкой, морской свинкой и скворцом, шарманку, попугая Ару, сундучок да узелок с одеждой.

— А где же твой остальной зверинец? — поинтересовался Данилка.

— Фашисты разграбили. Кого можно было съесть — съели, кого ради забавы застрелили, а кто остался цел, того я сам в лес выпустил. Пусть живут…

Так и обосновался дед Ничипор в Данилкином доме. Каждое утро дед куда-то отправлялся, взяв с собой морскую свинку, рябую кошку, скворца и попугая Ару. Приходил он поздно. Приносил с собой хлеб, картошку, кусок сала либо ещё что-нибудь из пищи. Бывало и так, что дед не появлялся в доме дня два-три. Данилка на это не обращал внимания.

Однажды утром Данилка проснулся от того, что кто-то сильно толкал его в бок. Раскрыл глаза — Максимка.

— Бежим скорее на площадь, посмотрим, как немцы управу будут делать…

— Какую управу? — удивился Данилка.

— Немецкую, конечно, — ответил Максимка. — Чтобы местечком управлять… Бежим, а то опоздаем…

На площади, возле церкви, стояла небольшая толпа людей, большей частью женщин, не иначе как согнанных сюда фашистами, потому что солдаты в касках расположились и перед толпой и за ней.

Данилка с Максимкой пробрались за церковную ограду, залезли на липу. Отсюда вся площадь на виду. Пустая, будто вымершая. Зато на церковной паперти стояли четыре старушки и крестились на сельповскую лавку с выбитыми окнами.

До войны в церкви местный колхоз ссыпал зерно. Потому и креста на ней не было. Теперь крест поставили новый. Берёзовый, белый-белый. И колоколов на колокольне до войны не было. Зачем зернохранилищу они? Их и теперь не было. На колокольне висел вагонный буфер. Церковный староста бил по нему железиной — буфер хрипло бренчал.

Ничего интересного… Данилка хотел слезать с липы. Стоит ли терять время на ерунду?..

Да тут из поселкового Совета вдруг появилось несколько военных в высоких шапках с орлами. Буфер на колокольне забренчал чаще. Дверь в церкви отворилась. Из неё вышло трое мужчин. Тот, что шёл посредине, нёс на вытянутых руках полотенце, на нём лежал каравай, а на каравае стояла солонка с солью. Данилка едва с липы не упал — с хлебом-солью шёл Зыль-Бородыль.

— Максимка, — зашептал Данилка, — рогатку взял?

— Взял…

— Дай мне…

Таких рогаток, как делал Максимка, не было во всех Велешковичах. Да что там Велешковичи. Если бы проводились всесоюзные соревнования по рогаточному спорту, Максимка со своими рогатками занимал бы бессменно первые места. Они были очень удобные, очень меткие и посылали камешки в цель со скоростью пули.

Тем временем офицеры, тяжело бухая сапогами, шли навстречу Зылю-Бородылю и его приспешникам, а Зыль-Бородыль с помощниками-приспешниками шёл навстречу офицерам. Данилка положил в кожаный чепчик рогатки камешек, зажал его между большим и указательным пальцами. Взял в левую руку вылощенное древко рогатки, оттянул резинку за ухо, прицелился. Зыль-Бородыль как раз был в профиль. Данилка хорошо видел его ухо. Когда линия от Данилкиного глаза через камешек протянулась к Зылевому уху, Данилка резко отпустил резинку.

Камешек изо всей силы щёлкнул Зыля-Бородыля по уху, едва тот удержал каравай на полотенце.

Теперь самый раз было сигануть с липы, чтобы не попасть фашистам в лапы. Но Данилка увидел, что офицеры на щелчок не обратили никакого внимания. Они взяли каравай вместе с полотенцем, что-то сказали Зылю-Бородылю, даже похлопали его по спине. Данилка думал, что на этом фашисты и закончат учреждение управы. Ан нет! Из-за сельповской лавки вдруг появилась белая лошадь, которую вёл на поводу Густин отец Иоган Карлович Клем. Лошадь не просто шла на поводу. Она танцевала, как заправский танцор из Велешковичского ансамбля танца. Люди так и ахнули от удивления — Гром!..

Давным-давно, может быть, ещё в том столетии, помещик Струмецкий держал в своём имении конюшню породистых лошадей. Продавал их в Париж и Вену, в Лондон и Мадрид. Слава о велешковичских скакунах обгоняла и без того быстрые слухи. А тут подоспела революция. Помещик сбежал в Турцию, лошадей забрали в Красную Армию. Конюшня опустела. Велешковцы думали — навсегда. Но вернулся в имение из красной конницы Семёна Михайловича Будённого бывший помещичий батрак и наездник, или, как его по-другому называли, — жокей, Григорий Якимчик. Привёл он в Велешковичи двух породистых кобыл, да и начал возобновлять теперь уже не помещичью, а государственную конюшню. Для красной конницы тогда надо было много лошадей. Велешковичский конезавод рос из года в год, а его скакуны завоёвывали призы и дипломы на самых разных соревнованиях. Но больше всего медалей имел Гром.

Когда фронт начал приближаться к Подвинью, конезавод эвакуировали. Грома также. И вдруг Гром оказался в Велешковичах. Было от чего ахнуть велешковцам. Но больше всего, пожалуй, удивило их, что Грома вёл не лишь бы кто, а уважаемый всеми инженер кирпичного завода Иоган Карлович Клем.

Клем подвёл Грома к фашистскому офицеру, поклонился и передал его в руки фашисту.

— Изменники…

— Предатели…

— Холуи фашистские…

В толпе, как ветер в камышах в холодную пору, прокатился негодующий шёпот. Данилка также не мог оставаться безразличным.

— Видел, — сказал он Максимке, — кто такой отец твоей Густи?

— Такой самый, как твой друг Зыль, — ответил Максимка.

Густя

1

Отец приказал Густе сторожить дом, никуда не отлучаться, пока он не вернётся домой. Густя заметила, что отец был чем-то взволнован.

Последнее время что-то непонятное творилось с ним. Отец ходил задумчивый, хмурый и какой-то сгорбленный, будто нёс на плечах немыслимую тяжесть. Густя несколько раз пыталась заговорить с ним, но отец только гладил её по голове и молчал.

Как только отец вышел за калитку, Густя достала из материного сундука старые куклы. Каких только кукол не было у Густи! Золотоволосая Белоснежка в шикарном платье и серебряных туфельках. Шестеро (седьмой потерялся) гномов в чёрных бархатных фраках и красных колпачках с колокольчиками. Розовощёкий Петрушка в длинной сорочке — по белому полю синий горошек. Василиса Премудрая в цветном сарафане. Два голыша-двояшки. Плаксивая Дуня и весёлый гармонист Кузёмка. Всех не пересчитаешь. А хотя бы и пересчитал?..

Такой большой девочке, как Густя, пожалуй, стыдно уже было играть с куклами. Она и сама это понимала, поэтому доставала кукол из сундука только тогда, когда никого не было дома и не надо было ничего делать по хозяйству.

Густя так увлеклась игрой в куклы, что не услышала, как кто-то вошёл во двор. Оторвалась от игры только тогда, когда залаяла Кудла. Она посмотрела в окно и едва не упала в обморок от страха — трое фашистов вели её отца в дом.

«Наверно, узнали, что я была на Калиновой гряде, когда Данилка стрелял из пушки, — подумала Густя. — Пришли меня арестовывать… Я ничего не скажу, даже если меня будут бить…»

Убежать от фашистов было совсем просто: стоило открыть окно, вылезть на пристройку, оттуда соскочить в огород — и ищи ветра в поле! Но что тогда будет с её отцом? Фашисты заберут папу, посадят в тюрьму… Нет, уж если помирать, то вместе.

Густя отошла от окна, стала возле лестницы, что вела с мансарды в прихожую, начала слушать.

— Прошу, прошу, гер комендант, — услышала она отцовский голос.

— Данке шен, данке шен, — кто-то поблагодарил в ответ очень писклявым тоном, будто говорил мальчишка, у которого ломается голос.

Густя глянула вниз. В прихожей стояли немцы и её отец. Вот отец взял низкого, толстого немца под руку, повёл в зал.

— Будьте любезны, гер комендант, проходите, чувствуйте себя как дома, — приглашал отец, пропуская коменданта впереди себя в зал.

Густя не могла поверить ни своим глазам, ни ушам. Значит, отец вовсе и не арестован! Значит, он дружит с фашистами! Такого не могло быть. Но такое есть! Густя видела, как он брал под руку коменданта, слышала, как приглашал его чувствовать себя как дома.

— Густя, где ты? Встречай гостей, хозяюшка, — позвал её отец.

Густя хотела не отзываться, но она была очень послушная девочка, поэтому, вопреки своим чувствам, сошла вниз. Отец взял её за руку, подвёл к коменданту.

— Гер комендант, это моя дочь Августа…»

— Очень славная девочка, — сказал комендант и погладил Густю по волосам.

— А теперь, Густя, — приказал отец, — накрой стол, поставь рюмки и всё остальное. А я возьмусь за закуску. Прошу прощения, господа, что должен оставить вас ненадолго, но жены у меня нет, поэтому приходится вести хозяйство самому.

Когда стол был накрыт, Густя попросила у отца разрешения пойти к себе в комнату. Отец разрешил. Густя поднялась в мансарду, села на кровать и задумалась. Почему отец в начале войны ругал фашистов, а теперь сидит с ними за одним столом? Почему он так изменился? Что будет дальше? И будут ли с ней дружить Максимка с Данилкой, когда узнают, что её отец перешёл к немцам?

Думала-думала Густя, но так ни до чего и не додумалась. Дождалась, когда фашисты, напировавшись, отправились в свою комендатуру, и пошла к отцу.

— Папа, — сказала она ему, — зачем ты начал дружить с немцами?

— Я тоже немец, — ответил отец.

— Ты будешь работать бургомистром? А кто такой бургомистр?

— Бургомистр — это голова местечка, как до войны председатель поселкового Совета. Только председатель был советский, ну, а бургомистр фашистский…

— Значит, и ты стал фашистом?..

— Иди, дочка, поиграй, — сказал отец. — Ты ещё маленькая, чтобы всё понять, во всём разобраться…

— Я не маленькая, — ответила Густя. — И я хочу понять, почему ты перешёл на сторону фашистов…

— Так надо, так мне подсказала моя совесть.

— Потому что ты немец, — продолжала Густя.

— Потому что я немец, — поддержал её отец. Обидно, очень обидно было Густе. Зачем её отец родился немцем? Все люди как люди, а её отец бургомистр, служит фашистам, потому что родился немцем? До этого времени Густя думала, что в Советской стране жили только советские люди, а получается, были и такие, что только прикидывались советскими… Так что же должна делать она, Густя?..

2

Ночью Густе приснился хороший-хороший сон. Тёплый, солнечный день. Мама в белом платье с пионерским галстуком на шее. Школьный двор. Торжественная пионерская линейка, и, наверно, целых сто барабанщиков старательно выбивают мотив походного марша. Густю принимают в пионеры. Мама завязывает на её шее галстук. Барабаны бьют всё громче.

От их грохота Густя и проснулась. Был уже день — позднее утро, — и кто-то гремел кастрюлями.

Густя надела халатик, сбежала вниз, заглянула в кухню. Там незнакомая женщина готовила завтрак.

— Вы кто? — спросила Густя.

— Твоя мама, — ответила женщина. — Можешь называть меня мамой Тоней…

Если бы вдруг обрушилась крыша над головой, или изба пошла скакать вприсядку, или в кухню забрался медведь, Густя так не удивилась бы, как удивилась непрошеной маме.

— Мне не нужна никакая мама, — сказала Густя. — Моя мама умерла, и другую я не хочу…

— Ничего не поделаешь, — спокойно ответила женщина. — Твоему отцу тяжело управляться с хозяйством, потому что ты ещё маленькая, вот он и попросил, чтобы я смотрела за домом, была тебе мамой… Иди умойся, и будем завтракать…

Антонина приказала так решительно, что Густя не стала возражать, умылась, но завтракать не пошла, а незаметно убежала из дому, побежала к Максимке. Может, он что-либо посоветует?..

Максимки дома не было.

— Ни свет ни заря помчался к Данилке и до сих пор ещё нет. Сама уже беспокоюсь, — сказала Максимкина мама.

— Может, вы разрешите подождать Максимку во дворе? — спросила Густя.

Ей совсем не хотелось возвращаться домой, где хозяйничает незнакомая женщина, задумавшая стать её матерью. Максимкина мама посмотрела на Густю жалостливыми глазами.

— Ты, наверно, и не завтракала ещё? — спросила она.

Густя хотела соврать, что завтракала, но она никогда и никому не врала. Поэтому Максимкина мама догадалась, что Густя не завтракала.

— Садись за стол, — пригласила она Густю. — Пока позавтракаешь, Максимка прибежит, обрадуется…

Максимкина мама обняла Густю за плечи, повела к столу. От её доброты у Густи на глазах показались слёзы.

— Ты чего это? — спросила Максимкина мама. — Всё уладится, всё будет хорошо… Антонина Павловна тебя не обидит. Она с твоей мамой дружила…

Густе который уже раз было с чего подивиться. Оказывается, всё местечко знает о её мачехе, одна она ни про что не догадывалась. Максимкина мама поставила на стол картошку с кислым молоком, нарезала хлеба. Густя начала завтракать. А тут и Максимка появился.

— А ты чего тут? — с порога накинулся он на Густю. — Тебе тут нечего делать…

Густе стало не по себе, так неловко, что даже кусок хлеба застрял в горле. Никогда не ожидала, что Максимка поступит с ней вот так сурово.

— Сынок, как это ты разговариваешь с девочкой? — возмутилась Максимкина мама. — Ай-яй-яй, как же тебе не стыдно?!

Максимке действительно стало стыдно, но он не хотел признаваться в этом — не позволяла мальчишеская гордость.

— А чего её отец у немцев служит, — сказал Максимка, глядя себе под ноги.

— Так то ж отец, а не она, — напомнила мама. — А ты же с Густей дружил… Как же можно вот так сразу дружбу перечёркивать? Может быть, у девочки и без того на душе тяжело, а ты ещё её упрекаешь…

Максимка совсем растерялся. Он не хотел разрывать дружбу с Густей. Не хотел её обижать…

— Я что, — начал оправдываться он. — Я ничего… Это Данилка с Кешкой запретили мне знаться с Густей.

— У тебя своя голова на плечах, — сказала мать. — Чужим умом долго не проживёшь.

Мать рассудила как нельзя лучше. Максимка обрадовался. Теперь у, него нет вины ни перед Густей, ни перед Данилкой с Кешкой.

— Выйди во двор, когда позавтракаешь, — сказал он Густе.

— А я позавтракала, — ответила Густя и побежала во двор за Максимкой.

Они сели на бревно под хлевушком.

— Дай честное пионерское, самое-самое пионерское, что никому не выдашь тайну, которую я тебе открою, — шёпотом сказал Максимка.

— Самое-самое пионерское, самое-самое честное, — поклялась Густя.

— Тогда слушай, — зашептал Максимка. — Мы начинаем борьбу с фашистами. Но для этого нам нужен красный командир. Его мы освободим из лагеря пленных. Командиру понадобится лошадь. Без лошади командиру никак нельзя воевать. Лошадь мы уведём у коменданта. Операция под названием «Гром» начнётся через три дня…

3

Ночь была по-летнему тёплая и как осенью — тёмная. Под кручей, в малиновых кустах за кузницей, стрекотали кузнечики. Перечеркнув небо из чёрного бархата, мелькнул и потух над землёй метеор.

Данилка постоял, послушал — вокруг тишина. Тогда он осмелился, открыл дверь в кузницу. Она заскрипела, заголосила ржавыми петлями. Что-то чёрное сорвалось из-под крыши, захлопало, засвистело, описывая круги по кузнице, как тот гроб в повести Гоголя «Вий». Данилка оглянулся, надеясь на спасение — от порога на него таращились три синих огненных глаза.

Если бы такое случилось до войны, Данилка потерял бы сознание. Теперь он не мог, не имел права бояться. Какой же ты партизан, если не умеешь победить страх!..

Но как только Данилка преодолел страх, так сразу же ничего страшного не оказалось. Страшилище с тремя огненными глазами превратилось в гнилой пень, который кузнец дядя Спиридон притянул в кузницу, чтобы было на чём сидеть. А другое страшилище, что летало под крышей, оказалось летучей мышью. Летучая мышь, как только Данилка перестал бояться, сиганула в дыру над горном. А пень светился как и раньше. Данилка сел на него.

Первым прибежал Кешка. За ним появился Лёва. Одного Максимки не было. Посидели, подождали — нет. Вышли втроём во двор, прислушались — тишина. Возвратились в кузницу. Наверно, что-то случилось с Максимкой. До этого времени никогда не опаздывал…

Конечно, увести Грома у коменданта они могли и втроём. Но без Максимки идти на ипподром, где комендант держал Грома, было просто не по-товарищески. Вместе договаривались, вместе обсуждали операцию, так надо вместе и идти на неё.

— Что будем делать? — спросил Данилка.

— Предлагаю исключить его из нашей партизанской группы и без промедления идти на операцию, — решительно сказал Кешка.

Лёва запустил пятерню в густую чуприну, шмыгнул носом.

— С одной стороны, — начал он, — недисциплинированность Максимки мы должны строго осудить, с другой стороны, мы не знаем причин опоздания и поэтому не имеем права что-либо решать.

— Тогда подождём ещё немножко, — решил за всех Данилка.

За стеной кузницы вдруг послышались приглушённые голоса и осторожные шаги. Данилка первый юркнул через пролом в стене за горном. За ним сиганули и Лёва с Кешкой.

Кузница стояла над кручей. Склон кручи зарос малиной, крушиной и травой. Мальчики спрятались в кустах, прислушались. Было тихо.

— Может, нам показалось, — засомневался Данилка.

— Что показалось? — спросил Лёва.

— А чего мы убежали из кузницы? — спросил Данилка.

— Ты первый юркнул в дыру за горном, а мы — за тобой, — сказал Кешка.

— Значит, вы ничего не слышали? — опять спросил Данилка.

— Мне показалось, что кто-то разговаривал, — признался. Лёва.

— А вы говорите, — упрекнул их Данилка. — Мы все трое слышали, как кто-то разговаривал.

— Ну и что с того? — спросил Кешка.

— А то, что необходимо провести разведку. Я первый пойду, — сказал Данилка.

— Мы пойдём все вместе, — не согласился Кешка.

— Я могу и здесь посидеть, — сказал Лёва.

— Нет, мы пойдём все втроём, — решил Данилка. Они тихонько поползли вверх, где на светлом небе темнела кузница. Проползут немножко, прислушаются. Оттуда, из кузницы, долетало какое-то лёгкое шарканье, будто кто-то копал землю. Но это могло и показаться…

Наконец Данилка выглянул из-под кручи. Возле кузницы стояли две подводы, и какие-то люди усердствовали возле них. Потом они быстренько посели на подводы и разъехались в разные стороны.

— Ребята, это были партизаны, — высказал предположение Кешка.

— Партизаны не поехали бы в местечко, — возразил Данилка.

— А может, нам показалось и возле кузницы вообще никого не было, — засомневался Лёва.

— Ну, ты тоже скажешь, — улыбнулся Данилка. — Может, мы все трое спали?..

Лёва ущипнул себя за руку.

— Нет, не спали, потому что я чувствую боль, — сказал он.

— Тс-с-с, — засипел Кешка, — опять кто-то идёт. Все трое попадали на землю. Действительно, к кузнице кто-то шёл вдвоём. Данилка первый узнал их — Максимка с Густей!..

Ну и чудо!.. Кто давал такое право Максимке? Как он мог нарушить клятву: не дружить с бургомистровой дочерью…

— Ты зачем её привёл? — грозно спросил Данилка, держа руки в карманах.

— Потому что она знает кое-что важное, — ответил Максимка.

— Ты, может быть, забыл про наш уговор? — спросил Кешка. — Сначала ты должен был спросить разрешения привести её к нам.

— У меня не было времени, — ответил Максимка. — Вы могли пойти на ипподром…

Мало того, что Максимка привёл дочку предателя, так он ещё раскрыл перед ней самую большую тайну! Возмущению мальчиков не было границ. А Максимка ничего себе… Будто и невиноватый.

— Без Густи нам не вывести Грома, — сказал он.

— Ха! — воскликнул Лёва. — Я придумал гениальный план.

— Ха! — как эхо, отозвалась Густя. — Что твой гениальный план?! Грома на ипподроме нет.

— А где же он? — спросил Данилка.

— У нас в сарае стоит, вот где, — ответила Густя. — А ключ в сенях висит… Поэтому я предлагаю наш план…

4

Густя боялась только одного, чтобы не уснуть раньше отца. А тот всё чего-то не ложился спать, сидел с Антониной в кабинете. Из-под двери выбивалась на коридор белая полоска света.

Часы пробили двенадцать раз. Мальчишки, наверно, давно уже сидят на пустыре за забором, ожидают её, Густиного, сигнала, а отец всё не ложится спать.

Наконец, отворилась дверь отцовского кабинета. Яркий свет хлынул из комнаты в коридор.

— Спокойной ночи, Иоган Карлович, — сказала мачеха.

— Спокойной ночи, Тоня, — ответил отец.

Он подождал, пока мачеха не зашла в спальню, и вернулся в свой кабинет.

Наконец!.. Теперь как можно быстрее надо подать сигнал мальчишкам. Густя зажгла свечу, поставила на подоконник. Трижды закрыла огонь ладонью. В огороде трижды закрякала утка: кря, кря, кря… Мальчики сигналили, что они на месте.

Густя достала из-под кровати две пары валенок: большие, отцовские, и поменьше — материны. Потом она сошла вниз, в прихожую, сняла с гвоздика ключ от хлева. Снова поднялась в мансарду. Среди ночной тишины послышалось мяуканье котёнка. И сразу же под пристройкой появились мальчики. Через окно Густя вылезла на крышу пристройки, оттуда по лестнице спустилась к мальчишкам.

— Почему ты так долго? — спросил Максимка.

— Отец не ложился спать.

— Надо было дать ему снотворного, — посоветовал Лёва.

— Хватит болтать, химик, — остановил его Данилка. — Надо обрезать в валенках голенища…

— Их же потом уже не обуешь, — растерялась Густя. — И потом, такого условия не было, чтобы голенища обрезать…

— А разве Грому валенки с длинными голенищами натянешь? — заметил Данилка. — А если и натянешь, то он и двух шагов не сможет ступить.

— Грома обувать в валенки? — удивилась Густя. — Зачем?..

— Чтобы копытами не гремел. И следу чтобы не было.

Мальчики достали ножики, и работа закипела.

Вскоре голенища были вырезаны. Данилка с Кешкой закопали их под забором. Теперь оставалось вывести из сарая Грома.

Отомкнуть замок было совсем несложно. Данилка оставил Максимку с Густей сторожить, а сам с Кешкой и Лёвой пошли в сарай. Гром, почуяв людей, захрапел. Кешка погладил его, сказал несколько ласковых слов, и Гром успокоился. Может быть, понял, что мальчики пришли выручать его с фашистской неволи.

Данилка быстренько обул Грома в валенки. Кешка взялся за повод. Грому непривычно было ходить обутым, поэтому сначала заупрямился. Но ничего не поделаешь — пошёл.

Уже за воротами Данилка приказал Густе:

— Не забудь ключ повесить на место. Ворота закрой на крюк. Завтра придёшь к Максимке, расскажешь, как тут было, когда узнали, что Грома нет. Отцу скажешь, если будет спрашивать, что спала крепко, ничего не слышала. Поняла?

Густе всё понятно, но ей было очень обидно, что вынуждена оставаться дома. Ей так хотелось быть рядом с мальчиками. Да ничего не поделаешь — приказ есть приказ…

5

Во дворе кто-то так громко заговорил, что Густя сразу же проснулась. Она быстренько оделась, но вниз сошла не спеша. В доме как будто никого не было. Голоса доносились со двора. Густя хотела пойти туда, как на пороге появилась Антонина Павловна. Она была очень взволнована.

— Не ходи туда, — схватила мачеха Густю за руку. — Там жандармы с фельдкомендатуры. У нас беда — Грома ночью увели. Ты ничего не слышала?

— Я рано легла спать, — первый раз за свою жизнь соврала Густя и покраснела.

Антонина Павловна привела Густю в кухню, посадила на скамеечку.

— Если у тебя будут спрашивать, слышала ли ты что-либо ночью, так ты так и отвечай, как говорила мне: ничего не слышала, потому что рано легла спать…

«Вот чудо! — подумала Густя. — Как сговорились. Мачеха учит отвечать так, как и Данилка. Будто и она помогала уводить Грома».

В сенях застучали сапогами. В дом ввалилась толпа разного люду. Если сказать правду, так и толпа была не очень большая. Это только сначала так показалось. Отец, комендант Ляпке, какие-то три офицера и полицейский Зыль-Бородыль. Ляпке увидел Густю, заулыбался:

— А-а-а, фройлен Августина!.. Рад вас видеть… Гутен морген, фройлен…

Мачеха подтолкнула Густю: мол, надо вежливо отвечать на приветствие, а не кукситься…

— Гутен морген, пан комендант, — ответила Густя.

— Очень лучшая девочка, — похвалил комендант и пошёл в зал.

В прихожей остался Зыль-Бородыль. Он чего-то медлил, переминался с ноги на ногу. Но как только немцы зашли в зал, обратился к Густе с неожиданным вопросом:

— Как живёшь, Густя? Подружилась с мачехой? Ночью ничего не слышала?

Густя не знала, на какой вопрос надо отвечать в первую очередь.

— Я рано легла спать, — ответила она почему-то сразу на последний вопрос.

— Ну, да, да, — согласился Зылев, — послушные дети всегда рано ложатся спать. А отец тоже рано лёг спать?..

Густя едва удержалась, едва не сказала, что отец лёг поздно.

— Не знаю, — сказала она. — Может быть, тогда, когда я уже спала…

— Ну, да, да, — заторопился Зылев и пошёл в зал. Густя слышала, как он сказал немцам: — Я уверен, что Грома вывел очень опытный вор. Заметьте, господин комендант, замок отомкнут и замкнут, ворота открыты и закрыты, и никаких следов. Что вы на это скажете? Не понимаете? А всё просто. Очень просто. Воры были вдвоём. Они обвязали копыта портянками или обули Грома в лапти. Поэтому и нет следу. Один из них вёл лошадь, другой заметал все следы. Так делали опытные конокрады. А раз это так, то я найду Грома.

— Господин Зылев специалист по лошадиным кражам. Ему можно верить, — сказал отец.

— Прошу, господа, за стол, — прервала их разговор Антонина Павловна.

Густя, как только освободилась, сразу побежала к Максимке. Ну и посмеются они с этого следствия!..

В Максимкином доме кто-то голосил. Густино сердце сжалось сильно-сильно: наверно, какая-то беда с Максимкой.

— Где Максимка? Может быть, ты знаешь? Со вчерашнего дня нет, — причитая, говорила Максимкина мама.

— Может, у Данилки, — высказала предположение Густя.

— И его нет, — ответила мама.

Лёва

1

В школе Лёву дразнили «конструктором», «химиком», «профессором», а ещё «очень мне надо». Когда Лёву звали играть в футбол или таскать яблоки из чужих садов, то Лёва обычно говорил: «Очень мне надо». Ну, и прозвали его — «очень мне надо». Но чаще всего Лёву звали «конструктором», «химиком» и «профессором». «Конструктор», помоги решить задачу, «химик», дай списать домашнее задание, «профессор», подскажи… Лёва никому не отказывал. «Очень ему надо» отказывать!..

Жил Лёва за ручьём Вишка. Ручей тот был по колено в половодье, а летом так и следу не оставалось. Но всё равно тех, кто жил за ним, звали заручевцами. Жил Лёва не у родителей, а у тёти Малки. Почему у тёти, Лёва не знал. У всех детей были родители, а у Лёвы не было. Когда-нибудь они, может быть, и были, а куда подевались, про это Лёва не знал и никто ему не говорил. А Лёва и не спрашивал. «Очень ему надо» спрашивать, если это тайна!..

У тёти Лёве жилось хорошо. Она его любила и жалела, а поэтому не донимала дисциплиной. Делай себе что хочешь. Играй где хочешь. Лёва, правда, вольностью этой не злоупотреблял.

В ту ночь, когда было назначено уводить Грома, тётя неожиданно занемогла.

— Лёва, — сказала она, — если ты не хочешь моей смерти, то не станешь поздно шататься по городу. У меня слабое сердце, и оно не выдержит горя…

Лёва пообещал долго не задерживаться. И правда, как только Грома вывели за местечко, Лёва сказал друзьям:

— Мне, ребята, домой надо, потому что моя тётя, наверное, выпила всю валерьянку. Очень мне надо, чтобы она бралась за сердце и говорила, что это я доконал её.

— Иди, — разрешил Данилка, — и ожидай нас с Максимкой утром. Придём за приёмником…

Радиоприёмник, о котором шла речь, Лёва нашёл во дворе машинно-тракторной станции. Он был целёхонький, только без батареек.

— Буду ждать, — пообещал Лёва. — Но и вы не задерживайтесь. Очень мне надо ждать вас до полдня…

В доме пахло валерьянкой и ландышем. Тётя Малка не спала. Она сидела на кровати, обхватив руками голову, и раскачивалась, будто от ветра. Лёва дальше порога не пошёл; мальчик чувствовал себя безмерно виноватым. Он готов был выслушать любые упрёки. Но тётя сидела молча, словно окаменела за это время, пока ожидала Лёву. Пусть бы уже начинала скорей ругаться!.. Молчит и молчит!.. А Лёва должен стоять и ждать, когда она начнёт ругаться. Виноват же!..

— Лёва, — наконец заговорила тётя, — ты бегаешь целый день и даже ночью, хоть ты уже большой мальчик и мог бы иногда сидеть дома. Если бы ты сидел дома, то знал бы, какое к нам пришло горе.

Лёва понял, что тётя ругаться, пожалуй, не будет. Она, скорее всего, начнёт жаловаться на Нохима и на его плутоватую козу, которая влезла в огород. Коза эта не давала покоя всему Заручевью, и тётя не раз говорила, что Нохимова коза — горе, которое появляется, когда его меньше всего ждёшь.

— Так что сделала Нохимова коза? — почувствовав, что гроза миновала, спросил Лёва.

— Люди добрые, — всплеснула ладонями тётя Малка. — Он же совсем глупенький и не знает, что делается на свете.

— Ну, и что там делается? — небрежно спросил Лёва.

— А то делается, — не обращая внимания на небрежный Лёвин тон, сказала тётя, — что завтра нашему Заручевью приказано перебраться в бараки на старый кирпичный завод. В гетто, чтоб его век никто не знал.

— Какое гетто? Что ты выдумываешь? — недоумевал Лёва. — Кто будет переселяться из хороших домов в гнилые бараки?..

— Лёва, — сказала тётя, сочувственно глядя на Лёву, как на больного человека, — перестань говорить глупости. Кто у тебя будет спрашивать, хочешь ты или не хочешь переселяться?..

— Но там дырявая крыша, а углы повыпадали, так что по баракам гуляет ветер. В них не хотят селиться даже воробьи…

Тётя покачала седой головой.

— Лёва, неужели ты не понимаешь, что нас потому и выселяют туда, чтобы мы уже никогда не вернулись в местечко?..

— Вернёмся, — бодро воскликнул Лёва. — Скоро Красная Армия погонит фашистов, и мы ещё к холодам вернёмся домой.

Тётя глянула на Лёву грустными глазами, но промолчала.

2

Было очень рано, когда жители Заручевья устремились на площадь, где до войны раз в неделю собирался базар.

Люди несли на плечах свои пожитки, гнали коров и коз, катили тачки и ручные тележки, вели и несли детей.

Тётя Малка тянула на плечах громадный узел. Рядом с ней топал Лёва, также с узлом за плечами и стопкой книг в руке.

За эти книги у Лёвы с тётей произошла короткая стычка. Тётя хотела, чтобы Лёва вместо книг взял примус и бидончик с керосином, но тот заупрямился. Они заспорили. Лёва, безусловно, победил, доказав тёте, что обед можно сварить и на костре, а вот без книг ему никак не обойтись.

— Чтоб ты здоров был и тебе понадобились эти книги, — отступила тётя Малка и заплакала.

Когда Лёва с тётей пришли на площадь, там уже собралось чуть ли не всё Заручевье. Вокруг площади стояли солдаты. Они всех пропускали на площадь, но с неё никого не выпускали. Лёва с тётей присоединились к заручевцам, положили узлы на столы, с которых шла когда-то бойкая торговля. Тётя сразу начала шептаться с такими же заручевскими женщинами, как и сама, а Лёва примкнул к мальчишкам, чтобы о том о сём расспросить их…

Вскоре из местечка прикатила машина. Долговязый начальник полиции начал о чём-то говорить, со злостью выкрикивая на своём языке каждое слово. Люди сразу затихли. Даже маленькие дети перестали плакать. Когда он окончил свою речь, слово взял седой фашист в чёрном френче.

— Слушайте меня внимательно, — начал он. — Немецкое командование переселяет вас на новое местожительство в гетто. Вы должны восстановить кирпичный завод и делать кирпич. Много кирпича. Кто будет плохо работать, того ожидает суровое наказание. Кто покинет местожительство без разрешения, будет расстрелян без суда. Сейчас вы оставите вещи и скотину на этой площади и пойдёте пешком в гетто. Вещи вам привезут на машине. Можете не беспокоиться, ничего из вещей не пропадёт. По дороге в гетто вы должны соблюдать порядок. Кто будет делать попытку убежать, будет расстрелян на месте. Даю на сборы три минуты…

Фашист в чёрном френче вынул из кармана часы, начал отсчитывать три минуты, будто очень торопился.

Лёва так с радостью оставил свой узел. Но книги взял с собой. Зато тётя всё волновалась, что её узел может пропасть в дороге.

Три минуты прошло. Чёрный фашист приказал строиться. А когда люди построились, скомандовал идти вперёд. Шеренга колыхнулась, нестройно пошагала по пыльной дороге.

По сторонам колонны, спереди и сзади шли охранники с винтовками и автоматами, немного, человек десять. Лёва с тётей оказались в середине колонны. Тётя не переставала плакать. Да и остальные женщины плакали, прощались с Заручевьем, в котором прожили всю жизнь.

Узкая улочка, перед тем как выбраться на просёлочную дорогу, огибала пригорок, на котором стояло здание промкомбината. Лёва подумал, что он так и не успел принести с промкомбината специальные тисочки, на которых можно было вытачивать любые детали. А хоть бы и принёс? Всё равно не забрал бы их в гетто. Радиоприёмник и тот остался спрятанный. Надо было сказать Данилке, где спрятан приёмник… Где ты всё предусмотришь. А теперь ребята останутся без приёмника…

Обидно и горько было Лёве. Так всё несуразно получилось…

Взглянул Лёва в последний раз на промкомбинат и глазам своим не поверил — на склоне пригорка, в малиннике, стояли Данилка с Максимкой, махали ему рукой — были рады, что увидели.

— Лёва, куда ты? — крикнул Данилка.

— В гетто, — ответил Лёва.

— Куда, куда?..

— На новые квартиры, — объяснил Лёва.

— Так мы тебя проводим, — сказал Данилка.

Не успели люди оглядеться, как Данилка с Максимкой шмыгнули в колонну.

— Ах, мальчики, чтоб вы здоровы были, зачем вы стали в колонну? Нельзя вам с нами, — забеспокоилась тётя Малка.

Все остальные также испуганно посматривали на Данилку с Максимкой. А те не обращали на эти испуганные взгляды никакого внимания.

— Зачем вас вдруг переселяют на новые квартиры? — спросил Данилка.

— Кирпич делать, — ответил Лёва.

— А зачем им кирпич? — удивился Максимка.

— Очень мне надо знать, зачем им понадобился кирпич, — сказал Лёва. — Эти немцы совсем, наверно, глупые, потому что из чего мы будем делать кирпич, если глина из карьеров давно выбрана.

— Может быть, они будут возить глину из Германии, — высказал предположение Максимка.

— Не болтай, — оборвал его Данилка. — Ну, вот что, Лёва, устраивайся на новой квартире да прибегай на кладбище. Дело есть. А теперь скажи, где радиоприёмник. Мы за ним приходили.

— Приёмник на чердаке, под вениками, — сказал Лёва. — А прийти на кладбище я не смогу. Нам запрещено отлучаться из гетто…

— Ха, — громко засмеялся Данилка. — Мало кто и что запрещает…

Лёва не стал возражать Данилке. Очень ему надо возражать. Данилка пожал Лёве руку, сказал:

— Ну, мы пошли… Будем ждать тебя, когда стемнеет…

Они начали выбираться из середины колонны и совсем неожиданно оказались лицом к лицу с конвоиром.

— Вэк, юда, — замахнулся на них конвоир.

Данилка так тот не очень испугался. Откуда конвоиру знать, что Данилке не надо переселяться в бараки кирпичного завода?..

— Пан, пан, — заговорил он, — нам с Максимкой домой надо… Мы не из Заручевья…

Конвоир страшно вытаращил глаза, покраснел от злости и сильно толкнул Данилку.

Кто-то из взрослых попробовал вступиться за Данилку с Максимкой, конвоир клацнул затвором и, не поднимая винтовки, выстрелил под ноги людям. Шеренга шатнулась, как лес от ветра. Громко заголосила тётя Малка:

— Что же вы, деточки, наделали? Теперь уж вас не выпустят, пока ваши родители не придут за вами. А как же они придут, если не знают, где вы? Как же им передать о беде вашей?

Тётя Малка голосила так жалостно, что у Максимки брызнули слёзы. А Данилка только насупился и крепко задумался. А когда он крепко задумывался, то обязательно до чего-нибудь доходил.

— Не нравится мне это переселение на новые квартиры, — сказал он Лёве. — Надо убегать…

— Как ты убежишь? — засомневался Максимка. — У конвоиров — винтовки…

— А ты знаешь, что будет за побег? — спросил Лёва. — Расстрел, вот что! Так нам сказали. Очень мне нужен этот расстрел… У тёти слабое сердце, и она не вынесет такого горя…

— Трусы несчастные, — рассердился Данилка. — Вот если мы не убежим, то обязательно расстреляют. А поэтому слушайте, что я вам скажу… У меня есть план…

3

План у Данилки был гениально прост, как солнечный день, и рискованный, как прыжок в колодец. Но другого выхода не было.

За колхозным полем, слева, вдоль дороги, густо рос ольшаник, переплетённый лозой и травой в рост человека. Из лозы этой местечковые мальчишки делали свистки и брызгалки. Справа же распростирались песчаные пригорки, которые Велешковичское лесничество лет десять назад засадило молодыми сосенками и ёлочками. Осенью тут росло столько маслят, что хоть ты их косой коси.

В комендатуре, видимо, заранее всё предусмотрели, всё рассчитали. Слева, там, где густо рос ольшаник, конвоиров шло вдвое больше, чем справа. Разве только дурень начнёт убегать по сосняку, который едва достиг человечьего роста. Вот поэтому Данилка как раз и выбрал для побега сосняк.

— Как только поравняемся вон с той берёзой возле дороги, я брошусь под ноги охраннику, а вы сигайте в сосняк и как можно быстрее бегите к круче…

Все трое потихоньку выбрались на край шеренги, шли не дальше как в двух шагах от конвоира.

Дорога тем временем сузилась. Охранник ещё ближе подошёл к колонне.

— Шнель, шнель! — кричал он на людей и подталкивал дулом винтовки тех, кто шёл медленно. — Быстрей, быстрей!..

Данилка знал, что если кого неожиданно толкнуть под колени сзади, так тот никогда не удержится на ногах, даже если будет чемпионом по боксу. Данилка специально немного отстал и, когда конвоир не ждал, бросился ему под ноги.

Солдат, как то подрубленное дерево, пошатнулся и грохнулся на землю. Но и Данилка не удержался на ногах. К счастью, конвоир уронил виз рук винтовку. Это и спасло Данилку.

Солдат, как известно, приучен прежде всего хвататься за оружие. Поэтому конвоир, как только вскочил на ноги, вместо того чтобы схватить Данилку, перво-наперво кинулся за винтовкой. Несколько этих мгновений и хватило Данилке, чтобы сигануть в сосновые заросли. Ещё несколько мгновений было потрачено конвоиром на то, чтобы выстрелить вслед Данилке. И опять солдат действовал по привычке — если в руках винтовка, надо стрелять… А пуля не могла догнать Данилку. Она была разрывная — как только цеплялась за ветку, так лопалась, словно перезрелый гороховый стручок.

Данилка летел по сосняку так быстро, что ветер свистел в ушах. И конвоир не отставал от него. Наверное, он — конвоир этот — совсем ошалел от злости. Наверное, его гнало вперёд звериное чутьё, как бывает у гончей собаки, когда она бежит по следу. Данилка хорошо слышал, как где-то совсем близко бухают кованые сапоги конвоира. Он думал только об одном — как можно быстрее добежать до кручи.

Это был очень высокий и очень крутой берег Каспли, такой высокий и крутой, что, только подойдя к самой круче, можно было увидеть противоположный берег реки.

Первыми прибежали к круче Максимка с Лёвой. Добежали да и остановились в нерешительности: что делать дальше?

— Прыгайте, — крикнул Данилка, подбегая к ним.

Шутки сказать — прыгайте! Куда? В пропасть? Голову сломаешь!..

Оба стояли, не решаясь прыгать с такой верхотуры.

— Эх, вы! — Данилка первым сиганул вниз.

За ним, закрыв глаза, прыгнул и Максимка. А Лёва всё стоял, и не потому, что боялся. Он решал для себя очень важную задачу. Как ему прыгать: с книгами или без них? Без книг прыгать было бы удобней, но, если кинуть их вниз, бечёвка лопнет, книги рассыплются… Попробуй их потом собрать…

Пока Лёва решал такую сложную задачу, конвоир выбрался из сосняка, увидел Лёву.

— Хэндэ хох! — закричал он.

Теперь Лёва больше не стал думать. Он прыгнул, прижав к груди книги. Метров семь летел в воздухе, а когда ноги коснулись песка, не удержался, упал на бок и ещё метров десять катился по песку, пока не достиг воды.

— Бежим! — приказал Данилка.

Но тут вдруг к их ногам упала винтовка, Данилка схватил её и только теперь увидел, как по круче катится вниз конвоир. Он попробовал подняться и тут же упал на песок. Наверно, повредил ногу.

— Бежим! — ещё раз крикнул Данилка, и все втроём побежали берегом реки к кустам, что росли чуть дальше.

4

Сначала мальчики бежали по тропинке, что вилась по круче. Потом берег оборвался просто в реку. Мальчики немного пробежали по воде. И опять выбрались на тропинку, что пряталась в пышной зелени травы и кустарников. Тропинка то поднималась, то опускалась к самой воде и, наконец, вывела их к затону, который издавна называли Чёрным омутом.

Затон этот славился тем, что вода вытекала из него в реку через неширокую горловину, но затон от этого нисколько не мелел. Наверно, поили его подземные родники. И действительно, вода в Чёрном омуте всегда была холодная, даже в самые жаркие летние дни. Поэтому в Чёрном омуте никто никогда не купался и никто не знал, какая глубина в нём.

Говорили, будто один велешковичский рисковый смельчак когда-то поспорил, что нырнёт в Чёрный омут, достанет со дна горстку илу. Нырнуть-то он нырнул, но дна не достал да и сам едва вынырнул. Ему так скрутило ноги, что и через десять лет не отпустило. Так он и ползал, волоча за собой непослушные, одеревенелые ноги.

Берега затона сплошь заросли плакучими ивами. Склонив длинные ветви над водой, ивы жались одна к другой, словно боясь Чёрного омута и не имея сил оторваться от его бездонной глубины.

Старики рассказывали, что в Чёрном омуте живут русалки, которые очень любят холодную воду, что каждую летнюю лунную ночь, когда наступает полнолуние, русалки выходят с воды на берег и до самого утра водят хороводы. Издали можно подумать, что на берегу веселятся деревенские девушки. Да горе тому, кто осмелится в такую ночь подойти к Чёрному омуту. Русалки обступят его, закружат в танцах и затянут на дно.

Рассказывали об одном очень давнем случае, таком давнем, что теперь уже никто не знает, когда это было — сто лет тому назад или триста, а может быть, и все пятьсот…

Жил в Велешковичах очень красивый богатый парень по прозванию Ледень. Влюбилась в него девушка Настя. Была она также красивая, но совсем бедная. Да любовь не разбирает, кто богатый, а кто бедный. Настя влюбилась в Ледня, и Ледень влюбился в Настю. Только любовь у него была нечеловеческая какая-то. Не хотел, чтобы о ней знали. Встречался с Настей тайком, чтобы, не дай бог, не увидел их кто вместе. Долго они так встречались или не долго, об этом никто не знает, но однажды Настя сказала Ледню, что больше нет необходимости от людей прятаться, потому что ничего уже не спрячешь.

Накричал на неё Ледень, наругался, сказал, что больше они никогда не увидятся. Кинулась Настя в Чёрный омут и стала русалкой.

Шёл как-то Ледень по берегу речки, видит, сидит на камне девушка красоты неописуемой. Присел возле неё Ледень, начал говорить про своё одиночество, а девушка и говорит ему:

— Будем с тобой хоровод водить, может быть, веселее станет.

Начали они водить хоровод. Не заметил Ледень, как очутился на дне Чёрного омута.

— Ну, вот, — говорит ему девушка, — ты хотел, чтобы нас никто и никогда не видел и не знал про нашу любовь. Сбылось твоё желание — тут нас никто не увидит…

Пригляделся Ледень к девушке, а то — Настя. Страшно стало ему. И надумал он ещё раз обмануть Настю.

— Люблю я тебя, Настенька, — заговорил он с неслыханной трогательностью в голосе, — но никак мне не обойтись без моей гармошки. Отпусти домой на один денёк. Возьму гармошку и вернусь к тебе.

Поверила ему Настя. Отпустила из омута. А Ледень и не думал возвращаться к ней.

Может, через год, а может быть, и через три пошёл Ледень посмотреть рожь на далёком участке возле реки. Идёт себе медленно тропинкой во ржи. А рожь цветёт. Да так красиво, даже пыльца курится. Вдруг видит Ледень девушку во ржи с васильковым венком на голове.

— Откуда ты и почему сидишь в моей ржи? — спросил девушку Ледень.

— Издалека я пришла, — ответила девушка. — Оттуда, где родники холодные, где спрятаны бриллианты, которым цены нет, где золото и серебро, наподобие камней в поле, и никто их не подбирает, где владельцем всего этого мой отец.

Загорелись от жадности глаза у Ледня.

— А как мне там побывать? — спросил он у девушки.

— Надень мой венок из васильков, — предложила она, — и давай твою руку-Надел Ледень венок на голову, взяла его девушка за руку, и пошли они по ржи к реке. Вот тут и понял Ледень, что это Настя, обиженная и обманутая им. Рванулся он из её рук, побежал по ржаному полю наутёк. Бежит, а рожь вокруг его ног обвивается, будто бы удержать хочет. Закричал Ледень на весь голос, чтобы спасли его. Да никто, кроме ворона, не услышал. Каркнул ворон в небе, словно приговор вынес Ледню. От страха перед неминуемой расплатой остановился Ледень, окаменел да так и остался лежать в поле чёрным камнем.

Данилка не один раз бывал в этих местах, чаще всего с отцом. Обычно добирались они сюда на лодке, потому что с суши сюда не очень подступишься. А нигде не было столько орехов, как на крутом склоне над Чёрным омутом.

Мальчишкам оставалось пробежать ещё метров триста, а там — ищите, фашисты, ветра в поле!.. Через триста метров к реке подступал глубокий овраг, за которым росла берёзовая роща, а уже за той рощей было рукой подать до кладбища. А кладбище такое укрытие, что и днём с огнём не найдёшь.

Данилка сигал впереди с немецкой винтовкой в руках, за ним — Максимка, а последним бежал Лёва со стопкой книг. Правда, Лёва немного отстал. Непривычно ему было бегать такие кроссы. Поэтому, когда он изо всех сил крикнул: «Ребята, подождите!» — Данилка здорово рассердился. Мало того, что Лёва отстаёт, так ещё кричит как резаный. А если фашисты услышат?

— Чего кричишь? Замолчи! — набросился Данилка на Лёву.

— Так там же лодка, чтоб мне с этого места не сойти, — уже шёпотом заговорил Лёва. — Мы на ней можем на ту сторону переплыть…

— Какая лодка? Что ты плетёшь? Кто мог пригнать сюда лодку? — не поверил Данилка.

И в самом деле, кто и когда мог пригнать сюда лодку? С самого начала войны никто из велешковцев на лодках не ходил. Как только появились фашисты, их комендант приказал все лодки зарегистрировать и в будущем без его, комендантского, разрешения по реке не плавать. Лодки, конечно, регистрировать не стали, а спрятали в хлевах да на сеновалах, а кто не успел спрятать, наделали в днищах дырок, чтобы и фашисты на них не плавали.

— Откуда мне знать, кто пригнал сюда лодку, — сказал Лёва, — но она стоит вон под той плакучей ивой…

Действительно, под ивой была привязана лодка и хорошо замаскирована травой и ветвями. Значит, где-то рядом могли быть и люди, если её оставили. Другой бы раз Данилка обязательно бы выяснил, чья она и как тут оказалась. Теперь об этом не было времени думать. Совсем неожиданно впереди, там, куда они бежали, раздалась длинная автоматная очередь. Ей отозвалась вторая в той стороне, откуда мальчики прибежали.

— Быстрей в лодку, — приказал Данилка. Отвязать лодку, забраться в неё было минутным делом. Ещё двух минут хватило на то, чтобы лодка выскочила на речной простор.

— Ой, Данилка, увидят нас на реке фашисты, откроют огонь, — сказал Максимка.

Он вместе с Данилкой сидел на вёслах, а Лёва — на корме, как пассажир.

— Пока они нас заметят, так мы спрячемся за остров, — ответил Данилка.

Остров этот расположен был немного ниже Чёрного омута. Он делил реку на два рукава. Тот рукав, что за островом, был шире и с замедленным течением, а этот — уже и с очень быстрым.

Данилка с Максимкой гребли изо всех сил. Лодку сносило, так что остров приближался на глазах.

— Ещё раза три хорошенько приналяжем, и ауфидерзейн, фрицы, — сказал Данилка.

Да недаром в народе говорят: не говори гоп, пока не перескочишь. Наверно, фашисты всё-таки заметили лодку, потому что с берега застрекотал автомат, а на реке метров за полсотни появились фонтанчики воды.

Лёва с Максимкой с перепуга попадали на дно лодки. А Данилка так резко и сильно запустил весло в воду, что лодка крутнулась на месте, стала носом к тому берегу, откуда стреляли.

Только теперь Данилка спиной почувствовал всю свою беззащитность и страх.

— Максимка! На вёсла! — закричал он.

А лодку тем временем сносило, и она вот-вот могла проскочить мимо верхнего мыса острова. Тогда уже не будет никакого спасения.

Максимка победил страх, сел на вёсла. Вдвоём с Данилкой они успели развернуть лодку, заплыть за остров. И в самое время успели, потому что только спрятались за остров, как фашисты прошлись по реке пулемётной очередью. Не на шутку, видимо, разошлись они! А мальчикам одна потеха. Стреляйте себе, если патронов не жалко!..

Данилка с Максимкой направили лодку к камышу, густо разросшемуся на этом покатом берегу. В скором времени и место нашлось для лодки — удобный такой затон среди ольшаника и бузины.

А фашисты всё ещё стреляли, чуть не захлёбывались пулемёты и автоматы. Одно только было удивительно, что стреляли как будто издали, а не возле Чёрного омута. В конце концов, на это не стали обращать внимания. Надо было добираться домой. А вот тут и появилась вдруг нежданная задача.

Убежать-то от фашистов мальчики действительно убежали, а о том не подумали, как будут домой возвращаться. Как-то же надо опять на тот берег перебраться. Но как?..

Переплывать реку опасно: доплывёшь до середины, а тебя фашист — на мушку!.. К тому же и ещё было одно немаловажное обстоятельство — Лёва не умел плавать.

Оставался один выход — дойти до Баварского пути, а там на мост через реку и… считай, дома. Круг, конечно, дай бог, но и выхода другого нет…

До Баварского пути километров пять. Наконец и он. Между рядами берёз лежал большак. Чуть в стороне от него стояли телеграфные столбы. Пять тоненьких проводочков цеплялись за них, как цепляется паутина за жнивьё в бабье лето.

Сунулись мальчики к мосту да быстренько повернули назад — сошли в кустарник. На мосту стояла охрана — фашистские автоматчики.

До этого времени на мосту охраны не было. И если теперь появилась, то не иначе, чтобы уследить за Данилкой, Максимкой и Лёвой. Чего же ещё?..

Подумав так, мальчики, не сговариваясь, шмыгнули дальше в кустарник. Спрятались в гуще, прислушались. Тихо!..

— Надо взобраться на Лысую гору да понаблюдать, — высказал предположение Данилка.

— Теперь ты с неё ничего не увидишь, — засомневался Максимка и был прав.

Лысая гора эта возвышалась среди леса метров за триста от моста. Почему её называли Лысой, никто в Велешковичах не знал. Она сплошь заросла ельником, орешником, крушиной, и никаких лысин на ней никогда не было. Что-нибудь увидеть с неё было так же невозможно, как и с низины, где притаились мальчишки. Но Данилка знал, что говорит. На вершине горы стояла вышка, которую называли то геодезической, то тригонометрической, а то и просто треугольником. Она состояла из трёх столбов, вкопанных в землю. На приличной высоте между столбов была площадка с досок. С неё и надеялся понаблюдать Данилка за фашистами, что охраняли мост.

По приступкам, прибитым к одному из столбов, Данилка взобрался на площадку.

Ну и простор же открылся перед его глазами!..

Прямо под ногами простирался лес — островерхие вершины старых елей, коричневые купола сосен, зелёные стога дубов и лип, — а дальше в обрывистых берегах Каспля, за ней местечко, Кормелицкий монастырь…

Данилка не мог оторвать глаз от такой красоты. Но не за этим же он лез на верхотуру. Его забота — мост. А вот и он. Старый, деревянный мост. Хоть и далековато до него, но у Данилки зоркие глаза, и без бинокля всё увидит.

Возле моста на обочине — мотоцикл. На нём сидел фашист, а второй стоял рядом. Они о чём-то разговаривали — тот фашист, что стоял, чего-то всё размахивал руками.

— Ну, что там, что? — нетерпеливо спросил Максимка, стоя внизу.

Данилка в ответ только махнул рукой — отстань, мол.

Максимка подумал, что Данилка не иначе как видит что-то такое интересное, что обязательно должен увидеть и он. Разве утерпишь, стоя внизу, откуда можно увидеть разве что ворону в небе?.. И Максимка также покарабкался вверх по столбу.

— Ух ты! — сказал он, оглянувшись вокруг. — Высоко, голова даже закружилась…

Данилка промолчал, потому что возле моста происходило что-то невероятное. Из-под насыпи один за другим начали выползать солдаты и строиться в шеренгу. «Наверно, мост минировали», — подумал Данилка. А солдаты тем временем быстро пошли в местечко. За ними уехал и мотоцикл.

Значит, зря отсиживались. Значит, совсем и не их ожидали солдаты, а столько времени потеряно, и теперь неизвестно, дома ли Кешка.

5

Бабушка Ерофеиха собирала огурцы в огороде. Большие бурые она ложила на полку под крышей, чтобы дозревали, чтобы потом можно было намыть с них семян, а молоденькие зелёные складывала в корзину — на засол.

Кешки, видимо, дома не было, и поэтому, хочешь не хочешь, надо спрашивать у бабушки — где он?

— Нет его, — со злостью ответила бабушка, даже не взглянув в сторону мальчишек.

Лёва с Максимкой даже растерялись, а Данилка и ухом не повёл.

— А он нам очень нужен, — сказал Данилка и начал помогать бабушке нести корзину с огурцами.

— А это чьи сорванцы будут? — спросила бабушка, почему-то чересчур внимательно приглядываясь к Лёве.

Данилка ответил, что и Максимка, и Лёва друзья Кешки, и поэтому у них неотложное дело к нему.

Бабуля высыпала огурцы в большущее корыто, залила двумя вёдрами воды и только после этого пригласила мальчишек в дом…

— Садитесь за стол, — сказала она, — по глазам вижу, что вы ещё и не обедали.

Максимка с Лёвой начали отнекиваться: они, мол, только что вылезли из-за стола, и поэтому есть не хотят. Но Данилка выдал их.

— Мы ещё и не завтракали, — признался он.

— Ну, так заодно и позавтракаете, — сказала бабушка и вытащила из печи один горшок с горячими щами и второй — с тушёной в растительном масле картошкой с лисичками и сыроежками, а к картошке накрошила малосольных огурцов и белой, как сахар, редьки, положила перед каждым по ломтю ржаного хлеба, испечённого на кленовых листьях.

— Кушайте на здоровье…

От такого лакомства и сытый бы не отказался. А если ещё в животе с самого утра маковой росинки не было, то будешь уплетать как за себя кидать. Пот с лица и то некогда вытереть.

Бабушка Ерофеиха стояла возле печи, посматривала на мальчишек с грустью в выцветших глазах. Но они этого не замечали.

Минут, наверное, через двадцать на столе ничего не осталось, крошки и те подобраны, тарелки и те вылизаны. Данилка хотел уже давать команду вставать из-за стола, как в сенях кто-то громко затопал.

Может быть, Кешка?

Но нет!..

В избу ввалились два фашистских солдата. Один был рыжий, конопатый, курносый, на небрежно распахнутой груди его болтался коротенький воронёный автомат. Другой выглядел совсем по-свойски, словно деревенский дядя, которому неизвестно зачем натянули военную форму.

— Партизан… Большевик… Комсомол! — как ужаленный закричал рыжий, не успев переступить ещё порог.

У мальчишек мурашки поползли по телу: не иначе как за ними пришли, потому что в доме только они и могли считаться партизанами. Из бабушки Ерофеихи, известно, какой партизан.

Но как раз бабушка Ерофеиха и не испугалась. Она, как тот коршун, накинулась на рыжего:

— С перепоя ты, что ли? Где ты тех партизан увидел? Разве ты не видишь, что это дети, киндеры по-вашему…

Рыжему, наверное, стало стыдно, он сразу потерял воинственность и спокойно стал в угол, где висела полка с кухонными принадлежностями. Зато у солдата, подобного на деревенского дядю, появилось желание поговорить.

— О-о-о, киндер! — воскликнул он, словно узнал своих детей. — Киндер гут!.. Зер гут! Матка гут! Партизан шлехт… Партизан то есть плёхо…

На большее у него, видимо, не хватило слов, и он прекратил свой разговор, ожидая, что скажет бабушка Ерофеиха.

— Попугай чёртов, — сказала бабушка Ерофеиха. — Будто я не знаю, зачем ты припёрся. Яйко, млеко, масло…

— О, я, я… Так, так… Отчень хорошо, отчень лучше — яйко. Покупать буду…

Солдат снял с головы пилотку, а из неё достал жёлтую жёсткую бумажку, сложенную пакетиком.

— Айн, цвай, драй, фиер, фюнф, — один за одним солдат загнул пальцы на руке. — Пять яиц, матка, мне, а это — тебе…

Солдат протянул пакетик. В нём было десять картонных спичек.

— Ах ты, торгаш сопливый, — сказала бабушка.

— О, я — сопливый, — согласился солдат. — Отчень лучше сопливый…

Данилка не сдержался, расхохотался и тут же зажал рот рукой — чёрт его знает этого торгаша, на что он способен. А Максимка с Лёвой не смогли сдержаться. Они покатывались со смеху.

Солдата, видимо, обидел этот ихний смех. Он вдруг вытаращил глаза, закричал, как псих:

— Юда!.. Эр ист юда! — и пошёл к столу, за которым сидели Максимка и Лёва. — Он есть еврей!..

Солдат протянул руку, чтобы схватить Лёву за чуприну, но тут перед ним встала бабушка Ерофеиха.

— Что ты несёшь?.. Какой он еврей?.. Очень даже православный, чтоб тебе глаза повылазили, а коршуны их поклевали…

Чудо, солдат отвёл руку, хоть всё ещё недоверчиво посматривал на Лёву.

— Крестись ты, горечко моё, — приказала Лёве бабушка Ерофеиха.

Лёва хотел сказать, что он ни в каких богов не верит, но бабушка так дёрнула его, что у Лёвы сразу пропало желание спорить.

Очень ему надо спорить с Кешкиной бабушкой, когда какой-то психованный немец едва не вцепился ему в волосы, а бабушка дёргает его, как тот овсяный сноп.

Лёва едва не перекрестился левой рукой, да бабушка своевременно заметила:

— Правой, правой крестись, — подсказала она. Лёва размашисто ткнул пальцами в лоб, в живот, потом ещё по разу в плечи. Это, видимо, произвело впечатление. Психованный немец похлопал Лёву по плечу:

— Гут, киндер, гут, сам есть молодчина, — похвалил он Лёву.

Но бабушка Ерофеиха не дала ему долго болтать.

— Ну, чего тарабаришь тут, чего?.. Идём, бери яйца, торгаш сопливый… Чтоб ты ими подавился…

Солдат пошёл за бабушкой к порогу. Бабушка открыла шкафчик. В нём лежало три яйца.

— Больше нет, — развела она руками.

— Гут, гут, — согласился солдат.

Он сначала положил яйца в карман, а потом забрал у бабушки и пакетик со спичками, чтобы ещё где торговать ими.

Когда в окне промелькнули их серые фигуры, Лёва первый поднялся из-за стола.

— Вы себе как хотите, а я должен идти в гетто, потому что там тётя, наверное, лежит без сознания, — сказал он.

Данилка с Максимкой не ответили, а бабушка Ерофеиха сразу всё поняла.

— Иди сюда, — позвала она Данилку и повела того во двор.

Во дворе бабушка спросила:

— Лёва этот не из Заручевья ли будет? Чей он?

— Он у тёти Малки живёт… Лёва Гутман…

— Бедный мальчик, — сказала бабушка. — Не надо ему в то гетто идти.

— Так я ему то же самое говорю, — согласился Данилка. — Да разве он послушает? Он такой упрямый, такой упрямый…

Бабушка Ерофеиха уголком платка вытерла глаза.

— Нет Лёвиной тёти, — тихо сказала она. — Постреляли заручевцев… Всех чисто перестреляли…

От её слов по Данилкиной спине пробежал холод, больно кольнуло в затылок.

«Значит, и нас постреляли бы, если бы не убежали», — промелькнула в Данилкиной голове страшная догадка.

Кешка

1

Кешка родился в большом городе с множеством заводов и фабрик, с широкой рекой, по которой ходили белые пароходы, с узкими мощёными улицами, по которым бегали красные, синие и зелёные трамваи.

Его мама Капитолина Ерофеевна работала на иголочном заводе и училась в городском аэроклубе. А папа, Платон Листопаденко, служил в Красной Армии, и не лишь бы в какой части, а в очень знаменитой дивизии, про которую даже песни пели, что дивизия та в Висле коней поила.

Мама с папой познакомились на празднике освобождения Беларуси от белополяков, который проводился каждый год в июле. Мама в тот день прыгала с парашютом за посёлком Елаги, а папа там же брал какие-то препятствия на мотоцикле. Они оба заняли первое место. После праздника папа посадил маму на мотоцикл и повёз в Велешковичи к бабушке Олимпиаде, чтобы та разрешила им жить всю жизнь вместе и никогда не разлучаться.

Понятно, что Кешка не мог этого помнить, потому что его тогда ещё и на свете не было. Обо всём этом рассказала Кешке бабушка Олимпиада Захаровна, или просто бабушка Ерофеиха, которая умела рассказывать так интересно, что Кешке иногда казалось, что и он был на том празднике в Елагах и вместе с папой и мамой ехал на мотоцикле в Велешковичи. Города, где он родился, Кешка также не помнил, потому что ему не было и двух лет, как папу перевели служить на Дальний Восток. Только в прошлом году Кешка побывал в городе, где родился, потому что опять его отца перевели с Дальнего Востока в Литву.

Кешке очень хотелось хоть одним глазом взглянуть на тех помещиков и буржуев, про которых он только читал в книгах, но отец приказал ехать к бабушке и жить у неё, пока за ним не приедут.

Кешка сначала взбунтовался. Не хочу, мол, жить у бабушки, хочу жить с папой и мамой в их полку.

— Ну, вот что, Иннокентий, — сказал папа, — ты, брат, не маленький, должен всё понимать. Там, куда мы едем, может, ещё и школ нет. Да и нельзя тебе туда ехать, и это уже не мой приказ, а наркома обороны.

Наркому обороны Кешка возражать не стал.

— Хорошо, поживу у бабушки, — сказал он. — Только смотрите, чтобы следующим летом забрали к себе…

— Ну, вот и договорились, — обрадовался отец и в знак договорённости пожал Кешкину руку.

К бабушке Олимпиаде Захаровне Кешку повезла мама. Вот тогда он и побывал в городе, где родился.

Город назывался Витебском.

Был он чистенький, аккуратный, размещённый на холмах, с которых открывались красивые пейзажи. И река понравилась Кешке. Широкая, в крутых берегах. По ней гнали плоты, которые мама называла гонками. В реке купались дети и взрослые.

А по городу бегали трамваи. Их водили молодые весёлые девушки, которые всё время неустанно звонили. У каждого трамвая был свой особенный голос. Одни дерзко и гулко бренчали, другие тоненько звенели, третьи беззлобно предупреждали пешеходов, где надо переходить улицу: там, там, там…

За рубль Кешка с мамой наездились в трамваях, что даже в голове начало гудеть.

В таком городе и пожить неплохо. Но не долго. Кешка никогда не променял бы свою жизнь в военных гарнизонах даже на этот красивый город. В военных городках на Дальнем Востоке было куда интереснее.

Там горы назывались сопками. Там росла тайга. Там была граница… Да не только это привлекало Кешку. Он, сколько себя помнит, жил среди смелых, весёлых парней, которые очень любили его. Парни эти назывались красноармейцами.

Они разрешали Кешке залезать в бронированные боевые машины, браться за рычаги, нажимать на педали, сидеть в кресле стрелка или радиста.

Кто из мальчишек может похвастаться, что умеет управлять боевой машиной? Кто может собрать не только затвор винтовки, но и замок пулемёта?

Только Кешка! Да и стрелял он дай бог! — Быть тебе, Иннокентий Листопаденко, красным генералом, — сказал ему однажды комдив, товарищ Супрун. — Только хорошо учись…

Насчёт генерала комдив, может быть, и шутил, но какому мальчишке не снится генеральская форма? Только от мальчишки до генерала вон сколько тех ступенек. По ним как на небо взбираться. Но ведь каждый генерал был когда-то мальчишкой. Надо только хорошо учиться.

Кешка старался учиться отлично. Даже на каникулах с книгой не расставался.

А теперь учёба приостановилась — война.

У Кешки теперь другие заботы. О них вслух и не скажешь. Но думать можно, думать никому не запрещено.

Кешке позарез нужен красный командир.

Зачем?..

Сядет командир на боевого коня, вытащит саблю из ножен да как крикнет громовым голосом: «А что, боевые друзья-товарищи, разве оружие наше притупилась или мы сами занемогли в боях?» — «Нет, — ответят друзья, — и оружие наше не притупилось, и сами не занемогли, а готовы идти на священную битву с проклятым врагом, который топчет нашу землю». — «Так ударим по врагу, боевые мои соратники, погоним с родной земли, как гнали когда-то белую контру, как били алчных самураев и другую фашистскую нечисть, что точили жадные зубы на страну рабочих и крестьян».

И погонят красные бойцы фашистов сначала из Велешкович и окрестных деревень, потом из города Витебска и всей Беларуси. Будут гнать их до самой Неметчины и ещё дальше, пока не сбросят в холодное море.

И во всём этом походе будет участвовать Кешка, как самый верный и смелый помощник того командира, который поведёт своё войско на проклятых фашистов. Где найти красного командира в тылу врага, Кешка сразу же догадался, как только в Кормелицком монастыре разместили захваченных в плен раненых бойцов Красной Армии. Наверно, среди них найдётся и командир…

А как вывести из фашистского лагеря командира, Кешка не только представлял, но и имел подробный план…

2

За прошлогодний горячий август, нынешние весенние каникулы и два месяца этого солнечного лета Кешка облазил подвалы и подземелья не только на кладбище, но и в Кормелицком монастыре.

А виновата в этом была его бабушка Олимпиада Захаровна. Это она рассказала Кешке и про несметные богатства разбойника Ворона, и про сапожника Ерошку, и про мрачные подземелья, которые соединяют церковь на кладбище с Кормелицким монастырём и даже с Тодулинским костёлом, что стоит от Велешкович километров за двадцать. Про многие и многие предания услышал Кешка. От всех их веяло таинственностью и ужасом.

Кешка не очень верил в те предания, но лазить по подземельям было интересно, да и был случай проверить свою выдержку и мужество.

Во время одного из таких путешествий по околицам Кормелицкого монастыря Кешка нашёл в лесу старую часовню и странный возле неё колодец.

Было это в мае. Стоял солнечный день. Кешка пошёл в лес за грачиными яйцами. Хотел подложить яйца под курицу, чтобы она вывела грачат. Кешка слышал, будто такие грачата очень способны к учёбе, их даже можно научить говорить по-человечьи. А кому не хочется иметь учёных грачей?

Вот тогда Кешка и наткнулся на часовню и колодец. Часовня его не заинтересовала. А колодец поразил. Глянул Кешка в него и глазам своим не поверил — в чёрной бездне сверкали два ярких огонька.

Кешка протёр глаза и опять посмотрел в колодец. Огоньки горели на том же месте…

Что за чудо?

Кешка нашёл камень, бросил в колодец. Долго-долго ничего не было слышно. Потом огоньки погасли, а из колодца кто-то как зарычит. Кешка задом, задом да наутёк. Правда, не бегом, а медленно — потому что он совсем не испугался, а только почувствовал опасность.

— Бабушка, а чей это колодец в лесу за Кормелицким монастырём? — спросил он, возвратившись из лесу домой. — Я в него камень бросил, а кто-то как зарычит: что ты делаешь, зачем камнями бросаешься? — и начал вверх стрелять, не иначе как из пушки…

Кешка немного прибавил страхов. Бабушка даже рассердилась на него.

— Всюду ты свой нос всунешь, всюду влезешь, — ругалась она. — А тот колодец не имеет дна, потому что это вовсе и не колодец, а могила Змея-Горыныча, который обманом и хитростью погубил Параску-Пятинку да и сам провалился в подземное царство.

Кешка почувствовал, что за бабушкиными словами таится какое-то предание, и не ошибся. Бабушка сначала наотрез отказалась что-либо рассказывать про Змея-Горыныча перед самой ночью, а потом сдалась и рассказала.

Давным-давно, когда здешний народ ещё не знал войн, жил мирно и тихо, пахал землю, пас скот, ловил рыбу в глубоких озёрах и реках да собирал мёд диких пчёл, появился из-за высоких гор, из-за тёмных лесов жестокий Змей-Горыныч со своим войском.

Не стало житья людям. Не успеют хлеб убрать, как уже стоят Змеевы слуги, чтобы забрать урожай. Не успеют скотину подрастить, как хватают её и уводят на Змеев двор.

А дальше — ещё хуже.

Начали проклятому Змею молоденьких девушек на потеху отдавать, а молодых парней на погибель. Если же кто осмеливался слово наперекор сказать, того ждала жестокая смерть. По приказу самого Змея-Горыныча такого человека раздевали при всём народе догола, пригибали самую гонкую берёзу к земле, привязывали к её вершине обречённого на смерть беднягу да и отпускали берёзу — умирай, человече, под синим небом: хочешь от жары нестерпимой, хочешь от холода лютого, хочешь от комаров или другого гнуса, хочешь от голода.

Начали люди в леса убегать.

А леса тогда густые были. Пешком пройти тяжело, а на лошади и не сунься. Змеевы же слуги с лошадей не слазили. И спали на них и умирали на них. Затравенели поля, опустели деревни. Шныряют Змеевы слуги, чтобы собрать дань Змею, а её — как кот наплакал. Задумались они. Что-то делать надо, чтобы заставить людей вернуться из лесу, работать на Змея. А не то самим надо будет за работу браться, а работать им совсем не хочется. Привыкли воевать да грабить, а делать ничего не умеют.

Хотели они сначала леса вырубить, в степи превратить. Да попробуй — выруби. Надумали они потом хитростью людей из лесу выманить. Начали Змеевы слуги распускать по окрестностям слухи, будто бы Змей-Горыныч только про то и думает, ради того только и живёт, чтобы приносить людям добро и радость, что он каждому человеку и отец родной, и мудрый советчик, и справедливый пастух, и солнце ясное, и воздух чистый. А про то зло, которое по всей земле чинилось, Змей-Горыныч совсем и не знал, потому что был занят очень важными и неотложными делами. А когда узнал, то очень опечалился и рассердился на своих прислужников. Приказал покарать их и впредь карать будет, пусть только люди выходят из лесу да начинают работать себе на пользу, а Змею на славу.

А чтобы ложь эта выглядела более достоверной, по приказу Змея-Горыныча действительно покарали смертью несколько Змеевых прихвостней, будто бы это они были виноваты в людских невзгодах.

Дошли эти слухи до людей. Одни не хотели верить, другие засомневались, а третьи так и совсем поверили.

Первым подал голос один из тех умников, которые всегда были и теперь не перевелись, которые в чужом глазу соринку за бревно посчитают, а в своём и слона не заметят, которые готовы лишь бы кому прислуживать, только бы выгода была.

«Оно, — говорит, — и правда, под Змеевым господством всякое случалось: и девушек на потеху брали, и парней на погибель, и людей смертью карали. Но Змей же в том не виноват. Зато и порядок тогда был. А теперь что? Нет порядка. Людям же твёрдая рука необходима, потому что они, как стадо овец без пастуха. Разбредутся кто куда. А Змей-Горыныч может и порядок навести, и счастье принести, вы же сами слышали, что покарал он тех слуг, и теперь нас никто не обидит. А в лесу мы ничего не высидим. Поэтому надо идти к Змею-Горынычу и с ним жизнь ладить…»

«А что, может, и правду говорит», — задумались одни.

«Но Змей же остаётся Змеем», — напомнили другие.

«Прикусите языки, а то, может быть, специально слухи такие распускают», — предостерегали третьи.

«Точно знаем, что Змей, — закричали четвёртые, — хотел нам хорошую жизнь наладить, а вы на него вздор всякий несёте. Вас давно надо было на берёзе покарать».

Слово за слово — началась потасовка. Жестокая. Смертельная. День бьются, два, неделю, год… Объявили перемирие. Думали, гадали и решили идти к Змею.

Только построились в шеренгу, видят — выехал из лесу всадник. Удивились люди, как это он мог в лесу проехать, если там и пешком трудно пробраться. А ещё больше удивились, когда увидели, что на лошади девушка сидит.

— Куда вы собрались идти? — спросила она. — Неужели подмана не видите?..

— А кто ты такая, что нас спрашиваешь? — накинулись на неё.

— Я — Параска-Пятинка, пятая дочь Добра и Правды, которые по вашей вине томятся у Змеевой сестры — Бабы Яги. А про то, как я из плена выбралась, — лучше не спрашивайте. Долго рассказывать надо.

— Слышали мы о тебе, Параска-Пятинка. Люди тебя ещё Надеждой зовут. Только нам уже надеяться не на что, поэтому и идём к Змею.

— Не торопитесь головы в петлю добровольно сунуть, — сказала Параска-Пятинка.

— А чего нам ждать, — ответили ей, — если между нами согласия нет, в руках силы, а в сердцах мужества?

— А если бы были? — спросила Параска-Пятинка.

— Тогда бы о-го-го!..

Ударила Параска-Пятинка копьём о землю, и хлынула из её недр целебная вода.

— Смойте этой водой одурь, очистите души ваши, а тогда делайте то, что подскажет вам совесть, и надейтесь… надейтесь…

Умылись люди той водой, и как будто глаза ихние открылись. Сами себе удивляются, как могли такой чуши поверить, которую Змеевы слуги распустили.

Не менялся Змей, да и не мог он измениться. Это он пока добреньким прикидывается, а пройдёт немного времени, и ещё хуже станет. Поняли люди, что один выход у них — прогнать Змея. Пошли они на Змея войной и победили его войско.

Кинулся Змей-Горыныч наутёк. Забрался в самую чащу. Сидит, а злость разбирает его. Надеется Змей, что каким-нибудь образом он ещё дорвётся до власти, а уж тогда покажет всем где раки зимуют. Начал он звать Надежду.

Появилась Параска-Пятинка. Спрашивает, чего звал её?

— Жалко мне тебя, — говорит Змей. — Никогда у тебя отдыха нет. Теперь можешь отдохнуть, потому что победили меня люди.

— Не могу я отдыхать, пока Добро и Правда у твоей сестры Бабы-Яги в плену.

— Тогда я лягу отдохнуть, а ты меня посторожи…

День спит, два спит, неделю, год… Понадеялась Параска-Пятинка, что Змей уже и не проснётся. Дай, думает, хоть немножко сама отдохну. Только глаза закрыла, как подхватился Змей и зарубил её. Только душа успела из тела вылететь. Превратилась душа в лесную голубку и до этого времени кричит, людям о себе напоминает, что живёт надежда на свете.

А Змей-Горыныч, известное дело, обрадовался. Теперь у людей никакой надежды нет, слушать его будут. Решил он родник тот уничтожить, что людям глаза открыл. Ударил он копьём изо всей силы, чтобы землю насквозь проткнуть и на ту сторону родник вылить. Да не рассчитал своих сил, вместе с копьём и сам в бездну полетел. Вот и следит оттуда огненными глазами. И кто его глаза увидит, тому беды не миновать.

Дослушал Кешка предание и улыбнулся — ничего с ним не случится.

Ан нет, и правда — случилось.

За неделю до начала войны Кешка встретил Данилку. Вместе пошли в Кормелицкий монастырь. А там начали играть в прятки — кто лучше спрячется, тот и выиграет.

Сначала спрятался Данилка. Он, наверное, надеялся, что Кешка его не найдёт. Но Кешка нашёл его минут через двадцать. Наступила Кешкина очередь прятаться. Побежал он в часовню, где в стене была трещина, или, может быть, какой лаз. Данилка никогда не догадается, где он спрятался.

Залез Кешка в эту трещину, ждёт, когда Данилка начнёт искать. От нечего делать начал щупать вокруг себя рукой. Нащупал какой-то рычаг, толкнул от себя, что-то грохнуло, лязгнуло, и Кешка полетел кувырком в пропасть.

Вот тебе и спрятался!..

Очнулся он от холода, пробравшего до самых костей. Вокруг была такая тьма, хоть глаз выколи. Пошевелил Кешка одной рукой — целая. Другой — тоже. И ноги не сломаны. Пошарил рукой — нашёл фонарик. Немного веселее стало, хоть веселиться не было от чего. Штаны порвал, рубашку также. Попадёт от бабушки. И никому не пожалуешься, потому что виноват. Но и это было ещё не самое худшее. Кешка никак не мог понять, где он? Прямо перед ним была каменная стена с нишей, в которой стоял деревянный человек, наверное, святой, и зло посматривал на Кешку. Позади Кешки также была стена, по которой вилась лестница. Лестница упиралась в каменный потолок. А справа и слева от Кешки был коридор. Кешка посветил фонариком сначала в одну сторону, затем в другую. Белый лучик фонарика проглотила непроглядная тьма.

Если куда-нибудь падаешь, так, конечно же, не вверх, а вниз. Подумав так, Кешка полез по лестнице. Должен же быть в потолке какой-нибудь секретный рычаг либо лаз, через который можно опять попасть в часовню.

Лестница упиралась в потолок, но сколько Кешка не искал тайных лазов, их не было. Западня! В подземелье попал, а назад ходу нет.

Тут в пору было сойти с ума.

Но Кешка не испугался, не растерялся.

Надо пойти по коридору. Только в какую сторону податься? В конце концов, не всё ли равно? Тут, видимо, как в сказке: направо пойдёшь — от меча погибнешь, налево пойдёшь — живым не вернёшься.

Кешка пошёл налево.

Коридор несколько раз круто поворачивал то в одну сторону, то в другую, пока не вывел в большую круглую комнату с тяжёлым потолком, с балок которого свисали какие-то непонятные и чудовищные приспособления. В кирпичные стены были вмурованы железные кольца, которые давно поржавели, толстые цепи, а посреди комнаты стоял на треноге чёрный котёл.

Кешка догадался, что когда-то тут мучили людей. Отсюда они, пожалуй, уже никогда не выходили на божий свет. Он даже содрогнулся от своей догадки и быстрее пошёл назад.

Что ждёт его направо от лестницы?

Направо коридор, казалось, тянется бесконечно. Но не это пугало Кешку, а мёртвая тишина. Она была ужасная. Даже собственные шаги где-то пропадали, словно Кешка шёл по ватному полу. Местами со стен пробивалась вода. Иногда она капала прямо с потолка, но опять же беззвучно.

Кешка несколько раз хотел повернуть назад. Но и там не было спасения, чтобы выбраться из этой ужасной подземной западни. Поэтому Кешка шёл и шёл вперёд.

Наконец лучик фонарика упёрся в деревянную стену. Она перегораживала коридор.

Вот тебе и на! И этот коридор привёл в никуда. Хоть плачь, а ещё лучше — ложись и помирай. Но умереть никогда не поздно. Надо прежде всего осмотреть деревянную стену, что встала на пути преградой. Может быть, в ней спрятана какая-либо загадка.

Кешка шёл, осторожно ощупывая ногами пол. И хорошо, что слишком не рисковал. Пол вдруг оборвался перед какой-то пропастью. Кешка даже отшатнулся, так неожиданно он кончился. Посветил фонариком — вода. Чёрные дубовые плашки прятались под ней, как прячутся венцы колодезного сруба под водой. Глянул Кешка вверх — в недостижимой высоте синел клочок неба. Как будто колодец какой-то. Присмотрелся внимательнее, оказалось, по плашкам сруба вьётся вверх лестница.

Есть всё-таки выход из подземелья!..

Кешка ступил ногой на приступку лестницы — кажется, выдержит. Полез вверх, каждый раз внимательно приглядываясь к приступкам, чтобы не попалась гнилая — полетишь, не дай бог, в воду, тогда уже точно не выбраться отсюда.

Долго выбирался Кешка из колодца, а когда выбрался, то удивился — колодец оказался тем, что считалось могилой Змея-Горыныча. Может, в нём и теперь горят Змеевы глаза? Глянул — горят.

И тут понял Кешка, что в воде колодца отражаются две звезды, а сам колодец — тайный выход из монастыря.

О своём открытии Кешка не сказал даже Данилке. Он ещё раз проделал путь от часовни к выходу из колодца в лесу. Всю механику постиг. И не было ему теперь никаких трудностей проникать в монастырь и выходить из него через колодец, который считался могилой Змея.

Вот как собирался Кешка освободить пленных бойцов Красной Армии, которых фашисты держали в Кормелицком монастыре.

Пусть фашисты стоят на своих вышках с пулемётами да автоматами. Хватятся, а в плену уже никого нет. Как сквозь землю провалились. Дудки они догадаются, как Кешка их из монастыря вывел.

3

Если кто подумает, что Кешке было очень просто спускаться в колодец, что каждый на его месте смог бы это сделать, что тут не было никакой отваги, тот не иначе как хвастун.

Хорошо так думать, когда нет войны и нет большой необходимости спускаться в тот, Змеев, колодец. Но у каждого затряслись бы поджилки, если бы пришлось пройти опасный путь, который довелось одолеть Кешке.

У Кешки тоже дрожали поджилки. Что правда то правда. Да он этого и не таил. Ибо Кешка никогда не был хвастуном.

Спустившись по колодезному срубу в подземный коридор, Кешка зажёг фонарик и пошёл по этому коридору. Теперь он оказался совсем коротким. Вот и та лестница. Кешка поднялся по ней к самому потолку. Нашёл под ступенькой небольшую ручку, потянул на себя. Между ступенек образовалась пустота. Кешка просунул руку, взялся за рычаг, сильно потянул его — над головой открылся довольно большой люк. Лезь, Кешка, в него, а из него — в часовню.

Сначала Кешка просунул голову, посмотрел внимательно — в часовне никого не было.

Кешка вылез из подземелья. На всякий случай люк не стал закрывать. Если что, так юркнуть в него проще простого.

Осторожно ступая, Кешка подошёл к двери, выглянул во двор. И во дворе никого. Разве в церкви спрятались пленные?

Теперь надо быстренько заскочить за угол часовни. Оттуда перебежать к церкви. Заскочил Кешка за угол и… остолбенел. Возле стены вповалку лежали мёртвые.

Кешку охватил ужас. Даже волосы на голове стали дыбом. Он, не помня себя, бросился в церковь. Забежал и отступил назад. Весь пол в церкви был устлан мёртвыми. Панический страх овладел им. Кешка не знал, куда кинуться, где спрятаться от этого ужаса. Разве что назад, в часовню? Да вдруг услышал чужой разговор и хохот. Смех больше всего поразил Кешку. Кто может смеяться, если всюду мёртвые люди?

От монастырских ворот, по главной тропинке, сюда, к церкви, шли фашисты с чёрными бидонами за плечами и длинными хоботами красных железных трубок. Они шли, разговаривали и хохотали.

Кешка бросился к часовне.

Фашисты подошли к церкви, направили железные хоботы в окна и двери церкви. Из трубок шугануло пламя, даже кирпич начал плавиться. А вся церковь превратилась в один громадный костёр.

Теперь оставалось одно — как можно быстрее бежать отсюда. Кешка оглянулся. Опираясь руками о стену часовни, к нему шёл окровавленный человек в военной форме. Кешке показалось, что человек этот мёртв. Его глаза были закрыты, а сам он был белый-белый.

Кешка словно примёрз к земле. Ноги отнялись.

— Убегай, парень, иначе сожгут тебя огнемётами, — сказал человек, и Кешку сразу же отпустил страх.

Теперь Кешка рассмотрел, что перед ним стоит не иначе как красный командир, немолодой уже, в комсоставских галифе и разорванной гимнастёрке, надетой на голое тело.

— Дядечка, — взволнованно заговорил Кешка, — вы — командир?

— Откомандовал… Беги, беги, парень, — сказал он.

— Вместе побежим… В часовню, — предложил Кешка.

— Какая разница, где умирать, в часовне или под чистым небом, — обречённо ответил тот.

Кешка недолго думая схватил его за руку, подставил своё плечо, чтобы раненый мог опереться на него. Тот, наверное, почувствовал силу Кешкиной воли, не стал сопротивляться.

Пройти надо было шагов десять. И они кое-как доковыляли до двери. Но тут их заметили фашисты. Автоматная очередь прошлась над их головами, только кирпич посыпался. Они успели зайти в часовню.

— Дядечка, быстрей забирайтесь в этот лаз, — подтолкнул Кешка раненого командира.

Едва Кешка успел помочь человеку спрятаться в лаз, как на пороге часовни появился огнемётчик. К счастью, он сначала оглянулся вправо, чтобы увидеть Кешку и испепелить, а Кешка был слева. Кешка быстренько шмыгнул в лаз и изо всей силы рванул рычаг.

4

Кешка боялся зажечь фонарик — а вдруг фашисты как-либо увидят его свет, — поэтому они спустились по лестнице в чёрной непроглядной темноте. И оба молчали.

Наконец Кешка нащупал ногой каменный пол коридора, обрадовался, будто их путешествие счастливо окончилось.

— Пусть теперь, гады, ищут ветра в поле, — весело заговорил он.

— Где мы? — спросил пленный. — И как мы выберемся с этого пекла?

— А вы не волнуйтесь, — успокоил его Кешка. — Мы в подземелье… Отсюда ведёт коридор к Змеевому колодцу. А колодец тот в лесу.

Пленный вдруг отпустил Кешкину руку, сел.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил он.

— Кешка я… Иннокентий Листопаденко, — ответил Кешка.

— А меня Карди… Сергей Иванович Карди… Ну, вот и познакомились. А теперь послушай, что я тебе скажу, Иннокентий Листопаденко. Спасибо тебе, что спас меня от фашистских огнемётов… Но мне отсюда не выбраться…

— Нет, нет! — закричал Кешка. — Я не брошу вас…

— Чудак ты, Иннокентий Листопаденко. У меня сил и на два шага не осталось, — грустно сказал Сергей Иванович. — Всё, брат, финита!..

Что значит слово «финита», Кешка не знал, но понял — плохое слово, которое не иначе как означает конец.

— И не думайте про эту «финиту», — решительно запротестовал Кешка. — Надо все силы собрать, до последней капельки и до последней минуты бороться. А если придётся падать, так и то головой вперёд, как говорил наш комдив товарищ Супрун. Нам и идти — сущий пустяк. Километр, не больше…

— Километр, — эхом отозвался Сергей Иванович и замолчал.

Кешка включил фонарик. Сергей Иванович лежал на ступеньках. Его лицо стало каким-то серым, на нём в лучах фонарика блестели капли пота. Кешка подолом рубашки вытер пот с лица.

— Дядечка… Сергей Иванович, — взмолился он, — что же мне делать? Как помочь вам?

— А ты помог уже, — сказал Сергей Иванович, — ты напомнил мне, кто мы такие с тобой. А мы — советские… Поэтому не имеем права поддаваться слабости и безволию, а как та пружина всегда должны быть готовы выпрямиться… Я только отдохну, Кеша…

Кешка присел рядом.

— Дядечка, — обратился к Сергею Ивановичу Кешка, — а звание у вас какое: майор или полковник?

— Звание у меня, Кеша, самое генеральское, хоть я, может быть, и не сиганул дальше полковника, — оживился Сергей Иванович. — Так когда-то говорил мне сам Климентий Ефремович, товарищ Ворошилов.

Кешка даже ушам своим не поверил.

— Вы видели Ворошилова?..

— Как тебя вижу, — с гордостью ответил Сергей Иванович. — Подошёл он ко мне, пожал руку и говорит: «Давно я слышал о вас, а вот увидеть не приходилось. По моему понятию, так вы не иначе как генерал и звание у вас генеральское». Я тогда в Сочи, курорт такой есть, работал, а он отдыхал там. Эх, Кеша, Кеша, какая жизнь была!.. Сколько радости людям приносила!.. А мы иногда не ценили… А ценить её надо, потому что она самая красивая, самая лучшая… Давай, Кеша, руку и пойдём… Пойдём, Кеша, всем чертям назло…

Сергей Иванович протянул руку, Кешка помог ему подняться. Сергей Иванович опёрся на Кешкино плечо. Они ступили один шаг, второй, третий… Пошли потихоньку.

Тот несчастный километр подземного коридора они одолели часа за три. Пройдут шагов двадцать и долго отдыхают. Потом опять идут, едва переставляя ноги. Но идут же, не стоят на месте.

Ещё больше часа ползли они по крутой лестнице колодца. Ну, а потом надо было обходить местечко, чтобы не попасть злыдням-фашистам на глаза.

5

Было очень поздно, выщербленная луна уже вылезла на небо и сеяла оттуда тусклый свет на притихшую землю, когда они с Сергеем Ивановичем добрались наконец до дома на краю кладбища.

Пока выбирались из подземелья, пока обходили местечко, у Кешки была одна забота — довести Сергея Ивановича домой. Теперь у Кешки появилась другая забота — как показаться на глаза бабушке.

Хоть бабушка Олимпиада Захаровна и не была очень строгой, Кешка её побаивался. Особенно тогда, когда где-либо задерживался, а бабушка его ждала и волновалась. Тогда она могла не только наругаться, но и огреть хворостиной, которая каким-то образом всегда оказывалась у неё под рукой. Поэтому Кешка, если чувствовал свою вину, подходил к бабушке только на расстоянии этой хворостины.

Сегодня Кешка чувствовал особенную вину. Он отпросился на три часа, а задержался до поздней ночи. Пока успеешь слово сказать в своё оправдание, получишь розги. Да и поймёт ли бабушка, которая только и знает, что копаться в огороде, благородный Кешкин поступок? Ещё прогонит спасённого командира…

Кешка надеялся пробраться тихонько в дом, прихватить хлеба, огурцов, накормить Сергея Ивановича, а тогда уже вести его в церковь, что на кладбище. Хорошо было бы, если бы бабушка крепко спала…

Сергея Ивановича Кешка положил под небольшую копну сена. Тихонько пошёл к дому. Хотел зайти в избу через сенцы, но вовремя спохватился, что дверь в сенцах верещит так сильно, что даже в Велешковичах слышно. Самое лучшее залезть в дом через окно.

Оно открылось тихо, словно было в сговоре с Кешкой. Прислушался — тишина. Спит бабушка. Кешка перекинул одну ногу через подоконник, вторую. Под потолком загудели потревоженные мухи и замолчали, наверно, догадались, что свой лезет.

На цыпочках Кешка дошёл до порога, где в шкафчике лежал хлеб. И шкафчик открылся без единого шороха. Кешка взял буханку хлеба, разломал её наполовину.

Кто-то крепко ухватил его за ухо и крутанул так, словно хотел вырвать с корнем.

— Где же ты, голубок, шатаешься? — сказал кто-то бабушкиным голосом.

Так и есть — попалась жучка в бабушкину ручку!..

— Бабушка миленькая, я больше не буду, — начал проситься Кешка.

Бабушка ещё раз крутнула Кешкино ухо, но уже не так больно. Может быть, ухо привыкло, а может быть, у бабушки от сердца отлегло — всё же не пропал, нашёлся внук.

— Вот что, голубок, теперь ты всю войну в доме просидишь, дальше двора носа не высунешь, — пообещала бабушка. — Что же это будет, если я тебя не уберегу, что твои родители скажут, когда с войны возвратятся? А теперь садись да ужинай… Видишь, как проголодался, вон сколько хлеба отломал…

— Так я не себе, — неожиданно признался Кешка.

— Тогда веди и огольцов своих в дом, — приказала бабушка.

— Там не огольцы, а полковник раненый, — сказал Кешка.

— Ах ты, боже мой! — всплеснула руками бабушка. — Какой полковник? Откуда?

— С лагеря монастырского… Там всех пленных фашисты расстреляли, один он остался… Голодный совсем…

— Что же ты до этого времени молчал? — набросилась на Кешку бабушка. — Где он? Ах ты, горюшко наше…

Бабушка выбежала во двор. Кешка за ней.

Сергей Иванович лежал неподвижно. Даже Кешка испугался — не умер ли? Бабушка стала на колени, приложила ухо к груди.

— Потерял сознание он… Бери за ноги, понесём, — приказала она.

Сергея Ивановича положили на кровать. Он так и не пришёл в сознание.

Бабушка завесила окна, засветила лампу. Долго смотрела на потерявшего сознание человека.

— Хорошо, что ты его хлебом не накормил, — сказала она. — Тогда уже не было бы спасения. Голодному это как отрава.

Бабушка развела на шестке огонь, поставила на него чайник. Сама пошла в сенцы. Оттуда принесла пучки трав. Когда вода закипела, положила травы в чайник.

— Помоги мне, — попросила она Кешку. — Надо раны обмыть, перевязать, а потом отваром напоить…

Сергей Иванович был ранен двумя пулями, к счастью, не очень тяжело. Но крови потерял много.

Бабушка обмыла раны, перевязала холстиной. Потом напоила Сергея Ивановича отваром.

— Выживет, — сказала она. — Крепкого здоровья человек. Другой бы на его месте давно отдал бы богу душу… Теперь ему надо хорошенько выспаться. И ты ложись, а то поздно уже…

Кешка разделся, нырнул в кровать да вдруг как закричит.

— Чего ты? — удивилась бабушка.

— Там кто-то лежит… Тёплый, — заикаясь от страха, сказал Кешка.

— То Лёвка Гутман, — ответила бабушка. — Он сегодня также из-под расстрела убег…

Максимка

1

Среди велешковичских мальчишек Максимка был самым примерным учеником. У него никогда не было замечаний от учителей. Он прилежно учился. Но до круглого отличника не дотягивал. В Максимкином табеле всегда красовались две тройки: одна — по пению, вторая — по физкультуре. Да в том его вины не было.

Как ты запоёшь, если у тебя голос, как у молодого петушка, который впервые пробует закукарекать — ломкий, писклявый, хриплый, даже самому стыдно. На уроках пения Максимка только делал вид, что поёт — широко раскрывал рот. Да обмануть таким образом учителя пения Наркиса Силантьевича было невозможно. Наркис Силантьевич вдруг стучал дирижёрской палочкой по столу, а когда класс замолкал, обращался к ученикам:

— А теперь, дети, послушаем, как поёт Савик… Максим, пропой, пожалуйста, ноту «ре».

Максимка пробовал вытянуть эту проклятую ноту «ре». Получалось что-то невообразимо фальшивое, козлиное, что Наркис Силантьевич зажимал уши ладонями и ставил в классный журнал маленькую тройку, словно хотел подчеркнуть этим, что способности к пению у Максимки вот такие же мизерные, как и эта тройка.

Наркис Силантьевич, может быть, закатил бы Максимке и двойку, но не хотел огорчать Максимкину маму Христину Климентьевну.

Максимкина мама работала учительницей в той же школе, где учился Максимка и которую она когда-то окончила сама да и осталась работать в ней. Христину Климентьевну очень огорчали сыновы оценки по пению. Но что возьмёшь с безголосого! Ему хоть сто двоек закати, петь не научишь…

Не лучше у Максимки было и с физкультурой. Во-первых, Максимка никак не мог научиться ходить в строю. Учитель физкультуры Данила Иванович, бывало, командует: левой, левой, левой — и все под его команду идут левой ногой, а Максимка хоть плачь — правой… Данила Иванович тогда грозно спрашивал:

— Кто там ступает правой?..

Ученики отвечали хором:

— Савик ступает правой… Савик шагает правой…

Во-вторых, у Максимки не получались физические упражнения. Девочки и те выполняли их лучше Максимки. То ли сил у него не хватало, то ли сноровки, а может быть, рост мешал. Только Даниле Ивановичу до этого не было никакого дела. Он всегда ставил Максимке жирную, большущую тройку, чтобы и слепому было видно, какой Максимка неудачник.

Всё то было до войны. Теперь Максимкины табеля с тройками по пению и физкультуре лежали на дне материного сундука. Папа как пошёл на войну, так до этого времени и не отозвался. Да и как он отзовётся, если Максимка с мамой и сёстрами остались во вражеском тылу, а папа по ту сторону фронта.

Теперь в доме за хозяина Максимка. Хозяйничает, конечно, мама, но ответственность лежит на Максимке. Папа, когда уходил в Красную Армию, так и сказал:

— Ну что, брат Максимка, ты теперь один в доме мужчина и на тебе лежит вся ответственность за маму и сестёр…

Ответственность действительно лежала и большая, и не только за маму и сестёр, но ещё и за корову, которой до войны не было и которая появилась теперь. Зачем им до войны была та корова, если молоко, масло, творог можно было купить в сельповском магазине или на колхозном базаре. Да и некому было смотреть за коровой. Мама с папой целый день на работе, а они, дети, в школе.»

Максимкин папа был не лишь бы кто, а врач, заведующий Велешковичской амбулаторией. К нему приходили лечиться не только велешковцы. Да и сам он ездил по деревням, навещал больных. Такие поездки назывались визитами.

Для визитов у папы была казённая лошадь Гуля, бричка на рессорах для лета и возок для зимы. Раз в неделю папа запрягал Гулю, брал с собой кожаный портфель-баул, в котором хранились различные медицинские принадлежности и лекарства, и ехал на визиты.

Если бы не лошадь Гуля и не бричка, то очень тяжело пришлось бы Максимкиной маме Христине Климентьевне, когда все велешковцы бросились в отступление. Да и потом, когда возвращались с него.

В отступлении мама и обзавелась коровой. А случилось это так.

Под вечер, на второй день, что они прятались в лесу, там появились отставшие солдаты военной части, которой командовал политрук Кубасов. Он и принёс горькую весть: главные силы фашистов обошли Велешковичи с юга и с севера, далеко продвинулись на восток.

Максимкина мама очень испугалась, заплакала. Она всё ещё надеялась, что фашистов остановят и война быстро окончится, а тогда из армии вернётся папа и всё наладится. Теперь мама не знала, что делать. Возвращаться домой она боялась и поэтому начала просить политрука Кубасова, чтобы взял её с собой за линию фронта.

— Я и сам, Христина Климентьевна, учитель, — посочувствовал ей политрук. — Только в войну стал военным, и поэтому очень вас понимаю. Но, к сожалению, взять с собой за линию фронта не могу. Мы пойдём нехожеными тропами, будем пробиваться к своим с боями, а у вас трое детей… Так что советую возвращаться в Велешковичи…

— За смертью возвращаться? — грустно спросила мама. — Если не убьют фашисты, то всё равно погибнем от голода, потому что у нас припасов и на три дня не хватит.

Кубасов горячо возразил:

— Не надо так мрачно смотреть в будущее, Христина Климентьевна. Свет не без добрых людей. Как-нибудь перебьётесь, переживёте, а там, смотришь, и мы вернёмся. А пока, чтобы вам было что поесть, я дам вам немного муки.

Мама не хотела брать ту муку, но Кубасов настоял. Он позвал солдат, и те погрузили муку на бричку. Как раз в это время к ним подъехали трое всадников. Один — мужчина, с орденом Красного Знамени на френче, а две — женщины. Мужчина ловко соскочил с лошади, по-военному козырнул.

— Разрешите обратиться? — спросил он разрешения у политрука.

— А вы кто будете?..

— Председатель колхоза Кравчук, — ответил мужчина. — Гоним колхозный скот в советский тыл.

Сегодня мои погонщики проскакали на лошадях километров пятнадцать на восток, и на север, и на юг — всюду фашисты… Вот я и хочу спросить у вас, как представителя Красной Армии, какой нам будет дальше приказ?..

Политрук крепко задумался. Видимо, трудную задачу задал ему председатель колхоза Кравчук.

— Вот что, товарищ Кравчук, — подумав, ответил политрук. — Фашисты действительно продвинулись вперёд, так что мы находимся уже на оккупированной земле. За линию фронта вам не пробиться. Надо возвращаться домой.

— Домой?.. К фашистам?.. Да как вы могли такое сказать? Чтобы я скотину фашистам отдал?.. Да ни за что!.. — очень сердито закричал председатель колхоза Кравчук. — Разве вы приказа не слышали?.. Ничего не оставлять врагу… Если уж никакого выхода не будет, то я весь скот уничтожу и вместе с погонщиками пойду с вами за линию фронта…

Кравчук говорил так настойчиво, что казалось, из его глаз искры летят.

— Вы, товарищ Кравчук, неправильно оцениваете обстановку, — возразил политрук. — Вы, товарищ Кравчук, в приказе услышали только то, что надо уничтожать ценности, которые могут помочь фашистам в войне, а на главное не обратили внимания. Приказ же этот направлен на организацию партизанских отрядов в тылу врага. Так я хочу спросить вас — партизанам нужны хлеб, мясо? Или они, может быть, святым духом жить будут?..

— Партизанам я хоть сейчас готов отдать скот, — закричал Кравчук. — Но где они?..

— Того и я не знаю, — улыбнулся политрук. — А вы скот раздайте людям. Пусть пока пользуются. Многие на первое время ничего не имеют, хоть с голоду умирай, как вот и эта учительница из Велешкович. Дайте ей корову, кабанчика. У неё трое детей, а муж на фронте… А будет необходимость, она корову партизанам отдаст.

В ту же ночь Максимкина мама возвратилась домой в Велешковичи. В бричке лежал болыпеватый подсвинок, два мешка муки, а за бричкой топала корова Зорька. Теперь Максимкиной маме не страшен был голод. Лишь бы только фашисты к ним не цеплялись.

Пока что это несчастье минало Савиков дом.

2

Кто-то осторожно дотронулся до Максимкиного носа. Ну, известно, кто — мама! Только она умеет вот так ласково будить Максимку. Аннушка и Алёнка — Максимкины старшие сёстры — с ним особенно не церемонятся. Если он не очень быстро просыпается, так могут и одеяло стянуть, а то даже и тумаков надавать.

Максимка открыл один глаз. Он всегда так делал, когда его будила мама. Это у них такая игра была: Максимка один глаз откроет, а мама улыбается и спрашивает: «Чей это глазок несмело выглядывает?» — «Максимкин», — отвечает Максимка. — «А где второй?» — «Спит», — отвечает Максимка.

Так вот, открыл один глаз Максимка. Что за чудо? Возле его кровати стояла совсем не мама, а… Густя. На ней было синее в белый горошек платье и пышный бант в волосах.

Максимке даже неудобно стало: ну, что о нём подумает Густя? Конечно, что Максимка соня. Срамота! Солнце уже со стены на пол сползло, а он в кровати нежится.

— Ты чего припёрлась? — нарочно сердито спросил Максимка, чтобы хоть как-то спрятать своё смущение.

В другой раз Густя обязательно высказала бы Максимке своё возмущение за его грубость («Как тебе не стыдно? Культурный мальчик, а разговариваешь, как хулиган!»), а сегодня словно и не замечала её.

— Моя мачеха совсем не мачеха, — сказала Густя.

— А кто она? — удивился Максимка.

— Она — шпионка…

Максимке даже дыхание перехватило, так сильно он испугался за Густю. Мало того, что Густин папа переметнулся к фашистам, привёл домой злую мачеху, так та ещё оказалась шпионкой!..

— Может быть, тебе показалось? — спросил Максимка. — Кто и за кем послал её шпионить?

— За нами, — ответила Густя.

— За нами? — снова испугался Максимка.

— Я сама слышала, как она говорила папе, что найдёт тех подпольщиков, которые стреляли по штабу, увели Грома, а сегодня ночью расклеили листовки и вывесили на колокольне красное знамя… Значит, обещала найти нас…

— Так и сказала?

— Так и сказала…

— Отвернись, мне надо одеться, — сказал Максимка. — Сейчас пойдём к Данилке, и ты всё ему расскажешь…

Максимка одевался торопливо. Теперь он ни капельки не сомневался, что Густина мачеха шпионка. Данилка что-либо придумает. Данилка — голова. Скорее всего надо немедленно уходить из местечка. А может, прятаться в подполье. Вот будет здорово, если они спрячутся в подполье. Никто их тогда не найдёт!

— Послушай, Густя, а про какие листовки ты говорила? — вдруг вспомнил он Густины слова насчёт красного знамени на колокольне и расклеенных листовок.

— Про те, что вы вчетвером сегодня ночью расклеивали, — улыбнулась Густя. — Думаешь, не знаю, почему ты так долго спал? Потому, что листовки расклеивал, знамя вывешивал на колокольне…

— Густя, я ночью спал, — признался Максимка. — Я листовки не расклеивал…

— Не ври!.. Тебе приказали ничего не говорить мне, потому что мой папа служит фашистам… Но я никогда, никогда не выдам нашей тайны, даже если меня пытать будут…

— Я тебе верю, — сказал Максимка. — Но пусть меня сорок ведьм схватят, если я тебе соврал..»

Максимка хотел ещё поклясться головой, как вдруг увидел на столе сложенную вчетверо бумажку. Не иначе как мама оставила записку!..

Взял Максимка бумажку — так и есть, записка…

«Максимка! Сыночек! Мы с Аннушкой пошли жать рожь. Её нам выделили в колхозе. Алёнка погнала пасти корову. Как проснёшься, быстренько позавтракай и смени Алёнку. Хорошо, сынок?»

Максимка прочитал записку и очень опечалился.

Ну, почему взрослые люди ничего не понимают? Им лишь бы мешать детям. И не подозревают, что у детей тоже есть очень важные дела. Не успеешь задумать что-либо, как мама тут же находит тебе какую-нибудь опротивевшую работу. Где тут справедливость? Что будет делать Алёнка, если Максимка пойдёт пасти корову? Ничего стоящего. А Максимке, может быть, придётся сегодня прятаться в подземелье, идти в партизаны. Ну, кто возьмёт Алёнку в партизаны, если она выстрелов боится; кто возьмёт её в подземелье, если она мышей боится?.. Лягушек и то боится… Так пусть и пасёт корову…

Подумав так, Максимка решительно сказал Густе: «Пошли».

Сказать-то сказал, но совесть тут же заговорила: нехорошо, Максимка, маму не слушать. А что тебя папа просил, когда в Красную Армию уходил?.. Слушать маму. Ну, вот!.. А ты?.. Стыдно, брат!..

«Но это же будет последний раз. А потом я всегда буду маму слушать», — принял Максимка такое решение и с лёгким сердцем выбежал во двор.

Максимка дважды свистнул — условный знак, чтобы Данилка услышал, что пришёл Максимка и что у него важное дело. Данилка не отозвался. Но дверь в сени была открыта. Значит, Данилка дома. Тогда почему же не выходит? Не иначе делает вид, что не слышит или что нет необходимости.

— Я сейчас. Подожди меня здесь, — попросил Максимка Густю.

Густя села под забор, а Максимка побежал в дом. Сейчас он как завоет волком!.. То-то же испугается Данилка!

3

Максимка открыл дверь, хотел завыть по-волчьи, но язык словно онемел. И не удивительно. В углу за столом сидел дед Ничипор, а напротив него Густина мачеха Антонина Павловна, шпионка!..

Оба они, услышав, как заскрипела дверь, чего-то вздрогнули, но тут же и успокоились. А у Максимки сердце едва не выскочило, да, к счастью, как-то задержалось в пятках.

— Что тебе надо, мальчик? — спросил дед Ничипор. — Данилка? Так его нет дома.

Максимка тем временем не сводил глаз с Густиной мачехи. Ну, просто как гипнозом притягивала. Он первый раз в своей жизни видел живую шпионку.

— А ты чей же будешь, не Савиков ли? — вдруг спросила Густина мачеха. — Не Христины ли Климентьевны сынок?..

Только этого и не хватало! Максимка, не сказав ни слова, пулей вылетел во двор. На лету крикнул Густе:

— Бежим! — и метров, наверно, триста чесал не оглядываясь. Свернув в переулок, приостановился, подождал Густю. — А знаешь, кто у Данилки сидел? Никогда не догадаешься… Твоя мачеха, вот кто!

Новость эта поразила и Густю.

Чего Антонина Павловна очутилась в Данилкином доме? Скорее всего выследила Данилку. Но как она догадалась, что Данилка стрелял из пушки по штабу?.. Разве дед Ничипор навёл на след? Всё может быть. Война изменила людей, и теперь уже трудно догадаться, кто свой, а кто чужой…

Максимка выслушал Густю, сказал:

— Это ты правду говоришь, Густя. Взрослых теперь совсем нельзя понять. Они говорят одно, делают совершенно другое, а нас учат быть правдивыми и честными…

Они оба задумались. Несколько шагов шли молча.

— Я сразу догадалась, что мачеха совсем не мачеха, — нарушила молчание Густя. — Скажи, Максимка, твоя мама говорила твоему папе «вы»?

— Нет…

— А ещё скажи, твои папа с мамой жили в разных комнатах?..

— В одной, — ответил Максимка. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что мачеха говорит папе «вы», называет его Иоган Карлович, и живут они в разных комнатах…

— А может, они поругались? — предположил Максимка.

— Нет, Максимка, не поругались, — горячо заверила Густя. — Они очень вежливо разговаривают.

— Значит, шпионка, — согласился Максимка. — Только кто её послал шпионить?..

— Кресендорф, вот кто, — ответила Густя. — Начальник фашистской полиции. Я сама видела, как мачеха ходила в полицейское управление. Наверно, за приказами от Кресендорфа…

Разговаривая, Максимка с Густей не заметили, как дошли до кладбища.

Бабушка Ерофеиха сидела на завалинке, вязала лекарственные травы в пучки. Ими бабушка лечила все болезни, какие только есть на белом свете.

Максимка оставил Густю возле калитки, а сам зашёл во двор, поздоровался:

— Добрый день, бабушка… А Кешка дома? — спросил он.

Бабушка перестала вязать траву в пучки, исподлобья глянула сначала на Максимку, потом на Густю.

— Нету Кешки, — сказала она. Вот незадача!..

— Может быть, Данилка к вам приходил? — спросил Максимка. — Может, вы знаете, куда они пошли?..

Бабушка Ерофеиха промолчала, словно не услышала Максимкиного вопроса.

— Чья ж это девочка будет? — спросила она у Максимки. — Не Иогана ли Карловича дочь?..

Максимка удивился: и как это взрослые могут угадывать, у кого и кто родители?..

— Его, — подтвердил он.

— Славная девочка, славная, — похвалила бабушка Ерофеиха Густю. — А Кешки дома нет… Никого дома нет…

— И Лёвы? — спросил Максимка.

— Какого Лёвы? — удивилась бабушка Ерофеиха. — У нас отроду никакого Лёвы не было…

Максимка даже рот раскрыл от неожиданности. Неужели бабушка забыла, как они вчера приходили к ней после побега из-под конвоя?

— Того Лёвы, который убежал из-под расстрела и который вчера у вас остался, — напомнил Максимка.

Бабушка замахала руками.

— Перекрестись, парень!.. Приснилось тебе что-то или ты, может быть, бредишь?..

Максимка ушам своим не мог поверить.

— Это вы, бабушка, обо всём забыли. Мы с Данилкой вчера после обеда приходили к вам с Лёвой Гутманом. Вы нас обедом угощали, а тут как раз фашисты в дом ворвались. Вы им ещё яйца давали. Потом мы пошли, а вы Лёву оставили. Сказали, что ему очень опасно на улице показываться…

Бабушка Ерофеиха задумалась. Максимка решил, что она и правда обо всём забыла. Максимкин папа, бывало, говорил, что есть такая болезнь, склероз называется, от которой человек всё начисто забывает, что делал или что говорил. Может быть, бабушка Ерофеиха и заболела на этот склероз. Если бы Максимкин папа не был на фронте, то он сразу же вылечил бы бабушку. Ему это ничего не стоит. Он и не такие болезни лечил. А теперь придётся бабушке ждать, пока Максимкин папа возвратится с фронта.

— Слушаю тебя, парень, и удивляюсь, — вдруг заговорила бабушка, — о чём ты говоришь?.. Выдумываешь что-то, а Иогана Карловича дочурка бог знает что может подумать. Меня же вчера целый день дома не было. Как же ты мог ко мне приходить и как я могла кормить тебя обедом, если я того обеда и не варила. Так что иди, моя детка, домой, и пускай твоя мама тебя в кровать положит, пока температура не спадёт…

Бабушка подтолкнула Максимку в спину, и он пошёл, ничего не понимая.

— Думаешь, я обманываю? — начал он оправдываться перед Густей, когда они отошли от кладбища. — Чтоб мне с этого места не сойти, если я вру. Абсолютно всё так и было, как я тебе рассказывал. Почему же тогда бабушка говорит, что мы к ней вчера не приходили. Кто-то же из нас врёт? Либо она, либо я…

— Послушай, Максимка, — вдруг остановилась Густя, — а что, если фашисты вчера возвратились, схватили Лёву, а бабушке приказали молчать? Вдруг она сама выдала Лёву фашистам?!

— Нет, нет! — запротестовал Максимка.

— Но ты же сам говорил, что взрослые говорят одно, а делают совсем другое, — напомнила Густя.

Что мог сказать Максимка!

4

— Подожди, я маме расскажу, — пригрозила Алёнка, когда Максимка наконец пришёл сменить её, как и просила мама. — Где это ты шляешься?.. Почему дома не сидишь?.. Надо же, прибегаю — дом раскрыт, а его нигде нет…

Алёнка стукнула Максимку в плечи кулаком, сунула поводок в руки — паси, Максимка, корову и не вздумай возражать, потому что Алёнка мало того, что пожалуется маме, так ещё и отлупит как следует. Мама, конечно, не будет ругаться, но она посмотрит на Максимку такими грустными глазами, что хоть умирай от стыда. Поэтому Максимка готов всё что угодно получить от Алёнки, лишь бы она не жаловалась маме…

Начал Максимка пасти корову, а сам всё про Лёву думает. Где он?.. Неужели фашисты схватили? Надо же быть такому сиротскому счастью: из-под расстрела убежал, а тут спастись не смог. Если Лёва в полиции, так надо же что-то делать?.. Но разве что сделаешь, держа в руках коровий повод. Быстрей бы отвести корову в хлев.

Максимка взглянул на небо. Для него, как и для всех местечковых мальчишек, солнце было самыми точными часами. А чтобы определить, сколько теперь времени, особенной мудрости не надо. Прежде всего необходимо стать лицом на восток. Согнуть правую руку в локте и приподнять её на уровень глаз так, чтобы кончик среднего пальца приходился меж бровей. Если солнце успело пройти по небу путь от кончика пальца до третьей косточки, значит, пора гнать корову домой. Это каждый мальчишка знает.

Стал Максимка спиной к западу, а лицом аккуратненько на восток, согнул руку в локте, задрал голову вверх… Где там! Солнце, как на зло, всё ещё стояло в зените, будто ему очень нравилось смотреть с верхотуры и жечь землю горячими лучами. Может быть, оно немного и сползло к западу, но только чуть-чуть. Максимку даже зло разобрало. Если, бывало, на речку пойдёшь или ещё какое-нибудь интересное занятие найдёшь, так солнце тут же, как по маслу на запад катится. А теперь, когда у Максимки, можно сказать, неотложное дело, оно и не думает с верхотуры слазить. А будь что будет, но Максимка больше не может таскать Зорьку за повод. Хватит! Напаслась!

По правде говоря, так Зорька уже не хватала траву с той жадностью, как раньше. Напаслась, даже бока раздулись, хоть по своей коровьей жадности всё ещё гнула голову к земле.

Максимка намотал повод на руку. Подражая местечковым пастушкам, крикнул на Зорьку строгим басом:

— Ну, ты, обжора, — и дёрнул повод.

Зорька, кажется, только этого и ждала. Ей также надоело жариться под солнцем да отгонять хвостом разный гнус. Она без принуждения повернула на тропинку и была очень удивлена, что Максимка не идёт за ней. А Максимка стоял как вкопанный и недоуменно смотрел в поле.

По полю бежал Данилка и грозил Максимке кулаком. Максимка знал, что если Данилка угрожает кулаком, значит, что-то случилось по его, Максимкиной, вине, а поэтому не жди пощады. Данилка сперва влепит оплеуху, а потом скажет, за что. Максимка никак не мог понять, что плохого он сделал Данилке. На всякий случай Максимка подготовился к отпору.

Данилка подбежал к Максимке, сунул ему кулак под нос.

— Ты это нюхал? — спросил он.

Максимка Данилкин кулак «нюхал», хотя и не так часто. Данилка чаще всего защищал Максимку.

— У меня тоже кулак есть, — ответил Максимка и в ответ сунул Данилке под нос свой кулак.

Конечно, Максимкин кулак не шёл ни в какое сравнение с Данилкиным. Данилкин кулак хоть и небольшой, но костистый, шишковатый. Он как из железа отлитый. А Максимкин кулак пухленький и беленький, словно недожаренный пончик. Поэтому Данилка не обратил никакого внимания на Максимкин кулак.

— Очень испугался, — сказал Данилка.

— И я не испугался, — ответил Максимка.

— Не задавайся, — предупредил Данилка.

— А чего задираешься? — спросил Максимка. Они походили один перед другим, как молодые петушки, пока оба немного успокоились.

— Ты зачем Густю к Кешкиной бабушке приводил? — наконец спросил Данилка.

— Потому что её мачеха — шпионка, — торопясь, объяснил Максимка.

У него были все основания надеяться, что он вконец поразит Данилку. Но где там! Данилка не только не удивился, а с издёвкой захохотал.

— Ну, давай, ври дальше, — подзадорил он Максимку.

— Не веришь? — даже захлебнулся от обиды Максимка. Да и было от чего обижаться: Максимка за всю свою жизнь никогда не врал, даже тогда, когда ложью можно было спастись от неприятностей. — Да чтобы мне с этого места не сойти, если я вру, — стукнул Максимка кулаком себя в грудь. — Начальник полиции Кресендорф послал её за нами следить. Она страшную клятву дала, что найдёт нас. Не веришь?.. Она вот с таким наганом ходит, — Максимка широко развёл руки.

— Ну, и болтун ты, Максимка, — уже без насмешки сказал Данилка. — Наверно, зря я тебя перед ребятами защищал. Думал, что ты серьёзный человек. А ты… Враль и трепло… Трепло несусветное. Как ты мог в присутствии Густи спрашивать про Лёву, если его, может быть, по всему местечку ищут. Бабушка Ерофеиха очень на тебя рассердилась. А что, если Густя скажет отцу, где прячется Лёва? Тогда ни ему, ни Кешкиной бабушке не спастись…

Данилка думал, что этими упрёками доведёт Максимку до слёз. И стоило бы. Надо быть осторожным, осмотрительным, а Максимка готов каждому верить на слово. Так и беды не миновать… Но Максимка чему-то обрадовался, даже засиял как новенький пятак.

— Данилка, — радостно спросил Максимка друга, — так ты у Кешки был, когда мы приходили?.. И Лёву фашисты не схватили?.. А мы с Густей подумали, что, может, его выдала Кешкина бабушка…

— Эх ты, голова еловая, — сказал Данилка, — как ты мог такое подумать?.. Бабушка Ерофеиха знаешь какой человек?.. Самый преданный советской власти!.. А ты?..

— Так, значит, ей можно про Густю плохо думать, а мне про неё нельзя? Густя тоже преданная… Разве она виновата, что отец фашистам служит, а мачеха шпионка…

— Брось ты, завёл одно и то же… Какая она шпионка… Лучше гони корову домой, да пошли… Дело есть… Присягу принимать будем… — доброжелательно объяснил Данилка.

— А не врёшь? — засомневался Максимка.

— Очень надо, — ответил Данилка.

— Тогда заскочим сначала за Густей, — предложил Максимка. — Будет несправедливо, если её не возьмём…

Данилка задумался. С одной стороны, действительно несправедливо отлучать Густю от компании, с другой — Данилка сам согласился с бабушкой Ерофеихой и Кешкой, что Густя может проговориться и тогда не миновать беды.

— Вот что, Максимка, — как взрослый, рассудительно сказал Данилка, — я не берусь сказать, можно ли взять с собой Густю, потому что последнее слово теперь принадлежит нашему командиру. Как он прикажет, так и будет.

Максимка удивился.

— Подожди, подожди, Данилка, о каком командире ты говоришь? Если о Кешке…

— А о таком… настоящем… — как-то загадочно улыбнулся Данилка.

5

Кладбищенская церковь стояла над самой кручей. По круче, между зарослей крушины, болиголова, дикой малины и кашки, вилась тропинка, по которой не боялись ходить разве козы да… дети. Взрослые её обходили.

Раньше, рассказывали старики, церковь стояла шагов за десять от канавы. Но как-то весной случился оползень, берег канавы по самый церковный фундамент осыпался, оголив каменное подземелье с длинноватой и широкой щелью. Подземелье то называлось Страховым. В нём с незапамятных времён стоял пустой гроб из чёрного тяжёлого дерева, с окошком в крышке, как раз над глазами покойника.

Об этом гробе ходили по Велешковичам легенды-предания.

…Очень-очень давно, когда и народа на земле было ещё немного, по лесу в лютую вьюгу брёл одинокий странник. Человек как человек, но с лица чёрный, если вообще можно было назвать лицом череп, немного обтянутый кожей. Да и глаза его мало напоминали человечьи. Они скорее были подобны на два фонарика, светящиеся зелёным неживым светом. Одет странник был в какой-то длинный балахон с громадным башлыком, подпоясанный верёвкой с кистями. А на верёвке даже в темноте сиял большущий диамант. Он также светился холодным, мёртвым светом.

Странник шёл не торопясь, а может, ему и торопиться особенно не было куда. Стояла самая полночь. А давно известно, кто до полуночи не нашёл приюта, тот проходит по земле до первых петухов, а потом провалится в бездну. Так говорят в народе.

Вскоре он увидел в лесной чаще избушку. Её единственное окошко светилось живым светом в сумраке вьюжной ночи.

Странник подкрался к тому окошку, которое было не застеклено стеклом, а затянуто бычьим пузырём.

В избушке, на шестке, горела лучина, тускло освещая бедное убранство жилья. В углу стоял стол. За печью настланы полати. Вдоль стены громоздилась широкая лавка. На стене висел старый заячий тулуп и заячья шапка. Пожалуй, и всё. Нет, не всё. Возле порога, напротив печи, стояла ещё лавочка на четырёх ножках, которую по-здешнему называли козюлькой.

На широкой лавке лежал человек. Не молодой уже, но, кажется, и не старый — без определённого возраста на первый взгляд. Человек тот, кажется, умирал от тяжёлой болезни. На его бледном, каком-то позеленелом лице блестели капельки холодного пота. Вытаращенные глаза мучительно смотрели в низкий потолок. Он весь дрожал, как тот осиновый лист, что дрожит даже при тихой погоде.

Странник немного постоял, потом решительно открыл дверь. В избушку ворвались клубы морозного воздуха. Человек испуганно вскочил, закрылся руками, будто хотел защититься или прикрыть себя от опасности. Он хотел закричать, позвать на помощь, но обессилел, в отчаянье упал на лавку.

— Что тебе надо, Смерть? — спросил он странника. — Разве ты не знаешь, что я бессмертен?

Смерть улыбнулась.

— Вот, вот, бессмертен, — с иронией в голосе сказала она. — Об этом я и хочу поговорить с тобой, Страх. Почему ты должен быть бессмертным? Бессмертна только я — Смерть. Всё остальное имеет своё начало и свой конец. Ничто не вечно: ни горе и счастье, ни боль и блаженство, ни зло и добро, ни ложь и правда, ни богатство и бедность, ни слава и неизвестность, ни надежда и безнадёжность — всё умирает.

— Неправда! — закричал Страх. — Вечная ещё Отвага.

Смерть задумалась на минутку.

— Я не знаю, кто это такая, — сказала она.

— Моя сестра, — ответил Страх.

— Ты врёшь, — улыбнулась своей омерзительной улыбкой Смерть. — Но, если ты говоришь правду, я заберу и её. Теперь же я пришла за тобой. Скажу откровенно, ты мне давно надоел. Живёшь себе незаметно и тихо, хилый и больной, но каждый раз, когда я прихожу за кем-нибудь, ты тут как тут. Я вижу тебя в глазах обречённых странствовать со мной. Думаешь, это очень приятно каждый раз видеть тебя? Ты мне надоел, и я пришла забрать тебя. Одевайся…

— А ты, и правда, слепая и глупая, — сказал Страх. — Если меня не станет, я не представляю, что будет дальше…

— Никто по тебе не заплачет, — ответила Смерть. — Тебя стесняются, проклинают, тебя презирают. Так на что ты надеешься?..

— Это правда, — согласился Страх. — Меня стыдятся. Но я не пеняю на свою судьбу. Рядом с Отвагой я веду себя скромно и тихо. Но и она рядом со мной ведёт себя предусмотрительно и мудро. Ты хочешь разлучить нас. Ну, что же, забирай меня…

Страх набросил на плечи заячий тулупчик, нахлобучил на голову заячью шапку.

— А может быть, подождём, — спросил он Смерть, — пока окончится метель? Очень уж страшно выходить на улицу в такое ненастье.

Смерть захохотала.

— Не думала я, что ты ещё коварный и хитрый, — сказала она. — Хочешь как-нибудь выкрутиться? Не выйдет!

Она схватила Страха за руку и повела на улицу. Они пошли без всякой дороги, по глубокому снегу. Шли долго. По звонкому льду реки перешли на другой и очень крутой берег. Поднялись по круче на равнину небольшого поля. За ним был глубокий овраг. Четыре сосны охраняли глубокий каменный склеп. Они опустились в него. На дне склепа стоял чёрный тяжёлый гроб.

— Тут я и поселю тебя, — сказала Смерть.

— Навсегда? — спросил Страх.

— На веки вечные, — ответила Смерть. Она приподняла крышку. Осмотрела гроб.

— Залезай, — сказала она Страху.

Страх забрался в гроб. Смерть хотела закрыть крышку, но кто-то крепко схватил её, повалил на пол, начал душить, даже искры посыпались из глаз-фонариков.

— Кто ты? — спросила Смерть последним усилием воли.

— Отвага я… Давно хотела встретиться с тобой, да Страх мешал. А теперь некому… Вот я и расправлюсь с тобой, окаянная Смерть!..

И хотя Страху было очень боязно выглядывать из гроба, он всё же не удержался, осторожно вылез, дрожа всем телом, и начал наблюдать, как Отвага сражается со Смертью. Не утерпел Страх.

— Что ты делаешь, Отвага? — завопил он. — Что будет с нами, когда Смерть умрёт?..

Задумалась на мгновение Отвага. А Смерть только того и ждала — бросилась наутёк.

Побежала Отвага за Смертью, а той и след простыл. Затаилась где-то костлявая до поры до времени. Поднялась Отвага сизым соколом в небо, чтобы оттуда, с высоты, всё видеть и приходить, если кому необходимо, на помощь. Страх же остался один, посидел, посидел на гробе, да и поковылял в свою лесную избушку. Гроб же и до этого времени стоит в склепе. Люди его Страховым называют.

Легенда, конечно, — выдумка тёмных, неграмотных людей. Так говорила Максимке мама. Выдумка выдумкой, а может, и правда что-либо в давние времена было. Дыма ж без огня не бывает.

У Максимки даже сердце ёкнуло, а в груди поселилась зябкая пустота, когда Данилка по дороге к Кешке сказал, что присягу они будут принимать в Страховом подземелье. Словно Кешке другого места не нашлось? Надо же такое придумать — партизанскую присягу принимать в Страховом подземелье, где стоит чёрный Страхов гроб. Один его вид может сделать человека на веки вечные заикой. А Кешка хочет, чтобы там присягу принимали.

Максимку сразу затрясло, как только они спустились в подземелье. А Данилке хоть бы что! Идёт себе в темноте да посвистывает.

Максимка сначала завидовал Данилкиному мужеству, а потом подумал: может быть, Данилка поэтому и свистит, что сам боится, а виду показать не хочет? Данилка такой! Он умеет держать себя. А разве он, Максимка, хуже? Он также переборет страх. Он, Максимка, не хуже Данилки свистеть умеет.

Максимка сложил губы трубочкой, хотел засвистеть, как вдруг где-то глубоко внизу как сто чертей заскрежетали зубами; отзвук от этого скрежета приковал Максимку к каменным сходням, а на голове сама по себе поднялась шапка. Максимка изо всей силы втянул голову в плечи, ожидая, что кто-то схватит его костлявой рукой и потянет на тот свет, в чертиное царство.

Но никто его не хватал, и Максимка отважился, открыл сначала один глаз, потом второй.

Вот чудо!..

Внизу, в неярком свете, что струился откуда-то сверху, стоял мальчишка — вылитый Лёва. Но чудо было не в том, что в подземелье стоял вылитый Лёва, — у этого Лёвы были зелёные волосы, как у молодого водяного. А у того, настоящего Лёвы, волосы от роду были чёрные, как осенняя ночь. Так кто же тогда стоял в подземелье? Или всё это почудилось?

Чтобы проверить, бредит он или нет, Максимка закрыл глаза. А когда открыл, то ни Данилки, ни привидения с зелёными волосами нигде не было, а из подземелья долетел сердитый Кешкин голос:

— Ну, где ты там девался?..

Забыв обо всех страхах, Максимка решительно ступил в Страхово подземелье. Он боялся увидеть что-то ужасное. Оказалось, ничего страшного! Обычное каменное подземелье со щелью-отверстием в потолке. Справа от входа стоял шкафчик-аналой, источенный шашелем. Над ним спускалась с потолка цепочка, на которой висела тяжёлая, громоздкая лампада. Слева, на всю длину стены, чернел Страхов гроб. На нём стоял приёмник. А возле него сидело то самое зелёноволосое привидение.

— Что, не узнаёшь? — захохотал Кешка. Максимка присмотрелся внимательней. Привидение улыбнулось знакомой Лёвиной улыбкой.

— Почему?.. Узнаю… Лёва… Только голова на нём не Лёвина… Отчего она позеленела?

— От страха, — смеясь, поддразнивал Данилка.

— Очень мне надо зеленеть от страха, — обиделся Лёва. — Кешка краску перепутал.

Максимка ничего не мог понять. Какую краску? Зачем?

— Это всё бабушка, — начал оправдываться Кешка. — Это она посоветовала перекрасить Лёве волосы, чтобы фашисты не узнали его. Ну, мы и начали перекрашивать. На пакетике было написано: краска золотистая, а она оказалась зелёной.

— Велика беда, — махнул рукой Лёва. — И с зелёными волосами можно жить. А вот что мы будем делать без батареек к приёмнику?..

6

Сурово насупив брови, Кешка внимательно выслушал Максимку как человек старший пусть не по возрасту, так по долгу.

— Всё? — спросил он, когда Максимка замолчал. — Тогда слушай, что я тебе скажу. Я — против. Категорически, как сказал бы наш комдив товарищ Супрун.

— Почему? — спросил растерянно Максимка и посмотрел на Данилку.

Тот отвёл глаза, вроде бы не заметил Максимкиного взгляда, просящего поддержки.

— Почему? — переспросил Кешка. — А потому что она девочка. Раз. А ты видел, чтобы девушек в армию брали? Нет, не видел! Значит, и воевать им нельзя. Во-вторых, отец у неё бургомистр, а мачеха, о чём ты сам говорил, шпионка, значит, и Густе полностью доверять нельзя. Заруби себе на носу, Максимка, что мы должны помнить о золотом правиле победы: бдительность, бдительность и ещё раз бдительность. Так говорил наш комдив, товарищ Супрун. А он никогда не ошибался. А ты, Максим Савик, предлагаешь ввести в наш отряд подозрительную личность и этим нарушаешь это золотое правило.

Кешка говорил так запальчиво, так убедительно, что Максимка побоялся что-либо возразить. Зато совсем неожиданно его поддержал и не лишь бы кто, а Лёва.

— Очень ты умный, Кешка, — сказал он. — Всё правильно, в мирное время действительно женщин в армию не берут, но нигде не сказано, что им запрещено воевать. И они всегда воевали, когда враг нападал на родину. Теперь ты обвинил Густю за её родителей. А разве их выбирают? Разве Густя виновата, что у неё отец бургомистр? Ты вот о бдительности говорил. Но какая же это бдительность? Это недоверие к своим же товарищам, подозрительность. А подозрительность, Кешка, человека оскорбляет.

— Ха! — возмутился Кешка. — Можете меня подозревать. Я не обижусь. Скажи, в чём ты меня подозреваешь? Я тебе ответ дам.

— Очень мне нужен твой ответ. Я тебе и так верю. Как другу.

Максимка обрадовался.

— Правильно! Если дружба, то и доверять надо, — горячо сказал он. — Если бы не Густя, разве мы вывели бы Грома? А теперь вдруг засомневались. Несправедливо это. А поэтому без Густи я принимать присягу не буду. Можешь меня подозревать, в чём тебе захочется.

— Так, — сказал Кешка. — Значит, двое за то, чтобы принять Густю в наш отряд и допустить её к присяге? Хорошо. А ты, Данилка, на чьей стороне?

— Я не знаю, — ответил Данилка.

— Значит, ты воздержался? — спросил Кешка.

— Воздержался…

— Тогда договоримся так. Пускай Густя выполнит ещё одно задание. Только какое?..

— Пускай батарейки достанет, — подсказал Лёва. — Какие мы партизаны без приёмника.

Максимка попробовал возразить: где Густя достанет те батарейки?

— У немцев, — пошутил Данилка.

— А что, правильно, — подхватил Кешка.

Западня

1

У начальника полиции и СД гауптштурмфюрера Кресендорфа была лысая, словно отполированная, как бильярдный шар, голова. На ней — пара большущих, по хорошему лопуху, ушей, толстоватый нос, с обеих сторон которого синели злые холодные глаза. По рыжим бровям можно было предполагать, что гауптштурмфюрер когда-то имел рыжую чуприну, которая неизвестно отчего выпала. А по щекам и широкому подбородку, сплошь изрезанным шрамами, можно было считать, что начальник полиции и СД в молодые годы был драчливым, или, как теперь говорят, имел хулиганский нрав.

Господин Кресендорф сидел в кресле с высокой спинкой за громадным столом, на котором стоял ящик, обитый чёрным бархатом. В том ящике хранились куклы-марионетки, ибо теперешний гауптштурмфюрер когда-то был бродячим артистом театра марионеток. Господин Кресендорф бросил прежнее ремесло, не приносившее ему прибыли, но ящик с куклами возил с собой.

Господин Кресендорф считал, что теперешняя профессия полицейского-палача чрезвычайно плохо сказывается на его таком необходимом фюреру и Германии здоровье. Поэтому он изредка забавлялся куклами-марионетками, которые возвращали его в бродяжническую молодость, хотя и полуголодную, но и не слишком беспокойную.

По правде говоря, гауптштурмфюрер был очень доволен и даже гордился теперешней своей должностью и той жизнью, которую она обещала. Раньше, когда он был артистом театра марионеток, ему подчинялись только куклы. Держи их на ниточке, шевели пальцами, и они, послушные, хочешь пляшут, а хочешь — плачут. Теперь господин гауптштурмфюрер заполучил такую возможность управлять живыми людьми так же, как куклами-марионетками. Ну, разве не может гордиться этим бывший бродячий артист театра марионеток? Может, он и гордился, но одновременно был и огорчён. Да и как же не огорчаться, если живые люди, в отличие от кукол, не хотят повиноваться господину гауптштурмфюреру. Плевать им и на его звание и на высокую должность…

Может быть, поэтому господин Кресендорф всё чаще брался за ящик с куклами-марионетками. С ними по крайней мере никаких забот. Они подчиняются господину гауптштурмфюреру безоговорочно.

«Что надо делать, — думал господин Кресендорф, — чтобы люди слушались меня, как эти марионетки?.. Их надо убивать, убивать, убивать. Мёртвые имеют две особенности: они не противоречат и наводят ужас на живых».

Его мысли вдруг прервал дежурный, появившийся в комнате. Вытянув руку вверх, он приветствовал своего шефа:

— Хайль Гитлер!..

Кресендорф оторвал взгляд от марионеток, недовольно глянул на дежурного.

— Что тебе?..

— Господин гауптштурмфюрер, полицейский по вашему приказанию явился и ожидает в приёмной…

Кресендорф сложил куклы в ящик, закрыл крышку.

— Пусть заходит, — сказал он.

Дежурный вышел, а на его месте появился как из-под земли Зыль-Бородыль.

— Явился по вашему приказанию, — неумело откозырял он.

Кресендорф вперился жёстким взглядом в лицо полицейского. Тот неловко переступал с ноги на ногу, тяжело, даже с присвистом дышал от страха и предчувствия какой-то беды.

— Что за пакость ты пьёшь? — помахав перед собой рукою, спросил гауптштурмфюрер Зыля-Бородыля.

— Самогонку, господин капитан… И правда, пакость, но лучшей гнать не научились, — объяснил Зыль-Бородыль.

— Самогонку? — переспросил Кресендорф. — Мы будем давать тебе шнапс, господин Бородыль, лучший немецкий шнапс.

— Я, господин начальник, не Бородыль, — начал объяснять полицейский. — Я — Зылев. Бородыль — это кличка, дразнилка, значит.

— О, я хорошо понимаю… Садись, господин Зылев-Бородылев.

Зыль-Бородыль сел. Кресендорф пододвинул пачку сигарет. Зыль-Бородыль никак не мог понять, зачем он понадобился самому начальнику полиции и СД. Кресендорф посматривал на полицейского жёстким беспощадным взглядом синих арийских глаз.

— Господин Зылев, — наконец прервал он молчание, — кто, по-твоему, обстрелял наш штаб, увёл у коменданта лошадь, вывесил красное знамя на колокольне, расклеил по городу листовки, а в Даньковском лесу обстрелял колонну машин?

— Не знаю… Не могу знать! — растерялся Зыль-Бородыль. — Скорее всего — оттуда, — Зыль-Бородыль показал пальцем за ухо, давая понять, что местные жители к этим делам не имеют никакого отношения.

— Так, так, — сказал Кресендорф и поставил чёрный ящик на стол, достал с него специально сделанную виселицу, а затем бородатого человечка-куклу.

Придерживая куклу за ниточки, Кресендорф медленно повёл её к виселице. Зыль и глазом не успел моргнуть, как кукла-человечек болталась уже на виселице.

— Как тебе, господин Зылев, понравилось наказание этого негодяя? — улыбаясь, спросил Кресендорф.

От страха у Зыля отнялся язык. Полицейский хотел что-то сказать и никак не мог, только кивал головой, как тот человечек-кукла, которого Кресендорф только что повесил на виселице.

— Давай договоримся, Зыль-Бородыль, — чеканя каждое слово, сказал Кресендорф, — если ты не поможешь нам найти бандитов, я отправлю тебя на виселицу, как и эту марионетку. Если же поможешь, мы дадим тебе сигарет, спирта и денег.

Зыль-Бородыль от страха захотел перекреститься. Поискал в комнате икону — не нашёл. Увидел на стене громадный портрет Гитлера. На всякий случай перекрестился на него.

— Господин начальник, где же я должен их искать?..

— А это уже твоё дело, — ответил Кресендорф. — Захочешь жить — найдёшь. — Он позвал дежурного, приказал ему — Ганс, выдай господину полицейскому бутылку шнапса, две пачки сигарет и плитку шоколада.

Зыль-Бородыль был так напуган, что забыл поблагодарить господина гауптштурмфюрера. Вспомнил об этом уже на улице. Хотел возвратиться, но подумал-подумал, плюнул со зла и побрёл домой.

2

Густя чувствовала себя очень одинокой и беспомощной. Ей казалось, а может быть, так было и на самом деле, что мачеха всё время следит за каждым её шагом. Отец, как нарочно, ходит чем-то озабоченный, и ему нет никакого дела до неё, до Густи. А Максимка обещал прийти и не приходит. Не иначе как Кешка с Данилкой запретили ему дружить с ней, с Густей. А что? И правильно! Кому нужна такая подружка, отец которой преданно служит фашистам, а мачеха заядлая шпионка?

И всё же Густя обижалась на Максимку. Мог бы зайти, навестить…

На глазах у неё выступили слёзы.

Пусть бы скорее красное войско прогнало фашистов, наступило довоенное время с пионерскими лагерями, походами, ночными кострами и весёлыми песнями.

Густя достала из заветного местечка красный пионерский галстук, подошла к зеркалу, чтобы примерить его. Хоть бы сколько минут почувствовать ту довоенную жизнь, когда ещё была жива её мама, когда можно было носить галстук, никого не боясь.

— Моё вам самое преданное почтение, господин бургомистр, — услышала Густя чей-то фальшивый голос.

Она выглянула в окно. Во дворе отец запрягал лошадь в телегу, а через открытую калитку заходил Зыль-Бородыль. Он подошёл к отцу, протянул руку. Отец, видимо, не заметил протянутой руки.

— Что скажете, Зылев? — спросил он.

— Я к вам за советом, — ответил полицейский.

— Говорите…

Зыль-Бородыль оглянулся, давая понять, что на улице разговаривать не совсем удобно.

— Может быть, господин бургомистр, нашли бы минутку поговорить со мной в комнате?..

— К сожалению, я должен сейчас же ехать, — ответил отец. — Господин комендант приказал побывать в Данькове…

— Ну, да, да, конечно, господин бургомистр, — чего-то торопливо согласился Зыль-Бородыль. — И не боитесь вы, господин бургомистр? В Даньковских лесах, говорят, объявились партизаны… Может быть, охрану взяли бы?..

— Глупости, — отмахнулся отец. — Слухи, как всегда, преувеличенные… Так что вы хотели мне сказать?

Зыль-Бородыль оглянулся ещё раз.

— Кресендорф вызывал, — приглушённым голосом сказал Зылев. — Такого страху натерпелся, даже до этого времени поджилки дрожат…

— У полицейского не должны дрожать поджилки, — насмешливо отозвался отец.

— Сейчас и вы, господин бургомистр, задрожите, — обиженно пообещал Зыль-Бородыль. — Знаете, что сказал Кресендорф? «Если, — говорит, — вы с господином бургомистром — вами, значит, — не найдёте бандитов, — так он называет партизан, — то я обоих повешу на церковных воротах». Обоих, господин бургомистр: меня и вас. И повесит, будьте уверены.

Наверно, Зыль-Бородыль надеялся увидеть, как господин бургомистр действительно задрожит, но тот совсем спокойно сел в телегу.

— Мне очень жаль вас, господин Зылев, — сказал отец. — Где вы будете искать тех партизан, если они как ветер в поле — сегодня тут, а завтра там и не оставляют своего адреса? Что касается меня, так я поставлен руководить районом, а не гоняться за партизанами. Так что если Кресендорф и повесит кого, так прежде всего вас, господин Зылев.

Отец дёрнул вожжи. Лошадь легко тронула телегу, выкатила её за ворота. Зыль-Бородыль сердито крикнул вслед:

— Подождите, господин бургомистр! Неужели вы не понимаете, что мы одной верёвочкой связаны?

Он и ещё что-то кричал, но Густино внимание было отвлечено чем-то более важным. Кто-то, скорее всего мачеха, медленно поднимался по лестнице в Густину мансарду. Густя быстренько спрятала галстук в потаённое место, легла на кровать, прикинулась, что спит. Может быть, мачеха не станет трогать её.

Антонина Павловна остановилась в пороге.

— Что с тобой, Густя? Почему ты лежишь? Уж не заболела ли? — с тревогой в голосе спросила она.

— Нет, — ответила Густя. — Я отдыхаю…

Мачеха положила руку на Густин лоб. Лоб был холодный, а рука тёплая.

— Температура нормальная, — сказала мачеха. — Почему ты сидишь дома? Разве у тебя нет друзей?

— Есть, — ответила Густя.

— Тогда почему они не приходят к тебе? Кто они? Я хотела бы с ними познакомиться.

Густя сразу же насторожилась. «Хитрая шпионка! Но так я тебе и скажу о своих друзьях».

— Они — наши ученики, — сказала Густя. — А не приходят потому, что сейчас очень заняты.

Она хотела сказать, что друзья не приходят потому, что отец у неё бургомистр, а мачеха — шпионка, но подумала, что лучше промолчать, пусть мачеха считает, что Густя ни о чём не догадывается.

Мачеха как разгадала Густины мысли.

— А может быть, их не пускают родители? Может, не хотят, чтобы они дружили с тобой?

Догадливость мачехи смутила Густю. К счастью, отвечать не пришлось. Кто-то осторожно постучал в дверь.

— Заходите, — разрешила мачеха.

Дверь несмело приоткрылась. Максимкина голова просунулась в комнату и испуганно замерла. На Максимкином лице видны были растерянность, страх и неодолимое желание дать драла.

Густя и обрадовалась, что пришёл Максимка, и испугалась за него. А вдруг и Максимку мачеха начнёт расспрашивать. Максимка может и проговориться.

— Проходи, проходи, мальчик, я не баба-яга и не ведьма с Лысой горы. А ты меня, вижу, чего-то боишься…

— И совсем он не боится, — пришла на выручку Густя. — Он просто очень застенчивый… Спасибо, Максимка, что ты зашёл. Мне надо с тобой поговорить.

Максимка очень неохотно, робко вошёл в комнату, сел в кресло, умоляюще посмотрел на Густю: мол, мне тоже надо поговорить с тобой, но без мачехи.

Антонина Павловна, может быть, догадалась, что мешает детям, а может, думала подслушать, о чём будут говорить Густя с Максимкой.

— Я пойду заварю чай, а вы посидите, поговорите, давно же не виделись, — сказала она и пошла.

Как только мачеха вышла из комнаты, Густя на цыпочках подбежала к двери, прислушалась. Нет, мачеха не стала подслушивать, о чём они будут говорить с Максимкой. Было слышно, как она гремит на кухне посудой.

— Ну? — сказала Густя.

Максимка так и затараторил, рассказывая, как они собрались принимать присягу, как он, Максимка, потребовал, чтобы присягу приняла и Густя, как решили поручить Густе важное задание — раздобыть питание для приёмника.

— А как только мы раздобудем его, — сказал в заключение Максимка, — то сразу же примем присягу и спрячемся в подземелье. Где только найти эти проклятые батарейки?

Густя на минуту задумалась.

— Кажется, я знаю, где найти, — сказала она. — Во дворе банка стоят машины. Папа говорил, что это штабная радиостанция. А если радиостанция, так в ней должны быть батарейки. Ты как считаешь?..

— Так-то оно, конечно, так, но, наверно же, радиостанция сильно охраняется?..

— Ну и что? — возразила Густя. — Важно выяснить, есть ли там батарейки.

— Ты предлагаешь сначала провести разведку? — спросил Максимка. — А что, и правда!..

— Тогда нечего сидеть. Пошли, — и Густя потянула его к окну, что выходило на огород. — Через дверь нельзя — там мачеха.

Через окно они вылезли на крышу сарая, оттуда по лестнице спустились в огород и побежали к дыре в заборе, через которую не один раз лазил Максимка.

Они не видели, как в комнату зашла мачеха, начала наблюдать за Густей и Максимкой до тех пор, пока они не спрятались за забором. Тогда мачеха начала внимательно осматривать Густину комнату и, конечно же, вскоре нашла красный галстук…

3

Банк размещался в доме бывшего велешковичского нэпмана Ершонка, разбогатевшего в самом начале двадцатых годов на скупке и продаже скота. Тогда частное предпринимательство временно поощрялось Советской властью, и называлось это новой экономической политикой — сокращённо НЭПом. Людей же, разбогатевших во времена этой политики, называли нэпманами.

Ершонок был нэпман. Он построил в Велешковичах двухэтажный дом-контору из красного кирпича, обнёс его стеной, а землю перед домом засадил садом.

Недолго барствовал Ершонок. Лет семь. Потом его выслали на Соловки — острова на дальнем Севере — за неуплату налогов, а дом-контору передали Государственному банку.

Банку хватало забот. Он выдавал рабочим и служащим зарплату, колхозам и совхозам — ссуды и кредиты, принимал деньги от сельповских лавок и магазинов. Много какими денежными операциями приходилось заниматься банку. Поэтому ему было не до сада. Зато велешковичские мальчишки-сорванцы не зевали. Они по кирпичику разобрали стену на задворках, чтобы не было препятствий лазить в сад за яблоками и грушами. Не одно поколение мальчишек хорошо знало тропинку в Ершонков сад. Знал её и Максимка.

Но сначала, как и полагается завзятому разведчику, Максимка решил пройти вдоль банковского дома по улице. Мало ли что может увидеть зоркий глаз разведчика. А Максимка считал себя неплохим разведчиком.

Ничего особенного Максимка не заметил. Все четыре окна, выходившие на улицу, были плотно занавешены. Тяжёлая металлическая калитка наглухо закрыта. Возле неё стоял часовой. Он глянул на мальчика с девочкой, подморгнул им, словно подзадоривая ничего не бояться.

— Так… Ясненько! — сказал Максимка.

Миновав два двора, Максимка повернул в третий, очень неухоженный. Оттуда выбрался на огород. На нём бурно рос укроп, тянулась вверх картофельная ботва, лопушились капуста и свекольник, во все стороны расползались огуречная и тыквенная ботва, а по самой меже тянулись заросли смородины, крыжовника и малины. Если немножко пригнуться, так попробуй кто заметить, как Максимка с Густей пробираются к банковскому дому, всё равно ничего не заметил бы.

Максимка подал знак, упал на землю под куст смородины. Густя прилегла рядом. Банковский двор был перед ними как на ладони.

Прежде всего им бросилась в глаза крытая брезентом машина. В брезенте прорезана дверь. Она раскрыта нараспашку. Через неё видна какая-то аппаратура и женщина в белой блузке с наушниками на голове — видимо, радистка. Рядом с машиной, но как-то боком от неё, спрятавшись под грушу, стоял фургон. Единственное окошко в нём оковано решёткой. Дверь в фургоне, видимо, с другой стороны, потому что отсюда, где лежат Максимка с Густей, — глухая стена.

Кроме радистки, сидевшей в машине и что-то старательно записывающей в тетрадь, никого во дворе не было. Вокруг стояла тишина. И таинственность. Эта таинственность каким-то образом вызывала у Максимки непреодолимое желание что-то делать, действовать.

— Батарейки скорее всего в машине, — шепнул он Густе.

— А мне кажется, в фургоне, — заспорила Густя.

— Почему в фургоне?

— А потому, что приёмник в машине может работать от автомобильного мотора…

— Я об этом не подумал, — признался Максимка. — Но как нам выяснить, есть ли кто в фургоне?

— Будем ждать и наблюдать, — решительно сказала Густя.

Они стали ждать. А давно известно, что хуже ничего нет на свете, чем ожидать и догонять. Да попробуй ещё улежать, если откуда-то прилетел комар, начал звенеть над ухом.

Максимка попытался отогнать комара. Тот на минутку исчез. Наверно, слетал за подкреплением, потому что вскоре над Максимкиным ухом звенели уже два, а может быть, и три комара. Но и это не всё. Кто-то пополз по ноге под штанину. Хорошо, если это чёрный муравей. А если рыжий… Этот не пожалеет, ущипнёт так, что даже в глазах потемнеет. Максимка изловчился, почесал ногу. То, что ползло, притихло, зато по спине, между лопаток, начало так зудеть, хоть по земле катайся.

Максимка хотел махнуть на всю эту разведку рукой да идти домой, как из фургона — откуда же ещё! — появился белобрысый солдат. Солдат был во френче, застёгнутом на все пуговицы, и в зелёных штанах, заправленных в солдатские сапоги. Он остановился возле машины, что-то сказал радистке и захохотал. Радистка сняла наушники, начала, по всему видно, отчитывать солдата, потому что тот вдруг стал смирно и опять что-то сказал радистке, но уже серьёзно.

— Я, я, — ответила радистка, что даже Максимка понял: радистка соглашалась с солдатом, сказав: да, да…

Солдат вытер пилоткой лицо, медленно пошёл в дальний угол двора.

— Эх, языка я ихнего не знаю, — сказал Максимка. — Интересно, о чём они говорили.

— Он просил радистку покараулить фургон, — ответила Густя. — А ещё… ещё… Стыдно слушать…

Максимка не стал допытываться, почему Густе было стыдно слушать. Им овладела смелая мысль.

— Говоришь, просил покараулить фургон?.. А ты понимаешь, что это значит?.. А то, что сейчас в фургоне никого нет. Вот! — радостно заключил Максимка.

— Возможно, и так…

— Не возможно, а точно никого нет… Тогда жди меня. — Максимка вдруг подхватился, и не успела Густя сообразить, что задумал Максимка, как он, пригнувшись к земле, побежал к фургону.

Затаив дыхание Густя следила за тем, как Максимка бежал к фургону, как спрятался за угол.

А дальше…

А дальше Густе показалось, что время вдруг остановилось, а если и не остановилось, то поползло незаметно, как та улитка по песку. Максимка завозился в фургоне. Что он там делал, невозможно было представить. За то время, что Максимка спрятался за угол фургона, можно было не только выяснить, есть ли там батарейки, а взять их и прибежать сюда. И чего он там копается?! Того и жди, что солдат вернётся. Если бы можно было, Густя побежала бы в тот фургон и посмотрела, что там делает Максимка. Но надо набраться терпения и мужества. К счастью, и солдат задерживался. Быстрей, Максимка, быстрей!.. Не надо испытывать терпение…

Тем временем из банковского дома вышла молодая девушка в военной форме с бумагами в руке. Она шла уверенно, чеканя каждый шаг.

Не остановившись даже возле машины, девушка направилась к фургону.

Теперь всё!..

Густя закрыла лицо руками. Ей показалось, что где-то рядом прозвучал выстрел. Она открыла лицо. По тропинке к дому шла девушка, вела за ухо Максимку, да ещё подталкивала его в спину.

Густя подхватилась и побежала.

4

Не иначе как от бабушкиных лекарств Сергей Иванович как уснул, так и спал до этого времени крепким непробудным сном. Солнце взошло и поднялось над лесом, постояло в зените, покатилось себе потихоньку на запад, а полковник, на которого Кешка возлагал столько надежд, всё спал, словно на свете не было войны, словно фашисты не захватили Велешковичи.

Кешке с Данилкой и Лёвой надоело ждать, когда он наконец отоспится. Так можно и войну проспать. А что, очень даже просто! Может быть, красные бойцы уже гонят фашистов в их Неметчину. Проснётся завтра Кешка, а фашистов уже и след простыл…

Они втроём сидели на завалинке под окном. Кешка через каждые минут пять вскакивал, заглядывал в окно — может, полковник проснулся. Нет. Спит.

— Посмотри, кто сюда бежит, — сказал Данилка. Кешка посмотрел, удивился.

— Густя!.. Чего она?..

От усталости и сильного волнения Густя тяжело дышала, широко раскрывая рот, как та плотичка, вытянутая из воды. По её щекам текли слёзы. Мальчишки растерянно посматривали на неё, почему-то боялись спросить, чего она плачет.

— Максимку схватили, — наконец сказала Густя.

— Ну-у! А что я говорил?.. Убежали из-под расстрела и шатаются по улицам, словно ничего и не было…

При этом Кешка очень выразительно посмотрел на Данилку. Тот и без того испугался, потому что тоже, как и Кешка, подумал, что Максимку узнал на улице конвоир.

— Где его схватили? — спросил Лёва, сохранявший удивительное спокойствие.

— На банковском дворе, — ответила Густя. — Там теперь радиостанция.

— Так я и думал, — сказал Лёва. — И нечего тебе, Кешка, выдумывать. Видишь, что мы наделали?..

— Что наделали? — рассердился Кешка.

— А то, что Максимка пошёл доставать батарейки… Очень мне надо было высовываться, чтобы Максимка попал к фашистам. И ты тоже хорош…

Теперь простая эта истина дошла наконец и до Данилки, и до Кешки. Но они начали нападать на Густю.

— Разве мы Максимке давали задание?

— Почему сама не пошла за батарейками? Густя опять заплакала.

— Мальчики, о чём вы? Теперь надо думать, как выручить Максимку. А вы!.. Как вам не стыдно?.. Что-то надо делать, мальчики!..

— А уже наделали, — вдруг послышался из-за угла дома бабушкин голос. — Ремня на вас хорошего нет…

От такого незаслуженного оскорбления Кешка даже не вытерпел:

— Никогда, бабушка, от тебя не ожидал такого. Ты же сама говорила, что подслушивать нехорошо.

Бабушка однако ничуть не смутилась.

— Скажи спасибо, что подслушала, — сердито ответила она, — потому что вы наделали бы ещё каких глупостей. А тут и так дело очень серьёзное. Может быть, ваш этот друг бог знает чего наговорил фашистам…

— Неправда!.. Неправда!.. — горячо возразила Густя. — Максимка совсем не такой, как вам кажется…

Бабушка Ерофеиха только покачала головой.

— Э-э-э, внученька, — грустно сказала она, — на фашистских допросах и не такие, как ваш Максимка, признавались и в том, что делали, и чего не делали. А Максимка — дитя горькое. Будем надеяться, что выдержит пытки. А если не выдержит?.. Тогда горе нам всем. Поэтому слушайте, что я вам скажу. Разбегайтесь по домам да денька три не показывайтесь на улице. А если что-либо случится, не признавайтесь, что были у нас, и о Максимке ничего не говорите.

— Но нечестно же Максимку бросить теперь, когда ему особенно нужна наша помощь, — запротестовала Густя.

— Оно, может быть, и так, — согласилась бабушка, — но ничем вы Максимке не поможете, а хуже сделать — сделаете. Надо, чтобы кто-либо из вас сходил к Максимкиной маме, чтобы знала, какое горе пришло к ней в дом, да хорошенько подумала, как сына из тюрьмы освободить. Пусть к коменданту сходит. Да не с пустыми руками. Коменданта, говорят, берут завидки на чужие пожитки. А теперь бегите домой…

Ничего не поделаешь — Данилка с Густей отправились домой.

— Данилка, — обратилась к нему Густя, — мы не имеем права покидать Максимку в беде.

— Конечно, — ответил Данилка.

— Но как помочь ему, Данилка?

— Может быть, твоего отца попросить? — предложил Данилка. — Он же когда-то с Максимкиным отцом дружил…

— Я поговорила бы, но вдруг Кешка рассердится… А у тебя нет знакомого, который помог бы?

— Был, — невесело отозвался Данилка. — Полицейский один, всё подбивал разведать, где партизаны. Говорил, что и сам партизан. А потом подносил коменданту хлеб-соль.

— Уж не Зыль-Бородыль ли?

— Он самый…

— Его ты больше всех остерегайся, — предупредила Густя. — Я сама слышала, как он папе рассказывал, что начальник полиции приказал ему найти партизан. Лучше я с отцом поговорю. Пусть он коменданта попросит…

5

Как только Данилка с Густей отошли от дома, бабушка схватила Кешку за ухо и так сильно закрутила, что оно сразу же покраснело.

— Теперь видишь, что ты натворил? — ругалась она. — Всё про бдительность болтаешь, а сам уши развесил. Что теперь с Сергеем Ивановичем делать будем? В доме ему ни одной минуты оставаться нельзя.

Конечно, Кешке было и обидно, и стыдно перед Лёвой, что бабушка так неуважительно его осрамила — и за ухо накрутила, и отругала. Но он хорошо понимал — бабушка на все сто процентов права, как говорил ихний комдив, товарищ Супрун.

— Может быть, спрячем Сергея Ивановича в Страховом подземелье? — подал он мысль.

— Я ничего плохого не хочу сказать о Максимке, но он знает Страхово подземелье не хуже нас с тобой, — напомнил Кешке Лёва.

Бабушка даже руками всплеснула.

— Ах, чтоб вас!.. Всюду вы, где надо и где не надо, лезете. Может быть, и в Летописцевой келье побывали?

Кешка с Лёвой переглянулись. О Летописцевой келье они отроду не слыхали.

— А где она, та келья? — спросил Кешка.

— Потом, Кешка, потом, — нетерпеливо отмахнулась бабушка. — Нету времени бары растабарывать. Беги в сарай да вытащи тележку, а я Сергея Ивановича подготовлю.

Кешке дважды приказывать не надо. Минуты через две тележка на двух резиновых колёсах стояла возле крыльца. Теперь осталось только вынести Сергея Ивановича и отвезти в безопасное место — в загадочную Летописцеву келью.

Интересно, где она? Не иначе где-то далековато, если понадобилась тележка.

Бабушка взяла Сергея Ивановича под мышки, Кешка с Лёвой — за ноги. Хотя Сергей Иванович был очень исхудавший — одна кожа да кости — но всё равно нести человека в бессознательном состоянии и тяжеловато, и неудобно. Кешка с Лёвой крепко сопели носами, кряхтели, как те старые деды, но всё же помогли бабушке вынести Сергея Ивановича во двор. Там его положили на тележку. Бабушка сходила в дом, принесла подушку, одеяло, большущий, видимо, ещё дедушкин, тулуп.

— Вот что, детки мои, — сказала она Кешке с Лёвой, — становитесь по сторонам, поддерживайте, чтобы человек, не дай бог, не свалился, а я впрягусь в оглобли.

Бабушка поплевала на ладони, тихонько сдвинула тележку с места и направилась к калитке в кладбищенской ограде, которая находилась почти напротив их дома. От этой калитки тропинка вела только к почернелой от дождей и слякоти часовне.

Вот чудо! Уж где-где, но там никакой кельи не было. Может быть, бабушка хочет спрятать Сергея Ивановича в часовне? Но в ней же нет ни двери, ни окон, да и крыши, считай, не осталось. Одни дыры.

Часовню Кешка осмотрел в первую очередь, когда остался у бабушки. В ней лежали кресты, упавшие на кладбище от старости, и кое-какие инструменты, чтобы не таскать их из местечка, если кому надо выкопать яму, оправить могилу либо поставить новый крест или памятник. Больше ничего интересного в часовне не было. Снаружи, правда, к ней вплотную примыкала толстенная стена, подпиравшая часовню.

Возле стены ещё кое-как держались три каменных креста, поставленные на могилах братьев Крайских, которые жили в Петербурге, но умирать почему-то приезжали в Велешковичи. Эти братья Крайские собирали и записывали в окрестностях Велешкович различные предания, старые песни, поговорки и изречения, рисовали заветные места, вырезали из деревьев удивительные вещи в самых глухих закоулках Даньковского леса.

С тех пор, как умерли братья Крайские, прошло, может быть, лет пятьдесят, а до самой войны в Даньковском лесу, рассказывали, всё находили ихние вырезанки. Под кручей глубокого оврага, среди кустов крушины и малинника, перед глазами вдруг возникала молодая русалка с распущенными волосами; на краю болотного озерца, где по земле стлался ивняк, кто-то видел деревянного уродливого лешего, который ходил в гости к водяному; а с вершины старого дуба следила за всем, что делается на земле, дивная птица.

Старики рассказывали, что и стену возле часовни возвели Крайские. Но бабушка на Кешкин вопрос, правда ли это, ответила кратко и выразительно: ложь.

Кешка ещё раз окинул взглядом часовню, которая уже была видна между стволов деревьев, подумал: «Видимо, бабушка просто так вспомнила Летописцеву келью, потому что в этом углу кладбища никакой кельи нет и быть не может».

Тем временем бабушка подкатила тележку к крыльцу из трёх ступенек, которые вели в часовню. Кешка очень удивился — раньше двери в часовне не было, а теперь, видимо, совсем недавно, появилась. Зато старые, трухлявые кресты, валявшиеся тут, куда-то исчезли. Инструменты, однако, остались. В углу, слева, лежали ломы и лопаты, два топора, верёвки, а в ящике — молотки, клещи, кельма и всякая другая разная мелочь. Посреди часовни стоял столик на трёх ножках, на нём лежал великоватый, железный, покрашенный чёрной краской крест. И ещё одно изменение заметил Кешка. Стена напротив двери напоминала крышку большого сундука — вдоль и поперёк её опоясывали металлические ленты на заклёпках, к ним неизвестно ради чего крепились два латунных шара, над которыми щерили пасти сказочные существа — так вот на этой стене теперь висели три закоптелые иконы в простых рамках, но под стеклом.

К удивлению Кешки и Лёвы, бабушка вытянула из кармана большущий ключ, сунула его в пасть того чудовища, что сидело над латунными шарами, и трижды повернула его. Потом она сняла одну из икон, повернула латунный шар, и сразу же на том месте, где висела икона, образовалось квадратное отверстие. Бабушка сунула руку в отверстие — что-то железное лязгнуло, заскрежетало, словно кто-то провёл рашпилем по сковороде.

— А теперь, детки мои, помогите открыть дверь, — попросила она Кешку с Лёвой.

Втроём они взялись за латунные шары, и дверь, хотя и неохотно, открыла глазам каменный склон стены и крутоватый спуск в подземелье. Слева от входа в подземелье, в нише, спрятанной от любопытных глаз, стоял фонарь «летучая мышь». Бабушка зажгла его.

— Пойдём теперь за больным, — сказала она.

6

Максимке завязали глаза. Кто-то взял его за правую руку, ещё кто-то — за левую. Повели.

Куда? Может быть, в секретную тюрьму — Максимка где-то читал, что такие тюрьмы существуют на белом свете, — а может быть, на расстрел. Перед расстрелом — Максимка знал об этом также из книг — осуждённым всегда завязывают глаза.

Расстрела Максимка не боялся. Чего его бояться, если есть верные друзья. А во всех книгах пишут и во всех фильмах показывают, что верные друзья приходят на выручку в самую последнюю минуту, не надо только терять надежды. Максимка надежды не терял, верил — друзья что-нибудь придумают.

Испугался Максимка только тогда, в фургоне, когда вдруг услышал за спиной чужой голос, оглянулся и увидел перед лицом ствол парабеллума — фашистского пистолета.

Если бы не этот парабеллум, то Максимка бросился бы под ноги женщине, и — ищи ветра в поле. Но от пули далеко не уйдёшь. С ней шутки плохи.

Поэтому Максимка не стал убегать. Он осуждённо подумал: «Попался», — и почувствовал, как похолодело под ложечкой, а в животе что-то больно забурчало.

— Ком, ком, — поманила его пальцем женщина, но парабеллума не опустила. — Иди сюда, мальчик…

Максимка сделал три несмелых шага. Девушка схватила его за ухо. У Максимки сразу пропал страх. Подумаешь, пускай себе крутит ухо. Ему, Максимке, не привыкать. Мало ли его крутили за уши родные сёстры. Вытерпел! И теперь вытерпит.

Конвоиры сначала тянули его по сходням вверх, затем — вниз. Максимке показалось, что сходни опускались глубоко под землю.

Наконец конвоиры остановились. Развязали Максимке глаза. По ним больно резанул яркий свет. Максимка выдержал слепящий свет, оглянулся.

Посреди комнаты стояло кресло с высокой позолоченной спинкой. На нём, скрестив руки на груди, сидел плотный мужчина с лысой головой, большущими ушами и синими жёсткими глазами. За его спиной ярко горели толстые свечи. Огонь свечей отбивался от зеркала, стоявшего за ними, резал глаза Максимке.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил лысый.

— Максимка… Савик…

— А меня — Кресендорф… Фриц Кресендорф, — сказал человек в позолоченном кресле. — Я — начальник полиции и СД Велешковичского округа.

Максимка сразу догадался, что это тот самый Кресендорф, о котором говорила Густя и который приказал Густиной мачехе найти подпольщиков. «Ну, и страшилище, — подумал Максимка. — Безобразное страшилище!..»

Кресендорф протянул руку, почему-то щёлкнул пальцами.

«Может быть, ко всему он ещё и сумасшедший», — опять подумал Максимка. Но тут из-за Максимкиной спины вынырнул толстенький, низенький, кругленький человечек в чёрном костюме. Он подал начальнику полиции бокал с шапкой пены и золотистой жидкостью под нею. Кресендорф поднёс бокал ко рту и подмигнул Максимке.

«Наверно, этот начальник неплохой дядя, — третий раз подумал Максимка. — Он потому и подмигнул мне, что хочет отпустить домой. И правильно, достаточно того, что та фашистка накрутила мне уши…»

Кресендорф допил бокал, отдал тому же толстенькому фашисту.

— Так вот, Максимка, — сказал он, — мы с тобой и познакомились. А теперь за дело. Я надеюсь, что ты мальчик умный, сообразительный, а поэтому не будешь лгать. И всё же давай сразу договоримся. Если ты будешь говорить правду, я угощу тебя конфетой, а если неправду — кнутом.

Максимка даже обиделся.

— Я никогда и никому не лгал, — с достоинством ответил он.

Хотел ещё добавить, что пионеры вообще никогда не врут, но подумал, что не стоит, потому что начальник полиции, может быть, никогда не слышал о пионерах.

— Браво! Браво! — дважды хлопнул в ладоши Кресендорф, одобряя Максимкино заявление. — Вот ты и докажешь эту свою честность. Я буду спрашивать у тебя, а ты отвечать на мои вопросы быстро, не задумываясь и правдиво.

Максимка в знак согласия качнул головой.

— Хорошо…

— Тогда начали, — сказал Кресендорф. — Зачем ты забрался в фургон?

— Мне нужна была батарейка, — не задумываясь, ответил Максимка.

Наверно, Кресендорф не ожидал такого ответа. Его жёсткие глаза выражали удивление.

— А зачем тебе понадобилась батарейка?

— Потому что мой фонарик перестал гореть, — опять же, не задумываясь, ответил Максимка и тем самым совсем ввёл в заблуждение Кресендорфа.

— Какой фонарик?

Максимка вытянул из кармана фонарик — жестяночку с круглым отверстием для линзы. Когда-то эта жестяночка была действительно фонариком, но ещё до войны перестала им быть. Максимке она служила копилкой.

Кресендорф открыл крышку, на пол посыпались монетки.

— Это и есть фонарик? — сердито спросил Кресендорф. — Ах ты, негодный мальчишка!..

Кресендорф выхватил из-под себя кнут, больно, не разбирая по чём, хлестнул Максимку.

Тот не успел даже испугаться, почувствовал только, как обожгло плечо и спину, затошнило.

— Кто послал тебя воровать батарейки? — покраснев от злости, закричал Кресендорф.

— Никто…

Кресендорф опять хлестнул Максимку кнутом.

— Ты будешь говорить правду, или я убью тебя, — начальник полиции схватил Максимку за шиворот, приподнял одной рукой. — Говори, а не то задушу…

— Я говорю правду, — не сдавался Максимка.

— Всыпать ему как следует, — приказал Кресендорф.

Кто-то вошёл в комнату, сказал:

— Господин гауптштурмфюрер, вас просит к телефону господин комендант…

— Подождите меня, — сказал Кресендорф и вышел. Возвратился он, может, минут через двадцать.

— Всыпьте ему пять кнутов и пусть идёт домой, — приказал он толстенькому фашисту.

7

Данилка и так и сяк примеривался, как бы это выручить Максимку. В голову лезли разные глупости, и ничего стоящего. Да и что придумаешь, если Данилка не знал даже, где сейчас Максимка и что с ним. Может быть, его уже нет в живых.

Прежде всего Данилке, конечно, надо было пойти к тёте Христине. Кто же расскажет ей, в какую беду попал Максимка? Да и Кешкина бабушка советовала сходить к Максимкиной маме. Но на такое, казалось бы, простое дело у Данилки не хватало смелости.

Данилка представлял, как запричитает Максимкина мама, тётя Христина, как заплачут Максимкины сёстры, когда услышат, что Максимку схватили фашисты. Данилка не выносил чужих слёз. Сам он не плакал никогда.

Кажется, если бы у него был целый мешок золота, не пожалел бы тому, кто сходит к тёте Христине с грустной вестью о Максимке. Золота у Данилки не было отроду. И поэтому хочешь или не хочешь, а идти к тёте Христине надо самому.

Только Данилка намерился пойти, как на пороге, непрошеный, появился Зыль-Бородыль.

— Здорово, Данила, — ещё не закрыв двери, поздоровался полицейский. — Сто лет тебя не видел! Дай, думаю, загляну… Ну, как живёшь-мыкаешь? О чём думаешь, на что надеешься?..

Зыль-Бородыль, весело подшучивая, сбросил с плеча винтовку, поставил в кочерёжник.

Данилка в ответ на приветствие что-то невыразительное пробормотал, то ли «здорово-здорово», то ли «пошёл к чёрту». Не хотелось сразу заедаться с полицейским.

С того дня, как Зыль-Бородыль подносил фашистскому коменданту хлеб-соль, Данилка перекрестил ихнюю короткую дружбу большущим чёрным крестом. Сегодня Густя напомнила только, что Зыль-Бородыль продался фашистам окончательно.

Зыль-Бородыль, видимо, совсем не догадывался о Данилкином отношении к нему. Он прошёл к столу, сел на лавку, достал из кармана шоколадку, положил на стол.

— Тебе, — объяснил он Данилке. — Бери. Говорят, очень полезный для здоровья продукт.

— Немецкий? — подсказал Данилка.

— Французский, — уточнил Зыль-Бородыль. — Немцы у французов спёрли, а я у них. Око за око, зуб за зуб, как говорят святые угодники и нечестивые воры.

Зыль-Бородыль весело захохотал. Данилка, однако, Зылевой весёлости не поддержал.

— Ай-яй-яй, — печально покачал головой Зыль-Бородыль. — Ай-яй-яй, Данила, Данила, какие мы с тобой лопухи!..

— Почему?..

— А потому, что кончается на «у», — пошутил Зыль-Бородыль. — Дело очень ответственное… Не знаю, говорить или промолчать?.. Вот задача!.. Вот кроссворд!..

Данилка сразу догадался, что Зыль-Бородыль опять поведёт разговор о партизанах и подпольщиках. Начнёт поторапливать его, Данилку, чтобы быстрей искал их. И в Данилкиной голове начал выспевать дерзкий план, не очень, правда, чёткий, но зато соблазнительный.

— Я с математикой не очень дружил, поэтому задачи решать не умею. А кроссворды вообще никогда не разгадывал. Так что говори, почему мы лопухи?

Зыль-Бородыль оглянулся, посмотрел в окно, махнул рукой:

— Партизаны в Даньковском лесу. Вот!..

— Ну, и…

— А то, Данилка, что надо идти в лес немедленно, но сначала наделать грохота в Велешковичах.

— А говоришь, лопухи, — сказал Данилка.

— Ну, да, — не сдавался Зыль-Бородыль. — Красное войско разбило фашистов под Смоленском. Со дня на день тут будет. Понял теперь?.. Давно надо было в лес идти. А ты что-то медлил… Эх ты, разведчик!..

Весть эта поразила Данилку. Наконец наступает желанная пора. Теперь и Максимке ничего не угрожает. От Смоленска до Велешкович, может быть, километров девяносто. Если на танках, так красное войско как раз завтра подоспеет в Велешковичи.

— Зылев, а с кем ты хочешь наделать грохота? — спросил Данилка.

Зыль-Бородыль сначала растерялся, но тут же освоился, захохотал.

— Ну и молодчина!.. Просто прокурор!.. На каждом слове ловит!.. Никуда от него не спрячешься, нигде не денешься… У меня глаз зоркий. Я сразу сообразил, что ты за парень, что ты за молодец… Слушай теперь, что я тебе скажу… Запоминай, на ус мотай, но язык держи за зубами так крепко, чтобы его оттуда ни шилом, ни мылом не вытянуть… Упаси бог, проговоришься — на себя пеняй. Есть тебе, Данила, задание огромнейшей ответственности.

— Говори, не тяни, — поторопил Зыля-Бородыля Данилка.

— Я тебя, Данила, подброшу к Даньковскому лесу, а ты поищешь в нём партизан. Инструкции потом получишь, как дашь согласие. А что ты его дашь, так я тоже уверен.

— Ну, конечно, дам, — сказал Данилка, бесконечно радуясь, что Зыль-Бородыль сам идёт навстречу его дерзкому плану. — Только, Зыль, ты так и не ответил на мой вопрос, с кем ты хочешь наделать грохота, а потом пойти в Даньковский лес?

Зыль-Бородыль сердито нахмурился.

— А тебе это зачем?.. Может быть, это огромная тайна… Может, это конспирация…

— А вот это, Зыль, нечестно, — сказал Данилка. — Или ты мне полностью доверяешь, или же будь здоров, ищи дураков на другой улице…

Данилка сделал вид, будто хочет пойти из дому, и Зыль-Бородыль не на шутку испугался.

— Чудак-человек, — схватил он Данилку за руку, — не могу я тебе сейчас всего сказать. Мало ли что может случиться. Людей ответственных подведём. Одно скажу: есть у нас боевая группа… Больше — ни-ни!.. Хоть огнём жги — не скажу…

— И бургомистр в вашей группе? — спросил Данилка.

— Бургомистр? — растерянно спросил Зыль-Бородыль. — Бургомистр?.. А почему ты спросил про бургомистра?..

— Думал, и он в вашей группе!..

— Ишь ты! — хмыкнул Зыль-Бородыль, взвешивая то, что сказал Данилка. — Ну и разведчик!.. Ну и следователь!.. И как ты догадался?.. Никаких для тебя конспирации…

— Ничего удивительного, — ответил Данилка, разыгрывая из себя такого простачка. — Это же он передал Грома партизанам…

Зыль-Бородыль чуть не захлебнулся от неожиданной радости.

— Врёшь?! — не удержался он.

— Обул Грома в валенки, вывел со двора. А голенища от валенок закопал в огороде… За хлевушком… Под дикой яблоней…

Зыль-Бородыль обрадованно потёр руки.

— Ну и молодчина!.. Да тебе, как разведчику, цены нет!.. Только ты, Данила, вот что… Об этом — ни-ни!..

— Само собой, Зылев, — пообещал Данилка. — А когда надо в Даньковский лес ехать?.. Я хоть сейчас готов…

— Скажу… Скажу, Данила!.. Ожидай и молчи… Главное, молчи…

Зыль-Бородыль схватил Данилкину руку, пожал её и побежал.

«Клюнул», — улыбнулся Данилка.

Присяга

1

Велешковичский округ испокон веку славился мастерами-умельцами. Тут и печи клали особенные, а с глины и дерева мастерили такие вещи, что не только в Витебске и Смоленске пользовались спросом, а в самой Москве и даже в Париже.

А какие брички ковали в Велешковичах! Лёгкие, изящные, с красивыми вырезанными загогулинами, лакированными закрылками и сиденьями. Какую сбрую шорничали! Узорчатую, с накладными украшениями и вязаными кистями. Какие постилки да полотенца ткали! Загляденье! Прелесть!..

Да только ли этим славились велешковцы! Мало которая изба в местечке не украшалась резьбой, не расписывалась узорами. Казалось бы, простой колодец — обычное будничное явление, — так и тот велешковцы венчали таким срубом, такой крышкой, что стоял бы да смотрел на него. Глаз не оторвать!.. Жил когда-то в Велешковичах кузнец Антипа. Золотые руки были у человека. За что ни брался, делал прочно, красиво и со вкусом. Ещё до сих пор по Велешковичам встречаются его изделия. Бывало, стукнет-грохнет раза три — смотришь, готов сковородник. Не сковороду им с огня доставать, а положить в красный угол и любоваться с утра до вечера. А какие вилы делал Антипа!.. Какие ножички выковывал! Бывало, наварит лемех, так ему и сносу нет.

Так вот этот самый Антипа построил в Велешковичах на Переспе ветряную мельницу. Говорят, на свете до этого времени было всего семь чудес. Антипова ветряная мельница стала восьмым чудом и, пожалуй, самым замечательным.

Прежде всего потому, что Антипа сделал мельницу без единого гвоздя, без единой металлической скобы или шестерёнки. И балки, и стены, и маховые колёса, и различные там подшипники, и зубчатые передачи, — всё было выстрогано из дерева. Жернова и те из дерева, только камешками подбиты.

Но не только это поражало. Антипова ветряная мельница не имела обычных для таких ветряков крыльев. На громадном валу крепились два колеса с множеством лопастей. Они и крутили жернова. Издали ветряная мельница была подобна на тележку-двуколку, катившуюся по небу.

В этой Антиповой мельнице и собрал Кешка друзей, чтобы принять присягу.

По крутой лестнице они поднялись на третий этаж, где когда-то засыпали зерно в деревянный ковш. Тут стоял резной шкафчик, в котором Антипа держал записи, кто и сколько привёз на размол зерна.

Кешка приказал друзьям сесть на широкую лавку, а сам стал за шкафчик. Он был очень подобен на фокусника-иллюзиониста Бен-Бахара, выступавшего перед самой войной в Велешковичах.

Фокусник тот дал всего два представления: дневное, для детей, со скидкой на билеты на целых пятьдесят процентов, и вечернее, для взрослых, без скидки, но также недорогое, а разговоров и споров было на три недели. Особенно среди учеников.

Одни говорили, что фокусник-иллюзионист — мошенник, ловкач, делец, а может быть, и того хуже. Другие же, наоборот, защищали артиста, утверждая, что Бен-Бахар прожил целых десять лет в индийской пещере без еды и воды, читая двенадцать часов в сутки книги по чёрной и белой магии. Поэтому и научился превращать воду в вино, обычные бумажки — в червонцы, добывать огонь без спичек, глотать длинные шпаги и перекусывать толстые гвозди.

Если бы не началась война, так велешковичские мальчишки и до сих пор спорили бы, кто же такой на самом деле фокусник-иллюзионист Бен-Бахар?

Так вот и Кешка, словно тот фокусник, стоял за шкафчиком и неизвестно откуда, из каких потаённых хранилищ, выуживал самые разные вещи.

Сначала Кешка поставил на шкафчик чернильницу-невыливашку, но не такую стеклянную, из зеленоватого стекла, которые стояли на школьных партах, а широкую, фарфоровую, с двумя синенькими цветочками, которые почему-то не разрешали приносить в школу.

Потом на шкафчике очутилась ручка с пером «Рондо», опять же не обычная, школьная, а особенная, в виде гусиного пера, с позолоченным ободком и запрещённым для школьников пером — мечтой всех мальчишек.

Затем Кешка положил на шкафчик тетрадь. Тетрадь была обычная, школьная. И всё-таки не совсем обычная. Её обложка пестрела яркими рисунками всех родов войск Красной Армии.

Последним со шкафчика Кешка вытащил великоватый пакет, завёрнутый в белую тряпочку, перевязанный суровой ниткой.

Всё это Кешка делал молча, сосредоточенно, но торжественно и поэтому немного таинственно. Данилка, Максимка, Лёва и Густя, которые затаив дыхание следили за Кешкой, даже приподнялись со скамейки, чтобы лучше рассмотреть, что за пакет до-'стал Кешка.

Кешка мог бы и сказать, что в том пакете, но не иначе как важничал, задавался, как тот шляхтич, у которого гонору больше, чем здравого смысла. Конечно, Кешка не шляхтич, Кешка единственный среди велешковичских ребят знает, как в Красной Армии принимают присягу, потому что один Кешка бывал на этой церемонии.

Не торопясь, Кешка достал из кармана ножик с множеством маленьких ножичков, отвёрток, пилочек и разрезал суровую нитку.

Под белой тряпочкой оказалась ещё одна — полотняная, а под ней что-то красное с золотыми кистями. Кешка взял это красное, встряхнул и… все даже ахнули от удивления. В Кешкиных руках пламенело красное знамя с золотой звездой, гербом Советского Союза и золотой надписью вокруг него: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

— Лёва, подай мне вон ту жёрдочку, — попросил Кешка Лёву.

Вдвоём они прикрепили знамя к жёрдочке, а жёрдочку к шкафчику.

— Теперь будем принимать присягу, — сказал Кешка и уже совсем по-военному скомандовал: «К принятию присяги на верность Социалистической Отчизне прошу построиться…»

Данилка, Лёва, Максимка и Густя стали в шеренгу. Кешка взял со стола тетрадь, раскрыл её.

— Сейчас я буду читать текст присяги, а вы повторяйте за мной… Слово в слово… Потом каждый из вас распишется под присягой, — Кешка кашлянул в кулак, не торопясь, выразительно произнося каждое слово, начал читать написанную им самим присягу. Той, армейской, которую принимали в армии, у него не было: — «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды красных партизан, клянусь, не жалея живота своего, сражаться с ненавистным врагом, который топчет нашу священную землю. Я буду смелым, мужественным, дисциплинированным в этой борьбе. Буду сознательно выполнять приказы моих командиров. Если же я испугаюсь или изменю, пусть общее презрение народа будет мне страшным наказанием».

Дочитав присягу до конца, Кешка взял перо, расписался под присягой: Иннокентий Листопаденко. Потом Кешка подошёл к знамени, стал на колени, поцеловал край знамени.

— Теперь твоя очередь, Данила Чупринец, — сказал он.

По-военному стуча пятками о пол, Данилка подошёл к шкафчику, старательно вывел подпись: Чупринец Данила Захарович и также поцеловал краешек знамени. За ним и остальные закрепили присягу подписями и целованием знамени.

— Теперь я что-то вам покажу, — таинственно сказал Кешка.

— Подожди, Кешка, — остановил его Максимка. — Скажи, ты ничего не напутал, когда читал присягу?.. Почему мы должны были поклясться, что не пожалеем живота, а не головы?.. Во всех книгах пишется, что герои не жалеют головы или жизни. А ты читал «не пожалеем живота…».

Врасплох заданный вопрос смутил не только Кешку.

— Почему? Почему? — растерянно сказал он. — Я сам слышал, так говорилось в присяге.

— Может быть, где и говорилось, но нам бы лучше поклясться, что не пожалеем головы, — стоял на своём Максимка. — Голова же важнее живота.

— Хватит вам, — прекратил ихний спор Данилка. — Ты, Кешка, хотел что-то показать?..

Кешка очень обрадовался, что Данилка выручил его. Он уже и сам начинал сомневаться: может, и правда ошибся.

— Теперь пойдём на кладбище, — объявил Кешка.

2

Зылю-Бородылю повезло.

Нет, не сразу.

Сначала он подумал, что Данилка его обманул. От Данилки чего хочешь можно ожидать.

Но нет. Зыль-Бородыль копнул сапёрной лопатой ближе к хлеву и почувствовал, как она наткнулась на что-то мягкое. Покопал рукой и вытащил одно за другим все четыре голенища от валенок. Два чёрных широких — Клемовых. Зыль-Бородыль сам видел у Клема валенки с такими голенищами. Два голенища были белые, узкие. Не иначе как покойницы Клемихи.

«Так, — мысленно сказал Зыль-Бородыль, — попался, господин бургомистр! Теперь не я, а ты будешь висеть на виселице. Где тебе и надлежит быть…»

Зыль-Бородыль не то что недолюбливал Клема, он всей душой ненавидел его. И за то, что Клем учёный, инженер, а он, Зыль-Бородыль, умел только расписываться да читать. И за то, что Клем пренебрегает им. А зачем пренебрегать? Два сапога — пара. Оба служат одному богу — фашистам.

Зыль-Бородыль аккуратно завернул голенища в тряпку и быстро пошёл к начальнику полиции господину Кресендорфу.

«Интересно, — думал дорогой Зыль-Бородыль, — сколько заплатит мне Кресендорф?.. Деньги ихние мне не нужны. Что за них можно купить? Дырку от бублика?.. Пусть эту дырку сам Кресендорф использует со всей его фашистской сворой».

Перед кабинетом Кресендорфа — довольно просторная приёмная. В ней за столом сидел шарфюрер Хенрик Штюк — дежурил.

Шарфюрер, как и надлежит самому младшему фюреру, пил сырые яйца, что лежали перед ним на столе в пилотке.

— Гутен таг!.. Добрый день!.. Приятного аппетита господину, — поздоровался Зыль-Бородыль, при этом подумав: «Чтоб ты, паразит несчастный, подавился этими яйцами».

Шарфюрер Штюк дососал яйцо, выбросил скорлупу через окно и только после этого искоса посмотрел на Зыля-Бородыля. Шарфюрер хоть бы и хотел посмотреть не искоса, так никак не мог. Во-первых, у господина Штюка были разноцветные глаза. Один ярко-голубой, другой — жёлтый, с синим ободком. Во-вторых, один его глаз смотрел налево и вниз, а другой тем временем направо и вверх.

— Ты есть — швайн… поганая свинья, — вместо благодарности сказал шарфюрер. — Ты разве не видишь, что я занят?.. Или, может быть, ты плохо видишь?.. Так я могу припаять на твой дурной лоб две фары…

Зыль-Бородыль сделал вид, что ничего плохого не услышал.

— Ты вот что, Генрих, — нагло посматривая шарфюреру в разноцветные косые глаза, сказал он, — быстренько доложи господину гауптштурмфюреру, что так, мол, и так, по очень важному делу пришёл старший полицейский господин Зылев. Форштейн?.. Так, понял, значит… Зер гут, пан шарфюрер.

Хенрик Штюк вдруг вскочил как ошпаренный, вскинул руку над головой.

— Хайль Гитлер! — гаркну лон.

Теперь только Зыль-Бородыль понял, что шарфюрер вскочил не потому, что испугался его наглости. В приёмной стоял комендант Велешковичского округа Ляпке.

Не ответив на приветствие шарфюрера, Ляпке ткнул рукой в сторону Зыля-Бородыля, испуганно спросил:

— Вас ист дас?.. Что это?.. Зыль-Бородыль сразу сообразил, что коменданта напугал его пакет с голенищами. Наверно, комендант подумал, что Зыль-Бородыль держит под мышкой бомбу.

— А-а-а!.. Это, господин комендант, вещественное доказательство…

— Какое доказательство?.. Чего доказательство?..

— Доказательство того, что я установил, кто командует партизанским подпольем. Кто увёл лошадь, господин комендант, которую подарило вам благодарное население местечка Велешковичи.

— Ты знаешь, кто есть главный бандит?..

— А как же, господин комендант… Потому и пришёл сюда…

Не успел Зыль-Бородыль опомниться, как Ляпке толкнул его к двери гауптштурмфюрера.

— Гауптштурмфюрер, — с порога закричал комендант, — вы ищете бандитов, а господин Зылев-Бородылев сидит в вашей приёмной и не может дождаться, когда вы его примете. Так мы никогда не очистим округа от бандитов и большевиков.

Такой выговор, конечно, пришёлся не по нутру господину Кресендорфу. Он вперил жёсткие синие глаза в полицейского, словно удав, который хочет проглотить кролика.

— Я давал ему задание, — сказал Кресендорф. — Ну?..

Пока что для Зыля-Бородыля всё шло как положено. Поэтому он решил показать свою независимость. Не суетиться, делать всё потихоньку, как человек, хорошо знающий себе цену. Он медленно разворачивал пакет, а когда развернул, внимательно посмотрел на начальство. Какое произвёл на них впечатление?

Впечатление было самое непредвиденное.

Господин комендант разочарованно плюнул, а господин начальник полиции и СД вдруг размахнулся и изо всей силы заехал Зылю-Бородылю в ухо. Да так сильно, что тот, хватаясь руками за воздух, отлетел к стене.

— Господин гау… гауфюрер… Господин гау… гауфюрер, — заикаясь, начал проситься Зыль-Бородыль. — Разрешите, за что?.. По вашему приказу я нашёл партизанского руководителя. А голенища — вещественное доказательство.

Кресендорф схватил Зыля-Бородыля за шиворот, поставил на ноги.

— Кто он?

Зыль-Бородыль не стал во второй раз испытывать свою судьбу.

— Клем… Бургомистр Клем…

Теперь комендант заехал оплеуху Зылю-Бородылю.

— Господа, помилуйте, — застонал полицейский. — Я не знаю, что надо говорить.

— Будешь отвечать на мои вопросы быстро, не задумываясь и правдиво, — приказал Кресендорф.

— Буду, — согласился Зыль-Бородыль, забыв о плате, которую ожидал получить. — Дайте только глоток воды.

3

Кешка привёл их в тот самый узкий, обложенный камнями, с множеством ниш коридор, где стояли саркофаги помещиков Струмецких.

— Посвети, — передал Кешка фонарик Лёве.

— Что ты будешь делать? — спросила Густя, со страхом наблюдая, как Кешка идёт к чёрному гробу одного из помещиков Струмецких.

— Сейчас увидишь, — лихо ответил Кешка и начал подымать крышку гроба.

Максимка с Густей и даже Данилка надеялись увидеть в гробу что-то страшное, может быть, даже ужасное — один Лёва ничего не ожидал увидеть: очень ему надо преждевременно ломать голову, — но то, что они увидели, очень поразило ребят.

— Вот это здорово! — не удержался Данилка.

— Целый склад, — высказал своё восхищение Максимка.

— Не склад, а арсенал, — уточнил Лёва, который во всём любил чёткость.

— Мальчики, а где же покойник? — разочарованно спросила Густя.

В гробу, действительно, никакого покойника не было. В нём лежали винтовки, ящики с патронами и две ленты к станковому пулемёту.

— Покойник дал драла за границу вместе со всеми буржуями в гражданскую войну, — очень серьёзно, чтобы даже самому поверить в это, ответил Кешка.

Он хотел разыграть Густю, а на розыгрыш попался Максимка, как тот глупенький карась на голый крючок.

— Так эти винтовки лежат с самой гражданской войны? — спросил он. — Смотри ты, и ни одна не поржавела…

Максимкина наивность развеселила ребят. Их смех сначала оскорбил Максимку, потом он понял, что обижаться не за что, и сам расхохотался со своей недопонятливости.

— Не ври, — сказал он Кешке. — Не все помещики Струмецкие сбежали за границу.

При этом Максимка подскочил к гробу, что стоял в противоположном углу, сдвинул крышку… Под ней оказались ручные пулемёты, диски к ним и четыре десятизарядные винтовки «СВТ».

— И в третьем гробу оружие? — спросил Максимка, немного смущённый своим открытием.

Теперь уже Данилка поднял крышку. В третьем гробу лежали ручные гранаты: круглые, с глубокими насечками лимонки, длинные с жестяными ручками «эргэдовки», подобные на бочоночки, противотанковые гранаты, блестящие, как змеиные глаза, запалы к ним.

Данилка был не только поражён, но даже пристыжен. Вот уж где он лопухнулся так лопухнулся! Это же надо, Кешка Листопаденко, который в Велешковичах живёт недавно, сумел найти столько оружия, а он, Данила Чупринец, родившийся тут, знающий, можно сказать, каждую кротовью нору, даже ржавой подковы не нашёл.

— Кешка… Скажи, Кешка, где ты нашёл столько оружия? — спросил он, хотя заранее знал, что Кешка не скажет.

— Где нашёл, там уже нет, — не удержался, чтобы не поважничать, Кешка.

Так Данилка и думал. Конечно, когда имеешь столько оружия, так почему не поважничать? Данилка не обиделся. Он теперь мечтал о другом: как бы получить от Кешки винтовку?..

Хотя одна винтовка у Данилки была — та, которую они заимели, когда убегали из колонны. Новенькая немецкая винтовка. Карабин. Только польза с неё небольшая — всего четыре патрона в магазине.

Кешка словно подслушал Данилкины мысли.

— Вот что, ребята, — сказал он и присел на край гроба с гранатами. — Есть важное дело. Назовём его операцией «взрыв».

— Может быть, лучше «пионерский костёр», — подсказал Максимка.

— Не мешай, — оборвал его Данилка.

— Я и говорю, — словно его никто не останавливал, продолжал дальше Кешка. — Назовём операцию «взрыв».

— Но почему? — не сдавался Максимка.

— А знаешь ли ты, Савик, что теперь в Кормелицком монастыре?.. Не знаешь!.. Так я могу тебе сказать: там теперь бензохранилище и склад авиабомб.

— Ой, не болтай, Кешка, — отмахнулся Данилка. — Зачем фашистам держать бензин и бомбы в такой глухомани?

— Зачем, зачем… А если у них тут аэродром будет…

Что ни говорите, а переспорить Кешку невозможно.

4

До того как люди научились печатать, они писали и переписывали книги от руки. Было это давным-давно, когда чуть ли не каждый город был княжеством, а каждое княжество стремилось иметь своего летописца. Конечно, если у князя хватало средств на такое дорогое дело, как написание книг.

Обычно летописцы жили в монастырях, дальше от суетливого мира. Записывали они события, на их взгляд, самые важные, старательно выводили каждую буковку, каждый знак. Одну книгу тогда писали долгие годы. Зато потомкам оставалась надёжная память о прошлом и хорошая наука на будущее, как жить по правде, в мире да согласии.

С незапамятных времён существует предание, что на месте теперешнего кладбища стояла в лесу одинокая келья. Говорят, будто какой-то монах, родом из Полоцка, живший так лет восемьсот с лишним тому назад, переселился сюда, когда Ефросиния Полоцкая вынуждена была поехать в далёкую Византию, потому что не поладила с князьями полоцкими и монастырским своим начальством, а переписчики книг сами разошлись кто куда. Пришёл монах в велешковичские леса, построил келью, надеясь прожить тут остаток дней в молитвах. Да, наверно, каждый человек, изведавший книжной мудрости, уже не сможет забыть книгу или променять её на молитвы.

Вскоре монах засел в своей келье за летопись. Немало нашлось у него и охотников помогать создавать ту летопись. Вокруг летописцевой кельи выросли другие кельи, а при них — церкви и церковки с разными хозяйственными постройками, без которых и монахи не могут обходиться.

Князья тогда часто воевали. Простому люду от тех войн только горе. И нивы ихние лошадьми вытаптывали, и скот забирали, и дома в небо дымом пускали, и самих хватали, в другие княжества вывозили.

После смерти монаха-летописца как раз и началась война между тремя князьями соседних княжеств. Один год грабилось одно княжество, второй — другое, третий — третье. Повторялось это не год, не два, даже не пять. Вскоре земли вокруг монастыря опустели. Некому было ни землю засевать, ни скот растить, ни рыбу в реках ловить, ни на зверей в лесах охотиться, ни мёд диких пчёл собирать. Опустели и кельи монастырские. А книги, что были написаны, что переписали монахи за долгие дни и ночи, растаскали жадные князья по своим уделам. Говорят, несколько книг из того монастыря сохранилось до той поры, как начал властвовать на церковном Полоцком престоле Иасофат Кунцевич. Был такой архиепископ, поп над попами, уничтожавший всё минувшее: и книги, и веру, и даже церкви, хотел на католический, римский лад людей повернуть. Хотел, да не удалось. Восстали люди витебские и сбросили его с кручи в Двину. Но летописи он сжёг и пепел по ветру развеял.

Вот что рассказала Кешкина бабушка про Летописцеву келью. Раньше Кешка, пожалуй, и не поверил бы ни одному бабушкиному слову. Но теперь не только внимательно выслушал, но и решил для себя, что обязательно после войны, как прогонят фашистов, хорошенько поучит историю. Правду говорит бабушка: история — не только человеческая память, но и наука, как жить справедливо, в мире да согласии.

— А теперь, мальчики, — приказала она Кешке с Данилкой и Лёвой, — занесите человеку чего позавтракать.

Ребята с радостью согласились. Кешка послал Данилку за Максимкой, чтобы тот забежал за Густей, взял у неё будильник и как можно быстрее приходили все в летописцеву келью. Вместе с Сергеем Ивановичем надо было разработать операцию «взрыв».

Данилка возвратился сразу, потому что по дороге встретил Максимку, и тот с радостью побежал за Густей.

Кешка, Данилка и Лёва мостились на коротенькой, очень толстой лавке, которая сохранилась, может быть, с тех далёких времён, когда на ней сидел сам летописец. Над ними, подобный на купол шалаша, низко висел чёрный потрескавшийся потолок. Там, где потолок опирался на стену, светилось узенькое, как прорезь, окошко. Через него на кирпичный столик с деревянной стольницей падал неяркий солнечный свет.

На столе теперь стояла глиняная глазированная миска, расписанная по краям белыми лепестками.

По ту сторону столика тоже на лавке, только немного длиннее и с изголовьем, сидел Сергей Иванович, черпал деревянной ложкой молоко с творогом — ел, наверное, первый раз по-человечески с того времени, как попал в плен к фашистам.

— Так это ты меня вывел с того света? — спросил Сергей Иванович Кешку. — Теперь я твой должник.

Сергей Иванович часто-часто заморгал, не стесняясь, вытер рукавом командирской гимнастёрки слёзы, неожиданно набежавшие на глаза.

— Свои люди — сочтёмся, — пообещал Кешка. — Вы нам вот так нужны!

Кешка ребром ладони черкнул себя по горлу, что должно было значить: Сергей Иванович нужен Кешке позарез.

— Я? — немного удивился Сергей Иванович. — Ну, давай, Иннокентий Листопаденко, выкладывай…

Сергей Иванович и сам, наверно, не догадывался, что сказал это так, как, бывало, говорил комдив, товарищ Супрун. Кешка даже вздрогнул, услышав это: «Ну, давай выкладывай». Видимо, все комдивы Красной Армии подобны один на одного. А что Сергей Иванович имел должность не ниже комдива, Кешка мог поклясться. Набравшись смелости, Кешка рубанул, как говорят, с плеча:

— Товарищ полковник, предлагаем вам командовать нашим отрядом…

— Кто?.. Я?.. Почему полковник?..

Сергей Иванович не скрывал своего удивления, но как раз это и подбодрило Кешку.

— Не бойтесь, товарищ полковник, — снисходительно сказал Кешка, — тут все свои, все преданные нашему большому делу… Я вас хорошо понимаю, но…

Но до конца договорить Кешка не успел, потому что как раз в эту минуту в летописцеву келью вошли Густя с Максимкой.

— Принесли, — радостно возвестил Максимка, а Густя развернула тряпочку, положила на колени Лёве будильник, тикавший абсолютно независимо от того, что его сняли с привычного места на комоде в комнате Иогана Карловича Клема.

— Ну, как, подойдёт? — сразу забыв о полковнике, спросил Кешка у Лёвы.

— Подойдёт… Самый чёт!.. Сейчас проверим… Давай свою гранату…

Кешка засунул руку под рубашку, вытащил гранату, подал Лёве. Тот, прищурив сначала один глаз, потом второй, осмотрел гранату со всех сторон, словно она была заморским чудом, не спеша выкрутил ручку из жестяного цилиндра.

— Дети, что вы делаете? — обеспокоенно спросил Сергей Иванович. — Вы можете подорваться…

— Очень мне надо подрываться на этой жестянке, — спокойно ответил Лёва.

— Дядечка, вы не бойтесь, — успокоила полковника Густя. — Лёва у нас какую хочешь машину разберёт и соберёт. Он, дядечка, конструктор.

Полковнику ничего не оставалось делать, как молча наблюдать, что будет дальше. Ручку, слава богу, конструктор выкрутил без приключений.

Тем временем Лёва достал из кармана моточек очень тонкой проволоки, прикрепил один конец проволочной нитки к спусковому механизму гранаты, а второй начал приспосабливать к стрелке будильника. На это всё Лёве понадобилось, может быть, минут пять. Наконец всё было сделано как надо. Лёва положил устройство на столик.

— Сейчас проверим, — сказал он. — На сколько часов поставим завод?..

— На три, — сказал Максимка.

— Надо ставить не на круглую цифру, — посоветовал Кешка. — Давай ставь стрелку на три часа семь минут…

— Можно на три и семь, — ответил Лёва и перевёл стрелку звонка на три часа семь минут.

После этого Лёва начал потихоньку подгонять минутную и часовую стрелки. Когда часовая стрелка стала напротив цифры три, а минутная на цифре пять, Лёва поставил будильник рядом с ручкой гранаты.

— Две минуты будем ждать, — сказал он.

В летописцевой келье наступила тишина, которая всегда была тут. Было слышно только дыхание детей и гулкое тиканье будильника. Будильник тикал немного хрипловато, будто был простуженный, а может быть, со страха: что с ним будет?

Две минуты, которые раньше пролетели бы незаметно, потянулись со скоростью улитки, которой всё равно некуда торопиться. Дети столпились вокруг приспособления, не сводили глаз с будильника. А он себе хрипло тикал да тикал.

Наконец минутная стрелка достигла стрелки звонка. Зацепившись одна за другую, они чуть слышно щёлкнули, и сразу же боёк гранаты сорвался, лязгнул по жестяной перегородке.

— Ура! — дружно крикнули ребята.

— Дети… Иннокентий Листопаденко, — взволнованно заговорил полковник. — Я запрещаю вам это… Я всё понял. Вы хотите сделать часовую мину?.. Да?.. Но это очень опасно. Минёры ошибаются только один раз… А вы не минёры… Вы дети, и вам нельзя заниматься такими опасными делами. Это не просто игра в войну. Это сама война, страшная, беспощадная.

Наверно, полковнику тяжело было так долго говорить. Его лоб усеяло множество мелких капелек пота. А голос, вначале мощный и твёрдый, под конец совсем ослаб.

— Дядечка, — подбежала к полковнику Густя, — не надо так волноваться. Всё будет хорошо. Кешка вам сейчас всё объяснит. А вы ложитесь, отдыхайте. Вам нельзя долго сидеть…

Густя помогла полковнику лечь, накрыла его одеялом.

— Вам, наверно, кажется, что мы ничего не понимаем, ничего не знаем и ничего не умеем, — сказал Кешка. Он никак не мог понять, отчего так встревожился военный человек, полковник, красный командир. — Мы всё умеем. И мы хотим мстить фашистам, расстрелявшим пленных, и только вы один спаслись от смерти…

— Я сказал уже, что буду благодарен тебе всю свою жизнь, но, Кеша, Иннокентий, повторяю опять, — война не забава. А вы не взрослые, а дети.

— Поэтому мы и предлагаем вам командовать нами. Мы хотим взорвать бензохранилище и склад бомб, которые сейчас находятся в монастыре. Нам нужен план…

Полковник на мгновение задумался. Не иначе обдумывал, как лучше осуществить этот план.

— Подождите, подождите, дети… Я, кажется, начинаю понимать… Вы посчитали меня за красного командира?.. Полковника?.. Но я не командир…

— А гимнастёрка? — напомнил Кешка.

— А-а-а!.. Гимнастёрка… Она действительно одного полковника, который перед смертью отдал её мне…

— А кто же вы, дядечка? — спросила Густя.

— Кто?.. Человек… Какая у меня профессия?.. Сейчас покажу…

Сергей Иванович встал со скамейки, взял в руки будильник и ручку от гранаты.

— Теперь внимательно следите за мной, — предложил он и, подержав обе вещи на вытянутых руках, положил на стол перед собой. Затем накрыл их подушкой.

Всё это Сергей Иванович делал полегоньку, торжественно. Протянув над подушкой руки, он начал шептать какие-то непонятные слова: лабор омния витит импробус ин омнибус аликвид ин тото нигель…

Произнеся последнее слово, Сергей Иванович поднял подушку — под ней ничего не было.

Лёва с Максимкой заглянули под стол. И там ничего.

— Дядечка, вы — фокусник, — догадалась Густя.

— Здорово! — восхитился Максимка.

— Вы — иллюзионист, — сказал Лёва. — Ловкость рук, правда?

— Я — клоун, — признался Сергей Иванович. — А клоун в цирке должен уметь делать и фокусы, и по канату лазить, и по проволоке ходить — всё, что может понравиться зрителю…

Если на Максимку, Лёву и Густю признание Сергея Ивановича произвело самое сильное впечатление, то Кешка с Данилкой были разочарованы. Надеялись найти красного командира, который повёл бы их в бой на фашистов, а привели циркача… клоуна, может быть, такого, как Бен-Бахар, что выступает только в глухомани.

— Я всегда говорил, что со взрослыми лучше не связываться, — вынес приговор Данилка и безнадёжно махнул рукой.

— Данилка, как тебе не стыдно, — упрекнула его Густя. — Разве Сергей Иванович виноват, что он не полковник, а клоун?

— Правильно, девочка, правильно! Ты рассуждаешь по-детски искренне и по-взрослому умно. Обещаю тебе после войны контрамарку на все цирковые спектакли, — сказал «полковник» и пожал Густе руку.

— Вы хоть будильник нам отдайте, — поникшим голосом попросил Кешка.

— Это мы сейчас, — ответил Сергей Иванович и положил подушку опять на столик. — Раз, два, три, четыре, пять… Вот вам и будильник с ручкой, — сказал Сергей Иванович, подняв подушку.

На столике стоял будильник, а рядом с ним лежала ручка от гранаты.

Кешка взял будильник, ручку, приказал:

— За мной! — А когда вышли из кельи, решительно заявил — Беру командование на себя…

5

Обходя местечко, Кешка сделал крюк километра на три, зато без каких-либо приключений привёл свою боевую группу к колодцу, который называется Змеевой могилой.

Кешка мог бы и раньше рассказать о таинственном колодце в лесу: так, мол, и так, через этот колодец можно пробраться в Кормелицкий монастырь, но он отмалчивался, когда у него спрашивали, куда они идут. Словно охранял невесть какую тайну.

Если честно, так Кешке очень хотелось рассказать, как и куда можно добраться через лесной колодец. Но попробуй расскажи, так уже никакой неожиданности не будет. А на войне всё должно быть неожиданным. Такое уж оно, военное дело. Загадочное, таинственное, совсем, совсем секретное.

— Ну, и зачем ты привёл нас к этому колодцу? — не вытерпел Данилка, не признающий таинственности.

— Сейчас узнаешь, — ответил Кешка.

Тем временем Максимка подошёл к колодцу, заглянул в него и отшатнулся. Отступил шага четыре назад. Его лицо было белым как мел.

— Уф ты, — сказал он. — Оттуда кто-то смотрит огненными глазами.

Посмотреть на огненные глаза захотелось и Густе с Лёвой. От недосягаемой глубины, из которой светились два глаза, у Густи также закружилась голова, но она не показала виду. Только постаралась больше не смотреть в пропасть. Зато Лёва словно примёрз к срубу. Не мог оторвать глаз от тех двух огоньков, горящих глубоко внизу. Ему очень хотелось разгадать их тайну.

— Послушай, Кешка, чтоб мне с этого места не сойти, но там действительно сидит какой-то зверь, а может быть, какая-нибудь рыбина. Есть такая, называется фонарём, — сказал Лёва.

Кешка, однако, на Лёвины слова не обратил никакого внимания. Вместо него к колодцу подошёл Данилка, заглянул вниз.

— Эх ты, химик!.. Это же звёзды отражаются в воде, — сказал он.

— Хватит вам, — прикрикнул на них Кешка. — Вы разве за этим сюда пришли?..

— А ты не тяни лыко, — упрекнул его Данилка. — Говори, зачем мы сюда припёрлись?..

— Зачем?.. Потому что колодец этот совсем и не колодец, — начал Кешка. — Это потайной лаз в подземелье, с которого очень даже просто можно пробраться в монастырь. Теперь кумекаете, что и к чему?.. Ну, вот!.. Я этим самым ходом вывел Сергея Ивановича… Сейчас мы по одному полезем в колодец, по подземелью выберемся в монастырскую часовню, поставим мину и назад. Поняли боевую задачу?

Задача, конечно, была понятная, как таблица умножения, но у Максимки она не вызвала никакого вдохновения.

— Кешка, — обратился Максимка к Кешке, — мне страшно лезть в колодец. У меня голова кружится… С каким презрением посмотрел Кешка на Максимку! Словно Максимка и не человек, а самый последний трус. Максимке стало очень стыдно и мерзко за свою слабость, он втянул голову в плечи, а глаза опустил вниз. Хоть бы Густи не было с ними. Осрамился, совсем осрамился! Что теперь Густя подумает о нём, о Максимке?

— И нечего на Максимку так смотреть, — вступилась Густя. — Есть такие люди, что боятся. Я сама слышала…

— Ну, и ждите нас тут, — решил Кешка. — Мы и втроём справимся.

— Нет, я пойду с вами, — решительно заявила Густя. — А Максимка будет ожидать нас тут.

Поспорив немного, на том и порешили.

— Значит, так, — начал распоряжаться Кешка. — Первой полезет Густя. Подожди, Данилка, не мешай… Я знаю, что делаю. Я её подстрахую на всякий случай вот этой верёвкой. За мной полезет Лёва. Последним — ты, Данилка. Теперь, кто и что понесёт…

Максимка со слезами на глазах наблюдал, как Кешка распределял гранаты: в Данилкину противогазовую сумку сложили гранаты «эргэдовки»; себе Кешка оставил две противотанковые гранаты, а Лёва получил будильник и запалы.

Максимка не один раз хотел закричать: возьмите и меня, и я пойду с вами, но тут же перед его глазами возникала жуткая картина. Он, Максимка Савик, вдруг выразительно видел, как срывается в пропасть, летит навстречу тем звёздам, что блестели в колодце. Ощущение это было таким ярким, таким ужасным, что у Максимки слабели ноги, а сердце едва не выскакивало из груди.

Максимка ненавидел себя, но победить собственный страх никак не мог. И почему он родился таким недотёпой, таким трусливым?..

Густя подошла уже к колодцу, перекинула через сруб ногу. Кешка хотел помочь ей, поддержать за руку, но Густя оттолкнула Кешкину руку и перекинула другую ногу. Нащупав сходни, потихоньку начала спускаться в колодец. Максимка от страха даже закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что Густя сорвалась и полетела в пропасть. Он даже услышал, как она закричала. А когда открыл глаза, то увидел, что в колодец уже залезает Данилка.

«Данилка, подожди, я передумал, я не боюсь больше, — хотел крикнуть Максимка, но язык чего-то одеревенел. Тем временем Данилка спрятался с головой в колодце. — Ну и всё, несчастный трус!.. Ничего с тобой не случилось бы. А теперь с тебя и куры будут смеяться. И стоит!.. Хоть бы чего, а то колодца испугался!..»

Максимка ещё долго ругал себя, честил самыми худшими словами. А когда все слова и упрёки были сказаны, Максимка надумал ещё раз без свидетелей заглянуть в колодец.

— Ага-га-га! — крикнул Максимка, наклонившись над срубом.

Долго ничего не было слышно. Потом из пропасти долетел чужой басовитый голос: а-а-а-а!

— Данилка! Кешка!.. — позвал друзей Максимка. Пусть знают, что он, Максимка, осмелился и смотрит в колодец.

С колодезной глубины опять долетело эхо: а-а-а-а!..

— Ты чего это раскричался как петух недорезанный? — послышался за Максимкиной спиной чей-то голос.

Максимка оглянулся. Возле него стоял Зыль-Бородыль с винтовкой на плече. Максимка хотел дать стрекача, но Зыль-Бородыль ловко ухватил его.

— Ишь ты, какой ловкач, — сказал Зыль-Бородыль, держа Максимку за воротник рубашки. — Ты чей же будешь такой шустрый?..

— Ничей, — ответил Максимка.

— Так, значит… Ничей?.. Ни отца, ни матери, — в крапиве вырос?..

— Почему в крапиве? — обиделся Максимка. — У меня дом есть.

— Тогда, может быть, назовёшь свою фамилию, а к ней имя и отчество.

Наученный Кресендорфом, что говорить фашистам правду, всё равно что бить головой в стену, Максимка ухватился за первую фамилию, которая пришла ему на память — их ученика — вечного второгодника и нарушителя дисциплины.

— Демиденко, — ответил он.

— Демиденко? — переспросил Зыль-Бородыль. — Это же какого Демиденки?.. Уж не Власа ли сынок?..

— Да, Власа, — согласился Максимка. Зыль-Бородыль схватил Максимку за волосы, больно дёрнул за них.

— Ах ты, негодяй!.. Врёт и не краснеет, — сказал Зыль-Бородыль. — Это же ты кого обмануть надумал?.. Меня, Зылева, который сам кого хочешь обманет.

— Я не вру, — попробовал стоять на своём Максимка. — Я действительно Юра Демиденко… Юрий Власович…

Зыль-Бородыль ещё раз дёрнул Максимку за волосы.

— Ах ты, птенчик!.. Да Власовых сыновей я как свои пять пальцев знаю. Мы вместе с Власом по одному делу проходили. А ты мне врать надумал. А ну, отвечай, кого ты звал, свесив голову в колодец?.. Какого Данилку?.. Уж не Чупринца ли?.. Зачем он, негодяй, в колодец полез?.. Сейчас же позовёшь его и тех, кто с ним…

Зыль-Бородыль подтолкнул Максимку к колодцу, приказав звать Данилку.

Может быть, минут десять Максимка драл горло, кричал изо всех сил: Данилка! Данилка!..

Конечно, Данилка не отозвался. Максимка надеялся, что Зылю-Бородылю надоест торчать возле колодца. Но нет.

— Хорошо. Не отзывается — нигде не денется, — сказал Зыль-Бородыль. — Я и подождать могу. Очень мне интересно знать, зачем он в колодец полез, этот твой Данилка-Мурзилка.

Зыль-Бородыль отошёл от колодца, повалился на траву и Максимку заставил сесть рядом.

А что сделаешь? Хочешь или не хочешь, а должен сидеть как прикованный к цепи. Зыль-Бородыль глаз не спускал с Максимки.

Тяжёлые, до невозможности горькие мысли овладели Максимкой. Что будет, когда Кешка с ребятами и Густей поставят мину и будут вылезать из колодца?.. Конечно, попадут в руки Зылю-Бородылю. А если в это время раздастся взрыв, так тут и дурак догадается, зачем лазил в колодец Кешка с друзьями.

А всё он, Максимка, виноват. Если бы не испугался, пошёл вместе со всеми, то ничего и не случилось бы. А так!..

Зыль-Бородыль курил. А Максимка всё думал, ломал голову, как бы отвести его от колодца. Можно, конечно, кинуться наутёк. Но ведь у Зыля-Бородыля винтовка. Подстрелит, как того зайца, а всё равно дождётся Кешку с ребятами.

Должно быть, и полицейскому надоело ждать с моря погоды.

— Ты как думаешь, скоро они вылезут из этого колодца? — спросил он Максимку.

— А они и не будут вылезать, — сказал Максимка. — Они хотели пойти к самому Тодулинскому монастырю. Вы разве не знаете, что ход из этого колодца ведёт в Тодулино?

— Врёшь?..

— Чтоб мне с этого места не сойти, если вру…

— Так чего ж ты мне сразу об этом не сказал? — разозлился Зыль-Бородыль.

Он хотел дать оплеуху Максимке, но как раз в это время в Кормелицком монастыре началась страшная пальба. Она всё усиливалась. Зыль-Бородыль насторожился, потом подхватился, словно подброшенный пружиной.

Это и спасло Максимку. На какую-то минуту он остался без надзора, а потом, не задумываясь долго, дал такого дёру, что его и на лошади не догнал бы.

Отбежав уже далековато и не слыша за собой погони, Максимка остановился, отдышался, хотел идти в местечко, как глухой, но мощный взрыв содрогнул окрестность. Максимка оглянулся: над вековыми липами Кормелицкого монастыря полыхнул в небо огромный клуб чёрного дыма, перевитого красными языками пламени.

Только теперь Максимку пронзила ужасная догадка. А что, если Зыль-Бородыль остался возле колодца?.. Очень даже вероятно!.. Значит, он дождётся, когда Кешка с друзьями начнут вылезать из колодца. Значит, он догадается, что это они взорвали бензохранилище!..

От этой догадки, от своего бессилия помочь друзьям Максимка повалился на траву и горько заплакал.

Операция «Взрыв»

1

Этим подземным коридором Кешка шёл четвёртый раз. Батарейка в его фонарике была на исходе. Кешка на секунду включал его и опять выключал. От его вспышек в подземелье становилось ещё темнее. Наверно, поэтому для Данилки, Лёвы и Густи оно казалось бесконечным. Через каждые пять — десять шагов они спрашивали, не заблудился ли Кешка?..

— Замрите и ждите, — сказал Кешка, дойдя до лестницы в часовню. — Я быстро вернусь…

Он исчез в темноте. Данилка, Лёва и Густя остались одни. Всё было бы ничего, но Кешка запретил им разговаривать. Стой на месте и молчи!.. Пусть бы сам попробовал выдержать такую муку.

Они прижались один к другому и терпеливо ждали. Кешки всё не было. Может быть, попал фашистам в лапы?.. Ожидать было тяжело. Очень тяжело. Казалось, они стоят в темноте уже несколько часов, суток, месяцев…

— Всё в порядке, — наконец послышался откуда-то сверху Кешкин голос, и сразу лучик фонарика осветил мрачное подземелье с крутой лестницей, на которой под самым потолком стоял Кешка. — Поднимайтесь по одному, — приказал он и потушил фонарик.

Первой поднялась Густя. Через люк в стене Кешка помог ей вылезть в часовню. За Густей таким же образом выбрались в часовню и остальные.

— Кеша, а зачем тут полки? — спросила Густя.

Действительно, вся часовня была заставлена полками, метра на четыре в высоту. Между полками находился проход, по которому выбегала за дверь железнодорожная колея.

Если сказать честно, Кешка и сам не знал, что намереваются разместить в часовне фашисты. Тогда, когда Кешка выводил Сергея Ивановича, полок этих не было. Они поставлены недавно. Однако показать свою неосведомлённость Кешка не мог, не имел права, потому что он командир, а командиры должны всё знать, как знал товарищ Супрун, командир дивизии, где служил Кешкин отец.

— Зачем тут поставлены полки и положены рельсы, на это тебе могли бы ответить только сами фашисты, — рассудительно сказал Кешка. — Можешь не сомневаться, что сделано это для важных военных целей. Поэтому наш священный долг помешать фашистам.

Честно говоря, навряд ли объяснил бы лучше сам товарищ Супрун, для чего часовня обставлена полками, если бы он оказался на Кешкином месте.

— А теперь за мной, и никаких разговоров, — приказал Кешка и первый сиганул из часовни в кусты малинника.

По малиннику они выбрались на холм, откуда хорошо просматривался монастырский двор.

Слева от них, за ручейком, поднималась почерневшая от времени монастырская стена. На самом верху стены росли крапива и молодая берёзка. Внизу, там, где ручеёк делал крутой поворот и прятался под стеной, в выложенной из кирпича трубе, бил из-под земли родник. Когда-то на нём стоял сруб, от которого теперь остались только две почерневшие дубовые плашки.

По эту сторону ручейка напротив холма стояла старая монастырская постройка с просторной площадкой перед ней, замощённой пилёным камнем. От площадки и до главной аллеи, или, как её называли в Велешковичах, центральной, размещались цистерны. Большинство из них было закопано в землю, остальные лежали на боку.

Цистерны эти завезли в Кормелицкий монастырь лет за восемь до войны, когда где-то тут, под Велешковичами, предполагалось начать какое-то очень важное, очень секретное строительство то ли аэродрома, то ли полигона, а может быть, какого-то завода, которое почему-то так и не начали. Перед самой войной цистерны передали местной МТС. Но горючего МТС имела не так уже и много. Заливать его в громадные цистерны оказалось делом невыгодным. Так они и пустовали.

Теперь к цистернам подходила железнодорожная колея. По всему видно, что фашистам цистерны пригодились.

За центральной аллеей стояла церковь с прилегающими к ней кельями. Сюда также были проложены рельсы.

Было, видимо, обеденное время — площадка пустовала. Только из церкви долетали человеческие голоса. Вскоре оттуда выкатилась дрезина с небольшой платформой, а вслед за ней вышли солдаты, неровной цепью потянулись к роднику.

— Ясненько, — сказал Кешка. — В церкви — бомбохранилище. Что ты на это скажешь, Гутман?..

— А что я должен сказать? — спросил Лёва.

— У нас одна мина, и мы должны решить, где её лучше ставить: в церкви или в бензохранилище?..

— Конечно, в церкви, — отозвался Данилка. — Как грохнет, так и бензохранилище разнесёт вдребезги.

— Это ещё как сказать, — возразил Лёва. — Я, например, не могу поручиться, что одна мина взорвёт все бомбы. Зато присягаю головой, что одной миной можно сжечь бензин во всех цистернах. Вы представляете, что будет, если начнётся пожар хотя бы в одной цистерне?.. Это будет фейерверк…

Последние слова произвели на Данилку и Кешку надлежащее впечатление.

— Тогда будем подрывать цистерны, — решил Кешка.

— Но там рядом солдаты, — напомнила Густя. Действительно, солдаты стояли возле родника, оживлённо разговаривали и весело хохотали. От родника до ближайшей цистерны самое большое метров сто.

— Ты останешься здесь и подашь нам сигнал, если что заметишь, — распорядился Кешка.

Густе совсем не хотелось оставаться одной, но приказ командира есть приказ, и оспаривать его ни в коем случае нельзя.

— А как мне подать вам знак, если возникнет опасность? — спросила она Кешку.

— Закукарекаешь петухом, — не подумав, сказал Кешка.

— Ну, да, чтобы фашисты бросились искать этого петуха, — не согласился Данилка.

— Тогда как? — растерялся Кешка.

Данилка достал из кармана небольшую дудочку.

— Дунешь в неё, только не очень сильно, — сказал он. — Она свистит, как скворец.

Мальчики поползли к цистернам, а Густя осталась на холме.

2

Одна из цистерн будто специально выкатилась навстречу Кешке и его друзьям. Она лежала на боку, закрывая собой едва не половину бензохранилища.

Кешка по-пластунски пополз к ней. Любой красноармеец — что там красноармеец — самый придирчивый красный командир сказал бы, что Кешка ползёт по-пластунски абсолютно безукоризненно. Зато Данилка с Лёвой хорошенько попыхтели, пока добрались до той цистерны. У обоих на лицах струями тёк пот, а штаны сползли едва не до коленей.

Вблизи цистерна выглядела недоступным страшилищем, она вся покрылась чешуёй-ржавчиной. Возле неё, наверно, давно дожди вымыли канавку, густо заросшую полынью, пижмой, репейником — самым разным бурьяном.

— Давай прилаживай мину, — шёпотом приказал Кешка.

Вслух разговаривать было опасно: фашисты находились всего метров за сто — от силы сто пятьдесят.

— Это раз плюнуть, — похвастался Лёва.

Он достал будильник с прикреплёнными к нему проводочками, гранату, к спусковому механизму которой надо было присоединить провода. Лёва устанавливал мину ловко, не торопясь, будто всю жизнь только и занимался минированием.

Кешка тем временем ставил запалы в гранаты. Присоединённые к мине, они должны были взорваться от так называемой детонации — мгновенного взрыва.

Кешкина работа также была очень ответственной. Запал — вещь деликатная, чуть тюкнешь по нём, так и косточек не соберёшь. Кешка весь ушёл в работу.

— Кешка, а Кешка, — позвал его Данилка.

— Ну, что тебе?..

— Мне кажется, эта цистерна пустая…

— Приснилось тебе?..

— А ты послушай…

Данилка поднял камешек, постучал им по выпуклой стороне цистерны. Та звонко отозвалась, словно вагонный буфер, что висел вместо колокола на церкви.

Кешка даже растерялся. Надо же, ползли, рисковали, старались, а бензина в цистерне нет!.. Может быть, и в остальных то же самое?..

— Я же говорил, мину надо ставить в бомбохранилище, так это всё ты, — сердито взглянул Кешка на Лёву, тем самым перекладывая всю вину на него.

— А что я? — удивился Лёва. — Может быть, в церкви столько же бомб, сколько бензина в цистерне. Ты разве не провёл разведку?

А как Кешка мог провести её? Да и когда было проводить? О том, что немцы сделали в монастыре склад бомб и бензохранилище, Кешка услышал от бабушки. Это она вчера вечером, за ужином, сказала Кешке о том, что фашисты делают в монастыре. Правильнее, так даже и не сказала. Она просто как будто рассуждала сама с собой.

«Леший их знает этих фашистов, — бормотала она под нос. — И что только они задумали на наши головы. Нет, недаром!.. Ну, бензин в цистерны заливают — понятно!.. Дорога рядом, заправлять машины надо… А бомбы в церковь зачем завозят?.. Неужели самолёты будут садиться?..»

Кешка слушал да на ус мотал, а в голове строил план, как одним махом все фашистские старания перечеркнуть. И надумал… Теперь его пронзила тревожная мысль: а что, если бабушка всё выдумала, как она умеет придумывать различные сказки про чертей, сапожников и ещё различные чудеса на двух колёсах?..

— Будем возвращаться назад, — грустно сказал Кешка.

— Посмотри на него, — возмутился Данилка. — Почему возвращаться?.. Разве я сказал, что все цистерны пустые?.. Или, может быть, во дворе только одна эта цистерна?..

— Ну, конечно, — отозвался и Лёва. Кешка оживился.

— Давай мину, поползём, — обрадованно сказал он Лёве. — Ты ещё подорвёшься. Видел, как ты ползаешь — носом землю пашешь…

Лёва не обиделся и не стал возражать. Очень ему надо возражать.

Канавкой они обогнули цистерну. За ней, почти вплотную, жались цистерны, вкопанные в землю. К одной из них тянулся чёрный шланг. Он взбирался на широкую горловину цистерны с отброшенной тяжёлой крышкой.

— Бензин, — радостно сообщил Лёва.

Кешка теперь и сам видел, что в цистерну совсем недавно заливали бензин. От него на горловине и крышке облупилась ржавчина. Следы от бензина были видны ещё на двух цистернах.

Всё ж таки удача!.. Теперь только хорошенько пристроить к цистерне мину с гранатами, чтобы рвануло так рвануло, всем фашистам на страх!..

— Три «эргэдовки» оставим себе на всякий случай. Вдруг придётся отбиваться… — распорядился Кешка. — Хватит и противотанковых…

— Конечно, хватит, — подтвердил Лёва.

— Хватит так хватит, — согласился и Данилка.

Связку гранат присыпали песком, а мину — гранату с будильником — не стали прикрывать даже травой, а вдруг какая-то былинка повредит стрелкам будильника, не имеющего предохранительного стекла.

— Больше как на полчаса не ставь, — посоветовал Кешка Лёве, когда тот начал заводить будильник.

— Достаточно и пятнадцати минут, а то ещё фашисты спохватятся, — предостерёг Данилка. — А нам лишь бы к часовне добраться.

— Тогда ставлю на двадцать минут, — решил Лёва.

Будильник затикал, отсчитывая секунды. Лёва тут же прикинул, что до взрыва осталось ровно тысяча двести секунд.

Они собирались возвращаться назад, как из-за цистерны послышался Густин встревоженный голос:

— Мальчики, беда!..

— Что случилось?..

— Фашисты в часовне… Что-то привезли на дрезине…

Вот теперь было от чего растеряться. Но, обрадованные своим успехом, ребята не сразу сообразили, какая их постигла беда. Они отползли за цистерну, что лежала на боку.

— Нечего паниковать, — сказал Кешка. — Переждём…

— Да тут как ухнет, — возразил Лёва, но его никто не стал слушать.

Кешка приподнялся, чтобы посмотреть, где лучше им переждать, и тут же повалился на землю.

— Ты чего? — спросил Данилка.

— Посмотри, только осторожно, — шепнул Кешка.

Данилка приподнялся на локтях. Через монастырские ворота рулила во двор колонна машин. Одни из них останавливались на площадке перед постройкой, другие выстраивались вдоль аллеи.

Западня!.. Все пути отрезаны!.. Но и тут сидеть было невозможно…

3

Кешкина бабушка Олимпиада Захаровна крошила цыплятам круто сваренное яйцо, когда в дом зашёл дед Ничипор.

— Добрый день этому дому, — поздоровался он и поставил шарманку с попугаем около порога.

— Добрый день этому дому, — поздоровался с бабушкой и попугай Ара. — Как живёшь-мыкаешь?..

Бабушка достала из мешочка семечек, посыпала на шарманку.

— Угощайся, — сказала она попугаю.

— Спасибо, — ответил попугай. — Ара хороший… Ара умный, — похвалил он себя и начал щёлкать семечки.

— Одна дома? — спросил дед Ничипор.

— Одна… Очень кстати зашёл… Посоветоваться с тобой хотела…

— За советы денег не беру, — пошутил дед Ничипор.

— Страха тут я натерпелась, — начала бабушка. — Кешка, внук мой, из лагеря военнопленных полковника привёл… В тот день, как бедолаг тех расстреливали… Всех расстреляли, а полковник как-то уцелел. Ну, вот Кешка его и вывел, спас…

— И где же он? — поинтересовался дед Ничипор, оглядываясь вокруг.

— Подожди, я тебе ещё не всё рассказала, — остановила деда Ничипора бабушка. — Перед тем, как ночью Кешка привёл полковника, когда заручевцев на расстрел гнали, из колонны убежал внук Малки Гутманихи… Ты же её знал?..

— Та, что сын её часовых дел мастер?.. Которого в тридцать первом выслали?..

— Не знаю, может быть, отец в чём-нибудь и виноват, но дитя отвечать за него не должно… Да и не о том разговор, Ничипор. Мальчик этот также у меня.

— Ну и ну! — покачал головой дед Ничипор. — По фашистским законам тебя надлежит два раза расстрелять. Тут и правда страха натерпишься. Так насчёт чего ты хотела посоветоваться?..

— Спрятала я их пока надёжно. А что дальше делать?.. Вдруг война затянется. Морозы начнутся. Куда мне с ними?..

— Задала задачу, — задумался дед Ничипор. — На такой вопрос сразу не ответишь. Но… Но, Захаровна, выход из всякого положения бывает… Что-нибудь придумаем… Тем более что и я к тебе неспроста пришёл. Привет тебе принёс…

— От кого же это? — удивилась бабушка.

— От самого Григория Ивановича, — сказал дед Ничипор и внимательно посмотрел на бабушку: как она отреагирует на этот привет?

— Это от какого такого Григория Ивановича? — спросила бабушка, никак не отреагировав на слова деда Ничипора.

— Известно, какого… Товарища Якимчика, председателя поселкового Совета…

— А-а-а!.. Разве он тут?.. Я думала, что он в отступление подался…

Дед Ничипор улыбнулся в прокуренные усы.

— Ну, и Олимпа! — весело воскликнул он. — Ну, и Захаровна!.. И это ты мне, старому, голову морочишь?..

— Почему морочу? — обиделась бабушка. — Я с ним по-хорошему, с доверием, а он меня в глаза оскорбляет…

— Так уже и оскорбляю, — улыбнулся дед Ничипор.

— Если по делу пришёл, так и говори, — разозлилась бабушка.

— А дело, Захаровна, в том, что товарищ Яким-чик не просто прислал привет, а просил передать, что сегодня ночью приедет за имуществом, а за каким имуществом, так ты сама хорошо знаешь. Теперь форштейн, как говорят немцы?

— Теперь форштейн, — заулыбалась бабушка. — Так бы сразу и сказал, что приедут за имуществом…

— Но и ты же!.. Конспираторка!.. Как про полковника да еврейского мальчишку, так всё сразу выложила, словно на духу. А про то, что товарищу Якимчику помогаешь, — молчок!.. Значит, не совсем мне доверяешь?

— Почему? Доверяю… Но и ты же понимать должен. Про свою тайну я могу без разрешения говорить. А эту тайну, что поручил мне Григорий Иванович, родному отцу не имею права рассказывать. Разрешит Григорий Иванович, тогда другое дело. Так что не обижайся, Ничипор Егорович.

— Я не обижаюсь, — отозвался дед Ничипор. — Теперь некоторые стараются под фашистов подладиться, лишь бы выжить, а ты вон какая!..

— Сколько их таких, что подлаживаются, — возразила бабушка. — Может быть, кто-нибудь и про нас с тобой думает, что и мы подлаживаемся… А уроды и в хорошей семье бывают… Ты мне лучше скажи, сам ли Григорий Иванович приедет или ещё кто по его приказу?..

— Об этом я тебе не скажу, потому что не знаю, — ответил дед Ничипор. — Приказано передать пароль. Значит, такой — запоминай, Захаровна…

— Говори…

— Сохранилось ли у вас имущество Григория Ивановича?.. Хотим забрать.

— Понятно. Значит, сам не приедет, — подвела черту бабушка. — Садись, Егорович, к столу, покормлю…

— Нет, Захаровна, времени нет. Надо идти…

— Если надо, так надо, — согласилась бабушка. Дед Ничипор набросил ремень от шарманки, посадил на плечо попугая.

— Всего хорошего, Захаровна… А насчёт твоих квартирантов я поговорю с кем надо. Что-либо придумаем…

— Спасибо… Поговори…

Бабушка вышла проводить деда Ничипора, как и надлежит хорошей хозяйке. Они ещё немного постояли, вспоминая недавнюю жизнь.

— Всего тебе наилучшего, — пожелал на прощание дед Ничипор и пошагал по тропинке.

Вдруг что-то так грохнуло, так бабахнуло, что оба даже вздрогнули от неожиданности.

— Посмотри, над Кормелицким монастырём дым, — сказала бабушка.

— Кто-то опередил, — сказал дед Ничипор.

— О чём ты? — не поняла бабушка.

Дед Ничипор возвратился. Сказал, снизив голос до шёпота:

— Это бензохранилище вместе с бомбами должны были взорвать сегодня ночью… А кто-то опередил…

— Сами фашисты и взорвались, — ответила бабушка. — Бензин, а они курят…

— Нет, Захаровна, у немцев строгость… Тут какая-то ещё группа действует…

4

— Попались в невод — ни взад ни вперёд, — пошутил Данилка, присев на корточки.

Но ни ему, ни его друзьям было не до шуток. Капкан захлопнулся.

— Надо хоть стрелку будильника перевести на более позднее время, — предложил Лёва. — Взлетим в небо вместе с цистернами…

Это было умное предложение в этих ужасных условиях.

— Не лезь, — задержал Лёву Кешка. — Сначала надо посмотреть…

Кешка выглянул из-за цистерны. Вот ужас!.. На той цистерне, под которую они поставили мину, сидел фашистский солдат.

Теперь оставалось одно: как можно быстрее бежать отсюда, пока не рванула мина. Но куда и как убегать?..

— Посидите тут, я сейчас, — сказал Кешка.

К Кешке, как это бывало и раньше, вернулись рассудительность и спокойствие. Он лёг на землю и, словно ящерица, пополз между цистерн.

Его не было, наверно, минуты три-четыре.

— Выход один, — сказал он, возвратившись из разведки, — пробиваться через ворота. Водители на площадке. Перед воротами никого нет. Мы, прячась за машины, подберёмся к воротам, забросаем охрану гранатами и — бегом к оврагу. Как-нибудь пробьёмся.

Спорить не было когда, да и ни у кого не было желания. Каждый думал, как побыстрее выбраться из западни, в которую они попали.

Кешка поставил запалы. Показал, как надо пользоваться гранатой. Данилка обиделся, но ничего не сказал. Пусть учит.

Забравшись под надёжную охрану монастырских стен и стражи, водители, видимо, чувствовали себя в полной безопасности. Они побросали машины с открытыми дверцами, даже с невыключенными моторами. Сами они собрались в дальнем углу площадки, где для них было оборудовано место и покурить, и поговорить.

Поэтому Кешкин план поначалу показался подходящим, чтобы выбраться из западни.

Сначала, прячась за цистернами, потом в канаве, Кешка вывел друзей к аллее. Вдоль неё густо росли кусты кашки, так что вскоре Кешка привёл друзей чуть ли не к самым воротам. Оставалось, может быть, каких метров десять пробежать, метнуть гранаты, часовые попадают, и они очутятся на воле. К оврагу от ворот рукой подать. Но когда уж не повезёт, так не повезёт.

По ту сторону ворот, едва не напротив них, разлеглись на траве солдаты. Кешка сразу сообразил — гранату до них не докинешь!.. Значит, далеко не отбежишь. У солдат винтовки и автоматы.

— Влипли! — сказал Данилка, очень точно определив ихнее положение. Действительно влипли! Оставалось единственное убежище, о котором подумали в самом начале, — спрятаться за церковью. Ненадёжно, но всё же какое-то спасение. Кешка хотел уже бежать к церкви, как Лёва схватил его за штанину:

— Дрезина!..

Одного слова хватило, чтобы Кешка понял, откуда надвигается ещё одна опасность.

Дрезина шла сюда от часовни и тянула, как на поводу, коротенькую платформу. На платформе стоял автоматчик. Как только дрезина с платформой вынырнет из-за поворота, автоматчик сразу же увидит их на монастырском дворе. Не может не заметить!.. А им деваться некуда. Они на виду…

Оставалось спрятаться за большое колесо грузовой машины. Они, все четверо, прижались к пыльному колесу, с ужасом прислушиваясь, как громыхает по рельсам дрезина с пустой платформой. Теперь уже их укрытие выглядело совсем ненадёжным.

— Ребята, в машину, — вдруг скомандовал Кешка.

В другой бы раз Густя, Данилка и Лёва, пожалуй, не сразу бы поняли смысл сказанных Кешкой слов. Машин стояло много, так в какую они должны прятаться? Но теперь, не иначе как от той безысходности, что нависла над ними, все трое сразу же сообразили, что прятаться надо не в высокие кузова крытых машин, а в бронированный автомобиль, стоявший между двух шеренг колонны.

Это был гусеничный бронетранспортёр с открытым корпусом и строенным пулемётом в нём. Наверно, машина эта была дана колонне для охраны.

Бронетранспортёр стоял как раз напротив ворот. Мотор работал на малых оборотах. Дверцы в кабине были приоткрыты, видимо, для того, чтобы ветерок продувал её.

Кешка с Данилкой забрались в кабину, а Густя с Лёвой кувыркнулись через невысокий борт в железный корпус машины.

— В самый раз успели, — выдохнул Кешка, провожая глазами дрезину, выруливающую уже за ворота.

— А что дальше? — спросил Данилка.

— Что-нибудь придумаем, — обрадованный, что миновала беда, беззаботно ответил Кешка.

— Может быть, на машине махнём? — поддел его Данилка. — Ты же хвастался, что ездил на машинах и на танках…

— Так то ж на советских, а это фашистский, — попробовал оправдаться Кешка.

— Болтун ты, — упрекнул его Данилка. — Признайся лучше, что те машины с танками ты и в глаза не видел. Кто тебя к боевым машинам допустил бы?

— Не веришь? — вскипел Кешка.

— И не поверю…

— Так, значит, не веришь?..

Кешка торопливо глянул на панель, нажал какую-то педаль, потянул на себя какой-то рычаг и… о, чудо!.. Бронетранспортёр вдруг подскочил, словно козёл, напуганный собакой, рванул и, набирая скорость, помчался в монастырские ворота…

Данилка, намерившийся ещё чем-нибудь поддеть Кешку, от неожиданности едва не откусил себе язык. Посмотрел на Кешку, а тот сидит себе, будто ведёт не фашистский бронетранспортёр, а детскую коляску.

5

— Ганс, Ганс, посмотри, твоя машина взбесилась — сама на фронт прётся, — долговязый шофёр в очках толкнул коротенького толстячка, который, сняв китель и нижнюю рубашку, загорал на траве за монастырскими воротами.

Ганс даже глазам своим не поверил. Он вытаращил их, словно рак, попавший в кипяток. Его бронетранспортёр пёр прямо на них, водителей, разлёгшихся на траве и радующихся короткому отдыху.

— Стой! — крикнул Ганс бронетранспортёру, будто тот был живым существом и понимал человеческий язык.

Ганс растопырил руки, перегораживая дорогу бронетранспортёру. Кто-то схватил его сзади за штаны, оттянул в сторону. И очень своевременно, потому что бронетранспортёр задавил бы его, как щенка, безрассудно бросившегося под машину. Бронетранспортёр пролетел мимо и, не сворачивая ни влево, ни вправо, помчался дальше.

Только теперь шоферня оправилась от удивления, начала палить вслед взбесившейся машине из винтовок и автоматов. А та продолжала бежать по прямой, словно хорошо знала аксиому, что между двумя точками самое короткое расстояние — прямая линия.

— Курт, видел ли ты кого в кабине? — спросил Ганс у долговязого шофёра.

Курт задумался. Помотал головой, как будто получил оплеуху.

— Нет, не видел… Но, Ганс, как машина могла идти без водителя?

— Не знаю, Курт… Чтоб у меня глаза лопнули, если я кого-нибудь видел в кабине. Там никого не было!..

— Поэтому она и бежит по прямой, — догадался Курт. — Посмотри, она не сворачивает в стороны…

— Тогда, может быть, её ведёт дьявол?..

— А что! — согласился Курт. — В этой таинственной России всего можно ожидать…

Тем временем бронетранспортёр последний раз взлетел на пригорок и спрятался за ним.

А с монастырского двора всё подбегали солдаты спрашивали, что тут случилось, а выслушав рассказ очевидцев, не могли поверить своим ушам. Но и не верить было нельзя. Бронетранспортёра, сопровождавшего колонну, не было на своём месте. В самом деле, будто его дьявол схватил. А это уже слишком дурная примета, если сам дьявол начинает хватать боевые машины. Мало ли он ещё может причинить вреда.

В кабине бронетранспортёра в это время события разворачивались по-своему. Кешка с Данилкой перепугались не на шутку. Машина вдруг отказалась подчиняться Кешке. Он не знал, ни как остановить её, ни как управлять ею, хотя Кешка и пробовал нажимать на педали, двигал то один, то второй, то третий рычаг.

— Не иначе как заело что-то, — пробормотал Кешка, оправдываясь перед Данилкой.

— Тогда останавливай, — посоветовал Данилка. Оба они видели, что машина летит как стрела, выпущенная из лука — по прямой. Хорошо, что пока на пути не встречались большие деревья. Кусты, молоденькие берёзки и ольхи бронетранспортёр подминал под себя. Но так же бесконечно везти не будет… Впереди — и это также знали оба, — не просто какая-либо река или речушка, а очень глубокое водохранилище перед плотиной водяной мельницы. Бронетранспортёр, если не случится никакого чуда, мчал как раз на это водохранилище.

— Помолчи, — огрызнулся Кешка. — Я не знаю, как остановить её.

А с пригорка уже видно было водохранилище — голубое, как небо, пространство, песчаный пляж перед ним, зелёный ковёр отавы на пойме за ним.

— Будем выскакивать на ходу, — предложил Данилка.

Он попробовал открыть дверцу — где там!.. Бронетранспортёр будто задумал поиздеваться над ними. Бежит куда ему хочется, да ещё не выпускает. Железная клетка!..

Видимо, Густя с Лёвой тоже почувствовали опасность, забарабанили кулаками по обшивке кабины. Мол, с ума вы там сошли, что ли?.. Хватит дурачиться!.. Останавливайтесь!..

Бронетранспортёр вскочил на пригорок перед водохранилищем, кувыркнулся вниз. По дороге снёс розовенькую беседку-грибок, которых в прошлом году наставили на пляже, но за зиму их осталось только две.

Данилка закрыл глаза. Всё! Крышка!

Кешка исступлённо хватался за рычаги, жал изо всей силы на педали. «Финита!» — подумал он словами Сергея Ивановича. Бронетранспортёр неудержимо летел к воде, как то животное, которое не поили целый месяц.

Каким-то боковым зрением Кешка увидел вдруг на плотине Максимку. Тот стоял как окаменелый, наверно, не понимая, почему бронетранспортёр не сворачивает в сторону. Утонуть захотел, что ли?..

«Он и не догадывается, — подумал Кешка, — что в машине сидим мы».

Подняв волну воды и фонтан брызг, бронетранспортёр ринулся в водохранилище.

6

Должно быть, волнение, которое перенёс Сергей Иванович, когда наблюдал, как дети настраивали мину, а ещё больше тогда, когда Кешка решительно вывел детей с кельи, совсем обессилило его. Сергей Иванович почувствовал слабость, у него закружилась голова. Он прилёг на лавку, закрыл глаза.

«Что я должен делать? — подумал он. — Я должен предупредить родителей. Должен… Но кто их родители?.. И как мне выбраться отсюда?..»

Сергей Иванович собрался с силами, поднялся на ноги. Кажется, можно идти. А там будет видно. Кешка говорил, что его бабушка живёт возле кладбища. Это ориентир. Можно спросить у любого человека, где кладбище?..

Ступив шага три, Сергей Иванович почувствовал, как закачалась земля под ногами, потом вдруг выскользнула из-под ног, и он полетел в пропасть.

Очнулся Сергей Иванович от холода, пронизывающего всё тело. Холод шёл исподнизу, от каменного пола, и, как было уже не один раз, когда он приходил в сознание, Сергей Иванович никак не мог понять, где он, что с ним, почему он лежит неподвижно и беспомощно. Потом как-то сразу события восстановились в своей последовательности, а голова посветлела. Сергей Иванович оторвал непослушное тело от пола, опираясь на руки, стал на колени. На коленях и дотянулся до стены, чтобы лучше было подняться, стать на ноги, удивительным образом дрожащие отчего-то.

Но как только он стал на ноги, они и дрожать перестали. Сергей Иванович почувствовал силу во всём теле. Конечно, не ту, что была раньше. Но приятную. — Мне надо отсюда как-то выбраться, — сказал он вслух, чтобы было веселее, чтобы подбодрить себя. Он поискал глазами дверь. К его удивлению, двери не было.

«Но как-то же я сюда попал, — подумал он. — Да и дети приходили и выходили отсюда через дверь. Значит, она есть. Просто я не вижу её. Она, наверное, хорошо замаскирована».

Он пошёл вдоль стены, отыскивая дверь, ощупывая каждую неровность, каждый выступ. Какая-то ниша, подобная на камин, с отверстием-трубой вверху, привлекла его внимание. Он начал ощупывать каждый кирпичик, каждый камень, каждую скобку и вдруг почувствовал, что задняя стена ниши медленно отходит перед ним.

По ту сторону ниши оказалась великоватая комната с чёрным гробом и дырой в высоком потолке. Ни окон, ни дверей ни в комнате, ни в подземелье не было. Сергей Иванович возвратился назад, закрыл потайную дверь. Попробовал ещё раз открыть и закрыть её, чтобы не забыть, в какой последовательности надо действовать.

Путешествие и это открывание и закрывание двери забрало у него неокрепшие силы. Он дошёл до скамейки, присел, упрекнул мысленно сам себя: «Совсем обессилел, циркач, совсем, а хвастался когда-то, что тебе сам чёрт не сват…»

В его укрытии было очень тихо. Может быть, он оглох, поэтому не слышит звуков, существующих рядом с ним. Сергей Иванович зажал ладонями уши и резко отнял их. Проделал так несколько раз.

Вот чудо! Теперь до его слуха действительно донеслось лёгкое шарканье за стеной. Потом в ней появилась трещина. Она сделалась шире, и тогда в его укрытие вошла женщина, старше его, высокая и костлявая, с приятным лицом. Сергей Иванович сразу вспомнил, что уже видел это лицо, когда приходил на короткие мгновения в сознание.

— Не заскучал тут в одиночестве, Сергей Иванович? — спросила женщина.

Теперь у Сергея Ивановича не осталось сомнения, что это и есть Кешкина бабушка Олимпиада Захаровна.

— А Иннокентий Листопаденко дома? — спросил он дрожащим голосом, взволновавшим Олимпиаду Захаровну.

— Что с ним? — испугалась бабушка.

— Они пошли взрывать склад, — ответил Сергей Иванович. — Их надо остановить…

— Кто ещё был с ним?..

— Три мальчика и девочка…

— Белокурая?.. Густя?..

— Может быть, и Густя… Одного мальчишку звали Данилкой…

— Так я и думала…

— Ещё один с зелёными волосами…

— Лёва!.. Кто же ещё…

— И кругленький такой, культурный мальчик… Что же вы сидите?.. Они могут попасть в беду…

— Они уже взорвали склад…

— А сами?

— Если бы я знала…

— Вам надо пойти к их родителям, — немного подумав, посоветовал Сергей Иванович. — Вместе быстрее можно что-либо придумать.

Олимпиада Захаровна слабо махнула рукой.

— Всё могу понять… Одного не понимаю, где они раздобыли взрывчатку?..

7

Подняв тучу воды и брызг, бронетранспортёр ринулся в водохранилище.

Кешка очень выразительно видел этот водяной фонтан брызг. Он ожидал, что вода хлынет через все щели и прорези в кабину, но туда попали только холодные брызги. Наперекор всем законам физики, бронетранспортёр не только не утонул, не то что каким-то чудом держался на воде, так он ещё спокойненько плыл к тому берегу, разрезая зыбкое зеркало воды мощным стальным корпусом. Теперь только Кешка догадался и закричал изо всех сил:

— Данилка! Данилка! Ура! Ура! Это же амфибия! Амфибия!

Данилка открыл глаза и также закричал от радости и счастья, что они плывут себе по водохранилищу на бронетранспортере, как на деревянной лодке.

Что-то кричали и Лёва с Густей, колотили по обшивке кулаками. Все они вчетвером как одурели…

Да и как тут не одуреешь! Такая неожиданная удача! Как в сказке! А ещё говорят, что в сказках одни выдумки. Расскажи кому, как они удирали на бронетранспортёре, как он бежал по прямой и ринулся в воду, но не утонул, а поплыл, так кто тебе поверит? Никто!.. Но было же такое, было, и четверо соврать не могут…

Бронетранспортёр доплыл до другого берега, безжалостно подмял под себя густой камыш, неуклюже, словно черепаха, вылез на отлогий берег, раза три фыркнул, пробежал метров, может быть, десять и, ткнувшись тупым носом в громадный, обожжённый молниями дубовый комель, заглох.

Лёва первым соскочил на землю, открыл дверцу кабины, набросился на Кешку с Данилкой:

— Вы что, с ума сошли?.. Мне ваши шуточки в печёнке сидят.

— А печёнка где сидит, — пошутил Данилка, — в пятках?

— Давайте убегать быстрее отсюда, — приказал Кешка.

— Мальчики! Мальчики! — кричала в кузове Густя. — Максимка на плотине… Максимка!.. Максимка!.. Беги сюда!..

Прибежал запыхавшийся Максимка.

— Ух ты! — восхищённо воскликнул он.

Густя соскочила на землю, обняла Максимку, и они запрыгали, как молодые козлята. К ним присоединились и Данилка с Лёвой.

Бристы-тристы, тристы-бристы

Проворонили фашисты,

Проворонили фашисты

Тристы-бристы, бристы-тристы.

Трули, трули, тру-ля-ля,

Нам ура! Ура! Ура!..

Они были бесконечно счастливы от того, что их приключения окончились так благополучно, так славно, что совсем забыли об опасности. А она догоняла их по пятам.

Когда фашисты опомнились, они послали вдогонку второй бронетранспортёр. Он вдруг появился на пригорке за водохранилищем. Хорошо, что Кешка не поддался общей радости.

— Фашисты! — изо всех сил крикнул он. — В лес!..

Он первый бросился в молодой сосняк. Бронетранспортёр выскочил на пригорок и, должно быть, заметив свою боевую машину под дубом, на всякий случай стеганул из пулемёта по опушке разрывными пулями. Дотрагиваясь до ветвей, пули рвались и наделали такой трескотни, что дети бежали без оглядки, наверное, минут пятнадцать, пока фашисты из пулемёта прочёсывали опушку.

Наконец пулемётная стрельба утихла. Видимо, фашисты решились подойти к бронетранспортёру, спокойненько стоявшему себе, упёршись носом в комель дуба. Кешка остановился, лёг на густой брусничник с гроздьями уже зрелых ягод. Рядом попадали на землю и остальные. Долго не могли отдышаться.

— Савик, а как ты очутился на плотине? — спросил Кешка, когда дыхание немного улеглось, а утомлённое тело опять набрало силу. — Ты же должен был нас дожидаться возле колодца…

С одной стороны, Кешка был прав: если тебя поставили на посту, то самовольно оставлять его ты не имеешь права. С другой стороны, Кешка и сам только теперь вспомнил, что оставлял Максимку сторожить выход из колодца. Так что у него не было никакого права упрекать Максимку за то, что он бросил свой пост.

— Так меня же Зыль-Бородыль схватил, — начал оправдываться Максимка. — Я только тогда и вырвался, когда в монастыре бабахнуло.

— Зыль-Бородыль? — насторожился Кешка. — А чего он там очутился?

— Ну, известно чего, — удивился Максимка Кешкиной недогадливости. — Хотел дождаться, когда вы вылезете из колодца…

— Нас? — удивился Данилка. — Это ты проболтался, что мы полезли в колодец? Может быть, ещё сказал, зачем полезли?..

— Разве я такой глупый, — обиделся Максимка. — Он подошёл и приказал: зови, говорит, своего Данилку, чтобы быстрее вылазил из колодца. Что я, по-твоему, должен был делать? Я начал звать тебя, потому что ты всё равно не отозвался бы. Тогда он говорит: подождём, нигде он не денется, вылезет. А тут как бабахнет! Я наутёк. Смотрю, какая-то машина прёт. Прямо в воду. Думал, фашисты с ума сошли. А это, оказалось, вы…

Максимкин рассказ вызвал сильную озабоченность у Кешки.

— Теперь нам оставаться в местечке ни одного дня нельзя, — подвёл он черту.

— Правильно, — поддержал его Данилка. — Рисковать не стоит. Самое лучшее, запрячь Грома и — в Даньковский лес. Не может быть, чтобы мы не нашли там партизан.

— А ты запрягать лошадь умеешь? — спросил Лёва, который умел делать всё на свете, а запрягать лошадь так и не научился.

— Тебя не буду просить, — огрызнулся Данилка.

— А управлять лошадью умеешь? — не отставал Лёва. — Я надеюсь, ты понимаешь, что Гром не простая лошадь и ездили на ней не лишь бы кто, а наездники, жокеи. Ты разве жокей?..

Если сказать честно, так Лёву беспокоило не столько то, умеет ли Данилка запрягать лошадь или не умеет, сможет ли управлять Громом или не сможет, сколько Лёва побаивался глухого Даньковского леса и тех боёв, в которых обязательно придётся участвовать. Нет, Лёва не был трусом. Не побоялся же он лезть в колодец, ставить мину под носом у фашистов. Но это же совсем не то, что воевать в партизанах. Лёва не один раз мысленно ставил себя на место чапаевского ординарца Петьки, когда белые пошли в психическую атаку. А выдержал бы ли он, Лёва Гутман, вот такую психическую атаку? И, положа, как говорят, руку на сердце, должен был сам себе признаться, что не выдержал бы. Лёва заранее боялся этого и готов был выполнять любые задания, только не участвовать вот в таких боях.

Совсем по-другому отнёсся к предложению Данилки Максимка. Данилке, Лёве да и Кешке с лёгким сердцем можно идти в партизаны. Им что? Они сами по себе. У них родителей нет. А что делать Максимке, которому отец приказал быть за хозяина. Это же не шуточки, вот так просто взять и не прийти домой! Мама не вынесет такого горя. А папа разве похвалит, когда вернётся домой?

У Максимки сердце разрывалось на части. Понял, что оставаться в местечке нельзя, но не было как и оставлять его.

А Кешка тем временем тоже задумался. Но по другой причине. Где в том Даньковском лесу искать партизан? Н6 сидят же они под каждым кустом. Ну, а если и найдёшь? Примут ли их партизаны? А что, если скажут возвращаться домой? Заберут оружие и отправят из леса. Кому захочется возиться с пятерыми школьниками? Другое дело, чтобы Сергей Иванович был настоящим полковником. Он мог бы и приказать, чтобы их приняли в партизаны. А кто послушает клоуна, даже если он и владеет гипнозом? Никто!..

Кешкины причины были, согласитесь, очень даже убедительными. Но и он понимал, что теперь единственное спасение у них — ехать в Даньковский лес.

Что же касается Густи, так она очень обрадовалась, что поедет к партизанам. Не может быть, чтобы там не было школьников. А если есть, так там, наверное, будет и школа, и пионерские отряды. Вот здорово!..

Конечно, Густя жалела отца, хоть он и пошёл служить фашистам, хоть и привёл в дом злую мачеху-шпионку. С нею, с Густей, папа был ласковым и хорошим.

Раздумывая над тем, почему папа пошёл служить фашистам, Густя нашла ему оправдание. Во всём виновата мачеха. Это она чем-то запугала папу. Заставила его идти на службу к её хозяевам. Густя надеялась, что партизаны помогут ей освободить папу от мачехи-шпионки.

— Мальчики, — обратилась она к друзьям, — я очень рада, очень рада, что мы поедем к партизанам. Только, мальчики, я должна забежать домой за пионерским галстуком. Неудобно ехать к партизанам без пионерского галстука.

Кешка с Данилкой прикусили языки. Они как раз и не собирались брать с собой в лес Густю. А теперь как ты её не возьмёшь, если она пионерский галстук сохранила и хочет взять с собой.

— Хорошо, беги, — сразу согласился Кешка. — Только побыстрее возвращайся. Мы будем ждать тебя в Страховом подземелье…

— Но я же не знаю, где оно, — сказала Густя.

— Можно, я её провожу, — попросился Максимка. — Мы осторожненько…

— Идите, — согласился Кешка.

8

Наученный горьким опытом, Зыль-Бородыль теперь не торопился к Кресендорфу. «Сначала, — думал он, — надо довести дело до конца — застукать красных подпольщиков на месте преступления, а потом уже заявиться к гауптштурмфюреру и требовать плату».

Кто-нибудь другой, более догадливый и умный, конечно же, связал бы разрозненные события в одну цепь, и тогда вокруг Кешки и его боевой группы неизбежно захлестнулась бы мёртвая петля. Зыль-Бородыль на такие выводы был не способен. Одно дело воровать лошадей, другое — ловить людей, которые не глупее, а умнее тебя.

Когда Зыль-Бородыль увидел, что Максимка исчез, он не очень опечалился. Куда этот пострел денется! Пусть себе хоть трое суток в доме просидит, всё равно захочет нос на улицу высунуть. А как высунет, так и попадёт в руки.

Прежде всего Зыль-Бородыль задумал взяться за Чупринца. Данила этот настоящий сорванец. А что, если он помогал партизанам проникнуть подземным ходом за монастырскую стену?..

Зыль-Бородыль подошёл к колодцу, заглянул в чёрную пропасть. Глубоко, как в зеркале, блестели два ярких огонька, будто небесные звёзды. Зыль-Бородыль нашёл камешек, бросил в колодец. Долго ничего не было слышно. Потом выпорхнул из колодца гулкий всплеск.

«Ну и глубина! — подумал Зыль-Бородыль. — Вряд ли кто отважится лезть в этот колодец. Голову можно сломать».

Но он не отступился, а старался рассмотреть, нет ли в колодце какой-нибудь лестницы. Нет, лестницы вроде и не было. Правда, к срубу были прибиты какие-то плашки и жёрдочки, но они совсем не были подобны на лестницу. Так по крайней мере показалось Зылю-Бородылю.

«Мерещится мне что-то, — подумал он, — не иначе как с перепоя. Хватил вчера лишнее, поэтому голова трещит, а в глазах лестницы кажутся. Ну их! Но чего же всё-таки кричал в колодец этот пацан?.. Сам же слышал, как он звал Данилку…»

И тут Зылю-Бородылю пришла в голову очень простая догадка: мальчишка, так ловко удравший от него, не иначе как баловался, забавлялся, кричал в колодец, чтобы услышать эхо. Но как проверить эту догадку? Очень просто, решил Зыль-Бородыль, надо сходить к Даниле Чупринцу, и если тот дома, значит, никто в тот колодец не лазил.

Данилки дома не было. По комнате взволнованно похаживал дед Ничипор, а на скамейке сидела сторожиха с кладбища Ерофеиха. Зыль-Бородыль искоса глянул на Ерофеиху, со злостью подумав: «А этой старой кочерге что тут понадобилось?»

— А где хозяин, Данила Чупринец? — спросил он у деда Ничипора.

— Побежал смотреть, как горит в монастыре немецкий склад, — ответил дед Ничипор.

— Так он что, дома всё время был? — снова спросил Зыль-Бородыль.

— А только перед тобой и побежал, — ответил дед Ничипор. — Я ему говорил, чтобы подождал, не летел, да он не послушался. А ты, господин полицейский, почему не там? Может быть, немцам там твоя помощь очень нужна…

— Ну, это не твоё дело, — прикрикнул на деда полицейский.

Очутившись на улице, Зыль-Бородыль задумался. И правда, надо зайти в полицейское управление. Вдруг он там нужен.

К полицейскому управлению ближе всего было пройти огородами. Через двор Зыль-Бородыль вышел на огород. Там росла яблоня. Красные сочные яблоки так и просились в руку. Зыль-Бородыль встряхнул яблоню. С неё градом посыпались яблоки. Он выбрал два. Одно положил в карман, другое начал есть.

Вдруг его внимание привлекли двое детей, которые, видимо, от кого-то прятались. Они бежали, низко пригнувшись к земле, часто останавливались и оглядывались, не следит ли кто за ними.

Зыль-Бородыль присмотрелся внимательнее и едва сдержался, чтобы не закричать от радости. В мальчишке он узнал того самого пострела, что надул его возле колодца, а в девочке — дочь бургомистра Густю.

— Ну и ну! — воскликнул про себя Зыль-Бородыль. — Очень даже интересно… Зыль-Бородыль также пригнулся и заспешил вслед за Максимкой и Густей. Долго ему идти не пришлось. Вскоре дети пролезли через дыру в заборе на Клемов огород. Густя полезла по лестнице в мансарду, а мальчик остался ожидать её под дровяным сараем.

— Очень интересно, — сказал сам себе Зыль-Бородыль и начал терпеливо ожидать, что будет дальше.

9

По лестнице Густя взобралась на крышу дровяного сарая, открыла окно в мансарду и прыгнула в комнату. Сейчас она достанет пионерский галстук, вылезет через окно на крышу, и они дадут стрекача в Страхово подземелье. А там и в партизаны…

— Садись и рассказывай, — вдруг долетел до Максимки Клемов голос. — Где ты была?..

Максимка, хотя и боялся, что его могут увидеть, поднялся по лестнице приступки на три, чтобы лучше слышать, о чём там пойдёт разговор. Что-то сильно забеспокоило его.

— Гуляла, — ответила на вопрос отца Густя.

— С кем ты гуляла и что вы наделали, гуляя таким образом? — У отца был очень строгий голос.

— Ничего не наделала, — оправдывалась Густя.

— Мы с Антониной Павловной всё знаем, — сказал отец. — И про валенки, и про Грома, и про взрыв немецкой базы…

— Я ничего не знаю, — стояла на своём Густя.

— Не ври!.. Я не учил тебя врать, — прикрикнул на неё отец.

— Густенька, — раздался голос мачехи, — ты уже взрослая девочка и должна понимать, что ваша эта игра в войну может наделать непоправимого вреда. Где теперь прячутся твои друзья?..

— У меня нет друзей, — отозвалась Густя.

— Ну, хватит! — решительно сказал отец. — У нас нет времени.

Максимка соскочил с лестницы, бросился через огород к кладбищу. Вдогонку заторопился и Зыль-Бородыль. Если сказать честно, так угнаться за Максимкой было не очень легко. Да что не сделаешь, если надо оправдывать собачью службу, а заодно и спасать свою жизнь.

Максимка сиганул в канаву перед кладбищем. Зыль-Бородыль не бросился за ним очертя голову. Он притаился за кустом крушины, начал наблюдать, в какую сторону побежит Максимка.

К удивлению Зыля-Бородыля, Максимка выбежал на тот берег, как глупый козлёнок, и юркнул в кусты по-над кручей. Даже полицейского в дрожь бросило: над кручей вилась такая узенькая тропиночка, что на неё страшно было ступить. Максимка тем временем смело пробежал тропинку, спрятался в церкви.

«Ишь ты, пострел, — подумал Зыль-Бородыль. — Хочет в церкви пересидеть. Так я тебя сейчас загоню на колокольню и заставлю прыгать оттуда. Так будет лучше — никаких улик».

Зыль-Бородыль, не спеша, перешёл на другую сторону канавы. Хотел пойти в обход, но поленился. Подумал: «Если этот пацан прошёл по тропинке, так я тем более…»

А Максимка, как и договаривались, бросился в Страхово подземелье. Данилка с Лёвой не теряли даром времени. Под наблюдением Кешки они учились собирать и разбирать винтовочный затвор.

— Ребята! Густю схватили! — истошно закричал Максимка.

— Где?..

— Кто?..

— Когда?..

— Дома… Клем с мачехой… Сейчас повезут в полицию. Я всё видел. Они её связали, а рот платком заткнули…

— Давай рассказывай по порядку, — приказал Кешка, не поверивший ни одному слову Максимки. — Садись…

Кешка подтолкнул Максимку к гробу, на котором лежали три гранаты и винтовка без затвора. Максимка отдышался, только начал рассказывать по порядку, как вдруг лицо его побелело, а глаза сделались по яблоку. И ребята услышали, что за их спинами кто-то шлёпнулся на пол. Они как по команде повернулись: то серое, что упало с потолка, не иначе как через дыру в нём, вдруг превратилось в полицейского Зыля-Бородыля.

— Руки вверх! — сказал полицейский, наставив на них дуло винтовки.

И то, что Зыль-Бородыль упал с потолка, и то, что он держал винтовку напоготове, заставило всех четверых поднять руки. Зыль-Бородыль оттолкнул их стволом винтовки от гроба, увидел на нём гранаты и винтовку, сердито зашипел, как тот Змей-Горыныч:

— А-а-а, пионерчики… Большевистские выкормыши!.. Попались, карасики! Думали меня, Зылева, перехитрить?.. И ты, Чупринец, с ними?.. Может быть, ещё за главного?.. Что таращишься, гадёныш?.. Твоя песенка спета… На, держи верёвку…

Зыль-Бородыль бросил под ноги Данилке верёвку.

— Зачем она мне?..

— Будешь вязать их.

— Не буду, — решительно заявил Данилка.

— Ну, тогда вот этот с зелёными волосами свяжет, — Зыль-Бородыль показал дулом на Лёву.

— Очень мне надо, — огрызнулся Лёва.

— Тогда я вас по одному, как куропаток, буду стрелять, — Зыль-Бородыль лязгнул затвором винтовки.

— У тебя в руках змея, — вдруг послышался глухой, как из подземелья, голос. — Она ядовитая. Бросай её! Она хочет тебя ужалить. Бросай её!..

К удивлению детей, Зыль-Бородыль бросил винтовку на пол. Теперь все четверо увидели кого-то в чёрной одежде. Он шёл к полицейскому с вытянутыми вперёд руками.

— Протяни руки, — сказал человек в чёрном. — Тебе оденут на них венок. Ты хотел иметь такой венок.

Зыль-Бородыль протянул руки, человек в чёрном поднял верёвку с пола, связал ею руки полицейского.

— Мальчики, поднимите крышку гроба, — голосом Сергея Ивановича сказал человек в чёрном.

Теперь все увидели, что в Страховом подземелье действительно стоит Сергей Иванович в тулупе.

Мальчики сдвинули крышку. Сергей Иванович приказал полицейскому залезть в гроб.

— Так будет лучше, — сказал он. — Но какой же это негодяй!..

— Сергей Иванович, вы его загипнотизировали? — догадался Лёва.

— Слабый тип, совсем безвольный, — ответил Сергей Иванович. — Но я устал… Как же нам сделать, чтобы он не вылез?..

— А мы к крышке прикрепим гранату, — предложил Лёва. — Если начнёт вылезать, то как бабахнет!..

Сергей Иванович задумался. Что-то ему не нравилось в предложении Лёвы.

— О нас самих надо подумать, — сказал он.

— А мы подумали уже, — ответил Кешка. — Сегодня ночью махнём к партизанам.

— Тогда другое дело, — согласился Сергей Иванович и подошёл к гробу. — Очнись, несчастный, — сказал он Зылю-Бородылю. — Ты пришёл, чтобы предать смерти детей. Поэтому и сам заслуживаешь смерти. Но мы не будем карать тебя. И всё же мы вынуждены предостеречь себя от твоей подлости. Видишь эти гранаты? Мы прикрепим их к крышке гроба. Если ты надумаешь вылезть, они убьют тебя. Поэтому лежи и жди. Раньше, чем мы доберёмся до партизан, тебя никто не выручит…

10

В самом конце лета сумерки бывают мягкие, будто бархатные. Они полегоньку опускались на местечко. А на кладбище уже хорошо стемнело.

Кешка с друзьями и Сергеем Ивановичем остановились на церковной паперти — каменном, выщербленном от времени крыльце с тремя приступками. В местечке стреляли. Не иначе как фашисты, которые всё ещё не могли успокоиться после того, как взлетели в воздух ихние базы. Выстрелы эти радовали сердца мальчишек.

В скором времени сумерки осветили одна за другой три красные ракеты. И сразу выстрелы утихли. Над местечком повисла упругая тишина. Стало слышно, как исступлённо стрекочут в траве кузнечики, а на колокольне лениво воркуют голуби.

— Где же ваша хвалёная сивка-бурка вечная каурка? — спросил Сергей Иванович.

— Пошли, — сказал Кешка, услышав в словах Сергея Ивановича недоверие.

Гром стоял в пристройке к церкви. Сделал её когда-то дьячок Халимон Летяга, который совершенно разругался с велешковичским попом и перешёл на службу к попу кладбищенской церкви, такого же, как и дьяк, пьяницы.

Пристройка заросла кустами сирени, жасмина, так что пробраться к ней было совсем непросто. Кешка как раз это и учёл, когда ставил туда Грома. Кому захочется лезть через чащу в заброшенную пристройку?

Зашёл Кешка в пристройку и онемел от удивления. Грома в ней не было. Стоял ушат с водой, лежала завядшая трава. А Грома не было.

— Что будем делать? — спросил Данилка.

— Пойдём в Даньковский лес пешком, — ответил Кешка.

— А оружие тут останется, — напомнил Максимка.

— Почему тут? Сколько сможем — возьмём, — рассудил Кешка.

Им не хотелось возвращаться в церковь. Проще было залезть в укрытие через склеп помещиков Струмецких. Они потихоньку — потому что Сергей Иванович едва переступал ногами — пошли к тропинке, что вела к тому склепу. Вышли на тропинку и остолбенели. Бросились под кусты. Оттуда начали наблюдать, что делается на кладбище.

А делалось там что-то несусветное. Будто в той сказке о сапожнике Ерошке. На дороге между двумя рядами надмогильных крестов стояла… нет, не тройка, а повозка с лошадью. На суку кряжистой сосны висел фонарь. В его тусклом свете метались какие-то фигуры…

— Ребята, это — черти, — взволнованно зашептал Максимка. — Стоят как раз на том месте, где схватили Ерошку.

Кешка толкнул его под бок, чтобы замолчал.

— Мы с Данилкой в разведку, а вы ждите тут, — сказал он.

— Ни за что, — запротестовал Максимка.

— И я с вами, — сказал Лёва. Вчетвером они поползли к повозке.

— Посмотри, — зашептал Максимка Данилке. — Твой квартирант, дед Ничипор…

Данилка и сам уже видел, что это дед Ничипор. Но чего он тут? Не успели ребята опомниться от одного дива, как выявилось другое. Собственной персоной из темноты вышел Густин отец, бургомистр Клем. За ним двое полицейских несли станковый пулемёт.

Кешка едва не завыл от отчаяния. Значит, Густя выдала отцу его укрытие! Что теперь делать? Эх, если бы были гранаты!..

— Папка!.. Папка!.. — вдруг завопил Максимка, вскочил и бросился туда, где полицейские грузили станковый пулемёт на повозку.

Данилка с Кешкой не успели удержать его и теперь не знали, что им делать.

Тем временем Максимка подскочил к высокому человеку во френче с накладными карманами, синем галифе и хромовых сапогах. Тот подхватил его на руки, начал целовать.

Кешка хотел дать команду подаваться наутёк, да тут, откуда ни возьмись, его бабушка подошла к Максимкиному отцу и спросила Максимку:

— А мой верховод где?.. Вот я ему всыплю… Теперь уже совсем ничего нельзя было понять.

Кешка раз пять протирал глаза, а картина всё одна и та же.

— А ну, ребята, вылезайте, — весело позвал Клем.

— Вот я их сейчас хворостиной оттуда выкурю, — пообещала бабушка.

— Ребята, выходите, — закричал и Максимка. Кешка первый поднялся, пошёл к бабушке. Ему сначала показалось, что из темноты вышел его отец, Платон Листопаденко, но это был незнакомый командир с тремя кубиками в петлицах. Кешка подумал, что, может быть, уже окончилась война, если тут появились красные командиры.

— Так это ты, Иннокентий Листопаденко, — обратился к Кешке Клем, — нашёл наши тайники с оружием? Не мешало бы тебе всыпать за это ремнём, но взрыв бензохранилища всё списал со счёта… Так что спасибо тебе. Вы начали, а мы, подпольщики и партизаны, закончили освобождение Велешкович от фашистов. Теперь вам никуда не надо ехать.

— А что с предателями делать? — спросил Лёва. — Там один в гробу лежит…

— А предателей-то на все Велешковичи — один, да и тот конокрад Зылев.

— Так это именно он и лежит в гробу, — объявил Лёва. — Его Сергей Иванович загипнотизировал, а мы к гробу гранаты приладили. Так что никуда не уйдёт…

Тут внимание всех привлёк топот конских копыт. Глянули мальчики — Гром. А на нём сам председатель поселкового Совета товарищ Якимчик.

— Где тут наши герои? — спросил он.

— Тут наши герои, — ответил Клем. Товарищ Якимчик соскочил с лошади, пожал каждому руку. И Сергею Ивановичу тоже, он как раз подошёл в это время.

— Это вас надо благодарить, — сказал Сергей Иванович товарищу Якимчику. — После войны приглашаю вас в цирк на своё выступление…

— Почему после войны? — спросил товарищ Якимчик. — Назначаю вас руководителем Велешковичского партизанского цирка.

— Вы считаете, что фашисты больше никогда не ворвутся в Велешковичи?

— Нет! Никогда!

— Значит, войне конец? — вздохнули Кешка с Данилкой.

— А войне не конец, — ответил товарищ Якимчик. — Только теперь начинается.

— Ура! — закричали мальчики.

— Вот глупенькие, — покачала головой бабушка. — Война — это горе…

— Вот что, ребята, — сказал товарищ Якимчик. — Война будет продолжаться. Но вы должны учиться. С сентября мы открываем партизанскую школу… Да не вешайте носы. Если будет необходимость в таких отважных ребятах, как вы, — позовём…

Алесь Шашков

Лань — река лесная

Авторизованный перевод с белорусского

Владимира Жиженки

Валерка Гуз и человек в белом

Гуз!

И кто только выдумал такую фамилию?! Ну, есть, скажем, Гузовские, Гузаковские Гузаковы, Гузманы. Тоже фамилийки не из лучших, с Орловыми да Соколовыми в сравнение не идут, но — Гуз! Человек с такой фамилией в два счёта может забыть своё имя, каким бы звучным и красивым оно ни было. Кому охота называть тебя Валеркой, Валерием, если можно просто сказать: Гуз. Почти и рта раскрывать не нужно.

Да ещё пусть бы только звали так! А то ведь и смотрят на тебя, будто ты и в самом деле ни более ни менее, как обыкновенный гузак, шишка на неположенном месте, что-то такое вовсе никому не нужное.

Такие невесёлые мысли лезли в голову Валерке Гузу всякий раз, когда он был не в настроении или когда что-нибудь выходило не так, как ему хотелось.

А в последние дни у него как раз всё и шло шиворот-навыворот. Позавчера вечером забрался к Тэкле в сад — Тэкля подстерегла и сорвала с головы шапку. Новёхонькую! Пустяки, скажете? Так нет же, это ещё не всё! Пошёл вчера к свинарке, недавней десятикласснице Верке Симуковой, просить, чтоб взяла подпаском. Не захотела, говорит — несерьёзный! Подумаешь, серьёзная нашлась! Свиньям корыта моет!..

А сегодня неприятности начались с самого утра, даже проснуться Валерка не успел. Спит это он в чулане и видит сон, будто Тэкля стаскивает с его ног башмаки. Вот-вот разует! Не раздумывая долго, он изловчился и — бац!

— А-а, чтоб тебе!.. — вскрикнула мать, которая уже добрых пять минут дёргала его за ногу. — Дрыхнет, лодырь, до полудня, да ещё и брыкается. Завтракай быстрей да беги на реку — посмотри, где наши гуси.

Часа два Валерка слонялся по берегу. Потом его стали одолевать воинственные мысли. «Да что ж это такое! — подумал он. — Что я, хуже всех? Да я… Я вот покажу, каков я есть!»

Валерка разогнал ребятишек, ловивших неподалёку пескарей, свернул за сараи, на улицу, и петухом прошёлся из конца в конец деревни. Даже посидел, бодро высвистывая какой-то залихватский марш, на лавочке против Тэклиной избы. Но ни Тэкля, ни кто другой не обратили на него внимания. Только дед Рыгор, который шёл с удочками на реку, хмуро заметил:

— Чем свистюльки свистать, выгнал бы лучше свиней из колхозной картошки. Вон как стараются!..

Валерка глянул в ту сторону, куда показывал дед Рыгор, усмехнулся и со всех ног припустил… на свиноферму! Сейчас он обрадует эту умницу-разумницу Верку! Сейчас он…

Впопыхах перепутав двери, Гуз вместо кормокухни влетел в родилку, куда вход посторонним был строго воспрещён. Тётя Агата как будто поджидала его. Она без лишней деликатности взяла Валерку за ухо и торжественно, на виду у всех свинарок, повела к воротам.

До слёз оскорблённый таким неучтивым приёмом, Валерка поплёлся к дому Войтёнков, надеясь застать своего верного друга Алика.

Алик был дома. Он только что вернулся с поля, принёс для бычка Метеора корзину зелёного клевера и теперь, умывшись ледяной колодезной водой, стоял на крыльце и энергично растирал полотенцем лицо и грудь.

— Здорово, телячий папаша! — поздоровался Валерка и присел на ступеньку.

— Что это ты сегодня не в духе? — нисколько не обижаясь на друга, усмехнулся Алик.

— Да так… Хочешь, твой Метеорчик сейчас задаст от меня такого стрекача, что только пыль пойдёт? Хочешь? Бить не буду. Пальцем не трону!

— Метеор?

— Метеор!

— От тебя?

— От меня! Хочешь? Смотри!

Валерка взлохматил волосы, встал на четвереньки, грозно засопел и двинулся к навесу, под которым, отгоняя хвостом слепней, мирно хрумкал клевер крупный рябой бычок.

Алик с крыльца наблюдал: что будет? Он знал, что Валерки боялись все деревенские кошки и собаки. Увидят — и кто куда! Даже старый гусак тёти Агаты, который щипал за ноги всех без разбору, даже собственную хозяйку, и тот торопливо убирался с дороги и тихонько стоял в крапиве у забора, когда на улице появлялся Валерка.

В чём тут было дело — непонятно. Никто не припомнит, чтобы Валерка запустил камнем в собаку или кошку, не было у него и столкновений с гусаком. Просто, как говорил он сам, животные «духу» его боялись.

Неужели и Метеор спасует? Этого Алику не хотелось. Метеор — его гордость! За Метеора он грамоту получил он райкома комсомола.

Алик хотел уже крикнуть, чтоб Валерка вернулся, не перебивал Метеору аппетита, но тут произошло неожиданное…

Чтобы обратить на себя внимание бычка, Валерка вдруг протяжно замычал, завертел головой и стал разгребать руками песок — точь-в-точь, как это делал колхозный бугай Рогач, когда вызывал на бой быка из чужого стада. Метеор нехотя оторвался от клевера, глянул на Валерку и махнул хвостом: мол, отвяжись! Но Валерка не отступал. Тогда Метеор зло чмыхнул и…

От толчка под бок Валерка не удержался на ногах и полетел лицом в песок. Метеор перемахнул через него, круто повернулся и приготовился к новой атаке. Обычно добродушные фиолетовые глаза его горели недобрым огнём.

— Валерка-а! Удира-ай! — завопил перепуганный Алик и отпрянул в сени.

Крик его словно привёл в чувство оглушённого Валерку. Он вскочил на ноги и бросился к крыльцу, надеясь тоже прошмыгнуть в сени. Но — не успел. В два прыжка Метеор опередил его, заслонил собою дорогу и погнал забияку назад, под навес.

Обезумев от страху, Валерка метался из угла в угол, но спасения нигде не было. Метеор всюду настигал его. Наконец, совсем выбившись из сил, Валерка хлопнулся на колени и закрыл руками лицо: будь что будет!

Метеор встал как вкопанный. Его, должно быть, удивило, отчего это такой юркий и лёгкий на ногу человечек больше не бегает и даже не шевельнётся. Бычок наклонил голову, словно раздумывая, что ему делать, потом осторожно вытянул шею и мягко ткнулся мордой в потный Валеркин затылок. Валерка — ни гу-гу! Даже дыхание затаил. Вконец сбитый с толку, Метеор поплёлся доедать свой клевер.

Валерка долго ещё не отваживался открыть глаза. А когда наконец набрался смелости, то увидел, что возле него, весело улыбаясь, стоит Алик.

— Ты что, заснул? — тронул Алик его за плечо. — Вставай. Метеор уже успокоился.

— Да я… Я так… Что-то в глаз попало…

Валерка протёр глаза кулаком, потом принялся разглядывать ворота с таким видом, будто перед ним были не обыкновенные сосновые доски с янтарными капельками смолы, а самая интересная картина.

— Мне уже и домой пора, — проговорил он, подымаясь на ноги.

— Домой?! — удивился Алик.

— Кукурузу на огороде полоть нужно, — вздохнул Валерка, стараясь не смотреть в глаза другу. — Мама велела…

— Хоть бы уж не врал! — перебил его Алик. — Кукуруза ваша чистая, сам видел.

Алик сел на бревно, лежавшее возле крыльца, и хитро усмехнулся.

— Ты чего? — насторожился Валерка.

— Ничего. Хочешь, скажу, почему ты так заторопился домой?

— Ну, почему?

— Боишься, что я расскажу ребятам, как Метеор тебя на колени поставил.

Валерка покраснел и стал соскребать пальцем смолу с досок.

— Ладно, не бойся! — успокоил его Алик. — Я — не ты. Я никому не стану рассказывать.

Валерка недоверчиво поднял голову.

— Ты… Ты это правду говоришь? — пробормотал он.

— Увидишь.

— Я… Я тоже никогда ничего никому не буду говорить про тебя! — горячо заверил Валерка. — Вот посмотришь! И всегда буду только за тебя. Хочешь, сегодня же отлупим Вовку? Хочешь?

— У нас с Вовкой мир. А вот Метеора ты больше не трогай.

— Больно он мне нужен! — скривился Валерка. — Он какой-то шальной у тебя. Мухи его заели, так он и полетел задрав хвост. Хорошо, что рога ещё не выросли, а то бы…

Валерка потёр рукой бок, к которому приложился Метеор, и поморщился от боли.

— Не шальной он, а просто «духу» твоего не боится, — засмеялся Алик и скомандовал — Бери корзинку, сбегаем в лес. Дед говорит, уже боровики есть.

Алик поднялся на крыльцо, чтобы запереть дверь, и тут вдруг увидел у ворот двоих незнакомых: паренька лет пятнадцати и статного высокого мужчину в белом костюме, в чёрных очках на тупом, коротеньком носу. В одной руке у мужчины был небольшой жёлтый чемодан, в другой — не то ружьё в чехле, не то спиннинг.

— Вы к нам? — растерялся Алик.

— Если не прогоните — к вам! — весело ответил мужчина в белом. Он подошёл к крыльцу, поставил чемодан и подмигнул Валерке — Жив? Видел, видел, как гонял тебя вон тот зверюга. Мозолей на пятках нет?

— Мы… Да это мы баловались с ним! — храбро соврал Валерка. — Мы каждый день так играем…

— Каждый день? Не завидую! — засмеялся мужчина. — А где ваши взрослые хозяева? — уже серьёзно обратился он к ребятам.

— А вам кого? Дедушку? — спросил Алик. — Он на реке, рыбу ловит. Скоро должен прийти. Он всегда в это время возвращается.

— Что ж, подождём. Спешить нам некуда.

Незнакомец снял шляпу, бросил её на чемодан и сел в тенёк, на то самое бревно, на котором только что сидел Алик. Паренёк тоже отошёл в тень, но остался стоять, исподлобья поглядывая на своих сверстников.

Валерка и Алик переглянулись.

— А вы идите, идите, — разгадал их немой диалог человек в белом. — По грибы собрались? Ну и идите себе. Да вот его, племяша моего, прихватите. А я тут один посижу, пока старик придёт.

Алик рассказывает, Валерка злится

Над зелёным лугом — голубое небо и солнце. Горячее, ослепительно яркое. Жарища. Жёлтыми бабочками слетает с берёз без поры засохший лист, бессильно опустили ветви гнилобокие ивы. Всё поникло, увяло, словно бы сгорбилось, и только стройный молодой тополь, что стоит за рекой, неподалёку от тракта, высоко вознёс свою гордую голову, будто хочет сказать солнцу:

— Что ты делаешь, неразумное?

Ребята долго шли в молчании. Разговор с новичком не клеился. Этот рослый кудрявый парнишка оказался молчун-молчуном. Друзья только и узнали от него, что он привёл своего дядю из Варков, что живёт дядя в Смоленске, а сюда приехал впервые по каким-то своим делам. По каким таким делам — он и знать не знает.

Пробурчав всё это, парнишка надолго умолк и, казалось, совсем забыл о своих спутниках. Спокойной походкой взрослого он шагал сбоку и думал о чём-то своём.

Алик и Валерка тайком наблюдали за ним. Сказать по совести, парнишка им не понравился. Аккуратно причёсанный, в наглаженном сером костюме и новеньких жёлтых ботинках, он выглядел настоящим франтом.

«Задаётся!» — подумал Валерка и отвернулся.

Травы наполняли окрестность густым горьковатым духом. Запахи тысяч цветов перемешались в горячем воздухе. Идти тяжело. Ноги путаются в высокой траве, и приходится делать шаги пошире. А ноги не слушаются, так и тянут в тенёк, ближе к реке.

— Дед говорил, сорок лет не было у нас такой жары, — начал Алик, которому надоело идти молча. — Говорил, если не пойдут дожди на этой неделе — погибнет даже картошка…

— Должны пойти, — неожиданно отозвался незнакомый парнишка. — Кое-где, слыхать, уже идут.

— Это кое-где! — вздохнул Алик. — А у нас всё жарит и жарит…

— А что если искупаться? — предложил Валерка, который не любил «серьёзных» разговоров. — Наши грибы от нас не уйдут, а у меня уже рубашка к спине прилипла.

— А может, после, на обратном пути? — неуверенно возразил Алик и вопросительно глянул на попутчика. Глянул — и только тут подумал, что он где-то видел уже этого паренька. Даже не один раз. Вот только где? Когда?

— Так будете купаться? — нетерпеливо переспросил Валерка. — Ты чего лоб собрал в гармошку? — повернулся он к Алику. — Не хочешь? Тогда я один!

Валерка нырнул под куст и стал раздеваться, с радостным ожиданием поглядывая на широкий плёс реки.

— А верно, давай и мы искупаемся! — вдруг оживился парнишка. — Я нынче ещё ни разу не плавал. Реки у нас нет…

— А вы… ты издалека откуда? — спросил Алик, всё ещё пытаясь припомнить, где он видел этого кудрявого парня.

— Из Варков. Я ведь говорил… Кремнев моя фамилия. Лёня Кремнев.

— К-кремнев?! — воскликнул Алик и отступил на шаг, будто хотел получше рассмотреть парнишку.

Так вот это кто! И как это он, Алик, сразу не узнал сына Василя Кремнева? Того самого Кремнева, который каждое утро улыбается Алику из позолоченной рамки на стене.

Алик долго глядел на Лёню Кремнева, потом оживился:

— Я… Да я же хорошо знаю твоего отца! — схватив гостя за рукав пиджака, заговорил он. — Честное слово, знаю!

— Знаешь папу?! — вздрогнул Лёня. — Откуда?

— Ещё как знаю! — горячился Алик. — Его портрет висит у нас в избе. Твой отец крепко дружил с моим дедом!.. Ты знаешь моего деда? Он партизан, орден имеет!

— Нет, не знаю, — глухо ответил Лёня, и лицо его снова стало задумчивым. Несколько секунд он смотрел куда-то вдаль, за реку, потом принялся расстёгивать ворот рубашки. Пальцы его дрожали, не слушались.

Но Алик ничего этого не замечал.

— Во время войны, — радостно говорил он, — твой отец бывал у нас. Если б ты знал, сколько рассказывал нам дедушка про него! Рассказывал, как вместе в разведку ходили. — Алик на минуту замолчал, как бы для того, чтобы собраться с мыслями, и вдруг спросил:

— Лёнь, а почему твой отец никогда к дедушке не зайдёт?

Лёня ничего не ответил и, сорвав с себя майку, бросился в воду.

Вода в реке оказалась на удивление холодной, и спустя минут десять все трое выскочили на берег, распластались на горячем, как зола недавно потухшего костра, песке.

— Ч-чёрт! — бормотал Валерка, выбивая зубами дробь. — Так-кое с-солнце, а вода — как лёд! Криницы тут, что ли?..

— Эх ты, м-мимоза! — передразнил Алик друга. — Что бы ты запел, если бы и в самом деле пришлось искупаться в ледяной воде?

— А какому дурню охота в ледяной воде купаться! — ответил Валерка, глубже зарываясь в песок.

— Дурню, может, и не нужно, а нормальным людям иной раз приходится и зимой реки переплывать. — Алик придвинулся ближе к Лёне и попросил: — Расскажи этому Фоме Неверующему, как твой отец поздней осенью переплывал Днепр. С оружием, с радиостанцией!

— С дальнобойной пушкой, — вставил Валерка.

— Да ты сам видел ту радиостанцию! — загорелся Алик. — Помнишь, в областном музее нам показывали?

— Значит, её перевезли на лодке.

— Ну и упрям же ты — как осёл! — разозлился Алик. — «Пушка», «лодка»!.. Да где бы они взяли ту лодку? Их же прямо в лесу высадили, с самолёта.

— Плот сделали. На плоту и танк переправить можно.

— Да не до плота им было! — ещё больше разозлился Алик. — О каком плоте могли они думать, если немцы сразу же окружили лес и так начали садить из пулемётов, что только щепки летели!

Валерка недоверчиво посмотрел на Алика и спросил:

— Как же они попали в окружение? Ты ведь говорил, что их с самолёта высадили.

— Лёнька, да расскажи ты ему! — снова попросил Алик.

— Да я… Я сам первый раз про этот случай слышу, — смутился Лёня.

— Правда? — удивлённо посмотрел на нового приятеля Алик. — Ну, тогда я расскажу.

Алик сел, обхватил колени руками и неторопливо, как это делал его дед, начал:

— В конце ноября это было. По ночам уже заморозки случались. Вот в одну такую морозную ночь генерал вызвал к себе Кремнева — твоего, Лёня, отца — и говорит:

«— Товарищ старший лейтенант! Нам необходимо установить надёжную связь с партизанскими бригадами. Тогда нам будет куда легче бить фашистов. Договоримся и в одно и то же время ударим по ним: партизаны — с тыла, а мы — прямо в лоб! Понял?»

«— Так точно, понял!» — отвечает Кремнев.

«— Тогда бери с собой десяток разведчиков, садись в самолёт и лети в тыл врага. Там на парашютах высадитесь», — приказал генерал.

Ночь выдалась тёмная — хоть глаз коли, а высаживаться нужно было на лесную поляну. Правда, штурман был опытный, рассчитал всё правильно, но на ту беду расходился сильный ветер. Ну и на поляну попали не все. Пересчитал Кремнев людей, а одного разведчика — нет. Стали искать и наткнулись на эсэсовцев. Потом уже узнали, что товарищ их приземлился недалеко от фашистского гарнизона. Ветром отнесло. Сначала отстреливался, отбивался гранатами, а потом, чтобы не попасть живым фашистам в лапы, пустил себе пулю в висок. Но фашисты всё равно догадались, что высадился он не один, и давай прочёсывать лес. Что оставалось делать разведчикам? Пришлось переправляться через реку…

— И все спаслись? — спросил Лёня.

— Не помню, — подумав, ответил Алик. — Дедушка говорил, что к нам в деревню пришло девять человек…

— А река в том месте широкая была? — поинтересовался Валерка. — Шире, чем наша Тихая Лань?

— Куда там! Днепр, понимаешь? Да ещё осенью, после дождей!..

Лёня перевернулся спиной к солнцу, подпёр лицо кулаками. Некоторое время все трое молчали. Потом Лёня тихо спросил:

— Алик, а ты ещё… знаешь что-нибудь про тех разведчиков?

— Спрашиваешь! Ещё сколько!

— Расскажешь мне всё?

— Расскажу! Вот сегодня ляжем спать на сеновале, и я всю ночь буду рассказывать.

— «Всю ночь»! — передразнил его Валерка. — А что ты такое знаешь, чтоб рассказывать всю ночь?

— А вот и знаю! — упрямо сказал Алик. — Слыхал, как Кремнев разгромил Каменецкий гарнизон?

— Слыхал. С тобой рядом сидели, когда дед рассказывал.

— Ну вот!

— Что — вот? Что тут особенного? — неожиданно разгорячился Валерка и даже сел, чтоб удобнее было размахивать руками. — Подумаешь, героизм! Я в одной книжке и не такое читал!

— Так то в книжке! В книжке писатель мог всё выдумать. А то, что сделал Кремнев, — факт! — возразил Алик. — Разогнал он гарнизон? Разогнал! Все это знают…

— Так уж и гарнизон! Тридцать задрипанных полицаев да пять беззубых немцев!

— А разведчиков всего семеро было!

— Ну и что, что семеро? Обдурили полицаев — и всё…

Валерка, злой и нахмуренный, спустился к воде, раз-другой окунулся и стал одеваться. Друзья уже дожидались его на тропинке.

До самой пущи никто не проронил ни слова. Алик и Лёня шагали впереди, Валерка — за ними. Настроение его было вконец испорчено. Неудача на ферме, бегство от Метеора, а теперь вот Алик… Почему он, Валерка, не умеет так рассказывать? Разве он меньше Алика знает? Нет ведь. А тот всегда выскочит первым. Все только его и слушают…

Невесёлые мысли развеял боровик. Молодой, толстоногий, он словно нарочно высунул из травы свою рыжую голову как раз в тот момент, когда его мог заметить один Валерка. Счастливый Гуз бросил победный взгляд на друзей, которые в свою очередь не без зависти смотрели на его находку, и стал шнырять от берёзы к берёзе, уже ни о чём, кроме грибов, не думая.

Человек в белом осматривается

Едва ребята вышли со двора, как человек в белом встрепенулся. Он бросил недокуренную папиросу в корытце с водой, из которого пили утята, легко вскочил на ноги и выглянул на улицу.

Вокруг — ни души. И тихо-тихо. Деревня словно вымерла.

Тишина и безлюдье деревенской улицы, как видно, обрадовали человека. Он закрыл за собой калитку, перешёл улицу, узкой тропинкой вышел на крутой берег реки и остановился.

Вид, открывшийся перед ним, был по-своему очень красив. Слева, за светло-синей лентой Тихой Лани, возвышались поросшие низким кустарником холмы. Длинной цепью они тянулись на запад, то набирая высоту, то постепенно снижаясь, и казалось: это море, застывшее по чьей-то злой воле, — вздыбленные волны так и остались навсегда недвижимыми…

Справа — как окинуть глазом — распростиралась, может быть, на тысячи гектаров жёлто-серая равнина. Только кое-где на ней синели плодовые сады да маяками стояли вдоль большака старые берёзы.

Сразу за рекой рос одинокий дуб, а немного поодаль зеленела небольшая берёзовая роща.

Человек долго осматривал и поля, и молодую рощу, и дуб. Казалось, он ощупывал глазами каждый предмет, каждый метр земли, но по лицу его никто не понял бы: нравится ему всё это или нет? Лицо было непроницаемо спокойно. И только когда человек оглянулся и увидел деревню — добрую сотню новых, солнечно-жёлтых домов, красочно вырисовывавшихся на ярко-зелёном фоне недалёкой пущи, — только тогда лицо его оживилось, на нём промелькнуло что-то вроде удивления.

— Смотри-ка ты! — пробормотал он. — Если б своими глазами не увидел, — ни за что не поверил бы…

Он достал папиросу, закурил, минуту постоял в раздумье и зашагал назад. Тень удивления всё ещё лежала на его лице. Она исчезла, только когда он вошёл во двор и увидел под навесом того, кого дожидался.

Старый рыбак развешивал на жёлтой, отполированной руками жерди перемёты и улыбался своим мыслям. Дед Рыгор был в приподнятом настроении: третий день подряд он возвращался с богатым уловом. Но больше всего радовала деда неожиданная победа над известным рыболовом-«теоретиком» Николаем Николаевичем Казановичем — учёным, который уже третий год приезжал на лето в здешние места порыбачить и отдохнуть.

Заметив у калитки незнакомого, дед вопросительно посмотрел на него.

— Если не ошибаюсь, Егор Петрович Войтёнок? — протянул руку человек в белом. — Очень приятно. Давайте присядем. Мне нужно с вами поговорить…

Показалось или нет?

Первая находка была и последней. Боровики больше не попадались, хотя ребята старательно искали их под каждой берёзой и ёлкой. Даже сюда, в глубь пущи, где всегда бывает сыровато и мрачно, дошло знойное дыхание безводного лета. Только Лёне повезло. Он набрёл на большую семью лисичек и нарезал чуть не полкорзинки.

Чтобы не возвращаться домой с пустыми руками, Валерка предложил пойти к Чёрному озеру и там, на южном берегу, набрать голубики. Ягода, правда, не ахти, но, как говорят, на безрыбье и рак — рыба, всё не пустые будут корзинки.

Чёрное озеро находилось в пуще, недалеко от того места, где Тихая Лань делала крутой поворот и вместо того, чтобы пробираться дальше на запад, текла назад, на восток. Новичок в пуще легко мог подумать, что это совсем другая река.

Возвращалась с полпути Тихая Лань вовсе не по своей охоте. В этом месте дорогу ей преграждала Цепь небольших холмов, прозванных в народе Князевой грядой. Холмы заросли густым еловым лесом и были почти неприметны для глаза. По ту сторону Князевой гряды и лежало Чёрное озеро.

Это был красивый и необычный водоём. Берега с трёх сторон — с востока, запада и севера — высокие, крутые. Седые ели, сухие жгуты-корневища да огромные валуны свисали над чёрной бездной. И только южный берег был низкий, немного заболоченный. Здесь росли карликовые берёзки, багульник и тьма-тьмущая голубики.

Рассказывали, что когда-то на месте Чёрного озера стоял громадный дворец и жил в нём горбатый князь. Он люто издевался над крепостными крестьянами, и вот в ночь, когда князь праздновал свою свадьбу, дворец вдруг провалился, а на его месте возникло Чёрное озеро.

Так это произошло или иначе, но небольшое лесное озерцо с крутыми берегами было страшно глубокое и совсем чёрное. Говорят, кто-то пробовал измерять его глубину, связал четверо вожжей, да так и не достал дна даже у самого берега.

Вода в озере была очень холодна, и, может быть, поэтому здесь никогда не купались, не ловили рыбу и даже не знали, есть ли она в озере.

Во время войны на берегу Чёрного озера и дальше — по всей Князевой гряде — размещался партизанский лагерь целой бригады. Лучшего места, пожалуй, не нашлось бы во всей Хотемлянской пуще. Озеро, болота и река со своим двойным руслом делали это место почти неприступным. А тот неширокий сухой участок, что лежал с востока, так густо зарос лещиной, дикой яблоней, ежевикой да молодым дубняком, что каждый шаг дороги пришлось бы там прокладывать топором.

Ещё и сейчас на Князевой гряде немало землянок. А того больше — глубоких воронок. Дед Рыгор говорил, что появились они весной сорок четвёртого года, во время последней блокады, когда фашисты бомбили лагерь с воздуха. Он даже обещал рассказать, как спаслись тогда окружённые партизаны, да что-то помалкивает. Должно быть, призабыл: известно, старый человек.

Перевалило уже за полдень, когда ребята вышли на берег Чёрного озера. Голубики здесь было столько, что даже Алик, который не умел и не любил собирать ягоды, наполнил свою корзинку за полчаса, а Валерка, так тот уже собирал в шапку, досадуя в душе, что не догадался взять корзину побольше.

От жары и острого запаха багульника у Лёни и Алика разболелись головы, и они дружно уверяли Валерку, что завтра обязательно снова придут сюда, а сейчас лучше посидеть где-нибудь у воды, отдохнуть в тенёчке перед обратной дорогой.

Гуз нехотя согласился, и спустя минут десять все трое стояли на высоком восточном берегу, с любопытством и затаённым страхом заглядывая в чёрную бездну. Раздеться бы теперь да бултыхнуться в воду, но… Чёрное озеро! Никто ещё не отваживался здесь искупаться!

Друзья присели над обрывом, в тени развесистой ели. Долго молчали, думая каждый о своём.

— Ой! — вдруг испуганно вскрикнул Валерка и схватил Алика за плечо.

— Что? Что такое? — в один голос спросили Алик и Лёнька.

— В-вон… вон он, горбун! — прошептал Гуз, отшатываясь и прижимаясь к друзьям. Его трясло как в лихорадке.

— Какой горбун? Где? — недоумевал Лёня.

— В… в воде. В воду смотрите… Вон, на камне сидит… У того берега…

Алик и Лёня глянули в ту сторону, куда показывал Валерка, и окаменели: глубоко под водой, как бы на самом дне озера, на камне, в самом деле сидел горбун. Он был без рубахи. Косматая чёрная голова его свисала на грудь, отвратительный горб колебался и вздрагивал.

Горбун, должно быть, дремал. Но вот он встрепенулся, резко поднял голову, повёл вокруг страшными глазами и… тотчас исчез, даже не потревожив воды.

Скованные ужасом, все трое какую-то минуту сидели неподвижно, боясь не то что шевельнуться, а даже дохнуть. Потом, словно подхваченные вихрем, сорвались с места и бросились вниз, в лещинник. Они бежали, не разбирая дороги, сквозь кусты ежевики, в кровь обдирая ноги и руки. И только очутившись на широкой поляне, поросшей редкими берёзками, остановились все разом. За поляной поблёскивала на солнце Тихая Лань.

Ребята ещё раз огляделись, посмотрели друг на Дружку и… как по команде опустили глаза. На каком-то кусте Валерка оставил почти полрукава рубахи, Лёня был без корзины, Алик — в одном сандалии.

Первым заговорил Гуз. Он запахнул на груди рубаху, с брезгливостью поморщился:

— Какой он страшный! Б-р-р!.. Горб, как студень дрожит, и волосы шевелятся…

Лёня окинул взглядом кусты, за которыми осталось Чёрное озеро, нервно передёрнул плечами и, заикаясь, проговорил:

— Н-неужели это б-был он?

— А то кто же! Он! Кому ещё там быть!

Алик молчал. Он присел на пень и со страдальческим видом принялся рассматривать свою босую ногу. Жаль было сандалия. Только позавчера дед принёс из сельмага. Жёлтые, с блестящими пряжками и такие лёгенькие! Не слыхать на ноге… Алик вздохнул. И чего было бежать! Горбун… Откуда он мог взяться, тот горбун? Просто, видно, лежит в воде коряга. Вода поколыхивается слегка, вот кажется, что он шевелится…

— А видали, какая у него голова? — вспоминал Валерка. — Во-о! И волосы во все стороны…

— А нос! Ты заметил, какой у него нос? Вот такой! — Лёня приставил к лицу кулак. — Сперва тонкий, а на конце — как картошка.

— Никакого горбуна там не было! — сказал наконец Алик. — Сами мы всё выдумали. Просто показалось.

— Всем троим? — удивился Лёня.

— И десятерым может померещиться. У страха глаза велики, — проворчал Алик и снова посмотрел на свою босую ногу.

— А вот и неправда! — горячо возразил Гуз. — Помнишь, как он глянул на нас?

Алик долго молчал, потом улыбнулся и предложил:

— Хотите, я сейчас вернусь на озеро?

— Что ты! — испугался Лёня.

— А вот и слабо! — выкрикнул Валерка. В нём вдруг проснулось утреннее настроение.

— Слабо?

— Слабо! Сто раз слабо!

— Эх ты! На, держи!

Алик отдал Валерке свою корзинку с ягодами, которых осталось меньше половины, повернулся и исчез в кустах. Валерка и Лёня остолбенели.

— Да… что ж ты молчишь?! — наконец спохватился Лёня. — Зови его! Верни!

— А-а-лик!!! — не своим голосом завопил Валерка. — Верни-и-ись!

— И-и-сь! — откликнулась пуща, и всё вокруг замерло, будто онемело. Даже осина, возле которой стояли Валерка и Лёня, перестала дрожать, насторожилась, словно и она ожидала чего-то недоброго…

Голубая лодка и человек в шляпе

Лёня и Валерка не на шутку растерялись. Сколько они ни звали, Алик не откликался.

— А может, он пошутил и спрятался где-нибудь здесь? — высказал догадку Лёня. — Давай поищем.

Облазив все ближние кусты, ребята ни с чем вернулись на поляну. Тогда Валерка взобрался на самую верхушку росшего неподалёку дуба. Но дуб был не так высок, чтобы с него можно было увидеть Чёрное озеро, его крутые берега. Раздосадованный и злой на самого себя, Валерка слез с дуба и сел на трухлявый пень. Лёня, прикусив нижнюю губу, устроился рядом, на траве.

Пролетел самолёт. Лёгкая тень его скользнула наискось поляны и исчезла. Вновь стало тихо и тоскливо.

Заставила ребят очнуться песня. Она взлетела неожиданно громко где-то совсем рядом. Оба вскочили на ноги, оглянулись. По реке плыла красивая голубая лодка. В лодке сидел мужчина в синей вылинявшей майке и помятой серой шляпе. Он лениво взмахивал вёслами и во всю силу своих, должно быть, богатырских лёгких тянул:

О-ой, ре-еченька-а, ре-еченька-а,

Что-о же ты непо-о-олная-я?

Лю-ли, лю-ли, лю-у-ли-и,

С бе-е-режко-ом не ро-овна-ая-я?

Лёня и Валерка стояли и не знали, что им делать. Лодка плыла в их сторону. Может, спрятаться?

Но человек в лодке уже заметил их. Он оборвал песню, выпрямился во весь рост и спросил:

— Эй, хлопцы! Вы из какой деревни?

— Из Заречья, — поспешил ответить Валерка.

— А старого Войтёнка здесь не видели?

— Нет, не видели.

— Вот старая перечница! — пробормотал человек. — Условились тут встретиться, а он не пришёл…

Мужчина налёг на вёсла, и спустя минуту лодка мягко ткнулась носом в песчаный берег.

— Грибы собирали или ягоды? — легко выскакивая на песок, поинтересовался незнакомый.

— И грибы и ягоды.

— Замечательно! Вот вы меня и угостите ягодами. Идёт?

Валерка подставил свою корзинку, а сам отодвинулся в тень берёзы. Человек снял шляпу, запустил в корзинку руку и спросил:

— Рукав коза сжевала?

— Да нет, — смутился Валерка. — Это я сам, за сук зацепился…

— Значит, быть бане дома. Вечером приду с лёгким паром поздравить, — серьёзно пообещал мужчина и набил рот ягодами.

Валерка с интересом смотрел на него. Он узнал мужчину. Это был Николай Николаевич Казанович, двоюродный дядя их одноклассницы Вали Казанович. Валя рассказывала, что он работает в Академии наук, печатает в журналах очерки и рассказы о родной природе.

Среди Валеркиных знакомых никогда не было ни учёных, ни писателей, и ему казалось необычным и приятным, что такой известный человек сидит рядом с ним на поляне и ест ягоды из его корзинки.

— Смотри-ка! И ей, мерзавке, ягод захотелось! — вдруг воскликнул Николай Николаевич и ловко взмахнул над корзинкой рукой.

— Бросайте, это же оса! — вскочил Лёня. От осы или шмеля он готов был бежать на край света.

— Оса? А вот мы посмотрим, какая это оса.

Николай Николаевич разжал кулак. На ладони неподвижно лежало похожее на осу насекомое.

— Ужалила? — сочувственно спросил Валерка.

— Оса, да и пчела, и шмель никогда не ужалят, если их быстро зажать в кулаке. Тычутся там, как слепые. А у этой козявки и вовсе жалить нечем. — Николай Николаевич пригладил рукой чёрные, едва тронутые сединой волосы и с наслаждением растянулся на траве.

— Нет, а в самом деле, почему она не укусила вас? — не мог успокоиться Лёня. — Меня однажды так ужалила!..

— Хотите, расскажу вам сказку про эту букашку? — предложил Николай Николаевич. — Поучительная сказка. Только слушайте внимательно… — Он закурил и негромко начал: — Не за горами, не за морями, на берегу реки Тихоструйной, стоял Зелёный бор. Жили в том бору и зайцы, и белки, и лисы, и барсуки. Даже рогатые лоси водились. Но больше всего было трудолюбивых пташек. Нравилось им там. А чтобы какой-нибудь недруг не пробрался в их зелёные владения, поставили птицы Дрозда Дроздовича за порядком следить.

Поблагодарил Дрозд за доверие, облюбовал себе самое высокое дерево, уселся на макушку и сидит. Сидит, во все глаза глядит, крепким клювом поводит. А только отважится какая-нибудь мошка-букашка в лес залететь, на листик или веточку сесть, Дрозд тут как тут: раз — и нет вредителя.

Порядок в лесу. Всё досмотрено, всё по-хорошему идёт. Рады птицы, не нахвалятся Дроздом Дроздовичем. Дрозду это, известное дело, по душе. И решил он как-то, что можно уже и отдохнуть малость.

А в это время откуда ни возьмись — Муха-Зеленуха. Проворная такая и не из глупых. В молодости эта Муха где только не побывала, облетела горы и долы, многое видела, многому научилась. И вот решила она пробраться в Зелёный бор да поживиться там около пташек. Только как бы это Дрозда перехитрить, клюва его миновать?

Думала-гадала Муха-Зеленуха и решила сперва хоть издали увидеть Дрозда, приглядеться к нему: каков он да что он такое? Решила — и прямо к Зелёному бору. Переждала на опушке, пока солнышко спряталось, а потом незаметно — в лес, да и притаилась в густой листве молодой берёзки, что неподалёку от Дроздова дома росла.

Сидит, дрожит Муха-Зеленуха, знает, что с Дроздом шутки плохи. Но ничего — спит себе Дрозд Дроздович, носом посвистывает, ничего не видит и не слышит. Успокоилась Муха, устроилась поудобнее да ненароком и задремала. А когда проснулась, над лесом уже солнышко светило, листья золотило.

Затаила дух Муха-Зеленуха, в одну сторону глянула, в другую — и обмерла. Дрозда Дроздовича увидала! Сидит тот на сосновом суку, чистит свой клюв и тихонько что-то насвистывает.

— Ф-фиу-фить! — вдруг весело засвистал Дрозд. — Доброго утречка, соседка!

— Моё почтение, — откликнулся кто-то писклявым голоском.

«Кто это там пищит?..» — подумала Муха-Зеленуха и стала приглядываться. Глядела, глядела — и прямо рот разинула от удивления. Возле самой Дроздовой хатки по веточке ползла точно такая же муха, как и она, только одетая по-иному: не в чёрно-зелёный костюм, а в ярко-коричневый, словно позолоченный.

«Да это же оса!» — чуть не вскрикнула Муха, да вовремя спохватилась.

А Дрозд между тем подшучивал над осой:

— Всё бурчишь, соседка? Ох и скверный же у тебя характер!

— 3-з-жик! — прозвенела вдруг оса и — к Дрозду, и давай кружиться у него над головой. Дрозд испугался, отскочил в сторону…

«Ага, — обрадовалась Муха-Зеленуха. — Теперь я знаю, что мне делать!»

Скоком-боком выбралась она из лесу и прямо к портнихе, чтобы та сшила ей позолоченный наряд. Одела Муха обновку — и сама себя не узнаёт: теперь они с осой как две капли воды.

— Спасибо тебе, портниха! — радостно сказала Муха-Зеленуха и полетела в лес, к той самой сосне.

— Здравствуй, кум! — пропищала она, садясь на веточку.

Дрозд хмуро ответил:

— Здравствуй.

— Да ты, вижу, серчаешь? — ещё веселее заговорила Муха-Зеленуха. — Не стоит! Я пошутила.

— Глупые шутки, — проворчал Дрозд.

— Больше не буду. Станем в мире жить, друг другу помогать. Посмотри, как хорошо вокруг! Ха-ха-ха!

Засмеялась Муха-Зеленуха, полетела в чащу и давай там плодиться.

Спустя какой-нибудь месяц или два захотелось Дрозду лес осмотреть: всё ли в порядке? Взлетел он повыше — и чуть не обомлел. Не узнать Зелёного бора. Листья свернулись, все в дырах, а некоторые деревья и вовсе засохли.

Зло щёлкнул Дрозд клювом и пустился на поиски виновника. Три дня и три ночи глаз не смыкал, метался из конца в конец леса, да так ни с чем и вернулся. Вьются над деревьями осы в позолоченных уборах, а больше никого не видать!

Собрал тогда Дрозд своих помощников: проворную Мухоловку, солидного учёного Клёста, изобретателя Дятла. Начали они разные догадки высказывать, спорить…

— А они взяли бы да содрали с Мухи чужое платье!

Все обернулись. Прислонившись спиной к комлю берёзы, стоял Алик. Никто не слыхал, когда он подошёл. В руках у Алика была Лёнина корзинка с ягодами, на ногах — оба сандалия с блестящими застёжками.

— Не всегда, дружище, легко разобраться, кто в чью шкуру влез… Вот и он ошибся, принял муху за осу, — кивнув на Лёню, улыбнулся Николай Николаевич.

Вечерело. Над рекой поднимался редкий туман; где-то крякала утка, должно быть, созывала своих детей; где-то разговаривали рыбаки; кто-то пел, и ему подпевала пуща, ловила отдельные слова, носила их между деревьями, пока не теряла в глухих, диких дебрях.

— Ты… ты там был? — улучив минуту, шёпотом спросил у Алика Лёня.

— Бери корзину, — оставил его вопрос без ответа Алик. — Так, бедняга, перепугался, что и ягоды на берегу бросил…

Лёня и Валерка потупились.

— Что, друзья, может, домой поедем? — спросил Николай Николаевич, поднимаясь на ноги. — Подвезу до Заречья.

— Поедем, Алик? — дотронулся до руки друга Валерка. — Ты, наверно, устал…

Алик ничего не ответил.

Беседа под берёзой

Хорошо плыть по реке на вечерней заре, когда солнце уже зашло, но верхушки высоких деревьев ещё розовеют, когда воздух чист, как родниковая вода, а река так спокойна, что в неё можно смотреться, как в зеркало!..

Крутобокая лодка идёт против течения легко и почти неслышно. Навстречу плывут заросли высокой куги, целые семьи белых кувшинок, маленькие островки. Островки заросли кучерявой лозой и напоминают издали копны сена.

В детстве не всегда замечаешь красоту окружающей тебя природы. Острота зрения приходит с годами. Может, тысячу раз видел прежде эти берёзы и сосны, дубы и осины, а настоящая красота их открылась только сейчас, когда седина припорошила виски.

Николай Николаевич любил пущу сызмалу. В пуще, в хате лесника, он родился и рос. И позже, когда остался сиротой и попал в детдом, не раз вспоминал родные места, видел их во сне. И всё же только сейчас, уже будучи взрослым, он по-настоящему понял и оценил прелесть леса, его неповторимую красоту! Он мог сутками слушать однообразный шум мачтовых сосен, и этот шум не надоедал ему. Казалось, он понимал, о чём шумят деревья, что рассказывают в своих грустных, бесконечных песнях. Он любил слушать неутомимый говор реки и, казалось, тоже понимал, о чём она журчит. Во время отпуска он целые недели проводил один в лесу или на реке и никогда не скучал.

Давно стал взрослым Николай Николаевич. Изменился с годами и облик пущи. Грозные бури, что прошумели над землёй, не пощадили и её. Поредели мачтовые сосны…

Жаль Николаю Николаевичу погубленных сосен. А ещё больше — дубовой рощи. Она начиналась тут, за этим поворотом реки.

Николай Николаевич опустил в воду вёсла, поднял голову. Перед ним возвышался старый одинокий дуб. Вокруг него было пусто и серо, и только у подножья великана зеленели два дубка-малолетка… А давно ли стояли здесь тысячи дубов? Гордые богатыри теснились вдоль всего левого берега Тихой Лани подступали к самой воде. А теперь вот остался один этот дуб, старый и грустный. Стоит и, верно, вспоминает печально своих братьев, погибших под безжалостной пилой. А может, мечтает о той поре, когда подрастут, возмужают его малые сыны и вновь воскреснет над тихой водой его могущественный, славный род?..

Николаю Николаевичу до слёз было жаль рощи, тех красавцев-дубов, под сенью которых прошло его босоногое детство. Он вздохнул, ещё раз поглядел на дуб и с силой налёг на вёсла. Лодка рванулась, стремительно понеслась вперёд.

Когда из-за приречных кустов показались первые избы, Алик предложил Николаю Николаевичу:

— Вы не зайдёте к нам? К дедушке приехал гость. Он будет дома…

— Гость приехал? — переспросил Николай Николаевич и, немного подумав, согласился — А что, пожалуй, зайду.

Спустя несколько минут все четверо, оживлённо разговаривая, ввалились в просторный двор к Войтёнкам.

Дед Рыгор и человек в белом сидели под старой берёзой. Перед ними на самодельном столике, застланном чистой скатертью, стояли стаканы, тарелки. На сковороде шипела жареная рыба. В широкой вазе лежала гора зелёных огурцов, а рядом стояла миска с мёдом.

— Микола?! Братец ты мой, вот молодчина, что зашёл! — обрадовался дед Рыгор, увидав Казановича. — Ты, братец, прости, что подвёл тебя малость. Видишь, гость у меня.

— Мне уже говорили, — улыбнулся Николай Николаевич.

— Ну так прошу к столу. А вы, герои, идите в хату. Угости, Алик, своих друзей свежим мёдом да молоком. Всё на столе стоит.

Гузу давно пора было идти домой, но любопытство взяло верх. Хотелось послушать, о чём будут говорить дед и Николай Николаевич с братом прославленного разведчика. Вслед за Аликом и Лёней он прошмыгнул в хату и примостился на широком диване возле открытого окна, чтобы слышать весь разговор под берёзой.

— Так знакомьтесь, — тотчас донёсся со двора голос деда Рыгора. — Это двоюродный брат Василя Кремнева — Архип Павлович Скуратов. Приехал навестить меня. А сам Вася… Нет Васи…

Последние слова прямо-таки оглушили Алика, который тоже прислушивался к беседе во дворе. Отпрянув от окна, он обернулся и глянул на Лёню. Лёня сидел, закусив губу, в каком-то немом оцепенении.

«Почему же дед никогда не говорил, что его нет в живых?» — подумал Алик, глядя на портрет Василя Кремнева. И тут же, словно в ответ, услышал:

— Нет Васи, а я до сих пор не верю, даже говорю о нём, как о живом. Может, потому, что не у меня на глазах это было…

— Замучили его в концлагере, — долетел голос Архипа Павловича, и снова стало тихо. Только старые ходики на стене, безразличные ко всему на свете, с каким-то надсадным хрипом отсчитывали секунду за секундой. И таким отвратительным показался Алику этот хрип, что он не выдержал, изо всей силы дёрнул за цепочку. Гирька отлетела, покатилась под диван.

— Так Кремнев… погиб? — прошептал Валерка и растерянно посмотрел на друзей.

Ему никто не ответил.

— Надолго в наши края? — заговорил спустя некоторое время Николай Николаевич.

— Пока ещё не знаю. Как сложатся обстоятельства, — не сразу ответил Скуратов. — Видите ли, я задумал книгу. Про брата, про его товарищей…

— Слыхали?! — так и подскочил Гуз, оборачиваясь к друзьям.

— И вот я решил побывать в тех местах, где воевал брат, встретиться с людьми, знавшими его. Только что был в соседней деревне у его жены, а теперь вот к вам завернул.

— Неплохой замысел, — проговорил Казанович. Он закурил и вопросительно глянул на Скуратова. — Скажите, Архип Павлович, — вдруг спросил он, — вы писали когда-нибудь, ну, хотя бы газетные статьи?

— Нет, — откровенно признался тот и широко улыбнулся. — Брат мой, Василий Андреевич, писал. До войны у него две книги вышло.

— Это я знаю. Кремнев был способным писателем. Я встречался с ним как раз накануне войны…

— Ну что ж, и он не сразу стал писателем, — снова улыбнулся Скуратов. — Попробую и я. Тем более что я собираюсь писать не повесть и не роман. Просто воспоминания. Материал у меня богатейший. Я ведь знаю Василя Андреевича, как говорится, с пелёнок. Мы вместе ходили в школу, у меня на глазах он вырос. У меня на глазах прошли последние дни его жизни… Мы по воле судьбы попали в один концлагерь.

— Вы сидели в концлагере?! — переспросил Николай Николаевич.

— И представьте, попал туда в сорок четвёртом, когда победа была уже на пороге! — ответил Скуратов. — Раненого взяли. Вот сюда ударил осколок мины. — Он коснулся рукой шрама на правой щеке, потом энергично вскинул голову и предложил: — Хватит про войну да про раны! Давайте о чём-нибудь повеселее поговорим. Расскажите, как рыба ловится. Я сам рыбак завзятый.

Завязался разговор про щук и жерехов, про рыбные места. Ребята послушали его с полчаса и разошлись. Валерка пошёл домой, Алик и Лёнька — под навес на сено.

«ДОПП»

Говорят: чего не увидишь во сне за длинную зимнюю ночь. Не меньше может присниться и за короткую летнюю.

Сколько разных приключений пережил Алик за шесть-семь коротких часов на душистом сене! За это время он успел стать взрослым, большим и сильным. И вот он идёт в разведку. Ему нужно разыскать горбуна и взять его в плен…

Тёмная ночь. Полыхают молнии. А он ползёт и ползёт, продирается сквозь колючие кусты. Острые шипы впиваются в лицо, в кровь расцарапывают руки, дышать становится всё тяжелее и тяжелее, а озера хоть ты плачь не видно. Мрак сгущается, крепчает ветер, ели угрожающе машут колючими лапами, словно гонят прочь. И вдруг во мраке загорается чей-то огромный страшный глаз. Он движется навстречу, и… перед Аликом вырастает горбун.

— Ты хотел меня видеть? — скаля зубы, спрашивает горбун. — Ну вот, я перед тобой.

Алик вскидывает автомат, нажимает на спусковой крючок, но автомат молчит.

— Видишь, ты и стрелять не умеешь, а хотел справиться со мной! — хохочет горбун и начинает наклоняться над Аликом. Ниже, ниже… Вот он уже дышит прямо в лицо, вот…

Алик вскрикнул, проснулся и… увидел влажные губы Метеора, его добрые фиолетовые глаза.

— А чтоб ты пропал! — выругался Алик и облегчённо вздохнул.

— Му-у-у! — обиженно протянул Метеор, и мальчишка невольно улыбнулся. Несколько минут он лежал без движения, прислушиваясь, как успокаивается сердце после пережитых во сне страхов, потом повернулся к Метеору и тихо, чтобы не разбудить Лёню, заговорил:

— Ну, чего ты хочешь? Проголодался? Вот и хорошо. А зачем вчера сразу две нормы съел? Теперь останешься без завтрака. Иди, иди, я спать хочу. А ещё раз разбудишь — пеняй на себя.

Метеор слушал и только моргал глазами. Он знал, что хозяин его любит поговорить, поворчать. Знал и то, что мальчишка любит его и бить не станет.

— Вот отдам тебя, обормота, снова на ферму, — не унимался Алик. — Надоел ты мне. Хочешь в стадо?

Словно понимая, что ему говорят, Метеор помотал головой.

— Шельма ты безрогая! — усмехнулся Алик, осторожно, стараясь не шуметь, сполз с сена и вышел из-под навеса.

Было часов шесть утра. Ночью наконец прошёл дождь, и берёза, залитая солнцем, сверкала, словно была усыпана бриллиантами. Во дворе было тихо и пусто. Один только старый петух, как часовой, стоял возле корыта, жмурил глаза и, верно, сам не знал, чем ему сегодня заняться.

«Неужто все разошлись?» — подумал Алик, жалея, что проспал. Ему так хотелось поехать сегодня вместе со взрослыми на рыбалку.

Чтобы окончательно убедиться, что дома никого нет, он заглянул в дом, потом в кладовку. Ни дедовых удочек, ни вёсел там не оказалось.

— Уехали! — вслух проговорил Алик и почесал затылок. Оставалось одно: брать косу, корзину и отправляться в поле за клевером. А там проснутся свиньи… Ну, свиней можно поручить старшей сестре. Она живёт по соседству, покормит. Сидит целый день ома — ребёнок маленький. У сестры можно и позавтракать, чтобы самому с керогазом не возиться. Хотя нет, завтракать идти не стоит — заставит колыхать маленькую Олечку. А эта Олечка такая пискля! И у него же гость — Лёня…

Алик намазал мёдом ломоть хлеба, взял косу, корзину и вышел со двора.

Коса легко брала влажный от дождя клевер, да и сколько его Метеору нужно. Алик думал про горбуна. Нет, не про того сказочного горбатого князя, что провалился сквозь землю вместе со своим дворцом. Вовсе нет! Алику четырнадцать лет, он перешёл в восьмой, много читал и был слишком серьёзным человеком, чтобы верить какой-то сказке. Именно потому он и вернулся вчера на берег Чёрного озера.

К знакомой ели, где стояла забытая Лёней корзинка, он подполз тихо-тихо, затаился в папоротнике и стал осматривать берег. И нашёл то, что искал! Камень! Огромный круглый камень, лежавший на другой стороне, неподалёку от берега. Точно такой, как тот, на дне озера! Значит… Значит, и камень и горбун были не в воде, а на берегу! В воде они видели их отражение.

Почему же тогда горбун так внезапно исчез? Чего он испугался? Вот этого Алик и не мог понять. И чем больше он думал про горбуна, тем более загадочным казалось его поведение.

Когда Алик вернулся с поля, во дворе по-прежнему было пусто. Даже петух куда-то скрылся. Но дверь в сени была отворена. Значит, в доме кто-то есть.

«Видно, Лёня проснулся», — подумал Алик.

В ту самую минуту на крыльцо вышел Архип Павлович. В руках у него была какая-то странная, незнакомая снасть. Алик видел и спиннинги, и удочки-донки, и проводочные удочки с катушками. Но то, что держал в руках Скуратов, не было похоже ни на спиннинг, ни на донку. Снасть напоминала скорее ружьё, из ствола которого выглядывала острая металлическая стрела.

— Что это такое, дядя Архип? — не выдержал Алик.

— Интересная штука, а? — подмигнул Скуратов.

— Интересная.

— Это, брат, подводное ружьё. Щук под водой стрелять. Нырнул на дно, спрятался за какую-нибудь корягу и жди. А как только покажется щука, ты её — бац!

— А как дышать под водой?

— Э-э, человек до всего додумается! Вон не сегодня завтра на Луну полетит и там тоже чем-то дышать будет. Ну, я пошёл!

— И я с вами!

— Нет-нет! Не сегодня. Мы сегодня очень далеко едем, так что придётся вам побыть дома.

Архип Павлович забросил за спину «ружьё» и рюкзак и направился к воротам.

Тут Алик вспомнил про своего гостя, который с минуты на минуту может проснуться. Нужно готовить завтрак.

Он сладил наконец с упрямым керогазом, когда в избу вошёл Лёня.

— Ты что, без матери живёшь? — спросил он.

— С дедушкой, — ответил Алик.

— А мать?..

— Она на Ангаре. И папа там. Они инженеры, электростанцию строят. Уже второй год. А раньше мы в Минске жили…

— А почему ты не поехал с ними? — удивился Лёня.

— Тогда нельзя было. Пишут, что на тот год возьмут и меня.

Алик поставил на стол сковороду с яичницей, нарезал хлеба и пригласил гостя завтракать. После минутного молчания спросил:

— Лёня, ты не торопишься домой?

— Как дядя… Он сказал, чтобы я его дожидался.

— Ну и отлично! — обрадовался Алик. — Тогда вот что. Ты же слышал вчера вечером, что мой дедушка, Николай Николаевич и твой дядя собираются совершить небольшое путешествие в пущу, на несколько дней. Николай Николаевич изучает лесные озёра и знает много красивых мест. Их он и хочет показать Скуратову. А заодно Архип Павлович осмотрит места партизанских боёв. Так вот, давай попросимся и поедем с ними. Знаешь, как интересно будет!

— Архип Павлович, может, и не захочет, чтоб мы…

— Почему не захочет? Захочет! — перебил его Алик. — Мы же помогать будем.

— Ур-ра! Идея! — донёсся со двора голос, и в открытом окне показалась взлохмаченная голова Валерки. — Ты, Алик, это здорово придумал! Мы создадим ДОПП!

Последнее слово заставило Алика и Лёню недоуменно переглянуться.

— ДОПП — это «добровольный отряд помощи писателям», — растолковал Гуз, довольный своей выдумкой.

— И всё-таки нас могут не взять, — усомнился Лёня.

— Возьмут! — убеждённо сказал Алик. — Я уговорю дедушку. Он у меня добрый.

На «музыкальный крючок»

Алик без особого труда уговорил деда. А вот со Скуратовым вышла заминка. К удивлению всех членов ДОППа, Архип Павлович даже как будто испугался, узнав, сколько у него объявилось помощников. Он пробовал доказывать, что легко справится один, что нет нужды отрывать ребят от их привычных занятий, что им будет скучно в лесу. Однако и он в конце концов, оценив, должно быть, искренний порыв ребят, сдался.

На общем «совете» было решено не терять понапрасну времени, послезавтра же, в субботу утром, двинуться на Зелёную поляну и там разбить лагерь. Одна палатка была у Николая Николаевича, вторую Алик и Валерка вызвались раздобыть в школе.

Кроме того, юные участники экспедиции получили задание заготовить все необходимые продукты. Им дали деньги и список всего, что нужно было купить.

В Заречье был магазин, но небогатый, и на другой день утром ребята поспешили на Базылёв перекат.

Базылевым перекатом называли небольшие каменистые пороги на Тихой Лани. Сейчас там полным ходом шло строительство межколхозной ГЭС. В сосоннике, на красивом берегу, вырос рабочий посёлок с клубом, столовой и двумя магазинами, в которых, как говорили заречанские хозяйки, не было разве что птичьего молока. Туда и направились юные «допповцы». Часа два они бегали от прилавка к прилавку, спорили, укладывали продукты, пересчитывали банки с консервами и заботились только о том, как бы чего не забыть.

А когда вернулись домой, снова началась суматоха. Нужно было собрать миски, ложки, котелки, взять соль, хлеб и многое другое: в пуще ведь придётся жить без малого неделю.

День промелькнул, словно один час. Когда всё упаковали, связали, солнце уже опустилось к самому лесу и, казалось, выбирало, как бы ему изловчиться проскочить между деревьями, не запутаться в сучьях.

— А ведь мы не всё прихватили, что нужно, — вздохнул Валерка, устало садясь на лавку.

— А чего ещё не хватает? — удивился Лёня.

— Овощей у нас никаких…

— Выдумал! — перебил его Алик. — Тыквы ещё набери, репы…

— Я не то сказал, — поправился Валерка. — Яблок нам нужно да груш. Понятно? Пришли к лагерю — и, милости просим, каждому по яблоку. Красота!

Алик сглотнул слюну.

— А что, — сразу согласился он. — Яблоки — это неплохо.

— Штук по пять каждому на день! — воскликнул Валерка.

— По пять!.. Знаешь, сколько это наберётся? Мешок.

— Ну, хотя бы по четыре. Это значит, нам нужно на семь дней… — Гуз задрал голову, пошевелил губами и объявил — Сто шестьдесят восемь штук!

— А сколько у нас денег?

— Что-то около десятки…

— Ну вот, а говоришь! За столько яблок Тэкля, если хочешь, всю сотню сдерёт.

— Сдерёт… — согласился Валерка и задумался.

Садов в деревне много, но всё молодые. А самый богатый сад — у Тэкли. Он посажен ещё до войны. Все остальные довоенные сады либо погибли в огне, либо были вырублены немцами. А Тэклин уцелел — в ту пору он был совсем молодой. Как укутали его в сорок первом в еловые лапки да колючую проволоку, так он и простоял в этом наряде до конца войны.

Сейчас Тэклин сад — на всю округу. Около сорока деревьев! Тут и «Антоновка поздняя» и «Антоновка ранняя», есть «Ранет» и «Боровинка», «Цыганка» и «Титовка». Пять яблонь — «Белый налив», три — «Налив винный», два «Апорта», два «Штрифеля». Есть ещё три «Лизы», одна «Анна», три «Адама», две «От бешенства» — да ещё яблонь десяток, названия которых знает одна Тэкля, потому что сама их и придумала.

Но и это ещё не всё. Есть у Тэкли в саду четыре высоких, стройных «Слуцких бэры». Стоят они, будто часовые, по углам сада. Видны издалека, особенно осенью, когда созревают груши.

А что это за груши! Это сахар, мёд, солнце и все самые лучшие ароматы цветов и деревьев, собранные вместе и заключённые в золотые горлачики. Глянешь на такую грушу — и слюнки сами потекут. А если уж попробуешь!..

Замечательный сад у тётки Тэкли! А вот сама Тэкля… Нет в округе сада лучшего, чем у неё, нет в округе и человека более скупого, чем Тэкля. «Зимой снегу не выпросишь», — говорят про неё люди. Никто не съел даром яблока из её сада. Даже паданцем не угостит! Всё на базар тащит. Люди только диву даются: как на работу в колхоз — у неё порок сердца, едва дышит, бедняжка; а созреют яблоки — мешками таскает их и в райцентр, и на станцию, и на стройку.

А между тем, если правду сказать, то и сад это не Тэклин. Перед самой войной посадил его единственный Тэклин племянник, сирота Анатолий Цепок, молодой, неженатый парень. Посадить посадил, а увидеть яблок так ему и не пришлось. Погиб в бою с фашистами…

— А если одолжить немного яблок? — предложил Алик. — Деньги мы ей потом отдадим.

— Не даст, — вздохнул Валерка.

— Даст! Я попрошу. Скажу, что, мол, так и так, будем писать книгу и про Анатоля напишем. Даст! Пошли, Валерка, нести поможешь.

— Я? — выкатил глаза Гуз. — Да ты что? Тэкля как увидит меня, так… — Он махнул рукой.

— Тогда пойдём с тобой, Лёня.

После недолгих уговоров Лёня согласился. Алик нашёл мешок, прихватил на всякий случай остаток денег (на задаток), и они с Лёней направились к Тэкле. Валерка проводил делегацию до ворот Тэклиного дома, а сам спрятался за хлевушком, в густом бурьяне.

Прошло минут десять. Тихо, ни звука. Но вот скрипнула калитка, послышались шаги.

«Они!» — решил Валерка и выскочил на улицу.

Алик и Лёнька шли с пустыми руками, красные и злые.

— Не уговорили? — подошёл к ним Валерка.

— Уговоришь её, как же! — буркнул Алик. — Сидит под яблоней, как баба-яга, грызёт яблоко и гундосит: «Нужны яблочки — гоните денежки. Если вы экспедиция, то и деньги у вас должны быть. Я хоть и неучёная, но меня не обдурите!..» Хотел я ей такое сказать, да… — Алик плюнул сквозь зубы и зашагал вдоль улицы.

Вернувшись под навес, ребята долго молчали. Взрослые были ещё на реке. Алик в последний раз перед тем, как отвести Метеора во двор к сестре, угостил бычка клевером — кормил из рук, по горсточке. Лёня осмотрел удочки. Валерка, уставясь на корыто с водой, в котором барахтался утёнок, грыз ногти. Вдруг на лице у него появилось отчаянное и решительное выражение. Он вскочил с бревна, на котором сидел, и подошёл к Алику.

— Неси патефон! — проговорил он тоном, не допускавшим возражений.

— Патефо-он? — оторопел Алик.

— Патефон и все пластинки! Я тоже побегу за пластинками.

— Что он придумал? — пожал плечами Лёня и с недоумением посмотрел на Алика. — Не собирается же он патефон в пущу тащить!

— Этот что-нибудь придумает! — Алик почесал лоб и пошёл в избу.

Вскоре на столе под берёзой стоял новенький патефон — премия от колхоза за высокий урожай льна на участке пионерского звена, которым прошлый год руководил Алик, — и лежала высокая стопка пластинок.

— Теперь сортируйте! — командовал Валерка, который тоже успел вернуться с охапкой пластинок. — Разные там фокстроты да вальсы — вон. Они нам не понадобятся. Современные песни тоже откладывайте в сторону. Ну, можно оставить «Подмосковные вечера», «Тёмную ночь» и те, что пожалостливее. А выбирать старайтесь старинные, где поёт Русланова. «Липу вековую», «Помню, я тогда молодушкой была», «Среди долины ровныя», про бесшабашную голову… Как её там?.. Ага, «Меж высоких хлебов…». Найдите «Выхожу один я на дорогу». Нам нужно подобрать таких пластинок штук двадцать-двадцать пять.

— Зачем тебе всё это? — допытывался Лёня.

— Нужно!

Когда пластинки «рассортировали», Валерка облегчённо вздохнул: старинных песен набралось ровно двадцать.

— Теперь, братишки, берём эту музыку и идём на реку. Туда, к сломанному дубу.

Друзья переглянулись, ничего ещё не понимая.

— Да скорее же! — нетерпеливо повторил Валерка. — Солнце уже заходит.

Зная, что от него до поры до времени всё равно ничего не добьёшься, Алик сгрёб патефон и решительно сказал:

— Пошли!

Сломанный дуб рос сразу за садом тётки Тэкли, на обрывистом, поросшем лозняком берегу реки. Ребята расположились под дубом.

— Теперь, Алик, поставь «Липу вековую». Да на всю силу пусти! — велел Гуз.

Над засыпающей рекой поплыла протяжная русская песня:

Ля-и-и-па-а-а веко-ва-а-я-я

На-ад ре-еко-ой шуми-и-ит,

Песня-я уда-ла-а-а-а-я

Вда-а-леке звени-и-ит!..

— Алик, Алик! Давай что-нибудь новенькое! — шумели девчата и мальчишки, которые сразу же окружили патефон. — Заведи ту, про рушничок.

— Потом, потом! — успокаивал их Валерка. — По очереди будем ставить. Фольклор и классику тоже любить нужно.

Валерка говорил без умолку, а сам всё время беспокойно поглядывал на Тэклин дом. Там — ни души. На лице у Валерки тревога и досада.

— Алик! Давай ещё раз «Липу». Сначала! Какая чудная мелодия! Ли-и-и-па… — Валерка вдруг умолк: на огороде, за высоким забором, показалась Тэкля. Толстая, коротконогая, с совиными, навыкате, глазами, она переваливалась с ноги на ногу, как старая утка, и… улыбалась!

— Смотрите, баба-яга… — прошептала маленькая, в кудряшках девочка, но Гуз так посмотрел на неё, что она прикусила язык.

— М-можно, голубочки, к вам? — проскрипела Тэкля, подходя к детям. — Сижу в шалаше и слышу — так уж ладно вы поёте! Ох-хо-хо!.. Любила когда-то и я петь!

— Это, тётя, не мы, это патефон поёт! — заметил курносый мальчуган.

— Всё равно красиво.

— Садитесь, тётенька! Ребята, подвиньтесь! Пусть тётя Тэкля сядет. Она ведь больная! — засуетился Валерка.

— Вот дай бог вам здоровьечка! — растроганно проговорила Тэкля, устраиваясь возле патефона.

— Нам бы лучше яблочек, тётенька! — хихикнул всё тот же курносый.

Тэкля и бровью не повела, как будто не расслышала.

— Алик, для тёти Тэкли! — скомандовал Валерка.

И когда «Липу» сменила «Помню, я тогда молодушкой была», а Тэкля раз-другой всхлипнула, он шепнул на ухо Алику:

— Играйте все двадцать, пока в кустах кукушка трижды не прокукует. Понимаешь? И — ни шагу отсюда! А как услышите кукушку — берите патефон и домой.

Никем не замеченный, Валерка сполз вниз, к реке, и исчез в кустах.

Чем недоволен Архип Павлович

Если тебе четырнадцать и если весь день накануне ты провёл на ногах, облетал Турки и Борки, не присев ни на минуту, сладко спится где бы ты ни лёг: в мягкой постели, на охапке соломы или на жёстком топчане…

Валерка Гуз долго не мог сообразить, чего от него хотят эти люди, чего они прицепились, тормошат за плечи, толкают под бока. Он глубже забирался под одеяло, отбрыкивался, наконец разозлился и сел. Возле топчана, одетые по-походному, с рюкзаками за плечами, стояли Алик и Лёня Кремнев.

И тут Валерка вспомнил всё.

— А? Проспал? — испуганно спросил он, спрыгивая с топчана. — Я сейчас, только оденусь…

В доме было ещё темновато и Валерка долго не мог попасть ногой в штанину. Потом куда-то запропастились ботинки.

— Мы пойдём! — нетерпеливо сказал Алик.

— Я мигом… Подождите меня возле лодок.

— Давай быстрей! А я тем временем за топором сбегаю. Забыли топор взять.

— Догоню! Уже обуваюсь. Не помню только, где моя шапка…

Наконец нашлась и шапка. Валерка не без труда влез в пиджак, который за лето стал ему тесен, закинул за плечи тяжёлый рюкзак и вышел на улицу.

Солнце ещё не взошло, но деревня уже проснулась. Кто-то отбивал косу; издалека доносилось ворчание тракторного мотора; у колодца переговаривались женщины; то тут, то там мычали во дворах потревоженные хозяйками коровы.

Можно было пойти улицей, но Валерка выбрал путь покороче. Он перелез через забор и огородом спустился к реке. Уже вторую ночь подряд над Заречьем проходили грозы, и теперь на каждом листке сверкали серебристые капли. Тронь только куст — и на тебя хлынет густой холодный дождь. Минуту Валерка медлил, потом втянул голову в плечи и нырнул в лозняк. Тут была узенькая, мало кому известная тропинка.

Дед Рыгор и Николай Николаевич сидели на полусгнившем бревне и курили. Скуратова ещё не было. Не было и Алика: видно, не мог найти топор.

Валерка прошмыгнул за спинами мужчин в лодку. Там, закутавшись в плащ, дремал Лёня.

— Чего это ты напихал в рюкзак? — сонно поинтересовался он.

— Чего нужно! — буркнул Валерка, засовывая свою ношу под брезент, где лежали узлы и мешки с продуктами.

Прошло добрых минут двадцать, пока собрались все. Встал вопрос: кому с кем ехать? У деда Рыгора лодка была побольше, чем у Казановича, и в ней разместились взрослые: сам дед Рыгор, Архип Павлович и Лёня — самый рослый из ребят. В голубую лодку Казановича кроме самого хозяина сели Алик и Валерка.

— Ну, в добрый час! — проговорил дед Рыгор, когда все заняли свои места, и поплевал на ладони.

После дождей вода в реке заметно поднялась, и Тихую Лань уже никак нельзя было назвать тихой. Зловеще рокотала она на поворотах, в лозняках, в зарослях куги. Мутные волны с силой бились в глинистые берега, и время от времени в воду, поднимая фонтаны брызг, падали комья земли.

— Вовсе некстати, — озабоченно заметил Николай Николаевич, поглядывая на быстрое течение. — Не будет клёва.

— А-а, один день — и спадёт, — успокоил его дед Рыгор, который вёл свою лодку рядом с лодкой учёного. — Махнём снова на Задубенское озеро или на Кривой залив. А ещё лучше — на Лесное. Давненько я там не бывал.

— Добираться трудно будет.

— Два часа, не больше. По Серебрянке. Я канаву знаю. Даже моя лодка проходит свободно.

— А это неплохая идея! — повеселел Николай Николаевич. — Мне туда очень нужно. Это один из водоёмов, где я ещё ни разу не был.

Река быстро мчала лодки вниз по течению. Пуща дремала. Только изредка, потревоженные утренним ветерком, лениво вздыхали ели.

— Вот попотел бы, если б вверх плыть! — заговорил Валерка, который не мог долго усидеть молча.

— Ты лучше скажи, чем это так вкусно пахнет в нашей лодке? — наклонившись к его уху, прошептал Алик.

— А чем? — испуганно потянул носом Валерка. Серые глаза его тревожно забегали, словно мышки, попавшие в мышеловку. — Н-ничем.

— А ты нос прочисти.

Валерка послушно высморкался, пожал плечами:

— Ну, н-ничем… Может, от воды…

— Ты хоть бы от меня не таился. Думаешь, не знаю, куда ты вчера вечером забрасывал свой «музыкальный крючок»?

Валерка сразу успокоился. Он заговорщически посмотрел на Алика и прошептал:

— Ну и молчи, если знаешь. Я всё по-честному сделал.

— О чём вы там шепчетесь? — поинтересовался Николай Николаевич.

— Да так. Посмотрите, сколько белых кувшинок! Попрятались в воде, одни макушки торчат. — Валерка перегнулся через борт и начал один за другим вылавливать в воде красивые белые цветы.

Алик тоже сорвал две или три кувшинки, а потом, удобнее устроившись на скамье, стал наблюдать за дедовой лодкой.

Дед Рыгор мерно взмахивал вёслами, то и дело поворачивая голову по ходу лодки. Лёня спал. Его кудрявая голова клонилась то в одну, то в другую сторону. Время от времени он тыкался лбом в дедовы колени, на секунду открывал глаза и тут же засыпал снова.

Алик долго с улыбкой следил за другом, потом перевёл взгляд на Архипа Павловича. Скуратов сидел, подняв воротник, на носу и, казалось, дремал.

«Почему он последнее время всё молчит? — подумал Алик. — Неужели всё-таки недоволен, что взяли нас?»

— Салют рыбакам! — прозвучал вдруг над водой сильный весёлый голос.

Все оглянулись. Даже Лёнька проснулся и стал протирать кулаками глаза. И только Скуратов, который сначала было обернулся на голос, вдруг снова опустил голову и словно бы окончательно уснул.

Легко приплясывая на воде, наперерез им плыла резиновая лодка, очень похожая на большую пуховую подушку.

— А-а, Леон Иванович! — обрадовался дед Рыгор. — Куда это ты на своём «стратостате»?

— Да куда глаза глядят! — бодро ответил Леон, хватаясь рукой за борт дедовой лодки.

— А мы вот целым колхозом выбрались, — заговорил дед, прикуривая папиросу, которой его угостил Леон. — Видал, сколько нас тут!

— Это мне на руку: больше рыбаков — меньше рыбы.

— А-а, сколько её нужно, той рыбы! Поймал на сковороду — и хватит, — махнул рукой дед. — А компанией веселее. Один слово, второй слово, смотришь — беседа!

— А я, дедуся, люблю тишину. Потому и места выбираю подальше. Взгляни на берега. Разве это ловля? Рыбак на рыбаке сидит, ступить некуда.

Леон тоже закурил и на минуту умолк. Николай Николаевич с интересом рассматривал нового знакомого.

От деда Рыгора он кое-что слышал про этого рыбака. Он знал, что Леон Галькевич работает на строительстве электростанции не то прорабом, не то техником. А ещё — что никто в округе не ловит на спиннинг рыбы больше, чем Леон. Николаю Николаевичу давно хотелось повидать знатного спиннингиста, и вот теперь он был рядом. Но ничего особенного не нашёл Казанович ни в лице Леона, ни в его поведении. Худощавый, немного сутулый, — это было заметно по тому, как он сидел в лодке, в синем комбинезоне и в высоких, выше колен, резиновых сапогах, — Леон имел вид самого обыкновенного, «серенького» рыболова-любителя, каких немало бродит летней порою по берегам рек и озёр в поисках рыбацкого счастья. И лицо у Леона было заурядное — лицо сельского жителя: обветренное, тёмно-коричневое, словно вырезанное из ольховой колоды.

Приметными были только глаза Леона. Большие, светло-серые, проницательные, они убеждали, что перед тобой человек умный и весёлый.

— Так куда ты всё-таки? — нарушил молчание дед Рыгор. — Может, давай вместе. Мы для начала на Зелёную поляну, а там — на Лесное.

— Нет-нет, спасибо! Я уж как-нибудь один. Привык. Вот найду местечко потише и дам спиннингу волю. Бывайте, ни хвоста вам, ни чешуйки!

Леон оттолкнулся от дедовой лодки и ловко взмахнул коротеньким веслом.

— На сук не напорись, а то наделаешь ветру! — бросил ему вслед дед Рыгор.

— Ничего! Пузырь у меня надёжный! Бывайте! Может, загляну как-нибудь.

Вскоре «стратостат» Леона скрылся за поворотом реки.

— Чудак! — проводив его глазами, сказал дед Рыгор. — Мог бы давно иметь хорошую лодку, так нет — привязался к этой душегубке. Нахлебается когда-нибудь воды…

— Привычка, — будто только сейчас проснувшись, заметил Скуратов. — Кто это был?

— Ах, беда! — вдруг засуетился дед. — Хоть ты назад его зови. И как это я забыл познакомить вас? Вот с кем вам нужно было поговорить. Это же ближайший друг Василя Кремнева. Всю войну вместе партизанили… Просто из головы вылетело! Вот что значит старость…

— Ну ничего, ничего, — принялся успокаивать деда Архип Павлович. — Ещё не раз, даст бог, встретимся. Он ведь обещал заглянуть.

Последние слова, как заметил Лёня, Скуратов произнёс без всякого энтузиазма.

Тихая Лань сделала ещё один поворот и выпрямилась, ослепительно засверкала на солнце. Все в лодках оживились, заговорили, как по команде, повернулись направо. Вот сосны начали редеть, потом как-то вдруг испуганно метнулись прочь от берега, и глазам путешественников открылась красивая, совсем круглая, усеянная редкими молодыми берёзками поляна.

— Пр-раво руля! — шутливо скомандовал Николай Николаевич, и лодки на полном ходу врезались в низкий песчаный берег.

Лёнина обида

Кажется, не такое уж сложное дело поставить две палатки, а провозились с ними почти до трёх часов дня. Зато сделали всё капитально. Обвели палатки канавами, — чтобы не подтекала вода, если вдруг снова пойдёт дождь, — устроили нары, завалили их еловыми лапками и сухим мхом.

Для каждой палатки смастерили по столу. Досок не было, пришлось наколоть плашек и обтесать их. Получилось совсем недурно. Большой «обеденный» стол поставили на свежем воздухе.

Короче говоря, сделали всё, чтобы было на чём поесть, поспать и просто посидеть.

Об Архипе Павловиче позаботились особо: человеку больше всех придётся работать. Для него даже соорудили отдельный «рабочий кабинет». Поодаль от палаток (чтобы не долетал шум из лагеря), в молодом орешнике, поставили большой и довольно изящный шалаш, который накрыли сначала брезентом, а поверх его — еловыми лапками. Получился не шалаш, а «настоящая дача», как шутил дед Рыгор. В шалаше тоже поставили стол и даже «мягкое кресло» — толстый чурбак устлали мхом, и на это сооружение, как шляпу, надели мешок. Из лозы сплели плотную дверь. А чтобы Скуратов мог, если захочется, писать и ночью, над столом подвесили карбидную лампу.

Окончив работу, Николай Николаевич и дед Рыгор поехали ловить живцов — они собирались поставить на ночь жерлицы. Архип Павлович решил заняться своими делами. Накануне дед Рыгор передал ему рукописи и дневник Василя Кремнева. Четырнадцать лет хранил их старый партизан, всё ждал, что вернётся автор. А теперь вот отдал в чужие руки. Что ж, погиб человек, так пусть не погибнет его труд!.. Надежды, что Василь вернётся, после рассказа Скуратова не оставалось.

Скуратов уже был возле своей «дачи», когда его догнал Лёня.

— Ко мне? — задержался Архип Павлович.

— Ага! — радостно улыбнулся Лёня. — Вы будете работать?

— Да вот хочу засесть за рукописи. Видал, сколько их? Недели не хватит, чтобы перечитать.

— Дядя, давайте я вам читать буду, — глянув в глаза Скуратову, предложил Лёня. — Я очень хорошо читаю, — заметив, что Архип Павлович поморщился, поспешил добавить он. — Не верите? Я даже со сцены читал. На районном смотре самодеятельности премию получил…

— Гляди, какой ты молодчина! — усмехнулся Скуратов. — Похвально, похвально. И всё же… всё же, Лёня, я читать буду сам. Я всё привык делать сам. Понятно?

— Поня-атно… — обиженно протянул Лёня.

— Ты с ребятами поиграй. Сходите по орехи или на рыбу. В шалаше ты будешь мне мешать. Да и чего тебе сидеть в этой мышеловке целый день! Верно? Ну и молодчина! Беги!

Лёня медленно направился назад. В душе у него шевельнулась обида. Почему дядя, близкий человек, так холоден к нему? За всё время не нашёл минуты, чтобы поговорить один на один. Даже когда просил проводить его в Заречье, не сказал, чего он идёт, что ему там нужно.

И всё же Лёня тянулся к Скуратову. За столом садился с ним рядом, подавал хлеб, старался чем-нибудь угодить. Он собирал для Архипа Павловича ягоды, орехи, бегал на Базылев перекат, на стройку, покупать папиросы. Тайком, чтобы не заметили друзья, стирал ему носки, чистил ботинки. Лишь бы сделать дяде приятное, чтобы заметил, сказал тёплое слово!..

А сегодня Лёне особенно хотелось побыть с ним, вместе читать то, что когда-то, в минуты затишья между жаркими боями, писал его, Лёнин, отец, писал своею рукой. Может быть, тепло той руки, которой так и не суждено было обнять сына, осталось в бумагах? Может, он почувствовал бы его?..

Нет, этот человек был глух к его мыслям и чувствам! Не заметил слёз, которые вот-вот готовы были брызнуть у Лёни из глаз. И впервые за все эти дни мальчишку неудержимо потянуло в родную деревню, к матери. Обнять бы её, прижаться к груди, не пряча ни своих слёз, ни своего большого горя…

Возле палаток Лёня остановился. Может, и в самом деле собрать вещи да и пойти? Сказать, что очень нужно домой. Началась жатва, и матери одной там тяжело…

— Э-ге-гей!!! Лё-ё-ня! Плыви сюда!

Эти слова долетели с реки. Лёня заслонил глаза от солнца рукой, пригляделся. На широком синем плёсе Тихой Лани виднелись две головы: белая — Валеркина и чёрная — Алика.

— К нам плыви-и! — снова донеслось с реки, и обе головы, оставив на поверхности воды широкие круги, исчезли.

Намерения покинуть лагерь, эту красивую реку, весёлых друзей как и не бывало. В самом деле, чего он захныкал? Чего ему целый день торчать в каком-то шалаше, путаться под ногами у человека, занятого важным делом, если можно весело отдыхать, купаться, бегать по лесу? Отцовы рукописи?.. Так их можно прочесть вечером или завтра. А сейчас…

Лёня на ходу сорвал с себя майку, разбежался и бросился в воду. Тотчас приятная свежесть обдала тело. Недавняя обида на дядю забылась. На сердце стало легко, и сам он почувствовал себя лёгким, как вон та пушинка, что рядом опустилась на воду.

Лёня плыл на спинке, скрестив на груди сильные, почти мужские руки. Над ним было голубое небо, нежная голубизна окружала со всех открытых глазу сторон, и постепенно пришло ощущение, что он оторвался от земли, поднялся в небо и парит в нём легкокрылой птицей. Выше, дальше!.. Вот над ним тучка, такая же, как и он, лёгкая, белая. А что, если догнать эту тучку и поплыть рядом с нею? Лёня выбросил вперёд руки, сильно взмахнул ими и… ткнулся головой в мягкий, нагретый солнцем песок. От неожиданности вздрогнул, перевернулся на живот. Он был в неширокой, мелкой бухточке, врезавшейся в зелёный ковёр луга. На берегу стояли Алик и Валерка и покатывались со смеху.

Смущённый, Лёня встал на ноги. Вода не доходила ему до колен. Это ещё пуще рассмешило Гуза, и он выкрикнул:

— Лёнька! Смотри не утони!

Лёня растерянно улыбнулся и вышел на берег.

— Ты всегда плаваешь с закрытыми глазами? — не унимался Валерка.

— Когда как. А ты всегда без причины смеёшься?

— Тоже когда как, — не растерялся Гуз и предложил: — Давайте возьмём одежду и поплывём во-он к тем соснам! А там вылезем на берег и пойдём собирать грибы. После дождя, наверно, боровиков наросло!..

Грибов и в самом деле было много. Сыроежки, лисички, грузди, рыжики и маленькие, с грецкий орех, боровички попадались чуть не на каждом шагу. Вот где пришлось пожалеть, что не во что было класть это богатство! Правда, боровиков они не пропускали.

Боровики можно нанизывать на тонкие лозинки, а этого добра у реки сколько хочешь.

В бору густо пахло смолой. К этому сладковатому запаху примешивался пряный, с горечью аромат лесной крапивы, дикой смородины.

Глянув на солнце, Алик заторопился.

— Ребята! А нам не пора в лагерь?

— Ой! — сморщился Валерка. — Столько боровиков, что оставлять жалко.

— Боровиков и так хватит на два обеда, а в лагере нас, наверно, ждут. Может, Архип Павлович захочет куда-нибудь сходить?

— Не пойдёт он сегодня никуда, — заметил Лёня.

— Ты что, спрашивал у него?

— Он сам сказал.

Не добавив больше ни слова, Лёня отошёл в сторону и снова принялся заглядывать под ёлочки, высматривать боровики. Алик и Валерка переглянулись и, не понимая настроения друга, расспрашивать больше не стали.

Незаметно, переходя от ёлки к ёлке, ребята вышли к мосту через реку и на нём неожиданно увидели Скуратова. Опершись на поручни, Архип Павлович грыз орехи и бросал скорлупки в воду.

— А-а, и вы здесь! — оживился Скуратов, увидав ребят. — Давайте сюда, орехами угощу.

Он дал каждому по горсти орехов, удивился:

— Где это вы столько боровиков нахватали?

— Ой, дядя, сколько их там! — воскликнул Лёня. — Хотите, я покажу?

— Правда, пойдёмте! — загорелся и Валерка.

— Нет-нет, — покачал головой Архип Павлович. — Как-нибудь в другой раз.

В это время из-за крутого поворота реки показалась голубая лодка Казановича, а следом за нею чёрная, щедро просмолённая плоскодонка деда Рыгора.

— Едут! Рыбаки едут! — крикнул Алик и первый пустился бежать по берегу навстречу лодкам.

— Дедушка, поймали?

— А-а, мелочь одна. Живцы, — неохотно ответил дед, направляя лодку к берегу. — На реке клюёт плохо, а на озеро не поехали… Садитесь, подвезу до лагеря. Пора обедать.

Ребята забрались в лодку. Скуратов не захотел, сказал, что пройдётся пешком. Опираясь на ореховый посошок и что-то негромко напевая, он неторопливо зашагал по тропинке, вившейся вдоль берега.

За обедом ели много и с таким аппетитом, что Алик, исполнявший обязанности повара, не успевал разносить добавки. На столе была и рыбацкая уха, и жареные грибы, и колбаса с гречневой кашей. Всё это запили горячим чаем.

— Э-э, сыночки мои! Если так будем стараться, дня через два опустеют наши торбы, — пошутил дед Рыгор.

— Не беда! Базылев перекат недалеко, — отозвался Николай Николаевич. Босиком, в майке и в синих пижамных штанах он уже лежал на траве под берёзой и с наслаждением сосал папиросу.

Дед Рыгор присел между ним и Скуратовым. Ребята, кроме Гуза, который взялся убрать со стола, устроились поодаль под раскидистой ивой. Её гибкие плети-ветви спускались до самой земли, образуя красивый живой шатёр.

На первых порах все молчали. Людей полонила тишина, царившая вокруг. Молчали птицы, в раздавшихся берегах неслышно текла река. Разморённые жарой, дремали в чёрной глубине прожорливые щуки и сомы, затаились между камнями и в траве головли.

— Как по-вашему, хорошо бы построить здесь дом? — вдруг заговорил Николай Николаевич, обращаясь к Скуратову. Архип Павлович молча усмехнулся. — Ещё как хорошо! — Казанович сел, обхватил колени руками. — Вода, лес вокруг… А воздух! Дохнешь — и сразу во всём теле такая лёгкость, будто ты сбросил с плеч лет двадцать и снова стал юношей, полным сил и энергии! Устал от работы — пожалуйста, иди удить рыбу, собирай грибы или просто так броди по лесу, слушай его песни, разгадывай таинственные звуки…

Николай Николаевич бросил в воду окурок, снова лёг, перевернулся на спину и стал глядеть в небо. Там, высоко-высоко, в тёмно-голубой бездне, купались маленькие пушистые тучки, похожие на спелые головки одуванчиков. Между ними, как дорога в поле, пролегла узкая, бесконечно длинная серая полоса — след от реактивного самолёта. Когда и куда пролетела стальная птица? И как высоко подняли её в небо лёгкие крылья, если никто не услыхал даже биения её могучего сердца!

— Да-а, хорошо у нас, — согласился дед Рыгор. — И ты хорошо сказал об этом. Вот слушал я тебя, а сам думал… Думал о том, какой дорогой ценой заплатил народ за эту красоту, сколько предсмертных стонов слышали эти деревья, сколько крови утекло с этой тихой водой… А сколько настоящих героев полегло за то, чтобы жить нам в мире и любоваться всей этой красотой…

Дед Рыгор разостлал на траве пиджак и прилёг. Снова потянулись минуты молчания. Нарушил его Казанович.

— Григорий Петрович, — проговорил он, — правда это или выдумывают люди, будто весной сорок четвёртого Кремнев бросил в Чёрное озеро целый ящик золота?

— Бросить бросил, а вот в озеро или нет — неизвестно, — ответил дед Рыгор. — Может, и в озеро, — подумав, добавил он. — Только то, что попало в Чёрное озеро, считай — пропало.

— Почему? — заинтересовался Архип Павлович.

— Да так… Дна нет у этого озера.

— Ну уж! — засмеялся Скуратов. — У океана и то есть дно.

— Не знаю, как насчёт океана, а в Чёрном озере никто не мог найти то золото. И как искали! Немцы целый день мутили воду. Водолазов спускали, человек шесть.

— Расскажите, пожалуйста, что вам известно про эту историю, — попросил Скуратов.

— История, брат, невесёлая, — вздохнул дед Рыгор. — Если бы не она, может, и сегодня был бы тут с нами Василь Андреевич…

Дед в две затяжки докурил цигарку, придвинулся ближе к Архипу Павловичу и заговорил:

— В сорок третьем, зимой, не то в декабре, не то в конце ноября, толком не помню уже, совершил Кремнев налёт на один гарнизон. Может, слышали, как полицай жениться собрался, да в руки к нашим разведчикам угодил? Вот как раз тогда это и было. Кремнев захватил в управе что-то больше пуда золота и серебра. И перстни, и брошки, и цепочки, и часы, и посуда разная — чего только там не было! Награбил здешний бургомистр Ползунович. Был такой горбун, сын того самого Ползуновича… Ну, знаете, дом его и сейчас в Варках стоит. Контора РТС там нынче. Так вот, хотел горбатый получить из немецких рук отцово имение, землю и леса и готовил наместнику фюрера подарок. Приготовить приготовил, а послать не успел. Налетел Кремнев ночью, разгромил гарнизон, разогнал полицаев, а ящик с золотом забрал. Ящик не ящик, а сундучок такой, кованый…

Тем временем объявили партизаны сбор средств на постройку эскадрильи «Советская Беларусь». Ну, люди и начали давать кто что мог. Облигации отдавали, деньги, а кто и золотые, николаевские пятёрки да десятки доставал из потайных местечек. Были такие, что хранили на чёрный день. А куда черней, чем война? Вот и отдавали всё, только бы скорее победа да войне конец.

И это всё в тот же ящик шло, потому что Кремневу было поручено охранять собранные средства.

А тут блокада началась… Долго отбивались мы от карателей. Наконец вырвались из кольца. Кремнев сразу же связался с Большой землёй. Оттуда пообещали прислать за теми миллионами самолёт. Условились, что самолёт сядет в пуще, на одной большой поляне. Это отсюда километрах в десяти, возле Дубков.

Кремнев вёз сокровище на лёгкой бричке. Кроме него было ещё пять человек охраны. И вот на полпути нарвались на засаду. Двое были убиты сразу, а самого Кремнева ранило в бок и в ногу.

Пришлось повернуть назад. Но у фашистов — мотоциклы. Тогда те трое, что ехали вместе с Кремнёвым, залегли с пулемётом на дороге, а он погнал дальше один.

Немцы снова стали настигать Василя уже возле вон того мостика, — показал дед Рыгор рукой. — Он издали услыхал шум моторов, поехал вдоль реки. А когда фашисты приблизились, свернул и — к Чёрному озеру.

На какую-нибудь минуту опоздали эсэсовцы. Когда они выскочили на берег, Кремнев бросил что-то тяжёлое в воду и выстрелил из пистолета себе в грудь…

Рассказ оборвался долгим вздохом. Дед Рыгор свернул себе новую цигарку и молча закурил.

— Ну, а потом что было? — не выдержал Николай Николаевич.

— Потом… Василь промахнулся, в сердце себе не попал. Ослаб, верно, рука дрожала. Столько крови потерял!.. А когда пришёл в себя, фашисты стали про золото допытываться. Прослышали как-то, радиограмму, что ли, перехватили. Кремнев усмехнулся и показал на воду. Там, дескать, ищите. Тут же сыскался смельчак, разделся — ив воду. Только его и видели. Тогда каратели водолазов привезли. Долго искали, да так ни с чем и поехали…

— Что-то не верится! — засмеялся Скуратов. Он слушал всё время с напряжением, крепко сжав кулаки, так, что даже косточки побелели. — Наверно, какой-нибудь пройдоха-водолаз нашёл ящик, да смолчал. А потом тайком вытащил. Ого! Чтобы они да пропустили такой случай!..

— Может быть, — неохотно согласился дед Рыгор. — Только ящик — не пятак, его в кармане не спрячешь.

— Кремнев мог выбросить золото по дороге, — помолчав, высказал свою мысль Казанович. — Скажем, сунул в какую-нибудь нору и забросал хворостом. Мог в окопчике зарыть, а то и в реку бросить, когда ехал берегом.

— А зачем бы ему тогда ехать к озеру? — возразил Архип Павлович. — Вернее было бы напрямик. И дорога короче. А то просто бросил бы лошадь, золото — в реку, а сам — в лес. Уж он-то знал, где можно спрятаться!

— Должно быть, хотел сбить с толку эсэсовцев и спасти сокровище. Добрался до озера, бросил в воду камень побольше — пусть ищут…

— Вполне вероятно, — помолчав, произнёс Скуратов. Потом поднялся, зевнул. — Не знаю, как кто, а я не прочь немного подремать. Отвык вставать рано.

— Пойдём и мы? — вопросительно посмотрел на деда Казанович, когда Архип Павлович скрылся в своём шалаше. — Жерлицы нынче ставить бесполезно.

Взрослые разошлись по палаткам. На поляне остались только Валерка, Лёня и Алик. Валерка и Лёня мыли посуду, Алик сидел под берёзой и о чём-то думал.

Житель Чёрного озера

Никто не заметил, как вздрогнул и изменился в лице Алик, услыхав произнесённое дедом Рыгором слово «горбун». Он даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но спохватился и промолчал.

Пока взрослые беседовали, Алик сидел без движения и ловил каждое слово. Потом, когда они разошлись, крепко задумался.

Горбун! Нет, это, наверно, простое совпадение. А что, если… если тот горбун, которого они видели третьего дня на озере, и есть Ползунович? Объявился, чтобы разыскать то самое золото.

Нет, не может этого быть! Ползунович в тюрьме, это все знают. И всё же Алику захотелось ещё раз увидеть того горбуна, столкнуться с ним лицом к лицу, а ещё лучше как следует рассмотреть его откуда-нибудь из-за куста.

— Ребята, давайте сходим по ягоды, — предложил он, подходя к столу, на котором Валерка и Лёня раскладывали для просушки посуду. — Тут ведь рукой подать. Пока солнце зайдёт, по котелку голубики наберём.

— По ягоды? — переспросил Гуз и сразу оживился. — Верно! Всё равно сегодня уже никуда не пойдём.

Они взяли котелки и направились на то самое место у берега Чёрного озера, где были в прошлый раз.

За три дня ягод стало больше. Поспели и те, которые тогда были ещё зеленоваты. Валерка и Лёня, не теряя времени, забились в кусты и стали обирать крупные ягоды обеими руками. Алик тоже сорвал несколько штук, но со стороны можно было заметить, что делает он это неохотно, что его занимает совсем другое. И когда друзья увлеклись настолько, что уже, кроме ягод, ничего не видели, он начал понемногу отставать, а потом лёг и быстро пополз к берегу.

Солнце садилось, и крутые противоположные берега были залиты розоватым светом. Золотистые лучи проникали под ветви елей, в гущу кустов, в неподвижные травы, и всё было видно так отчётливо, будто находилось в двух шагах. Вон из травы выглядывает головка одуванчика, вон лежит обгорелый пень, разбросив во все стороны длинные корни — отсюда он очень напоминает осьминога; а вон и тот камень, на котором сидел горбун.

Алик лежал в багульнике долго, до тех пор, пока розовый свет не сменился серым.

Зашло солнце. Над водой стал подниматься туман. Темнело быстро. Разочарованный тем, что ему так ничего и не удалось увидеть, Алик нехотя поднялся на ноги, чтобы идти к друзьям, и вдруг словно подкошенный упал на мягкий мох.

Из глубины озера бесшумно вынырнуло что-то белое, огромное, живое и так же бесшумно поплыло к берегу. Большущие глаза загадочного существа тускло блестели.

Алик впился руками в стебли багульника, сжался в комок. Сердце его билось часто-часто, и не было сил заставить его успокоиться.

Туман серым пологом висел над водой. На время Алик даже потерял таинственного жителя Чёрного озера из виду, а когда заметил снова, тот был уже возле самого берега. Вот он осторожно выполз на камни, выпрямился…

Это был человек. За плечами у него висело что-то вроде ранца. Лицо закрывала маска. Кто это? Тот самый горбун? Или кто-нибудь другой? Как жалко, что туман и густеющие сумерки не дают хорошенько разглядеть его!..

Какое-то время человек стоял у воды, а потом — Алик не успел даже уследить, как это произошло, — исчез, мгновенно растворился в тумане, как будто и сам превратился в туман. Сколько ни напрягал Алик слух и зрение, он ничего больше не услышал и не увидел.

Нужно было спешить назад. Алик боялся, что Валерка вот-вот окликнет его, станет искать.

Но друзья и не заметили, что всё время собирали ягоды одни. Когда Алик подошёл, они даже не посмотрели в его сторону.

— Может, пора в лагерь?

— Погоди. Видишь, сколько ягод! — отмахнулся Валерка и, увидев в руках у Алика пустой котелок, разинул рот от удивления.

— Споткнулся… рассыпал… — пробормотал Алик, не глядя в глаза другу.

— А почему не собрал?

— Подавил ногами, да и темновато уже… Пошли!

— Без ягод? С ума ты сошёл! Смотри, сколько я один набрал! И котелок, и полную шапку. А ты придёшь с пустыми руками?..

Напрасно Алик твердил, что не любит голубики, что и есть её не будет, — Валерка ничего не хотел слышать. Он сидел на корточках и проворно собирал в Аликов котелок крупные ягоды. Тому ничего не оставалось, как тоже взяться за дело. И лишь когда тьма сгустилась настолько, что найти ягоду можно было только на ощупь, Валерка согласился вернуться в лагерь.

Шли сторожко, молчали. Ночью в глухом лесу как-то не до разговоров. Даже самый смелый человек весь превращается в слух, ловит каждый звук, каждый шорох.

Тропинка под ногами была едва заметна. Где-то справа проходила торная лесная дорога, но Алик не захотел выходить на неё и вёл друзей кустами.

Позади осталось не меньше километра, когда до ушей ребят долетел тихий треск сучков. Он послышался справа, совсем недалеко. Все трое отпрянули под густую ель, притаились.

— Что? Что такое? — испуганно прошептал Лёня. Алик, не отвечая, зажал ему рот ладонью, и в этот миг на тропинке выросла тёмная фигура.

Незнакомец исчез так же неслышно, как и появился. Видно, ему было не внове ходить по лесу ночью.

Ребята простояли под елью минут десять, если не больше. Наконец Алик прошептал:

— Пошли.

Но ни Валерка, ни Лёня не двинулись с места.

— Ну, чего вы? — успокоил друзей Алик. — Просто рыбак какой-то… А может, ягоды собирал и задержался. Как и мы с вами.

Ещё минут десять спустя ребята вышли на Зелёную поляну. Неподалёку от палаток весело полыхал костёр. У огня сидели дед Рыгор, Николай Николаевич и Архип Павлович. Они о чём-то негромко разговаривали. Скуратов был уже не в белом костюме, а в серой спортивной паре.

Алик замедлил шаг и предупредил друзей:

— Вы же только не хвалитесь, что мы кого-то в лесу видели. Может, нам просто показалось. Все смеяться будут.

Лёня и Валерка кивнули в знак согласия.

О чём рассказала тетрадь

Первая ночь в пуще, на берегу Тихой Лани, прошла спокойно.

Утром, сразу после завтрака, отряд разделился на две группы. Дед Рыгор и Николай Николаевич сели в лодку. Их ожидал неблизкий путь — на озеро Лесное. Все остальные, кроме Алика, который по графику первым должен был дежурить по лагерю, стали собираться в поход. Скуратов захотел осмотреть старые позиции карателей вокруг Князевой гряды. Автору будущей книги о героях-разведчиках было непонятно, как удалось партизанам прорвать блокаду фашистов. У партизан к тому времени уже кончались патроны и вовсе не было продуктов. У карателей же хватало всего, в том числе были пушки, танки и даже самолёты.

И вот в одну из ночей партизаны выскользнули из кольца блокады, выскользнули почти без потерь!

Обо всём этом поведали Скуратову рукописи Василия Кремнева.

— Уму непостижимо, как это у них получилось! — говорил Архип Павлович, засовывая в карман чистый блокнот. — Чудеса, да и только!

Перед тем как покинуть лагерь, он предупредил Лёню и Валерку:

— В старых окопах и блиндажах, ребята, будьте осторожны. Кто знает, там могли и мины остаться, и гранаты. Поэтому — посматривайте под ноги. Как увидите что-нибудь, сами не трожьте, зовите меня. Я когда-то минёром был, раз-два разберёмся.

Он дал ещё несколько советов, и «экспедиция» двинулась в поход.

Алик проводил друзей долгим взглядом и огорчённо вздохнул. Не очень весело сидеть целый день в одиночестве, стеречь пустые палатки.

Но раз уж выпало дежурить — нужно дежурить и первым делом навести в лагере порядок: прибрать в палатках, помыть посуду. А после можно подумать и о том, чем накормить людей. За день они устанут и проголодаются.

Уборку Алик начал с «дачи» Скуратова. Подмёл в шалаше, вынес на солнце плащ и одеяло — за ночь всё отсырело. Потом решил перестлать постель. Поднял брезент, и тут на глаза ему попалась толстая, многолетней давности тетрадь, на обложке которой были аккуратно выведены два слова: «Сын командира». Видно, Архип Павлович читал тетрадь лёжа в постели, а перед тем как уснуть, сунул её под брезент.

Минуту или две Алик нерешительно вертел в руках свою находку. Наконец, не в силах победить острого любопытства, развернул тетрадь и прочёл первые строки:

«…Жил на земле человек. Маленький, неприметный — как сотни тысяч других. А когда пришла на нашу землю беда, он встал против неё — как сотни тысяч других. И погиб. Погиб в окружении врагов, и никто из друзей не видел его смерти, никто не знал, что смерть его — подвиг, подвиг во имя победы, во имя жизни других. Два человека во всём свете знали это: я и его отец. Те, кто проводили его на подвиг.

Отца его тоже нет в живых. Он пережил сына на несколько минут. Остался один я. Но я тоже солдат, и никто не знает, что ждёт меня завтра. Потому я спешу рассказать в своих записках всё, что знаю про этого человека и что не должно остаться неизвестным…»

Только сейчас догадался Алик: в руках у него рукопись Кремнева! О ком это он пишет? Кто был тот герой? Алик забыл обо всём на свете. Он сел на нары и стал читать дальше:

«Человека того звали Витей. Витя Голубок. Небольшого роста, с синими-синими глазами и шелковистыми волосами цвета спелой ржи…

Мы принесли его в лагерь морозной январской ночью 1942 года. В ту ночь эсэсовцы расстреляли его мать, сельскую учительницу. Как всё это было, Витя помнил словно сквозь сон. Первое, что он увидел, когда пришёл в себя, — была мать, мама. Она лежала на полу и смотрела на сына чужими, неподвижными глазами. Витя стал припоминать. Перед ним всплыли взбешённые лица пьяных фашистов, и смертельный страх снова сковал тело. Долго он лежал в немом оцепенении, потом осторожно приподнял голову и ещё раз огляделся. В избе больше никого не было. На стене тикали старенькие часы, через выбитое окно в комнату врывался ветер, листал разбросанные по полу тетради и книги, шевелил волосы на голове матери.

Витя с усилием поднялся на ноги. Крепко болела левая рука, кружилась голова. Немного постояв, он шагнул было к матери, но, увидев снова её неподвижные глаза, лужу крови возле головы, с диким криком выбежал из избы.

Морозный ветер, как огнём, опалил ему лицо. Мальчик остановился и заслонил лицо рукавом. Дышать стало легче. Прислушался. Где-то неподалёку, видно, на соседнем дворе, яростно лаяла собака, кудахтали перепуганные куры. И вдруг послышался пронзительный детский крик, а вслед за ним — сухой выстрел.

— Они! — вырвалось из груди мальчика, и он, перескочив через низенький заборчик, бросился бежать заснеженным полем.

Остановился Витя только в лесу. Над головой тревожно шумели деревья. Ветер раскачивал их чёрные верхушки, и деревья глухо и тяжко вздыхали, будто от жалости к бездомному осиротевшему мальчику…

Витя почувствовал, как поплыла под ногами земля. Он хотел было схватиться за колючие лапки ели, но руки бессильно скользнули по хвое, и он полетел в чёрную пропасть…

Там, у опушки, нашли мы его. Наткнулись случайно, направляясь в разведку. Метель уже старательно укутала мальчугана холодным белым одеялом. Я завернул его в тулуп и принёс в лагерь. И только там назавтра узнал, что он — сын командира нашей бригады.

С тех пор партизанская землянка стала для Вити домом, партизанский лагерь — родной деревней, партизаны — его друзьями. Правда, он не ходил с нами на задания, но о боевых делах отряда знал почти всё.

Вите очень хотелось, чтобы и ему выдали оружие и приняли в роту разведки, которой я командовал, но из этого ничего не выходило. Его отец отшучивался, советовал подрасти, а то и просто отмахивался:

— Бери лучше да сказки читай. Вон хлопцы принесли…

Витя обижался, но молчал: что поделаешь, если тебе нет ещё и двенадцати!

Так проходили дни, недели, месяцы…

Наступила весна 1944 года. Птичьи голоса разбудили хмурую пущу, по вечерам над землянками заливались соловьи, и временами просто не верилось, что на земле идёт война.

Но война, жестокая, беспощадная, напомнила Вите о себе тихим весенним утром, когда он собирал на полянке белые ландыши для врача Людмилы Фёдоровны, которая вылечила ему простреленную руку.

Наполняя лес натужным прерывистым гулом, над партизанским лагерем закружились фашистские бомбардировщики. Сначала кружили высоко в небе, а потом…

Когда самолёты улетели и Витя выбрался из окопчика, он не мог узнать знакомых мест. Как будто свирепый вихрь пронёсся над лесом. Вокруг валялись искалеченные деревья, торчали расщеплённые стволы, и по ним, как слёзы, стекали капли свежей смолы…

С этого дня бомбардировки не прекращались. Самолёты прилетали и ночью. Повесив над пущей фонари, они бросали и бросали тяжёлые бомбы, которые валили деревья, разрушали землянки, несли смерть людям. По лагерю поползло страшное слово — блокада.

Вскоре пришёл голод, начались болезни. Не хватало патронов, мин, снарядов. Первыми замолчали пушки. Реже и реже подавали голос станковые пулемёты, только в самых крайних случаях оживали автоматы. Между тем атаки фашистов с каждым днём становились злее.

Однажды мы с Витей сидели в землянке и варили «суп» из конской шкуры. Вошёл связной и доложил, что меня вызывает командир.

Мирон Иванович ожидал меня в своей землянке. Он был хмур и, как показалось мне, злился.

— А, это ты, — заговорил он, едва я переступил порог. — Садись.

За последние дни наш командир похудел и сейчас выглядел намного старше своих лет. Глаза глубоко запали, на лбу прибавилось морщин, а в густой чёрной бороде заискрилась седина.

— Мне нужно с тобой посоветоваться, — сказал он, раскуривая трубку.

В это время послышался зловещий гул моторов, а потом взрыв, от которого содрогнулась земля. Мирон Иванович замолчал. Какое-то время он стоял посреди землянки, широко расставив ноги, словно хотел принять на свои плечи всю тяжесть, если обрушится перекрытие. Потом неторопливо подошёл к узенькому окошку-бойнице.

— Снова!..

Я тоже глянул в окошко. Над пущей кружило звено бомбардировщиков. Самолёты то поднимались в безоблачное небо, то проносились над самыми деревьями.

— Бомбят. — Мирон Иванович попыхал маленькой трубкой, пустил виток сизого дыма. — Вторую неделю без передышки…

— Ничего. Не так просто нас отсюда выкурить…

— А голод? — Мирон Иванович вопросительно глянул мне в глаза, прошёлся по землянке. — Голодом они нас возьмут, друже, и возьмут скоро, если мы не придумаем, как выбраться из этой западни.

Нужно прорываться, пока люди совсем не обессилели и пока ещё есть патроны.

— Ты ведь знаешь, мы так и не нашли слабого места в кольце немцев. Князева гряда давно ими блокирована. Они не жалеют сил, лишь бы задушить нас здесь. Спасение одно — нужно пойти на хитрость.

— На какую хитрость?

— Ну хотя бы, скажем, вот на такую. Пошлём разведчика, чтобы он сдался немцам. А на допросе пусть наврёт, что партизаны готовятся к прорыву, например, в районе Зелёной поляны. Каратели, скорее всего, стянут туда свои главные силы. А мы нанесём удар совсем в другом месте. Ну, чтобы они поверили разведчику, подтянем один отряд к Зелёной поляне, да так, чтобы немцы это заметили.

— Погоди… — Командир задумался. — Идея не новая, но, пожалуй, можно попробовать. Только… кто пойдёт? Это ведь верная смерть.

— Я пойду сам.

— Ну, нет! — возразил Мирон Иванович. — Тебе нельзя. Твоё имя фашистам известно, твои портреты на заборах расклеивали. Ни одному твоему слову они не поверят, даже если бы ты заговорил только под самыми лютыми пытками…

— Товарищ командир, разрешите пойти мне!

Мы в удивлении оглянулись. На пороге стоял Витя. Он решительно глядел на нас своими синими, не по-детски строгими глазами.

— Разрешите пойти мне, — повторил он. — Я знаю, на что иду. Я сделаю всё. Мне они поверят скорее, чем взрослому.

Витя волновался. Я стоял и смотрел на человека, который был в эту минуту и командиром и отцом. Что-то скажет он?

Прислонившись спиной к холодной стене землянки, Мирон Иванович долго думал. Вдруг он оживился, подошёл к столу.

— А Витька верно говорит, — твёрдо произнёс он. — Ему, пацану, скорее поверят, чем любому взрослому.

— Да ты!.. — не выдержал я. — Ты что?..

Но командир не дал мне говорить. Повернувшись к сыну, он приказал:

— Садись и слушай. Штаб немецкого гарнизона — в деревне Заречье. Пойдёшь туда. Постарайся, чтобы тебя взяли по дороге. Если нет — то в деревне. На допросе — только не сразу, слышишь?! — скажешь, что партизаны готовятся к прорыву через Зелёную поляну. Повтори!

Витя повторил.

— Иди. Возьми автомат.

— Есть! — Витя повернулся и, прищёлкнув каблуками, вышел.

— Что ты сделал! — заглянув в глаза Мирону Ивановичу, тихо проговорил я. — Командир молчал. Отвернувшись к окну, он смотрел на верхушки елей. Над лесом всё ещё кружили фашистские бомбардировщики…

…Наверно, никогда лес не был так красив, как в этот предвечерний час. Верхушки деревьев розовели в лучах заходящего солнца. На песчаных буграх дремали низкорослые сосны. Лёгкий туман курился над болотцами. Звонко перекликались птицы.

Витя шёл не торопясь, словно заворожённый этим ликованием природы. Улыбка светилась на его лице. Он улыбался цветам, деревьям, птицам, солнцу, родной земле. Забылась на время война, ушло прочь и то страшное, неизвестное, что ждало его впереди.

Недалеко от окопов мы распрощались. Я лёг в траву, а он пошёл дальше. Мне хотелось догнать его, вернуть. Вдруг послышалось чужое: «Хальт!» Навстречу Вите с автоматами в руках выбежали два солдата, один из них замахнулся прикладом…

…Минуты ожидания кажутся годами. Давно ушёл Витя. Два часа назад двинулся в сторону Зелёной поляны один из партизанских отрядов. А вокруг тихо…

Всё это время Мирон Иванович неподвижно сидел за столом с закрытыми глазами и как будто дремал. Но стоило телефонисту пошевелиться, как он вздрагивал и спрашивал:

— Кто звонит? Зелёная?

— Нет, товарищ командир, это «Верба». И вдруг:

— Товарищ командир, звонят с участка «Сухое болото». Разведка докладывает, что в окопах противника заметно оживление. Похоже, что оттягивают силы…

— Оттягивают? — Мирон Иванович вскочил. — Почему же молчит Зелёная?

И тут, будто в ответ ему, где-то за Зелёной поляной прогремел артиллерийский залп. Мирон Иванович прислушался. За первым залпом раздался второй, третий… Вскоре грохот пушек слился в сплошную канонаду.

— На Зелёной — бой! — снова сообщил телефонист. — Командир отряда докладывает: потерь пока нет. К реке подходят пехота и танки. Пехоты — около трёх батальонов…

Мирон Иванович снова опустился на скамью, сжал ладонями виски. С минуту смотрел через узкую бойницу куда-то в темноту, потом едва слышно прошептал:

— Слышишь, сынок, мы идём!..

Мы вместе вышли из штаба. Лес был окутан густым мраком. В ветвях деревьев шумел ветер. На западе гремела артиллерия.

Мирон Иванович окинул взглядом ряды партизан и тихо заговорил:

— Товарищи! Идём на прорыв, через Сухое болото. Оттуда — на деревню Заречье. Там — штаб карательной экспедиции. Вперёд, товарищи!

До болота добрались быстро. Где-то недалеко время от времени бухала немецкая пушка. Тяжёлые снаряды с шипением пролетали над болотом и разрывались в глубине пущи. Очереди трассирующих пуль вспарывали небо над головами партизан. Через ровные промежутки времени в чёрную тьму взлетали ракеты, заливали голубым светом изрытый снарядами торфяник. Подозвав связного, Мирон Иванович вполголоса сказал:

— Передай по цепи: подготовиться к атаке!..

Часа через два мы были в Заречье.

— Витьку! Витьку ищи! — крикнул мне на бегу Мирон Иванович и вдруг споткнулся, упал…

Когда я склонился над ним, он, собрав последние силы, тихо прошептал:

— Витьку…

А Вити уже не было в живых. Он лежал в подвале на залитой кровью земле, и глаза его были устремлены куда-то далеко-далеко. Что он хотел там увидеть?..»

Алик закрыл тетрадь. На минуту густой туман заволок ему глаза. Он выбежал из шалаша и огляделся. Заключённый в трёх стенах векового бора, перед ним расстилался ярко-изумрудный ковёр — Зелёная поляна. По ней когда-то шёл на своё первое и последнее задание Витя Голубок. Не на его ли следах выросли вон те красивые алые цветы?..

Сухое болото

В то время, когда Алик сидел в «кабинете» Скуратова и читал дневник, неутомимые рыболовы добрались уже до Лесного.

— Озеро красивое, а вот поймаем ли что-нибудь — трудно сказать, — рассуждал Николай Николаевич, окидывая восхищённым взглядом водный простор. — Больно жарко. Рыба сейчас стоит на глубине. Хорошо бы найти криничные места, где вода холодная.

— На Лесном, кажется, криниц нет, — подумав, ответил дед Рыгор. — А вот рыбу тут люди ловят.

— Тогда нужно искать, где поглубже, — категорически заявил Казанович. — Не знаешь, где тут самая глубина?

— Как не знать. На Глубоком углу. Да ещё в дальнем конце яма есть.

— Ага! Едем на Глубокий угол! — обрадовался Казанович. — Там рыба, и только там.

Это был самый хлопотный день во всей многолетней рыбацкой практике старого Рыгора. Проклиная свой длинный язык и неугомонного компаньона, он вместе с Николаем Николаевичем таскал из лесу двенадцатиметровые жерди, грузил в лодку и отвозил на плёс, на глубину. Там жерди забивали в илистое дно и, обливаясь потом, снова спешили к берегу за новой партией жердей для притык.

— Ничего, Григорий Петрович, — подбадривал Казанович старика. — Наука всегда требует жертв. А я научу тебя пудовых щук таскать, а не какую-нибудь мелочь пузатую.

Около полудня, наконец, был посажен на крючок последний живец. Оба рыболова, не сговариваясь, поплевали на него, пустили в воду и поплыли к берегу, потому что изрядно проголодались.

За отличной ухой, какую умеют варить только настоящие рыбаки, Николай Николаевич рассказал старому Рыгору, как ловить карася с применением камфоры. Дед сидел и только ушами хлопал. Лет пятьдесят мокнет он в воде, гоняясь за рыбацким счастьем, а вот же не знал, что карась камфору любит! Да ещё и анисовое масло, и даже валерьянку! Неужто все караси сердцем хворают?..

Едва кончили есть, Казанович заторопился:

— Едем, дедуля, едем, — приговаривал он, упаковывая рюкзак. — А то, чего доброго, шнуров не досчитаемся. Большая щука шутить не любит. Рванёт — и поминай как звали. Иной раз и притыку уволочёт.

Уволочь двенадцатиметровый шест, сидящий на добрых полметра в иле, мог разве только бык Рогач, но дед не возражал. Кто его знает! Чего не случается на рыбалке да на охоте!

Дед сел за вёсла, а Казанович, как лоцман, встал на носу. Прищурился и обшаривает глазами притыки, быстро бегущие навстречу. Вдруг, сжав кулак и энергично взмахнув им над головой, он крикнул:

— Тормози, Петрович! На первой жерлица размотана!

Казанович ловко ухватился за конец жерди, торчащий из воды, и когда лодка успокоилась, осторожно потрогал шнур.

— А-а, милая, зацепилась, — заворковал он себе под нос. — И, видать, ничего себе… Ну, иди сюда, иди. Давай поближе познакомимся.

Он присел на корточки и стал выбирать толстый, миллиметровый шнур.

— Петрович, поди сюда, — вдруг прошептал он. — На-ка попробуй. Чуешь, какая штуковина там?

Дед Рыгор выбрал метра два жилки. На шнуре в самом деле висело что-то тяжёлое.

— А как идёт, чертовка! — забирая из дедовых рук шнур, снова забормотал Казанович. — Как генеральша! Важно, без всяких там рывков. А вот увидишь, какой фортель она отколет, когда лодку заметит! Она…

Николай Николаевич не договорил. Вода возле борта заходила ходуном, и на поверхности показалось что-то зелёное, волосатое, с большим белым глазом на макушке. Покачавшись на воде, это страшное «что-то» затихло, замерло, и только отдельные волоски всё ещё вздрагивали, шевелились.

Николай Николаевич повидал немало всяких водяных тварей, но такого страшилища… Зажав шнур в руке, он растерянно обернулся к деду и спросил:

— Ч-что это?

Дед Рыгор проворно наклонился к воде, нахмурил брови и… захохотал. Да так захохотал, что эхо откликнулось в лесу.

— Ты… ты чего? — ещё больше растерялся Казанович.

— Да ты потрогай, пальцем потрогай! — хохотал дед. — Не бойся, не укусит!

Николай Николаевич нерешительно прикоснулся пальцем к своей добыче и залился краской. На тройнике висела целая охапка водяного мху, к которой сверху прилип комочек икры.

— Ч-чёрт! И откуда на такой глубине? — смущённо бормотал Казанович, освобождая тройник от водорослей.

— Бывает, — утешил его дед Рыгор. — Не ты первый такого «чёрта» поймал. Иной раз возьмётся окунь с фунт весом, а мху намотает на тройник пуда два.

К остальным пятнадцати притыкам можно было не плыть — стоят, как в болоте.

— День на день не выходит! — не падал духом Николай Николаевич. — Оставим живцов на ночь. Не может быть, чтобы на такой глубине рыба не водилась! А теперь… Ну что ж, не удалось порыбачить — вернёмся в лагерь, пойдём вместе со всеми бродить по пуще.

— Ха, спохватился! — не поддержал его дед. — Они уже, верно, давно на Сухом болоте.

— Там разыщем!

— Так зачем же тогда в лагерь возвращаться? — удивился дед Рыгор, которому, должно быть, и самому захотелось пройтись по партизанским стёжкам-дорожкам. — Поплывём во-он к тому березнику, а от него до Сухого болота рукой подать, километра два, не больше.

— И то верно! — обрадовался Казанович.

До березника доплыли за каких-нибудь полчаса. Спрятали лодку в маленьком, заросшем аиром заливчике и вышли на берег.

Это был необыкновенно красивый уголок пущи. Из деревьев здесь больше всего росло берёзы. Стройные белоногие красавицы то собирались в весёлый хоровод, то расступались перед каким-нибудь великаном-дубом. И весь бело-зелёный лес напоминал по-хозяйски досмотренный парк, только вместо аллей — узкие тропинки, а вместо клумб — островки пёстрых цветов, разросшиеся на полянах и полянках.

— Рай! Земной рай! — восторгался Николай Николаевич, оглядываясь по сторонам. — Где ещё можно увидеть такую красотищу? Нигде!

Дед Рыгор усмехался, утвердительно кивал головой и молчал. Всё здесь нравилось ему и всё было давным-давно знакомо. Может, сотни раз видел он каждую из этих берёз, эти расцвеченные поляны, дышал ароматом трав и летнего, в цвету, леса.

Сухое болото показалось неожиданно. Расступились берёзы — и взгляду открылась большая серо-зелёная равнина. Слева она упиралась в гряду невысоких холмов, справа — в стену хмурых елей на Князевой гряде, за которой лежало Чёрное озеро.

Гряда… Озеро… Сухое болото… Какие воспоминания пробудили они в сердце старого партизана? Может, ожили перед ним дни далёких боёв, жестокие бомбёжки, артиллерийские налёты, голод? А может, вспомнил он ту тёмную апрельскую ночь, когда сотни измученных голодом, холодом и бессонницей людей покинули сырые окопы и, молчаливые, суровые, готовые ко всему, спустились с гряды на эту равнину?.. Долго стоял дед Рыгор в раздумье, потом, как бы очнувшись, проговорил:

— Ну вот, пришли. А наших что-то не видно.

— А это не они бродят во-он там, на тех холмах? — показал рукой Николай Николаевич.

Дед Рыгор прищурил глаза, посмотрел из-под ладони.

— Они! Конечно они! На тех холмах немцы во время блокады сидели, нас стерегли. Так Архип, верно, их позиции изучает. Пошли и мы туда.

Дед идёт неспешным, но широким шагом. Глаза его пядь за пядью обшаривают равнину, словно что-то ищут на ней и — не находят.

Не видит старик следов того боя, что гремел здесь когда-то. Время и сама природа постарались начисто стереть их с лица земли. Затянулись, заросли травой воронки от мин и снарядов. На месте срезанных осколками берёзок выросли молодые. Осыпались окопы. На крышах дотов и блиндажей зеленеют кусты молодого орешника, крушины, розовеет рябина…

Когда миновали болота, дед Рыгор задержался на секунду, вытер рукавом лоб:

— Жарко.

— Э-гей! Валерка, сюда! — послышался звонкий мальчишеский голос, и навстречу деду и Николаю Николаевичу из кустов выбежал Лёня Кремнев.

— А где же ваш начальник? — спросил у него дед Рыгор. — Или вы одни сюда забрались?

— Архип Павлович вон в тот дзот полез, — показал Лёня. — Позвать его?

— Не нужно. Пусть лазит, если охота, — улыбнулся дед. — А мы тем временем покурим да передохнем.

…И верно, Скуратов был в старом дзоте, прятавшемся под развесистой, похожей на огромный зелёный гриб, сосной. За годы, что прошли после войны, дзот ещё глубже осел в землю, ветер забил его бойницы мусором, и в глубоком сыром подземелье царил такой мрак, что нельзя было разглядеть собственной руки. Архип Павлович достал фонарик и долго светил им. Он внимательно осматривал влажные, покрытые плесенью стены, прогнивший пол, обрушившиеся нары. Казалось, он что-то искал.

Осмотрев пол, Скуратов встал на колени и приподнял одну доску. Под нею, среди обрывков почерневшей бумаги, что-то блеснуло. Архип Павлович наклонился и поднял находку. Это был фашистский орден. Разноцветная ленточка ордена истлела, но сам он был целёхонек и тускло поблёскивал под лучом фонарика.

Скуратов оглянулся, сунул орден в карман и осторожно, на цыпочках, словно боясь, что кто-нибудь услышит его шаги, направился к двери…

Он был уже недалеко от мужчин, сидевших на поваленном стволе векового дуба, когда из-за густых кустов лещины долетел взволнованный голос Валерки:

— Архип Павлович! Что я нашёл!

— Что там такое? — заинтересовался дед Рыгор. — Нужно глянуть. Хоть бы мину какую не выкопал.

Втроём они подошли к Валерке. Он стоял возле старой берёзы и что-то рассматривал на ладони.

— Покажи, покажи, — попросил Казанович. Он взял Валеркину находку, повертел в пальцах. — А знаешь, что это такое? Обыкновенный нательный крест. Такие носили на шее многие итальянские солдаты.

— Итальянские? А как они сюда попали?

— Э-э, неважно ты историю изучал! Неужто забыл, что до сентября 1943 года итальянцы были союзниками фашистской Германии? Да и после некоторые офицеры, заядлые фашисты, оставались в гитлеровской армии.

— Забыл, — смутился Валерка.

— Смотрите, смотрите, вот ещё один крест, только большой!

Все обернулись на Лёнин голос и увидели на траве берёзовый крест. Крест подгнил у основания и упал. В двух шагах от него валялась ржавая каска.

— На нём что-то написано, только не по-нашему, — сообщил Валерка, который успел уже осмотреть крест. — И даже не по-немецки.

— Даже не по-немецки? — с улыбкой переспросил Николай Николаевич и перевёл текст вырезанной на кресте надписи:

«Матео Виано

1920–1944

Да будет мирным твой сон»

— Виано? — вздрогнул Скуратов и проворно склонился над крестом. — Фамилия какая-то… странная…

Он отошёл в сторону и закурил.

Несколько минут и взрослые, и ребята молча смотрели на могилу человека, который носил когда-то фамилию Виано и которому было двадцать четыре года, когда смерть разыскала его здесь, в дебрях белорусского леса, за тысячи вёрст от Италии.

Сухой, как пушечный выстрел, удар грома заставил всех вздрогнуть. Всего десять минут назад палило солнце, весело пересвистывались птицы, и вот — гроза.

— Как бы нас не выкупала эта тучка, — глянув на небо, озабоченно сказал Казанович. — Нужно искать, где бы спрятаться от дождя.

— В блиндаж, — подсказал Валерка.

— А может, подадимся в лагерь? — возразил Архип Павлович. — Всё уже осмотрели тут, я кое-что успел записать. На сегодня хватит.

— Смотрите. Вам над книгой работать…

Новый удар грома напомнил, что нужно поторапливаться. Выйдя из кустов, дед Рыгор решительно свернул влево и повёл всех напрямик к заливчику, где стояла лодка.

Событие, которому и названия не придумаешь

Верно говорят люди: не всякий гром — с дождём. Не успели путешественники дойти до Лесного, как громовые раскаты отдалились, туча прошла стороной и над пущей снова жарко запылало солнце.

Возле озера отряд остановился. Все готовы были вернуться назад или направиться в другое место — вокруг столько интересного! — но Архип Павлович отказался.

— Не могу сегодня, — проговорил он усталым голосом. — Очень болит голова. У меня всегда так: чуть перемена погоды — хоть плачь, кажется, готова на куски расколоться.

Скуратов осторожно погладил рукой шрам на виске и виновато улыбнулся, будто просил извинения…

Было уже около четырёх, когда «экспедиция» вернулась на свою базу. Её возвращение было такой неожиданностью для Алика, что он растерялся и даже как будто испугался.

— Дежурный! Где обед? — издали крикнул Валерка, размахивая над головой ореховой палкой. — Поч-чему не р-рапортуешь?!

— Да я вас не ждал так рано, — только и нашёлся сказать Войтёнок-младший.

— Слышите? Он не ждал нас! Он забыл, что мы хотим есть!..

Есть в самом деле захотели все, и потому дежурному сразу же было приказано раскладывать костёр. А пока Алик собирал сушняк, Валерка и Лёня принесли воды и начистили картошки.

Спустя какой-нибудь час все, кроме Скуратова, сидели за столом. Архип Павлович и от обеда отказался. Голова у него разболелась ещё сильнее, и он сказал, что полежит. Попросил даже, чтобы без нужды его не беспокоили.

— Угостил бы Архипа Павловича. Сушить, что ли, собираешься? — выбрав удобный момент, шепнул Алик на ухо Валерке.

— Без тебя знаю, — ответил Гуз, выскребая котелок. И только когда на дне не осталось ни крупинки, он подмигнул другу и шмыгнул в палатку.

Алик сразу же ожил, повеселел. Сейчас на столе появятся…

— Хлеб да соль!

Эти слова прозвучали за спиной у Алика тихо и несмело. Но парнишке показалось, что у него над головой разорвалась бомба. Он весь содрогнулся, втянул голову в плечи и стал осторожно вылезать из-за стола.

— Не скажете ли вы мне, люди добрые, где тут стоит какой-то не то доп, не то адоп? Мне бы их начальника повидать… А-а, да я, кажется, как раз туда попала, куда нужно!..

Последние слова, как внезапный порыв ветра, сдули Алика со скамьи. Он юркнул под стол, из-под стола — в палатку.

— Тэкля! — не своим голосом простонал он прямо в ухо Валерке и нырнул под нары.

— Т-тэкля?! — Ноги у Гуза задрожали, он метнулся в одну сторону, в другую и медленно, словно держал на голове стакан с водой, сел на землю. Миска с ароматными «слуцкими бэрами» выскользнула у него из рук, выкатилась из палатки и, весело поблёскивая на солнце боками, отправилась в путешествие к столу, под ноги деду Рыгору и Николаю Николаевичу.

— Так вот я в ваш доп и пришла, — уже совсем другим голосом заговорила Тэкля. — Едва отыскала. Спасибо, Леонка-рыбачок плыл, подсказал, что вы здесь где-то… Так кто же из вас будет начальник? — взглянула она на Казановича.

— Ну-ну, слушаем вас. — Николай Николаевич хорошо знал Тэклю и понимал, что пришла она сюда не ради прогулки.

— Так, значит, ты начальник? — набросилась Тэкля на учёного. — Ничего себе! Не дурак! Берёт, антихрист, чужое добро, а платит писульками! Я законы знаю… Я…

— Тётя Тэкля, мы вас не понимаем! — улыбнулся Николай Николаевич. — Какое добро? Какие писульки?

— А вот сейчас увидишь! — Тэкля энергичным движением подняла полу своей широченной жакетки, вытащила откуда-то измятую бумажку и зло швырнула на стол — На, читай!

— Ну-ну! — Николай Николаевич разгладил бумажку и какое-то время рассматривал её с немым удивлением, будто не в силах проникнуть в смысл слов, которые были там написаны. Потом тряхнул головой и захохотал так, что Тэкля испуганно перекрестилась и на всякий случай немного отступила от «начальника допа».

— Чего ты смеёшься? — недоуменно спросил дед Рыгор. — Что там такое написано?

— Нет, ты только послушай! — воскликнул Николай Николаевич. — Это, брат… это шедевр! — И учёный снова захохотал.

— Дай я сам! — не выдержал старый рыбак.

— Нет-нет, слушай: «Эта расписка выдана гражданке Тэкле в том, что мы, отряд ДОПП, взяли у неё в долг следующие фрукты: яблок «Белый налив» — десять, яблок «Титовка ранняя» — пятнадцать, груш «Бэра слуцкая» — двадцать пять. Всего пятьдесят штук на сумму, которую позднее определит сама хозяйка. Комитет ДОПП». Ну, что ты скажешь?

— Покажи, покажи мне это сочинение! — нахмурился дед. Он водрузил на нос очки и тут же сорвал их. — Валерка! — крикнул он на всю поляну. — Гуз. Поди сюда!

Тишина.

— Я кому говорю?!

Ни звука.

— Алик!

И снова в ответ молчание.

— Ах, обормоты! Ну, вам же хуже будет! — проворчал дед и, захватив хворостину, направился в палатку.

Там — только рассыпанные на полу яблоки и груши да старенькая Валеркина шапка. Григорий Петрович почесал за ухом, поднял с земли, грушу, долго глядел на неё, потом понюхал и… надкусил. «Смотри ты, вкусная какая!» — покрутил он головой и пошёл назад, к столу.

— Ну что, не нашёл? — улыбнулся Николай Николаевич.

— Нет.

— Удрали!

— Как же, их поймаешь! — подхватила Тэкля, зло вращая выпуклыми глазами. — Я и то их ни разу ещё не поймала! Из-под носа выхватят. День и ночь в саду торчу, пообедать боюсь сходить…

— Как же они умудрились «одолжить» у вас столько яблок да ещё и расписку выдать? — поинтересовался Казанович.

Тэкля насупилась, минуту молчала, потом смущённо заговорила:

— Патефоном из сада выманили. Пластинки стали возле реки крутить. Я, дура, подошла послушать. Ну, они и натрясли груш да яблок, а в будке эту писульку оставили.

Казанович снова захохотал: ему пришлась по душе остроумная выходка ребят.

— Смеётесь над глупой бабой! — обиделась Тэкля. — Бог вам этого не простит…

— Ладно, тётка, — уже серьёзно сказал Николай Николаевич. — Говори, сколько мы должны.

— Да сколько же? — сразу повеселела Тэкля. — Как со всех, так и с вас. По полтиннику за яблоко и рублик за грушу. У меня ведь груши не какие-нибудь… У меня груши…

— Хорошо, хорошо, знаем, — перебил её Казанович. — Распишитесь.

— Как это? — не поняла Тэкля.

— Напишите разборчиво на расписке, что деньги в сумме…

— Тридцать шесть с полтиной, — подсказала Тэкля.

— …в сумме тридцать шесть рублей пятьдесят копеек получили.

— Это я сейчас! — Тэкля осторожно взяла из рук учёного карандаш и долго выводила кривые, неуклюжие буквы. — Так? — спросила она наконец, глянув на Казановича.

— Так, так. Получите деньги.

Тэкля, слюнявя пальцы, пересчитала бумажки, поклонилась.

— Кушайте на здоровье! А я уже пойду. Давно домой пора.

— Иди, иди, тётка!

— Пойду. — Тэкля переступила с ноги на ногу, несмело спросила: — А вам больше яблок не потребуется? Я бы уж сама принесла.

— Спасибо! — Николай Николаевич прищурился, озорно посмотрел на женщину и вдруг спросил: — Тётя Тэкля, вы в бога верите?

— А как же! Я ведь не молодая…

— А вы слыхали, что бог скупых после смерти в ад посылает?

— Так не нужно яблок? — словно не расслышав, переспросила Тэкля и заспешила прочь от палатки.

— Здорово ты её! — засмеялся дед Рыгор и, помолчав немного, спросил — А что же нам всё-таки с ними делать, с нашими «допповцами»?

— Нужно подумать, — ответил Николай Николаевич и улыбнулся каким-то своим мыслям.

— И хорошенько подумать, — уже серьёзно заключил дед. — Иначе сорванцы ещё что-либо выкинут.

Гуз спасается бегством. Снова горбун!

Едва Тэкля вспомнила про расписку, Валерка вскочил на ноги. Миг — и он уже лежал рядом с Аликом под нарами.

— Что ты наделал? Что теперь будет? — зашептал Алик, стараясь заглянуть другу в глаза.

Валерка поморщился: он, когда лез под нары, ободрал спину и плечо.

— Где Лёня? — вместо ответа спросил он.

— Да там, Тэклю выслушивает. Ему что? Он гость… Ты скажи, что нам теперь делать? — снова зашептал Алик, но Валерка оборвал его:

— У тебя дома деньги есть?

— Нету!

— Тогда нужно бежать.

— К-куда?

— Куда придётся! — Валерка подкатил к себе палкой несколько груш, запихал их в карман, отвернул брезент и выскользнул из палатки. Не успел Алик ничего сказать, как его уже и след простыл.

Алик совсем растерялся. Как же теперь ему быть? Под нарами долго не улежишь. Бежать вслед за Валеркой? Но где его искать? Пуща большая! А может, он насовсем убежал? От Гуза всего можно ожидать…

Алик уже от души жалел, что спрятался, когда пришла Тэкля. Он ведь в сад не лазил, расписки не писал. Сидел возле патефона да менял пластинки — вот и вся его вина.

«Вылезу и подойду к столу. А спросят про яблоки — расскажу всё как было», — решил он и уже высунул из-под нар голову, но какая-то сила удержала его. Что-то неприятное шевельнулось в сердце. «Что ты делаешь? — будто шепнул ему кто-то. — Хочешь всё свалить на друга? А разве ты не знал, что он пошёл тогда в сад? Знал! Не остановил? Нет! Значит, оба виноваты. А раз так, то и до конца нужно быть вместе. Тем более, что Валерка не для себя старался, а для всех. И не крал, а честно, под расписку…»

Рассуждая в таком духе, Алик съел грушу и тихонько выполз из палатки тем самым путём, которым только что удрал Гуз.

Часа полтора он метался по лесу, облазил все ближайшие кусты, заглянул даже в дупло старого дуба. Валерки нигде не было.

Алик не на шутку испугался. А что, если Валерка и в самом деле дал тягу из пущи? Где-то далеко, в Комлях, живёт его старшая сестра. Может, он туда направился? А может, вышел на большак, попросился на какую-нибудь машину и махнул прямо в областной центр, к брату?

Вытер рукавом пот, задумался. Нет, не может быть, чтоб Валерка совсем убежал, он ведь такой смелый… «А может, он уже вернулся в лагерь? — подумалось Алику. — Ну конечно, он там и, наверно, меня разыскивает».

Вечерело, когда Алик снова очутился на Зелёной поляне. Низкое солнце заливало поляну розовым светом. Палатки тоже слегка розовели, а река… Казалось, в ней была не вода, а расплавленное золото! Возле палаток — ни души. «Куда же все подевались?» — подумал Алик, тщательно осматривая всё вокруг. Оказывается, дед Рыгор, Николай Николаевич и Лёня сидели на берегу. Лёня что-то читал вслух. Незаметно подкрасться к ним было делом несложным. Алик притаился под разлапистой ёлочкой, прислушался.

Лёня читал тот самый рассказ про Витю Голубка, который он, Алик, прочёл ещё утром. Валерки с ними не было, и Алик решил напоследок, пока совсем не стемнело, ещё раз обойти вокруг лагеря, хотя найти друга, честно говоря, он уже не надеялся.

Он долго переходил с тропинки на тропинку, продирался сквозь колючие кусты, а когда, выбившись из сил, остановился и огляделся по сторонам, то увидел, что стоит возле старого ясеня, на обломанной верхушке которого чернеет огромное гнездо какой-то птицы.

Вчера на спор с Валеркой Алик лазил в это гнездо. Сидеть там было удобно, как в мягком кресле. Даже спускаться на землю не хотелось.

А что, если залезть? Оттуда хорошо виден лагерь, и если Валерка вернулся, сразу можно будет заметить.

Алик поднял голову — и отпрянул, будто его толкнули в грудь. В гнезде сидел человек! Его лохматая голова высунулась как раз в ту секунду, когда Алик глянул на гнездо. Высунулась — и тотчас спряталась.

Первое, что пришло Алику в голову, — бежать! Но не хватило смелости повернуться спиной к дереву. А что, если тот, в гнезде, только и ждёт, чтобы он показал спину?

Горячая волна пробежала по всему телу. Какое-то время Алик стоял неподвижно, потом тихонько задом стал пятиться прочь от дерева. Шаг, ещё шаг. Только бы не увидел его тот, только бы дал добраться до кустов! И вот, когда кусты были уже совсем рядом, Алик за что-то зацепился и навзничь упал на землю. В страхе он зажмурил глаза. Казалось, вот-вот кто-то навалится на него, вцепится в горло, начнёт душить. Но… вокруг было тихо. Только шелестела листва на деревьях. Шелестела спокойно, как всегда.

Собравшись с духом, Алик открыл один глаз и — снова увидел голову! Из гнезда на него испуганно глядел… Валерка Гуз!

Алик вскочил, схватил попавшийся под руку сук и с силой запустил им в гнездо. Сук запутался в ветвях. Валерка показал Алику язык и, вместо того чтобы обидеться, тихо позвал:

— Лезь скорее сюда! Что я тебе расскажу!.. Алик вытер вспотевший лоб, подумал немного и полез на дерево. Валерка выбрался из гнезда и в ожидании друга устроился в развилке двух толстенных веток.

— Ну, что? — усаживаясь рядом с Гузом, хмуро спросил Алик. — Чего ты сюда забрался? Я ноги оттоптал, пока искал тебя…

— Ш-ш, не ори! — шикнул на друга Валерка и боязливо глянул вниз.

— Ты что? — забеспокоился Алик. — Очумел?

— Не очумел! Минут двадцать назад здесь был горбун.

— Горбун?!

— Говорят тебе — горбун! — ещё тише повторил Валерка. — Вылез вон из тех кустов, подкрался к той — видишь? — колоде и что-то положил в дупло.

— А потом?

— Исчез. Как сквозь землю провалился.

— А что он в дупло положил, не знаешь?

— Откуда же мне знать!

Алик на минуту задумался, потом заспешил:

— Давай вниз. Нужно посмотреть, что в дупле.

— Что ты! — испугался Валерка. — А если он следит из кустов?

— Никто не следит. Иначе он не стал бы ничего класть в дупло. Передал бы в руки кому нужно.

Этот довод показался Валерке убедительным, и ребята, не медля ни секунды, соскользнули на землю, поползли к колоде.

В дупле лежала записка. На клочке бумаги было выведено всего четыре слова: «Жду завтра в полночь. Первый».

Друзья переглянулись, ничего не понимая.

— Хитрый! Ни одной фамилии не назвал. Ну, да и мы не дураки. Сами узнаем, кто «первый», а кто «второй», — проговорил Алик. — Клади записку назад в дупло. Полезли на дерево!

Они снова примостились между толстыми сучьями, тщательно замаскировались. Оба сжимали в руках увесистые дубинки, которые предусмотрительно вырезали, когда спускались на землю.

Шли минута за минутой. Начало быстро темнеть. Крепчал ветер. Деревья глухо зашумели, и вскоре сдержанный тревожный шум наполнил всю пущу. Далеко на западе засверкали молнии, время от времени доносились тяжёлые раскаты грома.

— Видно, снова гроза будет, — прошептал Валерка, беспокойно оглядываясь по сторонам. — Слышишь, гремит?..

— Не будет. Днём тоже гремело.

Тем временем стало так темно, что ребята уже плохо видели друг друга. Начал накрапывать дождь, а гром гремел уже совсем близко. «Везу-у-у!» — ворчал он в чёрной вышине и хлестал направо и налево своими огненными плетьями.

— Как бы молния не ударила, — встревожился Валерка и перебрался ближе к Алику. — Ясень высокий…

Алик помолчал, потом нерешительно шевельнулся.

— Ты куда? — прошептал Гуз.

— Нужно слезать. Всё равно ничего не видно. Если теперь кто-нибудь и придёт за запиской, мы его не заметим.

Осторожно, ощупывая каждый сук — а вдруг затрещит, — друзья спустились на землю. Прислушались. Пуща беспокойно шумела, жалостно скрипели и вздыхали старики-деревья.

— Алик, давай ещё раз прочтём записку, — шепнул Валерка. — Может, мы чего-нибудь не поняли.

— Темно…

— У меня спички есть.

Немного подумав, Алик согласился, и они ползком подкрались к колоде. Записки в дупле не было…

Николай Николаевич сердится

Очень не хотелось ребятам возвращаться в лагерь, да что было делать? Гроза разыгралась не на шутку. Раскаты грома слились в сплошную канонаду, молнии разрывали чёрное небо, кроили его на куски, с размаху врезались в пущу, и она, израненная, тоскливо стонала. За каких-нибудь пять минут редкий дождь превратился в отчаянный ливень. Спасения от него не было даже под старыми елями. Оба промокли до последней нитки. Перебегая от дерева к дереву, ребята наконец увидели огни лагеря.

Лагерь не спал. Горела лампа и в «кабинете» Скуратова.

— Смотри, работает! — потянув Алика за рукав, шепнул Валерка. — Верно, уже книгу начал писать.

— Давай зайдём, — предложил Алик.

— Неудобно…

— Тогда давай глянем, что он делает.

Они подкрались к двери шалаша и, не обращая уже внимания на потоки дождя — всё равно промокли насквозь, — припали к узенькой щёлке. Скуратов сидел в глубокой задумчивости, облокотившись на стол. Пальцы левой руки беспокойно шевелились, правая была сжата в кулак. В зубах торчала потухшая папироса.

Архип Павлович, видно, тоже попал под дождь. Капельки воды дрожали на его косматых чёрных бровях. Немного намок пиджак, а ботинки были сильно облеплены свежей грязью.

Друзья переглянулись. Куда это он ходил? Он же болен, сказал, что будет лежать и даже просил но беспокоить его. Но ребята не успели поделиться мыслями. Скуратов вдруг поднял голову, бросил на дверь встревоженный взгляд, разжал кулак. Из ладони выпала скомканная бумажка. Алик едва не вскрикнул. Конечно, это была записка, та самая записка, которая так загадочно исчезла из дупла. Как она попала в руки Архипу Павловичу? Неужели для него она и писалась?

Скуратов между тем достал спички, прикурил, ещё раз оглянулся на дверь и поджёг бумажку. Когда она сгорела, смёл ладонью пепел, растёр ногой и, набросив на плечи плащ, направился к двери.

Ребята юркнули за куст, притаились. Вот открылась дверь, полоса света легла на поляну, выхватила из темноты табунок мокрых берёзок и тут же исчезла.

Несколько коротких секунд Скуратов стоял, должно быть, что-то обдумывая, потом зашагал к палатке Николая Николаевича.

— Пошли за ним! — дохнул Алик в ухо Валерке. В палатке Казанович что-то читал при свете «карбидки». Дед Рыгор и Лёня сосредоточенно слушали его. Когда Скуратов, а за ним и Алик с Валеркой вошли в палатку, на них никто не обратил особого внимания. Только Лёня радостно улыбнулся им и поманил рукой к себе.

Друзья забились в самый тёмный угол, переоделись в сухое. Алик тихо спросил у Лёни:

— Что он читает?

— Тише. Слушайте… Это из папиных записок. «…Ночь! Чёрную ночь без звёзд, ночь с лютым ветром, с градом, с грозой, — как ждали мы её! — продолжал читать Казанович. — И вот она пришла. Вокруг темно, хоть глаз коли! На небе ни звёздочки. На небе — тучи. Мы видели их днём. Лохматые, сизые, они плыли откуда-то с востока, будто были посланы, чтобы помочь нам. Мы просили-молили их остановиться. И они остановились, чтобы прикрыть нас своей тенью и спасти…

— Товарищ командир! Часового сняли! Нужно спешить.

Это темнота помогла нам!

— Молодцы! — шепчу я. — Где носилки?

Мы идём под ёлку. Там лежит наш друг, девятнадцатилетний Петя Кузнецов, помощник командира взвода. Вчера при отходе от «железки» осколки мины перебили ему обе ноги. Целый день Петя бредил, кричал, смеялся, звал мать, а час назад пришёл в сознание и попросил, чтобы мы добили его.

— Я же выдам вас, всех выдам, — скрипел он зубами. — Вам же у немцев под носом идти. Вы понимаете? А я возьму и закричу в беспамятстве… Что тогда с вами будет?.. А задание? Зачем вы меня предателем делаете?

Что мы могли сказать ему? Кто взялся бы исполнить его страшную просьбу? Мы уговорили Петю успокоиться. И он успокоился. Закрыл глаза и как будто уснул.

Он спит и сейчас. Мы склонились над ним. Я включил фонарик.

Петя лежал лицом вниз. Тело его вытянулось, он не дышал…

Умер?.. Нет. Когда мы положили его на спину, то увидели в груди нож. Его финку… Где он взял силы, чтобы навалиться на неё грудью? Что подняло его на этот подвиг?

Мы стояли над ним и плакали. А потом понесли. Понесли через фашистские окопы. Нам хотелось, чтобы и в этом бою он был рядом с нами…»

Казанович отложил тетрадь в сторону, задумался. В палатке царила глубокая тишина.

— Гм… Не понимаю… — неожиданно нарушил молчание Скуратов. — Откуда всё это?

— Что откуда? — не сразу понял Николай Николаевич.

— Вот это слепое самопожертвование, — резко ответил Скуратов. — Тринадцатилетний мальчишка, дитя идёт на верную смерть, добровольно сдаётся беспощадному врагу. Другой сам бросается на нож…

— Третий закрывает грудью амбразуру дота… Четвёртый с гранатами в руках бросается под гусеницы танка, — подхватил Николай Николаевич, глядя в лицо Скуратову. — Вам непонятно всё это? Не знаете, во имя чего люди жертвовали собой? Вы же сами были на фронте… И как вы тогда будете писать книгу о таком человеке, как Кремнев?

— Вы меня не поняли, — спокойно улыбнулся Скуратов. — Я хотел сказать другое. Молоды ведь они все были! И разве не жалко им было вот так легкомысленно обращаться со своей жизнью? Она ведь одна у человека!

— И прожить её нужно так, чтобы не было стыдно за прошлое. Помните эти слова?

— Слова — словами, — неохотно отозвался Скуратов, — а мне всё-таки жаль их!..

— А я завидую им! И жизни их завидую, и смерти. Большое нужно иметь сердце, крепко любить жизнь, людей, родную землю, чтобы умереть такой смертью!

— Любовь к жизни — и смерть?! — воскликнул Скуратов. — Удивительно! Это то же самое, что любить цветы — и топтать их ногами, косить косой. Любить лес — и вырубать деревья…

Николай Николаевич передёрнул плечами и отвернулся.

— Может, чаю попьём? — чтобы нарушить неприятное молчание, предложил дед Рыгор. — Дождь как будто потише стал…

— А-а, обойдёмся и без чаю! — Николай Николаевич стал снимать пиджак. — Спать будем. Скоро двенадцать.

— Что ж, спать так спать. Пойду и я, — сказал Скуратов и, пожелав всем спокойной ночи, неторопливо вышел из палатки.

Николай Николаевич лёг, шумно вздохнул.

— Что это ты раскипятился? — глянув на учёного, усмехнулся дед Рыгор. — Ну, жаль человеку людей, вот и говорит…

— Думаешь?

— Ну-ну, не нужно так! Вот ты лучше скажи, куда мы завтра направимся. Пойдём с ним или сами по себе?

— С кем? Со Скуратовым? Чего ради? Вы всерьёз думаете, что такой человек напишет книгу про героя? Ему только библию писать!..

Казанович махнул рукой и с головой накрылся одеялом.

Гуз отбывает наказание

Если прежде Валерка и Алик считали Скуратова чуть не героем, то история с горбуном и запиской заставила их призадуматься и посмотреть на этого человека совсем иными глазами. Кто он такой? Зачем встречается с горбуном? Эти вопросы ни на минуту не давали ребятам покоя.

За новыми заботами друзья забыли и Тэклю, и слуцкие бэры, и все связанные с ними неприятности. Поэтому, когда утром, после завтрака, Николай Николаевич позвал Гуза, тот сразу же подбежал к нему.

— Вот что, милый, — начал Казанович, заклеивая какой-то конверт. — Я написал в Минск письмо так отнеси его, пожалуйста, в деревню и опусти в по чтовый ящик.

— Ладно, — нехотя согласился Валерка: у него были совсем другие планы на этот день. — Сейчас и нести?

— Подожди минутку. Вот тебе десять рублей, купишь у Тэкли слуцких бэр.

— Бэр?! У Тэкли?! — Валерка отступил на шаг, не веря своим ушам.

— Вот, вот у Тэкли, — повторил учёный. — Десять штук за наличный расчёт.

— Я… Мы… Мы хотели пойти на рыбалку, — забормотал Валерка, но Николай Николаевич перебил его:

— На рыбалку пойдёшь после того, как побываешь в деревне, — твёрдо сказал он. — Понятно?

— П-понятно.

— Не спеши, ещё не всё. Обязательно попросишь у тёти Тэкли прощения. И скажи, пусть она мне напишет, просил ты прощения или нет. А теперь можешь идти.

Если бы Казанович велел ему сходить ночью на Чёрное озеро и искупаться в нём, Валерка не растерялся бы так, как сейчас. Подумать только: ему нужно идти в дом к Тэкле, просить у неё прощения да ещё и покупать бэры! Ну, бэры купить не фокус. Даст деньги своему двоюродному брату Кольке, и тот принесёт в два счёта. Но вот просить прощения и вдобавок под расписку! От одной мысли, что он увидит Тэклю, её обрюзгшее лицо, совиные глаза, Валерку бросало в дрожь, а ноги прирастали к земле. Как проклинал он теперь и Тэклин сад, и слуцкие бэры, и свою выдумку с патефоном! Зачем ему всё это было нужно!..

На опушке, когда уже показались вдали крыши родной деревни, силы покинули Валерку. Он сел на траву под берёзой и глянул в сторону Тэклиной усадьбы. Статные, высокие груши отсюда были хорошо видны. Стоят, как тополя, и горделиво посматривают вокруг. И грома с молнией на них нет!..

Валерка облизал пересохшие губы, оглянулся назад, на дорогу, что вела к их лагерю. Эх, сейчас все, наверно, купаются или пошли по орехи, а он…

Из-за поворота дороги неожиданно показался человек. Задержался на секунду, глянул по сторонам и снова бросился бежать. Ближе, ближе… Валерка так и подскочил от радости: Алик! Куда он так спешит?

— Ты куда? — окликнул он друга. — Что случилось?

— Валерка?! — обрадовался Алик. — Вот хорошо! — Он с разгона упал на траву, счастливо улыбнулся. — Догнал! А думал, не догоню. Я ведь и не знал, что ты пошёл. Ты, верно, был уже на полдороге, когда мне Лёня сказал.

— И всё-таки напрасно ты оставил лагерь… Где Скуратов?

— Сидит в своём шалаше и читает. Да ты не бойся, до ночи он никуда не пойдёт. Горбун ведь ждёт его в полночь… Сейчас давай сходим к Тэкле. Вдвоём мы быстрее её уговорим.

— Продать десяток груш её уговаривать не нужно, — криво усмехнулся Валерка. — Она продаст хоть самому чёрту, лишь бы тот деньги показал. А вот как вырвать у неё справку, что я помилован её спекулянтским величеством?

— Сама с радостью напишет, и вырывать не придётся! — засмеялся Алик. — И не только записку, как хочет Николай Николаевич, а целое послание.

— Директору школы, — буркнул Валерка.

— Эх ты! Ты же, как услыхал Тэклин голос, так и удрал за сто вёрст. А я лежал и слушал, о чём она говорила.

— А что она говорила? — оживился Валерка.

— Вот послушай. Когда Николай Николаевич заплатил за нас деньги, она потопталась, потопталась и спрашивает: «А вам больше груш или яблок не нужно?» Мол, я готова ещё содрать с вас по рублю за штучку. «Если хотите, так я и сюда, в лес принесу».

— Даже в лес?!

— А ей что, трудно? Это ведь не жито жать. Вот мы сейчас и заявимся к ней как посланцы от всего отряда. Хотим, значит, заключить с вами, Тэкля Фёдоровна, торговый договор. Будем вашими постоянными клиентами, только дайте нам бумаженцию, что вы не сердитесь на нас за прошлое. И для начала покупаем десяток груш, по рублю за штуку.

— Здорово! — воскликнул Валерка, так и просияв от радости. — Если торговый договор, так она всё напишет! Пошли!

Аликов план удался как нельзя лучше. Тэкля написала записку, которую продиктовал ей сам Валерка, отсчитала десять груш (притом самых лучших) и, передавая их в руки своим в недавнем прошлом заклятым врагам, беззлобно проворчала:

— Только чтобы в сад больше ни ногой!

— Что вы, тётенька! — с самой искренней покорностью в голосе воскликнул Валерка и тут же поклялся — Пусть засохнут все ваши яблони и все четыре бэры, если мы хоть раз перелезем через этот забор!

— То-то, — не расслышав его бормотания, сказала Тэкля. — Бог карает тех, кто чужое хватает!.. Так когда же вас снова ждать?

— Видимо, завтра придём. Что такое на целый отряд десяток груш!

— А вы бы и брали не десять, а больше.

— Николай Николаевич то же самое говорил, да дед побоялся нам много денег давать. Ещё потеряете, говорит.

— И то правда, — согласилась Тэкля. — Дай таким озорникам много денег — греха не оберёшься…

— Тётя Тэкля, а не могли бы вы сами принести в лагерь груш и яблок? — вдруг спросил Валерка. Алик испуганно глянул на друга и незаметно ткнул его кулаком под бок: «Что ты плетёшь?» — но Гуз не обратил на него внимания и спокойно продолжал: — Тогда мы бы сразу много купили.

— А сколько? — спросила осторожная Тэкля.

— Всё, сколько ни принесёте, — не моргнув глазом, ответил Валерка.

— Ну, а почему же нет! — обрадовалась Тэкля. — Хоть сегодня! Перезреют мои бэрочки!.. А по какой цене возьмёте? — вдруг спохватилась она.

— Как всегда.

— Принесу, сегодня же принесу.

— Только мы, тётенька, теперь уже не на той поляне. Мы теперь на Барсуковой горе. Знаете? Это за реку и километра три влево.

— Ишь ты! Яйцо курицу учит! — обиженно пробурчала Тэкля. — Да на Барсуковой горе когда-то мой дед жил, царство ему небесное.

— Тогда мы вас ждём часов в семь.

— А почему в семь?

— Раньше вы можете никого не застать в лагере. Мы же там не гуляем, а работаем.

— Мои вы детки, в семь так в семь, — согласилась Тэкля.

— Что ты затеял?! — встревоженно спросил Алик, когда они вышли на улицу. — Зачем ты снова с ней связался?

— А я и не связывался, — спокойно ответил Валерка, уплетая яблоко, которое успел прихватить в Тэклином саду. — Я просто хочу её немного проучить.

— Смотри, чтобы снова не заварил кашу.

— Ну и пусть! Зато, может, поубавится её спекулянтский пыл, и я подлечу её немного от «порока сердца», а заодно отблагодарю за шапку и за всё остальное… Ты пойдёшь со мной?

— Куда? — удивился Алик.

— На Барсукову гору.

— Зачем это?

— Там увидишь. Пойдёшь?

— А в лагерь? Как бы Скуратов…

— Ты же сам сказал, что до полуночи он никуда не денется.

— Что с тобой поделаешь, пойду, — согласился наконец Алик. — А пока давай сбегаем домой, перекусим. Щей или борща какого-нибудь захотелось, давно не ели. Встретимся после обеда…

…Барсукову гору не спутаешь ни с какой другой, хотя их и немало в пуще. Она похожа на большую лодку, перевёрнутую вверх дном. На «носу» и на «корме» этой лодки, как два богатыря, возвышаются в зарослях берёзок и рябин два дуба. В один из них когда-то угодила молния, и верхушка его засохла. Пять чёрных обломанных узловатых сучьев вздымаются в небо, словно пять пальцев чьей-то огромной руки.

Посередине горы находится довольно ровная площадка шагов на двести в длину и немного меньше — в ширину, вся покрытая густой травой, кустами дикой груши, малины, крапивы, бурьяна. В центре её стоит высокий дубовый столб с развилкой. Это — остатки журавля над старым, давным-давно заваленным колодцем.

Приглядевшись хорошенько, можно заметить и ещё кое-какие следы человеческого жилья. Там-сям выглядывают из травы куски жести, большущие камни, а шагах в десяти от столба, в крапиве, чернеет целая груда обгорелого кирпича. Тут когда-то была хата лесника Ефима Богуна, которого прозвали почему-то Барсуком. В 1943 году фашисты сожгли хутор вместе с хозяевами. За много лет место это совсем одичало, и теперь сюда мало кто заглядывал.

Было часов пять, может, немногим больше, когда Валерка и Алик поднялись на Барсукову гору. В запасе у них оставалось много времени, и они, не сговариваясь, нырнули в малинник, ветви которого так и гнулись от душистых крупных ягод. Ягоды, казалось, сами таяли во рту, и ребята настолько увлеклись ими, что весь план Гуза чуть не пошёл насмарку. Жадная до денег Тэкля, оказывается, поторопилась и пришла раньше назначенного времени. Она уже добрых полчаса сидела на горе, шагах в сорока от малинника, когда Валерка случайно заметил её. Бедняга так испугался, что даже забыл про встречу, которую сам ей назначил, и в первую минуту хотел дать стрекача. Хорошо, хоть вовремя спохватился. Он подполз к Алику и шепнул ему на ухо:

— Тэкля пришла. Сиди и не шевелись, пока я тебя не позову. Понял?

И исчез. Алик забрался глубже в кусты и стал ждать: какой ещё номер отколет неутомимый на выдумки Гуз? Но пока всё было тихо. Очень тихо и как-то непривычно темно.

«Неужели вечереет уже? — удивился Алик и посмотрел на небо. Его закрывала густая чёрная туча, которая медленно надвигалась на Барсукову гору. — Хоть бы дождь не пошёл», — беспокойно подумал парнишка и вдруг оцепенел. Где-то совсем близко завыла собака. Завыла жутко и протяжно — у Алика по спине пробежал холодок. Он приподнялся на цыпочки, осторожно раздвинул руками малинник. Нигде никого. Только Тэкля растерянно и испуганно озиралась по сторонам. У ног её стоял внушительный, пуда на два, мешок.

И тут Алик смекнул, что за «собака» объявилась в малиннике. Притаившись, он продолжал наблюдать за Тэклей: что она будет делать?

«Собака» на минуту умолкла, потом снова подала голос. Это было нечто ужасное: она скулила, жаловалась, оплакивала кого-то… Малинник ходил ходуном, в воздух летели листья, вырванные с корнем стебли, комья земли. Казалось, там схватилась в драке добрая дюжина чертей!

Бедная Тэкля с перепугу забыла, какой рукой нужно креститься, и замахала сразу обеими: раз — левой, раз — правой. Потом как-то боком сползла с камня, на котором сидела, и, как клещами, обхватила мешок.

Тарарам в малиннике сразу прекратился. Какое-то время царила полная жуткого ожидания тишина, но вот кто-то жалобно застонал, потом захрипел и наконец заговорил старческим замогильным голосом:

— Кто пустил сюда эту спекулянтку? Гоните её прочь или, ещё лучше, ведите сюда!..

— И-и-и! — снова заверещало в кустах.

— Тр-р-рах! Тар-р-рарах! — громыхнул над самой головой гром.

И без того выпученные Тэклины глаза совсем вылезли на лоб. Алику почему-то показалось, что женщина умирает. Он уже хотел броситься ей на помощь, но Тэкля вдруг легко вскочила на ноги, забросила на спину мешок — и дай бог ноги! Догнать её теперь можно было разве только на коне.

— Дёр-ржи спекулянтку! — страшным голосом кричал ей вдогонку Гуз и изо всей силы молотил ладонями по голому животу.

Кувыркнувшись через пень, Тэкля с треском врезалась в кусты и исчезла. Валерка упал на траву и зашёлся смехом.

— Хватит тебе, лопнешь, дурень, — забеспокоился Алик.

— Ха-ха-ха… Видал? — хрипел Валерка. — На всю жизнь запомнит этот базар! Ха-ха-ха!..

Наконец он сел, вытер рубашкой мокрое от пота лицо и спокойно сказал:

— А яблок, ведьма, не оставила. Хоть бы одно потеряла, во рту освежить.

— Малину ешь. Лучше всяких яблок, — посоветовал Алик.

Но тут начал накрапывать дождь, и друзья заторопились в лагерь.

Почему Скуратов испугался гостя?

Николай Николаевич прочёл Тэклину записку, улыбнулся и погрозил Валерке пальцем.

— Разве что-нибудь не так? — встревожился тот.

— Слишком даже так, — Казанович прищурился, с хитринкой посмотрел на Валерку и вдруг спросил. — Ты диктовал или Алик?

— Что диктовал? — смутился Валерка.

— Всё, что здесь написано.

— Что вы!.. — хотел было возразить Валерка, но учёный перебил его.

— Вот что, милый, — снова погрозил он пальцем, — возьми грушу и марш ловить пескарей. Я тебе не Тэкля. Понял?

Валерка покраснел, взял грушу и поплёлся прочь. Николай Николаевич посмотрел ему вслед, покачал головой: ну и сорванец!.. И тут же спохватился: а каким сам был лет тридцать назад? Ого! Такие фокусы отмачивал, что все только диву давались!

Из шалаша вышел Скуратов и направился прямиком к Казановичу.

— Ну, Николай Николаевич, начитался я — просто голова кругом идёт! — потирая лоб, заговорил он. — Много, очень много любопытного. Только вот… Почему он нагнетает столько разных ужасов? Одна трагедия за другой. Похоронил почти всех своих героев!..

— Он писал правду, Архип Павлович, — неохотно ответил Казанович, припомнив вчерашний спор. — Он писал то, что видел. Народ переживал в те годы самую большую трагедию, которая когда-либо выпадала на его долю. В каждой избе, в душе каждого человека она оставила след, глубокий след…

— Это верно! — поспешил согласиться Скуратов и снова потёр ладонью лоб. Помолчав немного, он спросил: — Дед на рыбалке?

— Наверно. Где ему ещё быть?

— А не порыбачить ли и нам часок-другой?

— К сожалению, мы не найдём ни одной удочки. Часть дед взял, а остальные — ребята.

— Э-э, зачем нам удочки! — махнул рукой Скуратов. — Мы с вами будем сегодня рыбачить по последнему слову техники. Подождите меня здесь, я мигом.

Скуратов вернулся в свой шалаш и вскоре появился на поляне с аквалангом и «ружьём».

— Вот теперь берегитесь, щуки! — подмигнув учёному, оживлённо заговорил он. — Под любой корягой, в любом виру достанем. Вы только покажите мне более-менее рыбные места — ямы, виры, глубокие заливы.

— Я знаю здесь только Леонов вир да Рыгорову яму, — виновато усмехнулся Николай Николаевич. — Но, может, хватит и этого?..

— Интересно тут, — задумчиво сказал Скуратов, когда они шагали берегом реки. — Все имеет своё название. Озеро — Чёрное, вир — Леонов, гора — Барсукова. И особенно почему-то любят здешние старожилы название «Чёрное». Цвет им этот по душе, что ли?

— А откуда вы это взяли? — удивился Казанович и недоуменно посмотрел на Скуратова. — Если я не ошибаюсь, Чёрным называется только озеро. Не были там? Небольшое такое озерцо, правда, очень глубокое. А ямы да виры на реке?.. Кто их знает, может, есть где-нибудь и Чёрные. Вот вернётся Григорий Петрович, мы у него поспрошаем. Он реку как свои пять пальцев знает.

— А всё-таки где мы начнём? — уже без прежнего энтузиазма спросил Скуратов, поглядывая на реку. — Может, возле моста?

— Можно и возле моста. Разве рыбе прикажешь, где стоять!

— И то верно…

Подойдя к мосту, Скуратов разделся, укрепил за спиной баллон с кислородом, на ногах — ласты, надел маску и осторожно, чтобы не распугать рыбу, погрузился в воду.

Николай Николаевич видел рыболовов-подводников, но сам этим способом не ловил ни разу, и его разбирало любопытство: подстрелит что-нибудь Скуратов или нет?

Ждать пришлось долго. Прошло самое малое минут пятнадцать, пока наконец Скуратов вынырнул и выбрался на берег. Вынырнул он совсем не там, где его ожидал Николай Николаевич, а далеко за мостом. Он успел проплыть под водой, вдоль берега, метров триста, если не больше.

Трофеев не было.

— Видно, неудачное место выбрали, — сказал он. — Мелочи много, а хорошей рыбины ни одной не видел.

— Давайте сходим на Рыгорову яму, — предложил Николай Николаевич. — Это любимое место деда Рыгора, потому яму так и прозвали.

— А это далеко?

— Да нет! Вот за тем поворотом.

— Можно сходить, — подумав немного, согласился Скуратов.

И на этот раз он пробыл под водой довольно долго, но зато вернулся с добычей. Да ещё с какой! В руках у него был сом килограммов на шесть. Николай Николаевич даже рот разинул от удивления. Он уже потерял надежду, что Скуратов добудет что-нибудь под водой.

— И часто бывают такие удачи? — спросил Казанович, разглядывая сома.

— Как когда, — безразлично ответил Скуратов.

— Полезете ещё?

— Нет, кончился кислород.

— А у вас есть в запасе?

— Немного есть. Да, я думаю, его нетрудно будет достать. Больница здесь, кажется, где-то недалеко?

— На строительстве. Это километров восемь отсюда, не больше.

— Вот там и можно будет достать… А теперь пошли жарить нашего сома. Поймает что-нибудь старик или нет, а мы уже с добычей, и ужин будет что надо!

Жарить сома Скуратов взялся сам. Спустя какой-нибудь час над поляной разнёсся такой аппетитный запах, что все невольно потянулись поближе к огню.

Наконец «шеф-повар» объявил, что рыба готова, можно приступать к ужину. И тут обнаружилось, что нет ещё самого старого участника экспедиции.

— Семеро одного не ждут! — весело сказал Скуратов. — Кто его знает, когда он…

— Чур, без нас не начинать! — прозвучал вдруг в вечерних сумерках чей-то сильный голос. — Дед Рыгор! Поторопись, если не хочешь всю ночь цыган во сне видеть!

— Что ты, Леон Иванович! — послышался в ответ голос старого Войтёнка. — В этой хате голодным никого не оставят.

«Леон Иванович?!» — беззвучно прошептал Скуратов, и лицо его стало землисто-серым, словно покрылось слоем золы. Несколько секунд он сидел скособочившись, потом закрыл лицо руками, приглушённо застонал и, резко вскочив, зашагал прочь от костра.

— Архип Павлович! Куда вы? — растерялся дед Рыгор. — Я к вам человека привёл, а вы…

Скуратов что-то пробормотал в ответ, махнул рукой и скрылся в своём шалаше.

— Что это с ним? — встревожился Казанович. — Был такой весёлый, вместе на рыбалку ходили, и вот… Вы садитесь, пожалуйста, а я пойду узнаю, в чём дело.

Вскоре Николай Николаевич вернулся и шутливо доложил:

— Будет жив! Зуб разболелся, только и делов. Лежит, бедняга, под одеялом, стонет.

— Жаль! — вздохнул Леон Иванович, присаживаясь к столу. — Мне так хотелось поговорить с ним. Ведь его брат, Василь Кремнев, жизнь мне спас, можно сказать, из петли вынул…

— А ты переночуй у нас, — предложил дед Рыгор. — Завтра и потолкуете.

— В том-то и беда, что некогда мне. Завтра утром на работу. Может, уж как-нибудь в другой раз.

Леон Иванович поужинал вместе со всеми, поговорил немного с дедом Рыгором и, поблагодарив хозяев за хлеб-соль, стал прощаться.

— А ты всё же осторожнее лети на своём «стратостате»! — напутствовал его дед Рыгор. — Не дай бог, напорешься в темноте на корягу…

— Ничего, Григорий Петрович, не волнуйся! — уже издали подал голос знаменитый рыбак. — Этот «стратостат» ещё детям моим послужит!..

Постояв немного на берегу, дед Рыгор поплёлся в палатку и не раздеваясь лёг на нары.

— Что это ты хмурый такой? — спросил Николай Николаевич. — Может, нездоровится?

— Да нет… — буркнул дед Рыгор. Он долго лежал молча, потом зло, с обидой в голосе заговорил: — Ну, скажу тебе, не ожидал я такого от культурного человека!..

— Ты о ком это? — насторожился Николай Николаевич.

— Да всё о нём, о Скуратове нашем.

— Погоди, а что он такое сделал? — не понял учёный.

— Как это что? — Дед от возмущения даже сел на нарах. — Это, по-твоему, хорошо? Человек специально к нему приехал. Да какой человек! Герой! Первый помощник Кремнева!..

Николай Николаевич улыбнулся, хотел что-то спросить, но смолчал, ожидая, что ещё скажет дед Рыгор.

— Обидел меня Архип Павлович! — вздохнул старый Войтёнок. — Мне теперь хоть не встречайся с Леоном. Как в насмешку: он на порог, а мы — наутёк.

— Ну что вы, Григорий Петрович! — засмеялся учёный. — За что Леон Иванович будет на вас обижаться? Да и на Скуратова не должен бы. Захворал человек, с кем не бывает?

— Не такая уж у него болезнь, чтоб нельзя было «добрый вечер» сказать!

— Просто забыл.

— Может, и забыл, — неохотно согласился дед Рыгор и после минутного молчания добавил — И всё же не нравится мне его поведение. Смотрю я на него, и кажется: прячет он что-то от нас. В первую же ночь, едва остановились мы на этой поляне, куда-то ходил. Как ушёл часов в двенадцать, так только под утро вернулся…

— Ходил, говоришь, куда-то? — переспросил Николай Николаевич.

— Ходил. Вышел из шалаша, осмотрелся по сторонам и подался в чащу, во-он туда, к Чёрному озеру. Чего его носило на ночь глядя?

Помолчали. Потом Николай Николаевич спросил:

— Слушай, Григорий Петрович, а ты не интересовался, на каком фронте Скуратов воевал?

— Нет, не спрашивал. А что?

— Да так… — Казанович закурил и спросил снова — А Леон, говоришь, помощником у Кремнева был?

— Разведротой командовал. Он вместе с Василем и прилетел сюда из-за фронта. А потом в наших краях и осел. Женился на местной… А в войну они с Кремнёвым ого что выделывали! Генерала немецкого выкрали прямо из штаба и вместе со всеми документами привезли в партизанский лагерь…

— В самом деле интересный человек этот Леон, — проговорил Казанович. — Может, съездим к нему завтра на перекат?

— А жерлицы на Лесном? Бросим?

— Утром будет видно. А теперь давай спать.

Николай Николаевич погасил карбидку и лёг рядом с дедом. Но уснул не сразу. Слова деда, что Скуратов ходит куда-то по ночам, встревожили его.

«И чего он так испугался Леона Галькевича? Почему удрал в шалаш, едва тот подошёл к костру? — думал Казанович. — Зуб заболел? Глупости! Из-за того, что у человека болит зуб, он не станет, как говорит старик, убегать от людей. И если он собирает материал для книги, то с Галькевичем ему нужно было поговорить в первую очередь…»

Выкуривая папиросу за папиросой, Николай Николаевич лежал и думал. Теперь он был почти уверен, что Скуратов пришёл в пущу не с тем, чтобы писать книгу. Что-то другое привело его в Заречье, а потом и сюда, на Зелёную поляну. Но что? И кто он такой, Архип Скуратов?

Сто приключений в одну ночь

Не спали в эту ночь и в соседней палатке. Внезапная болезнь Скуратова встревожила юных участников экспедиции. Тесно прижавшись друг к дружке, они лежали на нарах и вели такой разговор:

— Сказано тебе, сегодня в двенадцать он собирался идти к горбуну! — горячо дыша Лёне в лицо, шептал Валерка. — Горбун прислал ему записку. Мы её своими глазами видели.

— А может, вам показалось?

— Что ты! В дупле, наверняка, лежала та самая бумажка, что была потом у него в руках. И сам подумай, зачем бы он её сжигал, не будь это секретная записка?

— Это верно, — согласился Лёня.

— Слушай, Лёня, — спросил Алик, — ты точно знаешь, что он твой дядя?

— Он сам говорит.

— А почему же тогда он раньше к вам ни разу не приезжал?

— Он в Италии был, сидел в тюрьме…

— В тюрьме?! — удивился Алик.

— Целых восемь лет… Ему, говорит, даже писем писать не разрешали.

— За что же его? — недоверчиво спросил Валерка.

— Он одного фабриканта-кровопийцу ударил. За это и посадили, говорит…

Все замолчали. Положив руки под голову, Алик лежал на спине и размышлял. Теперь он от души жалел, что рассказал Лёне про горбуна и про записку. А если он возьмёт и передаст всё Скуратову?

Словно угадав мысли друга, Лёня вдруг наклонился к нему и зашептал:

— Это он всё сам рассказывает. А я… я ему ни капельки не верю. Какой-то он холодный, хуже чужого…

— Правда?! — обрадовался Алик.

— Честное слово!

— Эх, если бы не эта его болезнь! — вздохнул Валерка. — Мы бы уже сегодня знали и кто такой горбун, и чего ходит к нему Скуратов…

— Ребята, а может, он всё-таки пойдёт? — подумав, прошептал Лёня. — Может, он нарочно притворился больным?

— А что вы думаете?! — вскочил Алик. — Давайте посмотрим, что он делает.

Не мешкая, друзья вышли из палатки, подкрались к шалашу. Там было темно и тихо. Это обеспокоило ребят. Неужто прозевали? А может, он спит?

Ни слова не говоря, они отошли к густому кусту лещины, росшему возле шалаша, и притаились. Но напрасно они прислушивались. Прошло минут десять, а из шалаша не донеслось ни звука.

— Наверно, спит, — прошептал Алик на ухо Лёне. — А может быть…

Он не договорил. Дверь шалаша вдруг отворилась, и в двух шагах от куста выросла высокая фигура. Ребята замерли. Человек несколько секунд стоял на месте, прислушиваясь, потом неслышными шагами пошёл в темноту.

— Он… — прошептал Алик. — За мной! Только тихо…

Немало походили ребята этим лесом. Ходили напрямик, не придерживаясь извилистых тропинок.

Они знали уже чуть не каждый пень, чуть не каждое дерево вблизи лагеря, и потому шли бесшумно, словно и не касались ногами земли.

У Алика было предчувствие, почти уверенность, что Скуратов направится к Чёрному озеру, на то самое место, где они впервые увидели горбуна. И пойдёт не по дороге, а узенькой тропинкой, петляющей немного в стороне от дороги. Он не ошибся: спустя несколько минут ребята услыхали впереди шум падения и негромкую брань.

Скуратов, должно быть, налетел на пень или зацепился за корень и крепко ударил ногу, потому что долго стоял сгорбившись и что-то бормотал себе под нос. Потом выпрямился и снова зашагал вперёд, но уже заметно медленнее.

Теперь друзья легко поспевали за ним. А чтобы Скуратов, случайно обернувшись, не заметил их, они держались возле самых кустов.

Так шли, наверно, с полчаса. Наконец впереди зачернела длинная полоса. Это были старые ели на Князевой гряде.

Скуратов прибавил шагу. Может быть, у него перестала болеть нога, а может, дорога тут была ему лучше знакома. Друзья даже на какое-то время потеряли его из виду и потому тоже пошли быстрее.

Неожиданно ели расступились, и глазам ребят предстал как бы тёмно-синий экран, на котором отчётливо был виден неподвижный силуэт человека. Валерка как поднял ногу, чтобы сделать очередной шаг, так и застыл. Лёня и Алик замерли в таких позах, будто собирались перепрыгнуть через широкую канаву. Всем троим показалось, что Скуратов заметил их…

Дикий хохот, прокатившийся вдруг по лесу, заставил ребят как по команде упасть на мокрую землю. Падая, Валерка так вцепился рукой в Аликово плечо, что тот чуть не застонал от боли. «Всё! Конец!» — подумал каждый из них, крепче прижимаясь к земле.

Когда они подняли головы, знакомый силуэт по-прежнему недвижимо чернел на тёмно-синем экране. Человек, казалось, чего-то ждал, к чему-то прислушивался. И дождался. Такой же дикий хохот долетел откуда-то слева. Силуэт тотчас ожил и двинулся влево.

Некоторое время ребята наблюдали за ним, не трогаясь с места. Они поняли, что этот дикий смех, так похожий на крик совы, был не чем иным, как условным сигналом. Крикнув по-совиному, Скуратов сообщил горбуну, что он пришёл. Горбун ответил, что ждёт его. Всё просто. Теперь остаётся внимательно следить, что будет дальше.

Скуратов тем временем приблизился к знакомому Алику большому камню, на минуту задержался и… исчез! Это произошло мгновенно и было так неожиданно, что в первую минуту юные разведчики растерялись.

— А я… я знаю, куда он девался, — наконец прошептал Валерка и даже привстал на колени.

— Куда ты? Лежи! — дёрнул его за штанину Алик.

— Он в землянку спустился, — уже почти спокойно прошептал Гуз. — Помнишь, мы сами прошлым летом лазили в неё? Ты ещё зажигалку там нашёл.

Алик тоже встал на колени, с минуту смотрел то на Лёню, то на Валерку, а потом хлопнул себя ладонью по лбу. Какой же он дурень! И как можно было забыть про эту землянку! Будь там ещё простая землянка, а то ведь настоящая подземная крепость! С бойницами, с запасными выходами. И один такой выход был как раз тут, возле камня. Он закрывался железной плитой на завесах. Плита с годами покрылась дёрном, и её трудно было заметить даже средь бела дня.

Партизаны немало потрудились, пока соорудили эту подземную крепость. Главные её «казематы» — довольно просторные, надёжно укреплённые землянки — тянулись вдоль берега озера и были связаны между собой длинным коридором.

Каждая землянка, кроме двух крайних, имела по четыре выхода: два — в коридор, один — прямо на поверхность и один боковой. Последний находился в береговом обрыве, почти на уровне воды.

После войны в «крепости» некоторое время жили партизанские семьи из сожжённых фашистами деревень. Люди перегородили выходы в общий коридор досками и жердями и таким способом оборудовали себе временное жильё.

Изолированной от остальных была и та землянка, в которой только что скрылся Скуратов.

Вспомнив всё это, друзья тут же составили план действий. Они спустятся в соседний «каземат», тихо разгородят вход в коридор, подкрадутся ко входу в землянку горбуна и подслушают, о чём будут говорить горбун со Скуратовым. А может, удастся что-нибудь и увидеть.

Но, как говорится, легко составить план и куда труднее его выполнить. Как ни старались они отыскать вход в соседнюю землянку, ничего из этого не вышло. Густая трава вперемежку со жгучей крапивой упрятала все следы прежних оборонных сооружений. Даже окопов и воронок от бомб не было видно. Оставалось искать боковые входы, которые ребята приметили раньше в обрывистом берегу озера.

Добраться до них по крутому, почти отвесному берегу было не так-то просто даже в хорошую погоду. А сейчас, когда прошли дожди и глина раскисла, — и подавно. Первые же шаги едва не кончились для юных разведчиков катастрофой. Алик, который, спускался первым (он помнил примерно, где был вход), вдруг оступился и полетел в чёрную бездну. К счастью, по дороге попался куст, и он успел ухватиться за него.

Рисковать больше никому не хотелось, и ребята стали рассуждать: что делать? Гуз после недолгого раздумья предложил спускаться так, как это делают альпинисты. Нет верёвки? Пустяки! Зато есть ремни.

Сказано — сделано. Ремни связали, и дело пошло на лад. За каких-нибудь пять минут ребята одолели самый трудный участок спуска. Чаще стали встречаться выступы, на которых можно было посидеть. И вдруг…

Кто его знает, то ли Алик слишком успокоился, то ли просто зазевался, но не успел он и ахнуть, как пряжка от ремня выскользнула у него из руки и Валерка, который теперь спускался первым, камнем полетел в воду!

Валерка… Бедный Валерка! Он, как пробка, вылетел из глубины и, отплёвываясь, поплыл к берегу. Лёня, который подоспел на подмогу, протянул ему палку, помог выбраться на берег.

— Ж-жив? — пытаясь заглянуть в глаза другу, прошептал Алик.

— Жаль, что ты жив, — отозвался Гуз таким спокойным голосом, что Алику стало страшно. — Ремни у тебя?

— Н-нет… Ты ведь их… п-понёс…

— Ну, а ты теперь возьми и принеси.

Как бы там ни было, а кончилось всё куда лучше, чем могло кончиться. Поворчав немного, Валерка велел Алику искать «проклятую дырку». И как все обрадовались, когда оказалось, что вход в «крепость» был совсем рядом, под выступом, на котором они стояли!

Ещё через несколько минут все трое притаились за перегородкой, сквозь узкие щёлки в которой пробивался в коридор тусклый свет свечи.

Друзья припали к щёлкам и… удивлённо переглянулись. Что такое? Почему в землянке один горбун? А где Скуратов? Неужели он?..

— Ты, Альфред? — вдруг встрепенулся горбун, поворачиваясь к широкой норе с противоположной стороны землянки.

— Я, не бойся, — послышался знакомый голос, и в отверстии норы показался Скуратов.

Ребята снова переглянулись, ничего не понимая. Альфред? Какой Альфред? Это же Архип…

— Ну, что ты там увидел-услышал? — спросил горбун, доставая откуда-то из-под нар бутылку.

— Тихо…

— Чудак ты! — ухмыльнулся горбун. — Кто сюда пойдёт такой порой? Садись?

— Но я ведь сам слыхал, как что-то бултыхнулось в воду, будто камень бросил кто-то, — возразил Скуратов.

— Камень, видно, и был. Берег дождём размыло, вот и обваливается… На, погрейся. Старый Войтёнок да Казанович, верно, не подносят?

— Да нет, раз как-то пил с ними! — Скуратов ловко опрокинул в рот стакан.

— Знай они, кто ты такой, они бы тебе поднесли! — снова ухмыльнулся горбун и налил себе.

— Думаю, и тебя не обнесли бы, — ответил Скуратов. — Ты для них не менее желанный гость.

— Это верно, — согласился горбун.

В землянке наступила тишина. Горбун грыз воблу, Скуратов о чём-то сосредоточенно думал, хмурил косматые брови. Освещённое свечой, лицо его казалось хмурым.

— Что с тобой? — пристально посмотрел на Скуратова горбун.

— Так, ничего… — Скуратов вздохнул, взял со стола папиросы. — Ходил недавно по своим старым стёжкам-дорожкам.

— Где это?

— Да тут, недалеко. На Сухом болоте… — Скуратов наклонился к свече, прикурил и жадно затянулся. Горбун насторожённо следил за каждым его движением.

— Ну, и что тебя там так разволновало? — полюбопытствовал он, не дождавшись, когда Скуратов заговорит сам.

— Находка одна. Даже не одна… Но одна особенно…

— Ну-ну?

— Нашёл я за болотом, на островке, могилу знакомого человека. Почти два года жили под одной крышей…

— Кто такой? — удивился горбун.

— Ты его не знаешь… Итальянец был у меня, Виано. Мы с ним даже в Италию ездили, к его родным. В отпуск… Я думал, он в ту ночь в плен попал, — очень уж неожиданно налетели они на нас. Да вот, оказывается, здесь лежит…

— А-а! — неожиданно весело воскликнул горбун, и в глазах у него загорелись хитрые огоньки. — Помню, помню! Ты рассказывал мне что-то такое. Правда, пьян был… Это не отец Виано помог тебе из Западной Германии перебраться в Италию?

— Он, — неохотно подтвердил Скуратов.

— Старый Виано, кажется, богат был?

— А тебе что? — насторожился Скуратов.

— Да так… — Горбун подмигнул Скуратову и, сделав пальцем движение, как будто нажимает на спусковой крючок пистолета, спросил — Это не ты его?

Густые брови Скуратова нахмурились. Он раздавил на столе недокуренную папиросу и, отчётливо произнося каждое слово, сказал:

— Ты бы прикусил язык. Больно длинным он у тебя стал!

— Ну вот и разозлился! — по-приятельски похлопал Скуратова по плечу горбун. — Успокойся, я пошутил. А какая вторая находка?

Скуратов помолчал, потом сдержанно усмехнулся и достал из кармана фашистский орден.

— Железный крест?

— Железный… Пятнадцать лет пролежал в блиндаже под полом и — как новенький!..

— Погоди, а чей это?

— Забыл уже! — засмеялся Скуратов. — Помнишь, как в сорок третьем по сигналам одного обер-лейтенанта на эти землянки, где мы сейчас сидим, посыпались бомбы…

— А-а! — воскликнул горбун. — Только… на кой чёрт тебе эта цацка?

— Пусть будет, может и пригодится. — Скуратов положил крест на ладонь, подкинул его вверх и, ловко поймав на лету, отдал горбуну. — Припрячь. И… выпьем за прошлое!

Сбитые с толку, ребята ничего не соображали. Кто эти люди? О чём они говорят?

— А теперь давай о главном, — после второго стакана сказал горбун удивительно звучным голосом. — Есть новости?

— Никаких, — холодно бросил в ответ Скуратов.

— Мгу-у-у… — недовольно промычал горбун. — Обрадовал!

Скуратов вспылил.

— Что ты мычишь? Ну, что ты мычишь? — почти закричал он. — Тебе что? Сидишь тут как у бога за пазухой, а я каждую минуту хожу по острию ножа. Что, если нарвётся какой-нибудь идиот, который видел меня тогда? Один уже нарвался! Знаешь, кого я дважды встречал? Галькевича! Помнишь, того разведчика, которого… — Скуратов перешёл на шёпот. Выслушав его, горбун встрепенулся:

— Он здесь?

— Говорю тебе, дважды нос в нос столкнулись!

— Нужно спешить, — растерянно пробормотал горбун, — а то, чего доброго…

— «Спешить»! — зло передразнил его Скуратов. — Не сделав дела, куда подашься?

— Это верно… — Горбун подумал немного, исподлобья глянул на Скуратова. — Скажи, Альфред, а ты дно этого озера хорошо осмотрел?

— Спрашиваешь! Кроме озера я обшарил километра три реки, окопы, землянки… Нигде ни следа! Я уже начинаю думать, не ищем ли мы вчерашний день.

— Головой ручаюсь, что нет! — воскликнул горбун…

— Тогда не знаю, что и думать…

Оба надолго замолчали. Откуда-то тянул ветерок, и пламя свечи испуганно металось из стороны в сторону. В разные стороны метались и чёрные тени на стене: скрюченная — горбуна и длинная — Скуратова. Будто они гонялись друг за дружкой и никак не могли сойтись.

— Так, значит, отбой? — вдруг спросил горбун, опираясь длинными руками о колени.

— Нет, до отбоя далеко! — громыхнул кулаком по столу Скуратов. — Лоб расшибу, всю пущу вот этими руками прощупаю, в каждую нору залезу, а найду!

— Может, и найдёшь, — вздохнул горбун. — Только… до каких пор ты будешь искать вслепую?

— А где же, ясновельможный пане, взять мне те очки, которые видели бы сквозь землю и воду?

— Вот тут, — горбун постукал себя пальцем по лбу, — глаза человека. Ты пробовал говорить с Войтёнком, с Казановичем? Может, они знают другое Чёрное озеро, Чёрный пруд или какой-нибудь Чёрный вир? Не спрашивал?

— Спрашивал. У Казановича спрашивал. Мы с ним на рыбалку ходили. Мне нужно было осмотреть дно реки возле моста и дальше, вдоль дороги, что ведёт на Дубы. Ну, я и пригласил его с собой. Мол, порыбачим вместе. По дороге разговорились. Он сказал, что, кроме этого озера, ничего «чёрного» не знает…

— А может, есть другое название, которое начинается на «чер»? Ты же сам говорил, что он, умирая, только полслова и успел сказать…

— Когда это я говорил? — удивлённо поднял голову Скуратов.

— Э-э, видно, сдавать начала твоя голова! — криво усмехнулся горбун. — На, почитай, что сам написал.

Горбун сунул руку в карман широкого пиджака и швырнул на стол толстый замусоленный блокнот.

— Так вот, оказывается, где моя записная книжечка! — протянул Скуратов, враждебно стрельнув в горбуна глазами. — А я столько лет ломаю голову, куда она могла запропаститься. Ты, случаем, не в Эйлау «одолжил» её у меня? Когда я приходил к тебе последний раз из концлагеря? Украл — и скорей сюда, на берег Чёрного озера? Не тут ли тебя, случаем, и сцапали?

— Ну-ну! — злобно проговорил горбун. — Нашёл что и когда вспоминать!..

— Ладно, молчу, — согласился Скуратов и, раскрыв блокнот, стал неторопливо переворачивать страницу за страницей, искать нужную запись.

— На двадцать пятой смотри, — подсказал горбун.

Скуратов ухмыльнулся:

— Наизусть всё выучил?

— Старая привычка.

Скуратов послушно перелистнул несколько страничек и стал читать:

«Второе июня. Этот человек, должно быть, из камня. Недаром у него и фамилия такая. Он молчал, когда ему загоняли под ногти иголки. И вот вчера заговорил. Правда, будучи без сознания.

Третье июня. Всю ночь он бредил, звал какую-то Валю, Рыгора. И только под утро заговорил про золото. Вот буквально его последние слова: «Золото, Рыгор, спасай! Оно там… Я бросил сундук в Чёр…»

Тут он глубоко вздохнул и замолк навсегда…» Скуратов отшвырнул блокнот, глянул на горбуна:

— Что ж ты сразу не отдал мне его? Хотя… Я и так всё это помнил. Ну да ничего. Не всё ещё потеряно. Давай допьём, да я пойду в лагерь. Скоро светать начнёт, а старого Войтёнка иной раз чёрт поднимает ни свет ни заря. В первую ночь, возвращаясь от тебя, только это я вылез из кустов, а он тут как тут. Червей копает. Хорошо, что я шёл тихо, так он, кажись, не заметил…

Эти слова для ребят были сигналом к отступлению. Они неслышно покинули свою засаду и через боковой выход выбрались на поверхность.

На этот раз всё обошлось хорошо. Вскоре юные разведчики уже лежали на нарах в своей палатке и шёпотом обсуждали, что им делать дальше. Хотя многое из того, что они увидали и услыхали, оставалось для них загадкой, было очевидно, что Скуратов и горбун — люди тёмные. Лёня высказал мысль, что неотложно надо обо всём сообщить Николаю Николаевичу и деду. Неожиданно против этого предложения восстал Валерка. Если Алику и Лёне впервой было ловить подозрительных людей, то у Гуза по этой части имелся уже «опыт».

Года два назад, возвращаясь из лесу с ягодами, он увидел во ржи возле самой пущи человека. Тот срезал ножницами колосья и клал их в сумку на груди. Гуз сразу смекнул, что это какой-то преступник, и долго не раздумывая помчался в деревню звать взрослых. Человека задержали, и оказалось, что это был… новый агроном!

Гузу тогда пришлось туго, хоть из деревни убегай. Полгода ему прохода не давали.

— Нужно подождать, — решительно сказал Валерка, припомнив ту, давешнюю историю. — Рассказать мы всегда успеем, а пока давайте следить за ними.

После недолгого спора предложение Гуза было принято.

Чёрная шкатулка

Скуратов, видно, дожидался, когда дед Рыгор и Казанович отправятся на Лесное. Не успели их лодки отплыть от берега, как он высунул из шалаша голову и хрипло позвал:

— Лёня! Поди сюда!

Лёня вопросительно посмотрел на друзей и неохотно пошёл к Скуратову.

Когда он вернулся, Алик тотчас спросил:

— Что он тебе говорил?

— Просил есть принести. Дулю пусть съест!

— Ну ты, не валяй дурака! — нахмурился Валерка. — Хочешь всё испортить? Бери котелок и неси.

Лёня молча взял котелок и пошёл в шалаш.

Скуратов уже сидел за столом. Щека его была повязана косматым полотенцем. Тем не менее больной набросился на еду с таким аппетитом и так уплетал хлеб и рыбу, что ему мог бы позавидовать любой человек со здоровыми зубами.

Опорожнив котелок, Скуратов весело подмигнул Лёне и вылез из-за стола.

— Теперь можно и в путь. Сегодня мы ещё раз пройдём по той дороге, по которой удирал Кремнев, когда вёз на аэродром золото. Заодно, если хватит времени, побываем и на аэродроме.

— А зуб уже не болит? — спросил Лёня.

— Да ноет всё. — Скуратов прикоснулся рукой к щеке. — Но уже не так, как вчера, жить можно.

— Покупались — вот и простудили, — посочувствовал Лёня. — С больными зубами лезть в воду…

— А дед с учёным поехали уже? — перебил его Скуратов.

— Давно!

— Не знаешь куда?

— Снова на Лесное.

— А тот рыбачок, что на «стратостате» плавает, тоже с ними?

— Нет, он вчера говорил, что ему некогда.

— Что ж это так? — усмехнулся Скуратов, и глаза его повеселели. Он закурил папиросу, спросил: — Так кто идёт сегодня со мной?

— Я и Алик, — ответил Лёня.

— Так зови его и пойдём.

Едва отряд двинулся в путь, Гуз тут же взялся за работу. Первым делом он помыл в реке котелки и ложки, прибрал в палатках, натаскал сухого хворосту, чтобы не бегать потом, когда придётся готовить обед, и только проделав всё это, заглянул в шалаш Скуратова.

Наводить порядок здесь не было нужды: хозяин сам всё убрал за собой. Вот только окурков много под столом. Валерка встал на колени и принялся собирать их в кучку, чтобы потом выбросить в кусты. Один окурок запутался в примятых стеблях мятлика и никак не поддавался. Разозлившись, Гуз рванул изо всех сил целую горсть травы и… едва не повалился на спину: вместе с травой от земли отделился порядочный квадратный кусок дёрна.

Гуз наклонился и на дне ямки увидел чёрную шкатулку, очень похожую на ту, которая была у них дома и в которой сестра хранила нитки мулине. С минуту он удивлённо разглядывал свою находку, потом стал осторожно доставать её. И как раз в этот миг дверь шалаша вдруг отворилась и суровый голос произнёс:

— Так вот как ты дежуришь, голубчик!

От неожиданности Валерка так и подскочил. В страхе оглянувшись, он увидел на пороге… Николая Николаевича.

— Что ты тут делаешь? — строго спросил учёный. — Зачем выкопал эту нору? Делать нечего?

Валерка моргал глазами и молчал.

— Чего ты молчишь? — начал злиться Николай Николаевич и подошёл ближе к столу. — Что ты ищешь в чужом шалаше?

— Я не искал… Случайно нашёл, — отозвался наконец Валерка.

— Что нашёл?

— Шкатулку какую-то. Вон она, под столом, — показал Валерка.

Казанович наклонился, глянул под стол.

— Гм… Верно, — с удивлением пробормотал он. — А ну, тащи её сюда.

Валерка тотчас выполнил приказ. Казанович бережно поставил шкатулку на стол, открыл крышку.

Завёрнутые в промасленную бумагу, в шкатулке лежали пистолет, финский нож и штук тридцать патронов.

— Взгляни, что делается на поляне, — поспешно приказал Николай Николаевич.

Гуз выглянул за дверь и доложил:

— Нигде никого.

— Оставайся возле шалаша и следи. Если кто-нибудь появится, запоёшь, — снова приказал учёный и принялся раскладывать на столе найденные вещи.

…Минут через десять он вышел из шалаша, старательно вытер платком руки и позвал Валерку. Когда тот подбежал, сказал, подавая ему что-то завёрнутое в бумагу:

— Возьми и брось в реку. Валерка одним духом очутился за лозовым кустом, огляделся и развернул свёрток. Там был порох. Это очень удивило Гуза: в шкатулке ведь, кажется, никакого пороху не было. И вдруг он догадался: это же Николай Николаевич разрядил патроны! Порох из них высыпал, а пули оставил.

«Пусть теперь постреляет!» — обрадовался Валерка и швырнул свёрток в реку.

Когда он вернулся к палаткам, Николай Николаевич спросил:

— Скуратов давно ушёл?

— Давно. Но за ним следят.

— Следят? — Николай Николаевич вопросительно посмотрел в глаза Валерке. — Интересно… А ну, брат, рассказывай всё по порядку.

Гуз и не собирался ничего скрывать. Он рассказал всё, что знал про горбуна и Скуратова. Николай Николаевич слушал молча, не перебивал его, а когда Валерка кончил, сразу заторопился:

— Я скоро вернусь, — сказал он, направляясь к лодке. — Наблюдай за шалашом.

Голубая лодка учёного скрылась за поворотом реки. Валерка не видел, как вскоре она свернула в узкий заливчик, минут пять медленно продиралась сквозь заросли куги, потом мягко ткнулась носом в берег. В тот же момент из прибрежных кустов вышел человек в высоких резиновых сапогах. В одной руке он держал охотничье ружьё-двустволку, в другой — бинокль.

Это был Леон Галькевич. Тот самый знаменитый спиннингист, которого вчера вечером так испугался Скуратов. Вот только почему он сменил спиннинг на ружьё?

— Хорошо, что вы уже здесь, — сказал Николай Николаевич, когда Галькевич подошёл к лодке. — Наш прежний план придётся отменить, есть очень интересные новости…

Самая счастливая блесна

Отряд вернулся в лагерь часов в шесть. Дорога была неблизкая, все устали и потому очень обрадовались, увидав, что обед уже готов и можно сразу садиться за стол.

— Объявить дежурному благодарность в приказе! — весело выкрикнул Алик. — А пока повар будет подавать на стол, пошли, Лёня, мыться!

На поляне остались только Валерка да Скуратов.

Зубы у Скуратова, как видно, уже угомонились. Он снял повязку, но был хмур и молчалив — что-то заботило его.

— Налить вам супу с грибами? — подбежал к нему Валерка. — А то пока они там искупаются…

— Супу? Налей, — буркнул Скуратов и уселся за стол лицом к реке.

Тихая Лань, залитая солнцем, весело катила к дальнему берегу золотистую рябь, а он смотрел на неё исподлобья, как будто всё, что он видел перед собой, злило и возмущало его.

— Вам погуще?

— Давай погуще… Да, что я хотел спросить? — Скуратов в задумчивости провёл ладонью по лбу. — Ага! Рыбачок тот, Леон, что ли, не показывался?

— Леон? — переспросил Валерка, обдумывая ответ. — Это тот, что вчера вечером приходил? Был! Часов в десять утра. И очень жалел, что не застал вас.

— А… что он хотел? — вскинул глаза Скуратов.

— Не знаю. «Еду, говорит, в Москву на три месяца — учиться. Так, видно, и не придётся повидать Архипа Павловича».

— И когда едет?

— Да уехал уже! Сегодня днём.

— Жаль! — вздохнул Скуратов, а у самого лицо так и засветилось. Он взял ложку, подмигнул Валерке и совсем весело сказал: — Ну, не велика беда. Москва не за морями. Скоро и я там буду — встретимся! Давай суп!

Вскоре примчались с реки Алик и Лёня, подошёл Николай Николаевич. Обед был в самом разгаре, когда на поляне появился дед Рыгор.

— Ишь ты, — улыбнулся Скуратов, — стар, стар, а нюх ещё слава богу!

— Дедушка, к нам! — крикнул Алик.

— А-а, не до еды мне, — махнул дед рукой.

— Что, не клюёт рыба? — спросил Скуратов. — Или, может, сом сорвался?

— Хуже… Пропадает самая счастливая блесна! Занесла меня нелёгкая на Чёртов вир. Думал, щуку подразню, а подцепил такую корягу, что и на коне не вытащишь. Что ни делал — всё впустую. Глубина! Саженей пять, не меньше. Так и оставил блесну вместе со шнуром. Не поднялась рука оторвать…

Дед вздохнул и стал свёртывать цигарку. Николай Николаевич как ни в чём не бывало орудовал ложкой, а Скуратов… Скуратов вдруг так изменился в лице, будто беда нависла не над блесной, а над ним самим. Он оловянными глазами уставился на деда, потом сдавленным голосом переспросил:

— Где з-зацепилась? На Чёр…

— Да на Чёртовом виру!

— Ну и чёрт с ним, что он Чёртов! — воскликнул Скуратов, бросая ложку. — Не горюй, старина!..

— Тебе что, а я эту блесну ни за какие деньги не отдал бы, — обиделся дед. — Мне её в сорок третьем сам Кремнев сделал. И такая счастливая была, даром что не фабричная. Сколько я щук на неё перетаскал…

— Сказано, не горюй! Вернётся к тебе твоя блесна. Я её и со дна морского достану. Далеко отсюда тот Чёр… Чёртов вир?

— Да не больно! — повеселел дед Рыгор. — Километра два во-он в ту сторону, — показал он на дорогу, по которой отряд только что возвращался из похода.

— Тогда едем! Жди меня в лодке, а я свою подводную аммуницию возьму…

Алик незаметно толкнул Валерку локтем, облизал ложку и, выбравшись из-за стола, лениво поплёлся в палатку. Спустя минуту там уже были Лёня и Валерка.

— Слышали?! — метнулся им навстречу Алик. — Слышали, как он повторял это «Чер… чер…»? Расчирикался, чуть не плясал от радости! Сейчас же отправляемся за ними вслед. Держаться подальше от берега, чтобы он с лодки не заметил.

— А ты знаешь, где этот вир? — спросил Лёня.

— Знаю. Айда за мной!

Каждый, кто впервые попадал на Чёртов вир, давался диву: почему люди дали этому тихому заливчику такое грозное имя? Чёртов вир! Так и встаёт перед глазами белопенная воронка, в которой кипит и клокочет разъярённая вода, выбрасывает со дна ослизглые куски дерева и тут же снова засасывает их в чёрную бездну.

Так оно и должно бы быть, судя по названию. На самом же деле Чёртов вир — спокойный неширокий заливчик с ямой посередине. Вода в яме тёмно-синяя, как ночное небо. Берег обрывистый, но невысокий и так зарос лозняком и кустами черёмухи, что к воде не подойти. Лоза и черёмуха закрывают от глаз почти половину заливчика, и если смотреть с дороги, которая вьётся у самого берега, то никогда и не подумаешь, что в нескольких шагах от тебя — десятиметровая глубина!

Может быть, потому, что пробраться к воде здесь было трудно, рыбаки заглядывали на Чёртов вир только изредка. Два-три раза в месяц делал тут посадку «стратостат» Леона Галькевича, чаще дремала в тени какой-нибудь старой, склонившейся к воде черёмухи лодка деда Рыгора.

Ловились в Чёртовом виру окуни-горбыли, на живца и блесну попадались приличные щуки и сомы, а иной раз и редкая в наших водоёмах рыба — сиг. Однако манили сюда деда Рыгора не только окуни да сомы. С этим укромным местечком у старого рыбака были связаны дорогие, милые сердцу воспоминания. Почти три года Чёртов вир был местом встреч партизанского связного с лесными солдатами. Не раз виделся здесь дед Рыгор и с Василем Кремнёвым.

Давно это было! А сердце помнит всё и нет-нет да и покличет в этот тихий, ничем не приметный для других уголок…

…— Это и есть Чёртов вир? — недоверчиво спросил Скуратов, когда дед Рыгор направил лодку к берегу.

— Он и есть, — ответил дед, отвязывая от лозины конец шнура. — А блесна моя вон у того берега, под кустами.

— И там глубоко?

— Метров десять, если не больше.

— Да вон же, слева, дно просвечивает! — воскликнул Скуратов, укрепляя на ногах ласты.

— Там, ниже по течению, мелко. По колено. А здесь ни одна жердина дна не достаёт. Недаром же люди прозвали эту ямину Чёртовым виром.

Последние слова, как видно, убедили Скуратова. Он закрепил за спиной баллон, одел маску. Потом, перебирая одной рукой шнур, а другой делая широкие взмахи, отплыл на середину заливчика и нырнул.

Ребята, которые давно уже лежали в кустах за дорогой, только и ждали этой минуты. Из воды Скуратов не увидит, что делается на берегу, а дед… Дед и подавно ничего не заметит: все его мысли заняты той самой, счастливой блесной. Друзья смело перебежали через дорогу и юркнули в густой куст лозы, росший над самой водой.

Валерке сразу же захотелось посмотреть, где Скуратов и что он делает, но Алик больно ущипнул его за руку: дескать, не высовывайся!

Время тянулось медленно. Валерка успел отлежать левую ногу, и ему казалось, будто тысячи иголок колют в пятку, в пальцы. Наконец он не выдержал и приподнялся, чтобы перевернуться на другой бок. Из-под руки прямо в воду посыпался жёлтый, как манка, песок, и в тот же миг из глубины поднялась человеческая голова в маске. Она была совсем рядом — в каких-нибудь пяти шагах. Огромные, по блюдцу, окуляры тускло поблёскивали, по ним струйками стекала вода.

Гуз изо всех сил прижался к земле и затаил дыхание. Алик и Лёня не подавали признаков жизни. Они тоже узнали Скуратова. Но почему он вынырнул под кустом, да ещё так осторожно? А что, если он заметил их и сейчас полезет на берег?

Друзья внутренне сжались, готовые в любую секунду вскочить и дать драпака.

Но всё обошлось благополучно. Голова, ещё раз сверкнув блюдцами-глазами, скрылась и почти тотчас же с шумом вынырнула уже возле самой лодки. Вскоре Скуратов без маски стоял рядом с дедом. Лицо его было бледно, глаза лихорадочно горели.

— Нашёл! — воскликнул он дрожащим голосом. — Нашёл, дед! Вот твоя блесна, бери! Бери, дед! Я знал, что найду! Я, дед, всё найду!..

Скуратов улыбался, приседал, размахивал руками, бил себя кулаками в грудь. Потом вдруг замер, оглянулся по сторонам, и на лице у него отразилась тревога. Он посмотрел на деда, пригладил волосы, спросил:

— Ну, рад?

— Удружил ты, братец, мне, век не забуду! — растроганно ответил дед Рыгор и погладил шершавой рукой кусочек блестящего металла. — Если бы не ты…

— Э-э, ерунда, — пробормотал Скуратов и, ещё раз насторожённо оглянувшись, стал торопливо одеваться.

— Озяб? — посочувствовал дед.

— Есть немного, — передёрнул плечами Скуратов. — Боюсь, как бы снова зуб не разболелся.

Он сам сел на вёсла и погнал лодку так, что за кормой закипела вода…

…И ещё два человека видели Скуратова на Чёртовом виру. Эти двое тоже лежали в лозняке, только на противоположном берегу. В руках у одного был бинокль, который он ни на секунду не отрывал от глаз. И когда Скуратов вылез из воды и снял маску, человек с биноклем прошептал второму:

— Он! И, видно, нашёл то, что искал. Нам нужно спешить.

«Вашу поездку придётся отложить, господа…»

Всё в этот вечер было так же, как и в прошлые. Часов в десять поужинали, потом немного поговорили, потом разошлись по палаткам. К половине двенадцатого вступила в свои права тишина.

Но это была тишина перед бурей. Никто в палатках не спал, все лежали, одетые, как солдаты перед атакой.

Вот встал Николай Николаевич, вышел из палатки, прислушался. Потом заглянул к ребятам и что-то шепнул на ухо Валерке. Тот мгновенно исчез. Следом за ним выскользнули из палатки и Лёня с Аликом. Казанович вернулся к деду Рыгору.

— Ты, Микола? — шёпотом спросил старик, когда он подсел к столу.

— Я.

— А его не слыхать?

— Вот слушаю…

Пуща насторожённо молчала. Только время от времени откуда-то издалека доносились едва слышные громовые раскаты.

— Спать пора, спать пора…

Перепёлка?! Николай Николаевич перепоясался патронташем, взял двустволку и вышел.

Вернулся он вместе с Леоном Галькевичем. У того в руках тоже было ружьё, за плечами — рюкзак.

— Все на месте? — коротко спросил Галькевич.

— Ребята следят за шалашом.

— Он ещё не ушёл?

Казанович не успел ответить: перед ними, как привидение, вырос Валерка.

— Пошёл! — прошептал он. — К Чёртову виру…

— Зови остальных, а сам проверь, взял ли он шкатулку, — велел Николай Николаевич.

— Есть!..

Когда весь отряд собрался в палатке, учёный повернулся к Галькевичу:

— Все в сборе. Можно выступать. Думаю, что медлить не стоит, — как бы не ускользнула птичка.

— Удрать ему нелегко, — усмехнулся Галькевич. — Во-первых, с таким грузом, как у него, особенно не разгонишься. А во-вторых, я пришёл не один… А тянуть, верно, нечего. Я думаю, мы разделимся на две группы. Вы, Николай Николаевич, берите двоих ребят и идите вслед за Скуратовым к Чёртову виру, а оттуда, как видно, — на Князеву гряду. Старайтесь ничем не выдать себя. Пусть спокойно спускается в землянку к своему дружку.

— А если он не пойдёт туда?

— На гряду? Не думаю. Ну, а если он в самом деле свернёт с этой дороги, тогда действуйте по своему усмотрению. Горбуна мы успеем взять в любое время. План ясен?

— Ясен.

— Валерка здесь?

— Здесь, — тотчас отозвался Гуз. — В шалаше, кроме пустого чемодана и белого костюма на стене, ничего не осталось.

— Тогда пошли! Валерка и Алик — с Николаем Николаевичем, дед Рыгор и Лёня — со мной. Мы будем ждать вас, Николай Николаевич, у озера. Сигнал — тот же…

…Как и предполагал Леон Иванович, Скуратов задержался на Чёртовом виру минут десять, не больше. Когда он выбрался из кустов на дорогу, на плечах у него был какой-то тяжёлый груз — не то сундучок, не то добротно сделанный ящик. Скуратов так и сгибался под его тяжестью.

«А верно, с таким грузом не больно разгонишься, — подумал Николай Николаевич, зорко следя за каждым движением Скуратова. — Как же он донесёт его до озера?»

Но Скуратов, как выяснилось, вовсе не собирался надрываться в одиночку. Углубившись немного в кусты, он опустил свою ношу на землю и трижды свистнул.

«Эге! Ожидает подмогу!» — смекнул Николай Николаевич и взвёл курки: кто знает, с какой стороны появится тот помощник? Только бы не встретиться случайно прежде времени!

Тревога его была не напрасной — ещё немного и встреча бы состоялась. Где-то слева послышался треск сучьев, и шагах в десяти от куста, за которым притаились учёный и ребята, выросла неуклюжая фигура горбуна. Горбун остановился, прислушался и тоже троекратно свистнул.

— Правее бери, я здесь… — подал голос Скуратов.

Горбун свернул вправо и нырнул под низкие ветви лещины. До ребят долетел тихий шёпот, а потом слова Скуратова:

— Не бойся! Они сейчас дрыхнут так, что их самих можно унести вместе с палатками… Верёвку захватил? Перевяжем и понесём вдвоём. Тяжёл, проклятый!

— Вырезал бы палку, на палке легче будет… — проворчал горбун.

Спустя ещё несколько минут в орешнике стало тихо.

— Пошли, — прошептал Валерка. — Прямо к озеру направились…

— Ага, к озеру, — подтвердил Алик.

— Пусть отойдут подальше, тогда и мы двинемся за ними, — успокоил ребят Николай Николаевич. — Теперь им никуда не уйти…

Часа через полтора горбун и Скуратов исчезли в подземной «крепости». Тяжёлая железная плита закрылась за ними без малейшего звука.

— А теперь — искать наших, — шепнул Николай Николаевич.

Но искать никого не пришлось. Совсем рядом, в кустах, послышалось тоненькое: «Спать пора!». Николай Николаевич ответил, и тотчас к ним подошёл Галькевич, а с ним — двое незнакомых мужчин.

— Порядок, — сказал Галькевич. — Дед Рыгор с Лёней и ещё один человек стерегут около норы. Я подвёз их на лодке без лишнего шума…

— На лодке? — удивился Николай Николаевич.

— Да. Она у меня в рюкзаке была. Остальные выходы, кроме этого и такого же соседнего, блокированы. Можно начинать.

— А что, если и этот выход закрыть? — предложил Валерка. — Вскатим вон тот камень на плиту, и тогда они скорее лопнут, чем вылезут этим ходом.

Это была неплохая идея. Сразу отпадала необходимость оставлять тут вооружённого часового. Только как без шума взвалить камень на плиту? Весу в нём добрых пудов пятнадцать. Но Валерка и на этот раз нашёл выход: если сначала навалить на плиту сырых еловых лапок, то камень ляжет, как в перину.

Нарезать лапок, когда вокруг еловый лес, проще простого. Несколько минут — и этот выход из «крепости» был надёжно блокирован.

Вход в соседнюю землянку находился метрах в ста, под старой, с пышной кроной, елью. Валерке и Алику было приказано оставаться наверху. Остальные под командой одного из незнакомых мужчин спустились в крепость, по коридору пробрались к землянке горбуна и притаились за перегородкой.

В землянке горел свет, слышались тихие голоса и скрежет металла о металл.

Горбун и Скуратов стояли на коленях посреди землянки. В руках у Скуратова был нож, которым он ковырялся в замке. Замок не поддавался.

— Ломик бы нам, ломик! — в нетерпении твердил горбун.

— А может, отбойный молоток? — зло сверкнул глазами Скуратов и осмотрелся. — Подай вон тот камень, что возле печки.

— Что ты! Наделаешь шуму на весь лес!

— Подай, говорят, — повторил Скуратов, и горбун поспешил выполнить приказ.

Несколько ударов — и замок отлетел прочь. Тотчас четыре руки вцепились в крышку сундучка.

— Не трожь! — зашипел Скуратов. — Я нашёл, я и открою!..

Руки горбуна задрожали и упали на колени. Скуратов несколько секунд смотрел на ржавую скобу, потом, скрипнув зубами, сжал её в руке и рывком поднял крышку.

Оба в немом молчании склонились над сундучком. Потом горбун медленно поднял голову и сдавленно прошептал:

— Д-деньги… Это старые деньги…

Скуратов вздрогнул, плечом оттолкнул горбуна и стал выгребать под ноги пачки полуистлевшей бумаги. Вдруг в сундучке что-то зазвенело.

— Свечу! Давай сюда свечу! — прохрипел Скуратов и в изнеможении сел на пол.

В сундучке лежало золото. Много золота! Кровавые зайчики от него трепетали на закопчённом потолке землянки, на побледневшем лице горбуна, на ржавых, окованных железом стенках сундучка.

— М-моё!.. М-моё!.. — бормотал горбун, облизывая пересохшие губы. Он хватал золото руками, разгребал его, скалил зубы и взахлёб повторял — М-моё!.. Два года я собирал его… Смотри, вот перстни, часы, цепочки… А этот жулик Кремнев хотел всё отнять у меня! Смотри, сколько тут золотых николаевских монет! Живой миллион! Два миллиона! А ты не верил! Помнишь, не хотел пожить с ним в одном бараке в лагере?! Если б не я…

— Хватит! — резко оборвал его Скуратов и поднялся на ноги. — Всё это мне известно. Забирай скорее свои кольца и цепочки да будем прощаться.

— Ц-цепочки?! — У горбуна отвисла челюсть, руки задрожали, золото посыпалось назад в сундучок.

— И кольца, — спокойно добавил Скуратов.

— Ты… ты шутишь? Ну конечно, шутишь! — Горбун на коленях подполз к Скуратову. — Мы всё поделим поровну… — торопливо заговорил он, брызгая слюной. — Мы оба станем миллионерами. Мы поедем в Западную Германию, к моему брату. У него небольшой завод. Мы сделаем этот завод гигантом!..

— С миллионом я недурно проживу и в Риме, — холодно усмехнулся Скуратов. — Да и тянет меня туда! Там я лет шесть жил на те гроши, которые получал за известные услуги, а потом захотел сразу разбогатеть. Да неудачно… Я должен вернуться под итальянское небо миллионером. Миллионером! Понимаешь?

— Ты… ты серьёзно?

— Клоуном никогда не был.

Лицо горбуна искривила отвратительная гримаса.

— Ну, если ты серьёзно, так и я серьёзно, — проговорил он скрипучим голосом. — Я, насколько тебе известно, в цирке тоже не работал.

— Дальше, — презрительно усмехнулся Скуратов.

— Предлагаю разделить всё это пополам, и, если не хочешь выбираться отсюда со мной вместе, тихо разойдёмся. На это золото я имею такое же право, как и ты, а может, и побольше твоего… Ради его я тринадцать лет парился в тюрьме…

— Советские пушки били по Берлину, а ты уже спешил из Германии сюда, чтобы отыскать этот ящик? Не так ли?

— Пусть даже и так. Здесь, у этого озера, меня арестовали… Но ведь ты знаешь: не будь меня, тебе бы никогда не найти этого богатства. Я в сорок четвёртом рассказал тебе о нём. Я привёл тебя сюда и сейчас…

— А сам зарылся, как крот, в землю и целую неделю только и знал, что лакал за мой счёт водку, в то время как я играл в прятки со смертью!

— Не притворяйся! «Со смертью!» Кто тебя здесь знает? Никто! А меня — каждый! — взорвался горбун. — Ты отсиживался в штабе «СС». На тебе были погоны немецкого обер-лейтенанта, а я был у всех на глазах!..

— Потише не можешь? — прищурился Скуратов. — Я, тебя не боюсь!

— Не боишься? — в свою очередь прищурился горбун. — А если я расскажу кое-что…

— Что и кому ты можешь рассказать? Ты, бежавший из заключения, панский отпрыск, предатель! — презрительно засмеялся Скуратов. — Да попробуй ты высунуть нос из этой могилы, и завтра же снова будешь за решёткой!

— Ничего. Я за решёткой, а кое-кто и подальше, — пригрозил горбун. — Стоит мне только сказать, что в сорок первом ты, Альфред Дановский, кулацкий сынок, дезертировал из Красной Армии и стал немецким разведчиком, что ты во время отступления сжёг восемь деревень вместе с людьми, в том числе и Заречье, что в Тарусах ты своею рукой расстрелял учителя Скуратова, забрал его документы, а потом с ними репатриировался да ещё выдаёшь себя за брата Кремнева… Могу ещё сказать, что у тебя есть и другие документы, по которым ты собираешься вернуться в Италию.

— А ты хорошо информирован, пан бургомистр! — проговорил Скуратов и бросил на горбуна короткий взгляд. — Что ещё скажешь?

В правой руке Скуратова-Дановского что-то тускло блеснуло. Горбун отпрянул в сторону…

В этот момент одна из перегородок в коридоре с грохотом рухнула и спокойный голос приказал:

— Руки вверх! Вашу поездку придётся отложить, господа…

Часа через два из бывшего партизанского лагеря выехала крытая зелёная машина. Осторожно объезжая деревья и пни, она выбралась на лесную дорогу и вскоре скрылась за поворотом.

Вслед за нею на дорогу вышла группа людей. Это был отряд ДОПП. В числе его членов не было только Скуратова.

Светало. Над озером клубился лёгкий туман. Где-то далеко, верно, на Базылевом перекате, прогудел гудок. А по верхушкам деревьев уже разливалась малиновая заря. Рождался новый день, и мрак в испуге отступал перед ним, прятался по кустам, ямам, ярам и — гинул.

1959 г.