Тама Яновиц

Пейтон Эмберг

БЕТСИ ЛЕРНЕР ПОСВЯЩАЮ

* * *

Роман — плод фантазии сочинителя. Автору еще далеко до пятидесяти, и у нее нет вшей.

* * *

Автор выражает признательность за поддержку и помощь в написании этой книги Дайан Хиггинс, Люку и Марианне Курвиц, Сен-Амур Фестиваль, Эллен Сальпетер, Жерару и Нелите Ле Клери, Филлис Яновиц, Пейдж Пауэл, Тому Беллу, Розмари Дэвидсон, д-ру Фреду Брандту, Эрин Осье, Дону Вайнтраубу, Джону Мерфи, Грегу Салливану, Николь Аргирес, Ане Розенберг, Джокасте Браунли, д-ру Ларри Розенталю и моему дорогому мужу Тиму Ханту, неизменно вдохновлявшему и поддерживавшему меня.

У души нет морали

Мы не слышим стука копыт,

Хоть он с каждым часом все громче,

А лошади царственны,

Напыщенны и кичливы,

А экипаж черен и величав.

У души нет морали,

Одна надежда.

Абстракции не убегают

И не блещут умом.

Душа — не Гудини.

Экипаж катит по расписанию,

Плакальщики на каждом углу

Утопают в слезах, машут вслед.

Душа не плачет,

У нее другие заботы.

Душа даже не рядом.

Она в другой галактике,

Бодро кружится в танце,

Отбивает ритм ладонями

И напевает фальшиво «Голубую луну».

Филлис Яновиц

Глава первая

В ближайшем от вокзала отеле цены оказались не по карману: триста долларов в сутки — таких денег у нее не было.

— Пожалуй, я пойду в другую гостиницу, — сказала она. — Если там не понравится, то вернусь. У вас найдется свободный номер?

Она пожалела, что приехала в Антверпен. Должно быть, хуже только Стокгольм с его добропорядочными людьми, не способными даже на малейшее сумасбродство. Если и здесь такие же благопристойные нравы, то она в Антверпене не задержится. Она привыкла в поездках, вдали от дома, быть содержанкой и не считала это грехом, давно распростившись с несбыточными иллюзиями.

— Свободные номера в гостинице есть, и, если вернетесь, то удобно устроитесь, — ответил регистратор, слегка усмехнувшись, словно знал наперед, что Пейтон не возвратится. — Только номера будут готовы после одиннадцати. У вас есть время сходить в другую гостиницу.

Чемодан оттягивал руку. Одна радость — он был новым и презентабельным, не в пример замшевой сумке, поношенной и потертой, совершенно не подходящей по виду для дамы, претендующей на достаток и элегантность.

Женщина еле шла на подгибающихся ногах. Голова раскалывалась, тело ломило. Скорее снять номер, тогда можно перекусить, выпить кофе. Направляясь к гостинице подешевле, Пейтон решила, что снимет номер несмотря ни на что.

Ее левая рука онемела, и не только от тяжести, но и от чрезмерного возлияния: выпитая в поезде водка давала о себе знать. На лбу выступила испарина. Женщину бросало то в жар, то в холод. Однажды медики ей сказали, что у нее в крови низкий уровень сахара, и сейчас, внезапно вспомнив об этом, она замедлила и без того тихий шаг. Ей стало казаться, что она вот-вот споткнется о сахарницу с несколькими крупинками сахарного песка. Захотелось пить, но стакан сока пока был недоступен — она не знала ни французского, ни фламандского.

Гостиница оказалась невзрачной. В вестибюле от ковра тянуло сыростью, перемешанной с едким запахом вещества, которым обычно морят расплодившихся тараканов. Увидев Пейтон, из-за стойки, глухо ворча, выбежал мопс. Обнюхав кожаный чемодан, он тявкнул и, переминаясь с ноги на ногу, побрел восвояси. За стойкой, колыхая необъятными телесами, стояла старуха с глазами навыкат, точь-в-точь, как у мопса. Ее лицо было напудрено, но даже пудра не могла скрыть черные волоски на мясистом, бесформенном подбородке. Вряд ли в молодости она была привлекательной. Улечься с такой в постель, верно, можно было только в бесчувственном состоянии.

Цена за номер оказалась приемлемой — пятьдесят долларов в сутки. Отсчитав деньги старухе, женщина получила взамен увесистый ключ с круглым набалдашником на конце. О плоском пластиковом ключе здесь, видно, и понятия не имели.

Лифт не работал. С трудом преодолев лестничные ступени, женщина поднялась на третий этаж. Всю обстановку комнаты составляли узкая покоробленная кровать, платяной шкаф и скверное зеркало, висевшее на стене над небольшой раковиной. Туалета и ванны в номере не было. Единственное окно выходило на узкую улицу. Напротив виднелся дом, окруженный лесами, походившими на скелет динозавра.

Женщина вздохнула и, оставив мысли об обжигающей ванне, способной вернуть ей силы, подошла к койке. Откинув жесткое одеяло и потрогав простыни из грубого материала, она разделась и легла спать.

Стоило ей проснуться, как заурчало в желудке. Да и головная боль все еще не прошла. Неожиданно женщина ощутила, что по голове кто-то ползает. Она почесалась. Неприятное ощущение прекратилось. Женщина закрыла глаза, намереваясь еще немного поспать, но в это время явственно ощутила, что какое-то насекомое щекочет ей шею. Последовал укус. Неужели вши?

Она поднялась, достала из сумки гребень, подошла к раковине и, наклонившись, стала вычесывать голову. В раковину посыпались волосы. Женщина пригляделась и вздрогнула от неимоверного отвращения. Так и есть — вши! Да их целое полчище! Одни — большие с округлым брюшком — омерзительно шевелились, другие были с булавочную иголку. А это что? На волосах виднелись полупрозрачные зернышки и черные крапинки. Зернышки, видно, — яйца, а крапинки, наверное, — испражнения насекомых. Какая мерзость!

Женщина скривила лицо, но, заметив особо большую вошь, придавила ее ногтем. Раздался треск. К омерзению примешалось довольство. С одной покончено! Да она всех уничтожит. Расплодились за чужой счет. Женщина продолжила вычесывать волосы.

Покончив с этим занятием, она пришла к мысли купить средство от вшей. Да только это не просто. Не зная языка, не ткнешь в аптеке пальцем в нужную склянку, а объясняться на английском с понимающими этот язык поистине унизительно. Да она сгорит со стыда!

Но прежде чем купить средство от вшей, неплохо отыскать прачечную и выстирать кое-какую одежду. Что если яйца вшей попали на свитер? Стоит его надеть, и начинай все сначала. Женщина уложила волосы в «конский хвост». Укладывая волосы, почувствовала, как болят руки. Да что руки! Ломило все тело: и ребра, и грудь, и живот.

Мыла у нее не было. Не нашлось его и на полке под зеркалом. Помывшись холодной водой, женщина взглянула на себя в зеркало и недовольно поморщилась: косметика не смылась с лица, да еще веки припухли. Это никуда не годится. Ей пристало выглядеть свежей и молодой. Бессонная ночь, проведенная в поезде, не должна сказаться на ее внешности. Никто не должен догадываться об ее истинном возрасте. Немного подумав, женщина пожала плечами и наложила новый слой косметики поверх несмытого старого. Затем надела черные джинсы, они выглядели почище, чем те, что были на ней до этого. Покидав в чемодан грязные вещи, женщина направилась к двери и вышла на улицу.

Воздух был сырой и холодный. Тротуар под ногами, дома и даже небо над головой, казалось, были окрашены одной серой краской. Возможно, тому способствовала пасмурная погода, а может, то было просто обычное состояние индустриального города.

Пройдя два квартала, женщина остановилась у небольшого кафе, напоминавшего своим видом американскую забегаловку. За столиком у окна, склонив на грудь голову, сидел какой-то мужчина, по виду бедняк. В глубине помещения пили пиво. Что за люди, разглядеть трудно — окно было слишком грязным.

Женщина вошла внутрь. В нос ударило запахом табака. В помещении плавали сизые клубы дыма. Свободный столик нашелся рядом со столиком замеченного из окна бедняка. Теперь он сидел, опустив голову еще ниже. Перед ним стояла большая чаша с горчицей, и, казалось, если он еще чуть наклонится, его длинные волосы опустятся прямо в чашу.

Женщина уселась на банкетку, обитую бархатом. Материал давно выцвел, видно, это кафе знавало лучшие времена. К столику подошла официантка, тощая девица с помятым лицом и крючковатым носом, похожая на подбитого журавля.

— Чашку кофе, пожалуйста, — улыбнувшись, сказала Пейтон. — И принесите меню.

Официантка не заставила себя ждать. Она появилась с подносом, на котором стояли кружки с пенистым пивом, стаканы с апельсиновым соком и чашка с кофе. Кофе достался Пейтон.

— Принесите и мне, пожалуйста, апельсиновый сок, — попросила она, а затем, взглянув мельком в протянутое меню, быстро добавила: — И омлет тоже.

Тут дверь кафе отворилась, и в помещение вошла женщина, разодетая, по всей видимости, во все самое лучшее. На ней был костюм из твида и черные чулки с люрексом. Но одежда эта не спасала хозяйку — ее лицо было безнадежно измято чрезмерным употреблением алкоголя и, увы, возрастом. Женщина, однако, казалась весьма довольной собой. Но только со стороны это довольство походило на гордость свихнувшейся курицы. Волосы, уложенные в корону, претендовали на изысканную прическу дамы из общества, но цветом напоминали трупную муху — черную с зелеными разводами на спине. На шее женщины красовался бледно-лиловый шарфик из синтетического шифона, руки — в белых перчатках. Наряд ее дополнял зонтик, напоминавший засохшую новогоднюю елку, а вся она походила на сомнительную красотку фривольного поведения, сошедшую с помятой и поблекшей открытки.

Однако не вызывало сомнения: женщине невдомек, что она выглядит как пугало. Такое и в голову не придет, если потратить на туалет час-другой, заботясь о каждой мелочи. Труды должны окупаться, и женщина твердо намеревалась подцепить шикарного кавалера.

Кофе подали с имбирным печеньем, которое, хотя и пришлось Пейтон по вкусу, заставило вспомнить о зубной боли — в одном из ее передних верхних зубов было дупло. Однако боль, к счастью, быстро прошла, и Пейтон с интересом взглянула на поставленные на стол омлет с хрустящими чипсами и на две маленькие тарелочки — одну с белым хлебом, другую — с кубиками масла. Омлет оказался на редкость вкусным, а масло попросту удивило: оно было нежным и чуть соленым — не то, что та безвкусная масса, которую подают в американском кафе. Пейтон с аппетитом налегла на еду. Она бы и вовсе посчитала себя счастливой, если бы не грязная голова, которая неимоверно чесалась.

Тем временем мужчина, принятый ею за потрепанного нуждой и временем бедняка, — о человеке в вязаной замызганной шапочке и мешковатой одежде другого мнения не составишь — неожиданно поднял голову, снял головной убор и огляделся по сторонам. Увидев его лицо, Пейтон поперхнулась, раскашлялась. Вот это неожиданность! Мужчина оказался необыкновенно красивым, да к тому же и молодым — двадцать три года, не больше. Да это ариец с Баварских гор, а то и кинозвезда или модель с престижного подиума! У Пейтон перехватило дыхание. Она была поражена, чрезмерно потрясена, непомерно восхищена.

Молодой человек поднялся. Высокий, широкий в плечах и узкий в бедрах, с копной золотистых волос на круглой голове, изящно посаженной на крепкую мускулистую шею, он производил неизгладимое впечатление. Нордический бог, да и только!

Пейтон не отрывала от него глаз, хотя и понимала, что это предосудительно. Все горести последних нескольких месяцев, фатальное невезение, неудачи на ровном месте моментально забылись.

Парень надел шапку и достал из-под стола брезентовый рюкзак цвета хаки. Пейтон сидела, как завороженная, не переставая любоваться необыкновенным красавцем. Что значит молодость! Человек немного вздремнул и несказанно преобразился. Кто он? Куда направляется? Возможно, он тоже приезжий и собирается в порт, чтобы наняться на судно. Скорее всего, он честный, здравомыслящий человек, не мошенник и не небокоптитель. Если бы он был проходимцем, с такой внешностью давно бы разбогател за счет похотливых женщин. Да они бы дрались из-за него! Интересно, знает ли он цену себе?

Парень подхватил рюкзак и направился к выходу. Проходя мимо столика, за которым сидела Пейтон, он пристально посмотрел на нее.

Пейтон поднялась и положила деньги на стол. Она пойдет за красавцем! Пейтон считала и себя привлекательной: стройная фигура, высокая грудь, мягкие иссиня-черные волосы, неотразимый взгляд из-под шелковистых ресниц. Конечно, она бы чувствовала себя гораздо уверенней, если бы приняла ванну, сделала укладку и приоделась, но пока эти обыденные желания были недостижимы.

Пейтон вышла на улицу. Молодой человек шел впереди, в нескольких шагах от нее. Боже! Сейчас он свернет за угол и растворится среди прохожих на людной улице, исчезнет навсегда. Этого нельзя допустить. Она должна познакомиться с ним и договориться о встрече. За это время она приведет себя в надлежащий порядок, вымоется, сделает сногсшибательную прическу, наложит макияж — залюбуешься. А на свидание она явится в мини-юбке и в туфлях на шпильках. А когда они встретятся, то пообедают в каком-нибудь ресторанчике, а потом пойдут в бар и будут пить пиво, не отрывая глаз друг от друга. А после уединятся у нее в номере и проведут вместе ночь, которую она никогда не забудет. А если повезет, она проведет с ним неделю. Он сильный, и наверное, хорош в постели, доставит ей настоящее удовольствие. Конечно, между ними не будет настоящей любви. Тому научил ее горький опыт.

Утехи в горячей ванне, оральный секс… да чего только не было. Не было лишь любви. Впрочем, среди ее кавалеров встречались и благопристойные люди, но те, в большинстве своем, были безнадежными дураками. С такими лучше вовсе не иметь дела ни за какие богатства.

Парень шел впереди размеренным шагом, не торопясь, и все-таки она едва поспевала за ним — чемодан тянул руку. Еще хорошо, что он останавливался на каждом углу и не переходил перекресток на красный свет. Это давало ей время догнать его, но подойти к нему она все-таки не решалась. Он казался ей богом, сказочным принцем, и она бы не удивилась, если бы он, свернув за угол, внезапно пропал, растворился в воздухе. Однако молодой человек исчезать, видно, не собирался. Он не спеша шел по улице, тихонько посвистывая. Пейтон давно потеряла ориентацию и пришла к мысли, что следует купить карту города.

Видно, парень, наконец, понял, что за ним неотступно следуют, ибо дважды обернулся и мельком взглянул на нее с удивленным выражением на лице. В конце концов он остановился у автобусной остановки и, достав кисет и папиросную бумагу, стал скручивать сигарету.

Пейтон облегченно вздохнула — теперь можно и познакомиться. Когда она поставила рядом с ним чемодан, парень заговорил первым:

— Простите, у меня не лады с английским, но… — он замялся.

— Ваш английский вполне хорош. — Пейтон поощрительно улыбнулась.

— Мне показалось, вы хотите у меня что-то спросить, — он вопрошающе посмотрел на нее.

— Видите ли, — Пейтон перешла на доверительный тон, — я впервые в Антверпене, никого знакомых, и я оказалась в затруднительном положении. Увидела вас и подумала, может, вы…

Парень наморщил лоб, видно, предпринимая усилия, чтобы понять собеседницу. Пейтон подняла брови. Лет пятьдесят-шестьдесят назад английский в Европе знали немногие. Теперь положение изменилось, а среди молодежи по-английски говорит каждый второй. Однако, судя по всему, этот парень в английском не очень силен. Возможно, он из рабочих.

— Вы… что-то ищете? — наконец выдавил он из себя.

— Прачечную. Хотела отдать кое-что в стирку. Но когда увидела вас… — голос Пейтон стал притягательным.

Парень потряс головой и недоуменно пожал плечами.

— Чего вы хотите?

Пейтон вздохнула. Придется проявить активность самой, непривычная роль для женщины.

— Мне кажется, мы с вами родственные натуры, — вкрадчиво сказала она, — и могли бы весело провести время. Вы понимаете, что я имею в виду?

Пейтон смутилась и выжидательно посмотрела на парня. По тому, как он хмыкнул, стало ясно, что ее поняли. Парень выпустил из ноздрей дым, бросил окурок на тротуар и, растирая его ногой, медленно произнес:

— Не возьму в толк, почему вы обратились ко мне. — Он окинул ее пристальным взглядом с головы до пят, затем шмыгнул носом и потянулся за поставленным на тротуар рюкзаком. Надев лямки на плечи, он зашагал прочь, растворяясь в сером промозглом воздухе. Пройдя несколько шагов, он обернулся и, усмехнувшись, добавил:

— Мадам, вы годитесь мне в матери. Вам не меньше пятидесяти.

Глава вторая

Впервые это — что она позже расценила как «бес попутал» — случилось с ней в двадцать шесть лет, когда она была замужем уже третий год.

Она летела в Бразилию. Самолет был забит до отказа, и каждый пассажир, втиснутый в кресло, казался улиткой, выглядывающей из раковины. Место Пейтон оказалось в самом конце салона, рядом с проходом. Кресло у иллюминатора уже было занято коренастым чернявым мужчиной. Его лицо было изрыто оспой и походило на лунную поверхность после метеоритной атаки. Мужчина казался невозмутимым, видно, давно смирившись с непривлекательной внешностью.

Пейтон еле втиснулась в кресло и посчитала, что оно меньше других. Пожалуй, оно походило на камеру в бангкокской тюрьме, а может, было особой конструкции, дававшей возможность снять скрытой камерой забавный эпизод для популярной юмористической передачи.

По другую сторону прохода сидела тучная женщина, чьи оплывшие телеса растекались даже по подлокотникам. Ее глаза — ни дать ни взять изюминки в пышном тесте — хитро поблескивали. Несмотря на прозвучавшую просьбу занять места, около толстухи крутились мальчик и девочка, видимо, ее внуки, обещавшие в будущем походить статью на бабушку. Мальчику было не больше двенадцати, но прямо-таки бросалось в глаза, что у него рыхлая высокая грудь. Девочка, на год-два младше его, была дебелой и пухлой.

Едва Пейтон уселась в кресло, ей пришлось в него вжаться, ибо ее сосед беспрерывно передавал детям какие-то вещи, одновременно успевая бурно жестикулировать и раздавать наставления. Мужчина не оставлял вниманием и толстуху.

— Моя матушка, — пояснил он, обдав Пейтон чесночным запахом. — Прихворнула, бедняжка.

Пейтон участливо улыбнулась. Бедняги, решила она. Верно, возвращаются домой, в глушь, где ютятся в жалкой лачуге, из которой не выбраться до конца жизни. Наверное, крестьяне, считающие лучшей пищей цыплят, которых сами же пичкают гормональными веществами. Если бы она не вышла замуж за Барри, ей была бы уготована похожая участь.

Пейтон отправилась в туалет. Отстояв небольшую очередь, зашла внутрь. Пол был мокрым, в моче; повсюду валялись обрывки скомканной туалетной бумаги. А запах… Пейтон поморщилась. Впрочем, он был ненамного резче того, что доносился до ее кресла.

Прошел час, и принесли ужин, оказавшийся вполне удобоваримым: куриная грудка с кетчупом и ломтики ананаса. Поев, она встала и снова направилась в туалет, чтобы помыться, решив обойтись этой единственной гигиенической процедурой. Зубная щетка лежала в сумке, застрявшей намертво под сидением. Там же лежала и косметичка, но с губной помадой и пудрой можно было повременить: близилась ночь; к тому же в салоне притушили огни.

Вернувшись, она снова с большим трудом втиснулась в кресло и в скором времени задремала. Внезапно она почувствовала, как по ее ляжкам, подбираясь к влагалищу, ползают какие-то слизняки. Пейтон поерзала, но ощущение не пропало. Она открыла глаза. У нее между ног копошилась рука соседа. Пейтон вытаращила глаза и издала крик:

— Убери свою вонючую руку, паршивец!

Рука исчезла. Пейтон нажала на кнопку вызова стюардессы.

— Этот человек пристает ко мне! — вознегодовала она, встретив вопросительный взгляд появившейся женщины.

— Пристает, — стюардесса недоуменно подняла брови. — Что вы имеете в виду?

— Он щупал меня.

Пояснение Пейтон заглушил громовой бас старухи, к которому тут же присоединились визгливые голоса сидевших рядом с ней малолеток. Когда шум немного утих, волосатый мужчина возмущенно сказал:

— Ничего подобного не было.

Затем он добавил что-то по-португальски, покрутив у своего виска пальцем.

Стюардесса перевела взгляд на Пейтон.

— Не пойму, что вас так напугало, — холодно сказала она. — Может, вас укачало, и вы желаете пересесть, но самолет забит до отказа. Могу пересадить вас на служебное место, но не вижу для этого оснований. Вероятно, вам все приснилось. К тому же ваш сосед, вместе со всей семьей, выходит в Сан-Паулу. Потерпите немного. — Услышав, что ее требовательно позвали, стюардесса отошла и тотчас вернулась. — Жена этого человека уверяет, что он спал.

Пейтон возмутилась:

— Что, у нее глаза на затылке?

Поднялся гвалт. Родственники волосатого наглеца вскочили со своих мест и замахали руками. Пейтон поежилась, вжалась в кресло. Ей вспомнились вши. Все эти недружелюбные люди напоминали ей назойливых насекомых с гладкими лоснящимися животиками и мерзостными цепкими ножками. Пейтон опустила глаза. Только этого не хватало: из-под переднего кресла выползал толстый младенец, видно, младший отпрыск семейки. Пейтон поджала ноги.

В шесть часов утра самолет приземлился в Сан-Паулу. Стюардесса не обманула: место рядом с Пейтон освободилось. Дружная семья потянулась к выходу. Покидая салон, все слаженно голосили, враждебно поглядывая на Пейтон.

Оказалось, что до Сан-Паулу летели чуть ли не все. Проход заполнился пассажирами. Мужчины, все, как один, в грубых сандалиях, прокладывали себе путь мешками и рюкзаками. За ними, орудуя бедрами и локтями, пробивали дорогу женщины, в основном толстозадые, с кривыми ногами.

Когда пассажиров в проходе сменили уборщицы, Пейтон закрыла глаза. Первое время после замужества она и шагу не ступала без Барри, а мысль отправиться одной в путешествие ей даже не могла прийти в голову. Теперь она вспоминала о нем с неприязнью. Похожее на луковицу лицо, отрывистый громкий голос, непомерное самомнение — все это постепенно отрезвило ее. А его постоянные замечания, так называемые дружеские советы — да как она от них еще не рехнулась? Он даже советовал, что надеть. Как будто она не знала, что с ее экзотичной внешностью ей идет любая одежда.

Когда самолет взлетел, Пейтон снова предалась размышлениям. Надо бы купить путеводитель по Рио, чтобы не плутать в незнакомом городе. К тому же в путеводителе можно найти интересные сведения о достопримечательностях и истории города. А в аэропорту следует купить книжку с отрывными талонами на такси: с ней гораздо удобнее — если расплачиваться наличными, можно и сдачу не получить. Пейтон улыбнулась: она едет на шикарный курорт, и, хотя в ее распоряжении не больше трех дней, она вдоволь накупается в теплом море, да и в бассейне поплещется.

Выйдя из самолета и заняв очередь для прохождения паспортного контроля, Пейтон открыла сумочку и достала билет и паспорт из бокового кармашка. А где портмоне? Пейтон похолодела. Портмоне не было, а ведь в нем кредитная карточка,[1] деньги и листок с адресом курортного учреждения. Она порылась в сумке и застонала, затем нагнулась и вытряхнула содержимое сумочки прямо на пол. Впустую! За спиной раздались недовольные голоса. Пейтон лихорадочно собрала вещи. Может, заглянуть в дорожную сумку? Открыла молнию — никакого следа. Значит, украли! Украл тот чернявый паршивец, похожий на обезьяну!

У Пейтон голова пошла кругом. Что делать? Разве кто ей поможет? Кругом одни равнодушные, безучастные лица. А может, ее наказал Господь за нечестивые мысли? Она осуждала, чернила мужа, порицала окружающих в самолете…

Пейтон поступила на службу три недели назад, возобновив трудовую деятельность, прерванную замужеством. Впрочем, в те два с лишним года, что она была замужем, у нее дел хватало, особенно в первые шесть месяцев после свадьбы, когда она буквально разрывалась на части, руководя ремонтом в квартире и покупая новую мебель. К тому же приходилось заниматься и вовсе непривычным многотрудным занятием: писать благодарственные письма за поднесенные ко дню свадьбы подарки. Она была довольна, что вышла замуж. Замужество избавило ее от нужды, подачки Армии спасения[2] ушли в прошлое. Теперь в ее распоряжении появились даже бытовые приборы — игрушки для взрослых, о которых она знала раньше лишь понаслышке: кухонный комбайн, посудомоечная машина, тостер, микроволновая печь. У нее появился непривычный достаток, и все же они с мужем не позволяли себе излишеств, считали деньги.

Через шесть месяцев после свадьбы Барри отважился на решительный шаг: купил частную практику у пожилого дантиста, ушедшего на покой. Пейтон попыталась воспрепятствовать этой сделке, полагая, что выгоднее просто обзавестись собственным кабинетом и дать в газетах объявления об услугах. Однако Барри настоял на своем, ввергнув Пейтон в недоумение.

Конечно, пациентов у Барри прибавилось, да и расположение купленного зубоврачебного кабинета оказалось вполне приемлемым. Он находился в ближней части Лонг-Айленда,[3] неподалеку от дома, что позволяло не особенно долго мучиться в часы пик, пребывая в дороге. Но разве стоило из-за этого потратить три тысячи долларов на обшарпанный кабинет, требующий ремонта, и на допотопное оборудование? Видно, Барри вскоре понял свою ошибку, ибо мрачнел с каждым днем. Денег стало катастрофически не хватать: приходилось платить за аренду, за новое оборудование да и за мебель, купленную в кредит.

Богатая практика не спасала, и, даже по оптимистичным расчетам Барри, он мог окупить затраты только через три года. Тогда Пейтон решила найти работу. Она попыталась устроиться в туристическое агентство (по своей старой специальности), но ей повсюду отказывали, что было неудивительно: безработных хватало. Однако вскоре случилось чудо: она получила письмо с приглашением на работу. На службе ее заметили и предложили поехать в Рио-де-Жанейро, чтобы договориться на месте о приеме туристов.

— Ты не против, если я слетаю в Бразилию? — спросила Пейтон у мужа, придя домой со сногсшибательной новостью.

— Ты хочешь полететь одна, без меня? — Барри удивился сверх всякой меры и заморгал с видом полной растерянности.

Он был слегка тучен, неповоротлив, со взглядом меланхоличного человека, которому особую кротость придавали курчавые волосы и очки, которые он почти никогда не снимал — без них он выглядел беспомощным и потерянным.

— Я ненадолго, через три дня вернусь, — ответила Пейтон. — Признаться, встревожена и сама. Ты же знаешь, что за пределы Соединенных Штатов я ни разу не выезжала… Разве что была с тобой на Ямайке. Но теперь у меня работа, при которой без поездок не обойтись.

— Через три дня вернешься… — Барри задумался. — Ну что же, ничего не поделаешь, поезжай. Я бы составил тебе компанию, но у меня пациенты — их не оставишь.

Пейтон стала собираться в дорогу. Прежде всего это значило оставить мужу еду. Она улетала вечером в воскресенье. Выходит, надо подумать о понедельнике, вторнике и среде. На завтрак вполне сойдут гамбургеры — Барри их любит. На обед в понедельник — куриные грудки в грибной подливке — в холодильнике не испортятся. Во вторник Барри сможет пообедать в кафе, а в среду сварит спагетти — дело нехитрое. В четверг утром она вернется. Барри с голоду не умрет, в крайнем случае о нем позаботится Грейс.

Свекровь звонила почти ежедневно, видно, находя в разговоре по телефону изрядное удовольствие. Ее интересовала любая мелочь, и каждый разговор затягивался надолго. С этим можно было бы и мириться, если бы Грейс не умудрялась звонить, главным образом, во время обеда.

Узнав о поездке Пейтон, Грейс не замедлила позвонить.

— Пейтон, милочка, ты, никак, собираешься уезжать… Ах, так… Да, да, понимаю: работа такая. Но как это можно одной, без Барри?… Мне бы оставить мужа и в голову не пришло. Я расставалась с Леонардом всего несколько раз: когда рожала и когда ездила к матери, находившейся при смерти. Послушай, пусть Барри приезжает ночевать к нам, а если не захочет, тогда пускай приезжает обедать.

— Спасибо, Грейс, я ему уже наготовила. Еда в холодильнике, Барри останется только разогреть ее в микроволновке. Готовить самому ему придется только однажды, в среду.

— Тогда пусть в среду приезжает обедать к нам.

— Это долго, а у него масса работы. Закончив прием, он корпит над бумагами. Освобождается только в девять.

— Ему надо нанять ассистента, я ему говорила.

— Лишние траты… — Пейтон вздохнула.

— Ладно. Я ему позвоню. Мы с Леонардом и сами можем приехать в город. Не оставим сына голодным, бедняжка тянет тяжелый воз. А за тебя я рада. По крайней мере, ты отдохнешь.

— Надеюсь, — сказала Пейтон, придав голосу жизнерадостность.

Наступил день отъезда. Оставалось собрать вещи в дорогу. Паспорт Пейтон получила еще два года назад, когда собиралась с Барри в свадебное путешествие на Ямайку. Не доставило хлопот и получение визы — в бразильском консульстве обошлись без крючкотворства и проволочек.

Пейтон и Барри только что вернулись домой, отобедав у Грейс. Обычно по выходным Барри отправлялся или на север штата ловить рыбу на муху, или в спортивный клуб — играть в гольф с отцом. В клуб обычно приезжала и Грейс, неизменно приглашая невестку поплескаться в бассейне, но Пейтон всегда отказывалась под благовидным предлогом и приезжала к свекрови только к обеду, без которого не обходилось ни одно воскресенье. У свекрови стол всегда ломился от яств. Вот и сегодня на столе было изобилие: рыбный салат, жаркое в горшочках, отварная индейка, жареные цыплята, а на десерт — мусс. Съесть все было попросту невозможно, а вот восхититься кулинарными способностями хозяйки являлось поистине обязательным. Кроме того, надлежало выслушать с искренним интересом секреты приготовления каждого блюда.

В обществе свекрови и свекра Пейтон чувствовала себя неуютно. Родители Барри относились к ней снисходительно, особенно Грейс, которая не оставляла ее советами и даже заботилась о ее туалетах, время от времени презентуя невестке свою поношенную одежду: длинные цветастые юбки, да еще платья и кофточки, обычно с жуткими блестящими пуговицами. Доставалась Пейтон и одежда Белинды, сестры Барри. Но и Грейс, и Белинда были значительно выше Пейтон, и одежду приходилось перешивать. Правда, иногда Пейтон доставались и новые с виду вещи. Казалось, Грейс их ни разу не надевала и купила лишь для того, чтобы обрядить невестку по своему вкусу. Впрочем, презентованную одежду Пейтон почти не носила, надевала в основном только по воскресеньям, чтобы доставить Грейс удовольствие. Обычно Пейтон ходила в джинсах и сатиновой кофточке и только по особому случаю надевала нарядную блузку и мини-юбку.

Но что же надеть в дорогу и что взять с собой? Грейс со знанием дела советовала надеть шелковые брюки, свободную блузку и спортивные туфли. — Удобно и элегантно, — заключила она.

Однако Пейтон решила по-своему. В Бразилии сейчас зимнее время года, а прилетит она в Рио утром. Одеться потеплее не помешает. Она остановилась на свитере, джинсах и туфлях-лодочках. А вот с собой следует взять одежду полегче. Пожалуй, действительно подойдут юбка ниже колен, декорированная цветами, и кофточка с длинными рукавами — очередные подарки сердобольной свекрови, авторитетно уверившей неопытную невестку, что на улицах Рио следует появляться только в строгой одежде, прикрывающей все женские прелести — иначе недалеко до беды: страстные латиноамериканцы своего не упустят.

Укладывая вещи, Пейтон вздохнула. Как быстро прошло то время, когда она, подражая другим студентам, носила вычурную одежду и необычную обувь, вроде башмаков на деревянной подошве. Тогда она училась на ветеринара, однако быстро уразумела, что лечить животных не для нее.

Барри вызвался отвезти ее в аэропорт на машине.

— Даже и не думай об этом, — ответила Пейтон. — Отдохни, посмотри футбол. Я возьму такси, не волнуйся.

Барри попытался настаивать, но Пейтон отговорила его. Она не хотела появляться в аэропорту в сопровождении мужа.

— Но я обязательно встречу тебя, — сказал Барри.

— Зачем? Я прилечу рано утром. Лучше поспи. Я доберусь до дому на такси.

— К чему платить лишние деньги? — возразил Барри. — У нас машина.

Пейтон сдалась. Поужинав вместе с мужем, она подвела его к холодильнику. Открыв морозилку, показала, что наготовила.

— Еще есть яйца и сыр, — сказала она. — А если захочешь просто перекусить, вот чипсы, сдоба и фрукты.

Паспорта проверял высокий, сухой, как жердь, офицер с бесстрастным лицом. Подойдя к офицеру, Пейтон пролепетала:

— Вы не поможете мне? В самолете у меня украли портмоне. В нем были деньги и кредитная карта.

Казалось, ее не поняли.

— Билет и паспорт, — произнес офицер с холодным достоинством на лице.

Пейтон протянула ему документы.

— Вы говорите по-английски? — спросила она. Ответа не последовало.

— Но я не знаю, что делать, — с отчаянием в голосе произнесла Пейтон. — Кто мне может помочь? Я даже не знаю, куда идти. Листок с нужным мне адресом был в портмоне. — Голос Пейтон срывался. — Вы меня понимаете? Скажите, можно узнать фамилию человека, сидевшего в самолете рядом со мной?

Офицер нагнулся, поставил в паспорте штамп и небрежно махнул рукой, несомненно, повелевая надоедливой пассажирке освободить место у стойки. Увидев, что она не сдвинулась с места, офицер обернулся через плечо, видно, для того чтобы позвать полицейского.

В это время Пейтон тронули за рукав. Она повернула голову и увидела черноволосого мужчину среднего роста, одетого в элегантный костюм, с дорогим кожаным чемоданом в руке. Его лицо казалось несколько грубоватым, чему были виной густые черные брови, мясистый нос, полные губы и большой подбородок. Но эту грубость скрашивали глаза, сияющие, как у доброго дядюшки.

— Простите меня, — мягко произнес он, — но я краем уха услышал, что у вас неприятности. Попробую вам помочь. — Мужчина говорил по-английски, но в речи его слышался испанский акцент с кастильской мягкостью интонации.

— Благодарю вас, — сказала Пейтон. — Признаться, я совсем растерялась. — Забрав со стойки билет и паспорт, она отошла в сторону и, достав носовой платок, принялась приводить в порядок раскрасневшееся лицо. Шмыгая носом, в сердцах решила: «Вот дура! Нельзя быть такой разиней. Теперь придется зависеть от незнакомого человека».

Тем временем мужчина заговорил с офицером. Разговор закончился взрывом хохота. Когда незнакомец подошел к Пейтон, она почувствовала запах дорогого одеколона. От самого незнакомца веяло благодушием и уверенностью в себе.

— Дорогая! — воскликнул он, широко улыбаясь, так что глаза его превратились в две искристые щелочки среди загорелых складок лица. — Положитесь полностью на меня. Пробудить участие в этом офицере совершенно немыслимо. Если б вы еще ему досадили, то попали бы в полицейский участок, а там мало хорошего. Что вы потеряли?

— Меня обокрали.

— Украли паспорт?

— Нет, портмоне с кредитной карточкой и деньгами.

— Ну, это менее неприятно. — Незнакомец не переставал улыбаться. Ему было под пятьдесят, и он явно не был из числа тех насильников, которыми пугала неопытную, беззащитную Пейтон предусмотрительная свекровь.

— Но дело не только в этом, — сказала Пейтон. — В портмоне был листочек с нужным мне адресом. Не знаю, куда идти. Я в полной растерянности.

— Если хотите, остановитесь пока у меня. Я тоже приезжий и направляюсь в гостиницу. Сниму номер люкс и предоставлю вам отдельную комнату.

— А нельзя задержать тех людей, которые меня обокрали?

— Они сошли в Рио?

— Нет, в Сан-Паулу. Даже не думала, что обокрасть могут и в самолете. Когда ходила в туалет, оставляла сумочку на сиденье.

— А сколько денег у вас пропало?

— Двести долларов, а еще кредитная карта. Правда, для того чтобы ею воспользоваться, нужно знать шифр, но мне от этого нисколько не легче. — Пейтон тяжко вздохнула.

— Двести долларов, — беззаботно повторил незнакомец. — Потеря невелика. О кредитной карточке не волнуйтесь. Позвоните от меня в банк, и карточку аннулируют. Не беспокойтесь и о деньгах. Сотню-другую получите от меня, на первое время хватит, а там, глядишь, все образуется.

— Я не могу взять деньги у первого встречного, — строго сказала Пейтон.

— Не глупите, — незнакомец потрепал ее по плечу. — У меня дочь вашего возраста. Надеюсь, если она окажется в безвыходном положении, ей тоже помогут.

Пейтон обреченно кивнула. Придется принять помощь от незнакомого человека. Другого выхода нет. Она устала, вся взмокла. К тому же бюстгальтер, который она не снимала на ночь, нестерпимо тер грудь. Впереди мерещилась ванна.

— У вас только сумка? — спросил незнакомец. — Другого багажа нет?

— Только сумка.

— Тем лучше — для меня, разумеется. Можно обойтись без носильщика. Кстати, мое имя — Джермано. Пойдемте. Доверьтесь мне.

Глава третья

У Пейтон внезапно, совсем не в урочный день, началась менструация. Сгустки крови оседали на трусиках, холодя тело. Скорее назад, в гостиницу, пока кровь не просочилась на джинсы, а то позору не оберешься.

В Антверпен Пейтон приехала из Милана, а перед этим была в Гонконге. Перелет до Гонконга был долгим и утомительным. Казалось, она провела в самолете целую вечность. Сначала она летела шесть часов до Ванкувера, а затем почти двенадцать часов до Гонконга.

Суета сует, бессмысленное препровождение времени — жизнь, проведенная в самолетах и потраченная на то, чтобы загонять в такие же самолеты толпы туристов, жаждущих развлечений. Города, в которых она бывала, почти ничем друг от друга не отличались. Можно сказать, что путешествовала она, оставаясь на месте. И все же это была ее жизнь, только ее. Стоило ей усесться в самолетное кресло, она тут же забывала и о муже, и о сыне, и о собаках.

Она привыкла к воздушным лайнерам и вполне доверяла им, обычно погружаясь в дремоту. Однако на этот раз, когда летела в Гонконг, она чувствовала себя на удивление неуютно. И хотя, как всегда монотонно, гудели двигатели и самолет не проваливался в воздушную яму, голова у нее разламывалась, в ушах звенело, нос заложило. Казалось, она медленно летит в ад в сопровождении отоларингологов, мучителей, принадлежащих к террористической группировке, почему-то избравшей ее для своей чудовищной акции.

Чтобы отвлечься, Пейтон достала из сумки почту, взятую из дому и не просмотренную. Как обычно, ничего интересного: проспект строительной фирмы, приглашения на заседания благотворительных обществ, просьба о пожертвовании бездомным, реклама о сезонной распродаже одежды… В последнем конверте оказалось письмо. Пейтон развернула листок и удивленно подняла брови. Вот что она прочла: «Дорогая Пейтон! Как поживаешь? Мы давненько не виделись. Помнишь ли ты меня и то веселое время, проведенное вместе в Рио? Я приеду в Нью-Йорк (Пейтон скользнула взглядом по дате и номеру мобильного телефона) и буду счастлив вновь увидеть тебя. С любовью, Джермано».

Пейтон пожала плечами, задумалась. Рио-де-Жанейро… Джермано… Как давно это было. С тех пор прошло больше двадцати лет. Джермано уже старик, хотя, несомненно, все еще молодится. После Рио она часто вспоминала его, надеялась, что он позвонит, и даже сама пыталась найти его. Потом, конечно, забыла. И вот на тебе — объявился. Пейтон медленно сложила письмо и сунула его в кармашек впереди стоявшего кресла.

Ее ждал Гонконг, в котором ей еще не приходилось бывать. Впрочем, три дня быстро пройдут, не оставив существенного следа, как мороженое, растаявшее во рту.

Выйдя из самолета и оказавшись на площади, залитой ярким солнечным светом, Пейтон огляделась по сторонам, собираясь поймать такси или сесть на автобус. Неожиданно невдалеке от себя она увидела человека в темно-зеленых плисовых брюках, явно выделявшегося внешностью из толпы. Как выяснилось позднее, его звали Сянь Жун Чен.

Он был так худ, что казался вовсе без ягодиц, его плечи прикрывали длинные волосы, подбородок был свернут набок, но зато из-под длинных черных ресниц дерзко поглядывали на мир маленькие блестящие глазки. В его облике было что-то хитрое, лисье, и Пейтон решила, что видит гангстера.

Ее внимание от незнакомца не ускользнуло. Он улыбнулся во всю ширину лица, сжал руки, сделав приветственное движение, и весело подмигнул, словно старой знакомой. Пейтон непроизвольно улыбнулась в ответ и тотчас же отвернулась. Не хватало связаться с гонконгским гангстером. В чужом городе надо быть осторожнее.

Когда она приезжала в город, в котором никогда не была, ей поначалу всегда казалось, что в нем не только чужие люди, но и другие улицы, другие дома, и даже такси, автобусы и подземка выглядят по-другому. Но стоило ей проехаться на автобусе, зайти в кафе, расплатиться с продавцом в магазинчике, как она брала в толк, что этот город ничем не отличается от других.

Пейтон села в автобус, который покатил по сменявшим друг друга высоким длинным мостам с нависшими над ними строгими проводами, похожими на струны арфы или рояля. Сам город выглядел необычно, являя собой скопление зданий, возведенных в разные времена. Рядом со старыми обшарпанными домами высились небоскребы или более низкие, но тоже современные здания, построенные из стекла и бетона. От рекламы на улицах рябило в глазах.

Оказавшись в гостинице, Пейтон зарегистрировалась и поднялась к себе в номер. Ее клонило ко сну: сказывался утомительный перелет. Давала о себе знать и смена нескольких часовых поясов. Подойдя к кровати, Пейтон откинула одеяло и остолбенела от неожиданности: простыня и пододеяльник были в крови, являя несомненные следы менструации. Выходит, горничная не сменила белье. Пейтон зашла в ванную комнату. Та же омерзительная картина: все полотенца в засохшей крови.

Пейтон вызвала управляющего. Им оказался высокий грузный мужчина европейской наружности с бледным продолговатым лицом. Синева под глазами, прикрытыми набрякшими веками, подчеркивала блеск его взгляда, полного меланхолии. Когда он увидел неприбранную постель, его лицо моментально преобразилось, начав покрываться багровыми пятнами. Однако он быстро взял себя в руки и, постаравшись придать лицу былую невозмутимость, сказал размеренным голосом:

— Мадам, я приношу вам глубочайшее извинение и буду счастлив, если вы останетесь в нашей гостинице на уик-энд, естественно, проживая совершенно бесплатно. Если вы сочтете желательным, оставайтесь у нас и дольше за вполне умеренную символичную плату. В свою очередь, я надеюсь, что это недоразумение останется между нами.

Пейтон кивнула, хотя задерживаться в Гонконге не собиралась. Со всеми делами она вполне управится за три дня.

Оставшись одна, Пейтон задумалась. Увидеть кровь — не к добру. Неужто ее опять ждут неприятности? И как она умудряется вечно во что-то вляпаться? Впрочем, если послушать Барри, все приметы — глупое суеверие.

Барри был здравомыслящим человеком. Он не верил ни в приметы, ни в толкование снов, пренебрежительно относился к гаданию, смеялся над астрологическими прогнозами и даже отрицательно относился к новым веяниям в медицине: гомеопатии и акупунктуре. Однажды он вычитал, что в прежние времена женщины, чтобы сохранить привлекательность, принимали микроскопические порции мышьяка, и долго потешался над этим.

Если забыть об окровавленных простынях, которые горничная быстро сменила, отель казался поистине фешенебельным. Пейтон успела заметить и стены из отполированного гранита, и мраморную лестницу, и огромные зеркала в холле. Роскошным оказался и номер: кондиционер, удобная мебель, большая ванная комната, в которой никель соперничает с кафелем и фаянсом. Сам отель походил на живой, не обремененный болезнями организм со своими легкими, сердцем и кровеносной системой, подчиненный одной задаче: освободить постояльцев, способных раскошелиться, от любых тягот жизни, предоставив им в качестве компенсации тренажеры и штанги в спортивном зале.

На столе в номере Пейтон стояла ваза с ягодами и фруктами. Она окинула ее взглядом: белые персики (таких она не видала), желтовато-розовые бананы, апельсины, лимоны, вишня, крупная земляника, виноградные гроздья. Рядом стояло большое блюдо с обложенными льдом несколькими кумкватами, арбузом и дыней.

Пейтон вздохнула. В детстве она ела только бананы, апельсины и яблоки. Другие фрукты семье были не по карману.

Из окон комнаты виднелся пролив, а за ним — Коулун,[4] огромное нагромождение зданий на другом берегу, под которым ютились лодки и катера, похожие издали на игрушечные кораблики.

Пейтон разделась, залезла под одеяло и предалась размышлениям. Хорошо бы познакомиться с состоятельным бизнесменом, который, прежде чем кинуть ее в постель, заставив шире раздвинуть ноги, купит ей вечернее платье, преподнеся его в шикарной коробке. Ну а если этот воображаемый кавалер проявит прыть и в постели, она не станет противиться. Это в двадцать лет она о сексе даже не помышляла, мечтала о чистой большой любви, только настоящих кавалеров не находилось. Сверстники, крутившиеся вокруг, горели одним желанием: перепихнуться и смыться — сунуть, вынуть и бежать, на их языке.

В холле Пейтон успела прочесть, что менеджеров туристских агентств приглашают в бар на коктейль и на фуршет в ресторан. Однако после долгого перелета принимать участие в шумном сборище не хотелось. На таких приемах, похожих друг на друга как две капли воды, она бывала не раз. Среди посетителей почти одни женщины, молодые и молодящиеся со сногсшибательными прическами, кричащими за хозяйку: «Я девчонка что надо». Разговоры вечно одни и те же: о Марокко, Намибии, Индии, красотах Ниагарского водопада…

Мужчин мало — в туристическом бизнесе прилично не заработаешь. К тому же менеджеры, а скорее, просто агенты — мелкие сошки. На таких приемах все мужчины невзрачные, словно выжатые лимоны. Между тем каждый из них, у кого завалялись в кармане хоть какие-то деньги, мог не только рассчитывать на успех, но и имел неплохую возможность выбрать даму по вкусу. Такие не обходили вниманием и ее, и, если не подворачивался кавалер побогаче, она принимала приглашение пообедать, но только сидя в каком-нибудь ресторанчике, ей неизменно казалось, что она не за тысячи миль от Штатов, а в Миннеаполисе или Скоттсдейле.

Сон не шел. Пейтон ворочалась с боку на бок, но заснуть не могла. Видно, переутомилась в дороге, взвинтили нервы. Она встала, достала из сумки вибратор на батарейке и легла снова. После мастурбации уснет непременно. Пейтон представила, что рядом с ней улыбчивый незнакомец, похожий на гангстера, а у кровати ждет своей очереди целая вереница обнаженных мужчин, пожирающих ее взглядом.

Вот на ней уже один, другой, третий, и Пейтон стало казаться, что она поднимается по холму, но вот силы тают, и она катится вниз. Пейтон застонала, вскрикнула, затихла в изнеможении и погрузилась в сладкое забытье.

Для Пейтон мастурбация была обычным занятием, стоявшим в одном ряду с чисткой зубов и едой. Разница заключалась лишь в том, что мастурбация не обходилась без соответствующего настроя, в котором главную роль играло воображение, обычно не сопутствующее другим обыденным действиям. Разве кто ест рыбу, представив ее себе мирно плавающей в воде?

Пейтон даже отдавала предпочтение мастурбации. Секс с партнером доставлял удовольствие не всегда. Не каждый раз попадался привлекательный, хорошо сложенный партнер, способный доставить женщине наслаждение.

А вот мужчины мастурбируют постоянно. Пейтон знала об этом доподлинно. Для того и покупают эротические журналы. Зато полагалось, что среди женщин мастурбацией занимаются лишь проститутки, лесбиянки и порнозвезды. Пейтон такое мнение не смущало. Правда, свои занятия она держала от мужа в тайне. Впрочем, он никогда не лез в душу, не копался в ее бюро и не вскрывал ее почту. А если Пейтон иногда и задумывалась над своим неотвязным пристрастием, то отвечала себе словами из популярной песенки «Ну и что?»

Пейтон медленно просыпалась, нежась в мягкой постели и непроизвольно прислушиваясь к непривычным шумам: монотонному гудению кондиционера, шагам в коридоре, кем-то оброненному сердитому восклицанию. В гостинице все шумы звучат по-другому, иначе, чем дома, но через день-другой к ним привыкаешь, не обращаешь на них внимания.

Приняв душ и одевшись, Пейтон вышла на улицу. Перед приездом в Гонконг туристов ей следовало ознакомиться с городом. Был конец рабочего дня, и из небоскребов, окружавших отель, находившийся в деловой части города, высыпали толпы людей, казалось, не отличавшихся друг от друга, — и мужчины, и женщины были одеты почти одинаково: в серую, одного фасона одежду. На перекрестках толпа делилась, чтобы наполнить серой безликой массой соседние улицы.

Пейтон не спеша шла по улице, которая неожиданно привела на площадку, расположенную у высокого крутого холма, где находился громадный, с промежуточными площадками, эскалатор. По лестницам — вверх и вниз — двигалась все та же серая безмолвная масса. Казалось, произошла ужасная катастрофа, и души погибших в ней, исполняя волю Всевышнего, направляются в иной мир, одни наверх — в рай, другие вниз — в преисподнюю.

Пейтон ступила на лестницу и неожиданно увидала, как на встречной ленте вверху, в воздухе, мелькнула дамская сумочка, схваченная мускулистой, несомненно, мужской рукой. Мгновение, и мимо Пейтон по свободной стороне встречной лестницы пробежал, держа в руке сумочку, черноволосый мужчина сродни опереточному злодею, но только ей показалось, что этот дерзкий грабитель походит на незнакомца, который утром ей приветливо улыбался, поймав ее опрометчивый взгляд. Правда, была и разница: убегавший мужчина одет по-другому, а его длинные волосы собраны в благообразный пучок.

Но вот он оглянулся, оскалив зубы и, казалось, взглянув на Пейтон, и она рассудила, что не ошиблась — тот самый мужчина, похожий на гангстера! Но только странное дело: произошло ограбление, а никто не всполошился, не поднял крик. Люди в сером, все так же спокойно, с бесстрастными лицами, двигались вверх и вниз.

Поднять тревогу самой? Но на нее станут оглядываться, сочтут, что она рехнулась. Да и без полицейских не обойдется. Пейтон похолодела, представив, что ей придется объясняться в полицейском участке, где ей предложат для опознания дерзкого вора кипу замусоленных фотографий подозрительных типов, один краше другого. Такая перспектива не из приятных. К тому же, может, ей все привиделось? Она устала в дороге, попала в непривычную обстановку. Неужто галлюцинации? После длинной изнурительной дороги может случиться всякое.

Так и не придя к разумному объяснению необычайного происшествия, Пейтон направилась в клуб «Тонг-Тонг», свободный для посещения гостями отеля, в котором остановилась. Клуб размещался на большом океанском лайнере, поставленном на прикол, на вид постройки времен «Титаника». Однако было трудно определить, выглядел ли этот корабль так изначально или ему придали специально восточно-колониальный стиль с характерными атрибутами: канапе из лакированного красного дерева с бархатными сидениями, широкими лестницами с осыпающейся с перил позолотой, помутневшими зеркалами и гравюрами, изображающими степенных китайцев, — то ли императоров, то ли национальных героев.

Пейтон поднялась в бар. За стойкой стоял бармен в цветистой феске, задумчиво протиравший салфеткой тонкий стакан. За одним из столиков сидели трое официантов, все в парадной матросской форме: фланелевой рубахе с широким воротом. Посетителей в баре не было. Пейтон почувствовала себя неуютно. Немного поколебавшись, она села за столик и заказала коктейль.

Коктейль принесли в бокале, из которого торчал зонтик в виде миниатюрной китайской пагоды. На дне бокала виднелось несколько блестящих ягодок; Пейтон потыкала их заостренным кончиком зонтика, и они дрогнули, как желе.

В бар вошли двое мужчин, по говору англичане. Один из них, по виду священник, был невысоким упитанным человеком с пухлыми щечками, носом пуговкой, невыразительным ртом и блекло-голубыми глазами. Его спутник внешне являлся ему полной противоположностью. Он был высок, а его необыкновенную худобу подчеркивала длинная шея, на которой, как на шесте, сидела круглая голова с глубоко посаженными черными глазками.

Мужчины сели за столик, заказали джин с тоником и дружно заговорили, перебивая друг друга. О чем шла речь, Пейтон не поняла, да и понять было сложно. Казалось, что рты собеседников забиты стучащими друг о друга мелкими камешками, и говорившие напрягали все силы, чтобы их случайно не выплюнуть.

В бар в сопровождении двух мужчин, по виду преуспевающих бизнесменов, вошла китаянка в шикарном платье, стоившем не менее двух тысяч долларов. Пейтон вздохнула. Хорошо жить в семье, обеспеченной на тысячу лет вперед.

В бар вошло еще несколько человек; помещение заполнялось. Была пятница, и желающих пропустить по стаканчику оказалось немало.

Но вот Пейтон вздрогнула: в бар в сопровождении японского бизнесмена вошел таинственный незнакомец — то ли гангстер, то ли грабитель, то ли оговоренный ею в душе обыкновенный добропорядочный горожанин. Пожалуй, он был последним из тех, с кем она хотела бы встретиться… Нет, он был единственным человеком, с кем она хотела бы познакомиться. Если бы она повстречала его на улице, то, не стесняясь, кивнула бы, а то бы и поздоровалась.

Размышления Пейтон прервал подошедший официант.

— Господа с того столика, — вкрадчиво сказал он, сопровождая речь жестом, — хотят заказать вам выпивку.

Не встретив возражений, официант направился к стойке и вскоре вернулся с бокалом вина. Пейтон взяла бокал в руку и, сделав приветственное движение, одарила улыбкой внимательных кавалеров.

— Один из этих господ просит вас пересесть за их столик, — добавил официант.

— Японец? — спросила Пейтон, поставив бокал на стол.

— Нет, другой, его друг.

— А кто он?

— Мистер Сянь Жун Чен. Он часто бывает у нас. Его имя хорошо известно в Гонконге.

Пейтон встала и едва не взяла бокал, но вовремя спохватилась — она вспомнила, что по заведенному этикету перенести бокал на другой столик должен официант. С этикетом Пейтон была не в ладах. Мудреные правила быстро вылетали из головы. Да и к чему помнить, что, к примеру, салфетку, усевшись в ресторане за столик, следует положить себе на колени, а если отправишься в туалет, оставить ее на стуле, и, наконец, аккуратно сложив, положить на стол перед тем как уйти?

Сянь Жун не замедлил перейти на дружеский тон. Он поднялся из-за стола и обратился к Пейтон как к старой знакомой.

— Как поживаете? Увидев меня, вы даже не улыбнулись. Вот уж не ожидал.

— Сянь Жун! Вот так встреча! — подыграв ему, ответила Пейтон. — Я, право, вас не заметила. Сидела, как в забытьи. Всему виной длительный перелет, смена часовых поясов. Не обижайтесь на меня, бэби.

Сянь Жун улыбнулся и произнес:

— Позвольте представить вам моего хорошего друга, мистера Хироси Ямамото.

Японец встал, поклонился, достал из бумажника визитную карточку и, сложив руки ковшиком, протянул ее Пейтон. Взяв карточку, Пейтон открыла сумку и протянула японцу свою визитку, сообразив, что ее имя не знают. Японец поклонился опять.

— Вы живете в Гонконге или приехали по делам? — спросил Сянь Жун.

— Приехала на несколько дней.

— Впервые в этих краях?

— К сожалению.

— И как вы нашли Гонконг?

— Я только что прилетела, успела только заметить, что город огромен.

Пейтон чувствовала, что говорит слишком раскованно, с американским апломбом. К тому же за два с лишним десятка лет она так и не сумела отделаться от бостонского говора. В обществе церемонного обходительного японца лучше было бы говорить холодно-слащавым голосом чопорных англичанок, распивающих чай из фарфоровых чашечек с серебряным чайником на столе и непременными щипчиками для сахара.

— К великому сожалению, должен покинуть вас, — вздохнув, произнес японец. — Дела. Миссис Эмберг, был чрезвычайно рад познакомиться с вами. Желаю приятно провести время. — Он встал, поклонился и направился к выходу.

— Все американки такие, как вы? — спросил Сянь Жун, проводив взглядом японца.

— Что вы имеете в виду?

— Способность быстро сориентироваться и… — он на секунду задумался и продолжил: — Скажем так: непосредственность. Вы назвали меня «бэби».

— Бэби? Что-то не помню. Наверное, просто вырвалось. Надеюсь, я не шокировала вашего друга. Я — американка, вы правы, но не все американки одного склада. Возможно, я и впрямь излишне непринужденна.

— Вам что-нибудь заказать?

— Я еще и с этим не справилась, а уже захмелела, — ответила Пейтон, поднимая бокал.

Она была счастлива. Наконец она встретила необычного человека с экзотической внешностью, да еще полного сил и скрытого обаяния.

— Может, нам продолжить знакомство где-нибудь в другом месте? — спросила Пейтон.

— Не возражаю. А где?

— В моей гостинице тоже бар, — сказала она и внутренне содрогнулась, ощутив эротическое влечение.

Дыхание ее сбилось, во рту пересохло, кровь отхлынула от лица.

Когда она поднялась, то почувствовала, что ее трусики увлажнились. Пейтон смутилась. Неужто одно присутствие этого человека довело ее до экстаза? Да, так и есть. Теперь Сянь Жун казался Пейтон настоящим красавцем. Даже исходящий от него запах — то ли корицы, то ли женьшеня, а, может быть, и фиалки — волновал, кружил голову, возбуждал, как наркотик.

На улице возбуждение не прошло. У нее подгибались ноги, хотя она и опиралась на руку кавалера. Скорее поймать такси, а то на нее обратят внимание. Должно быть, она в таком состоянии, в котором случается бывать и мужчинам, когда они, будучи на людях, стараются скрыть под одеждой следы внезапного похотливого возбуждения.

Бар в отеле был забит до отказа. От табачного дыма, казалось, нечем дышать.

— Пойдем ко мне в номер, — Пейтон перешла на доверительный тон.

Сянь Жун промычал нечто невразумительное. Она потянула его за руку.

Лифт сверкал сталью и алюминием и походил, казалось, на бункер, в котором мог укрыться и президент во время войны.

Пейтон изнемогала.

— У тебя есть презерватив? — спросила она, едва войдя в номер.

— Я совершенно здоров, — сказал Сянь Жун. — А разве ты не пользуешься противозачаточными таблетками?

— С резиной спокойнее, — нетерпеливо сказала она и принялась расстегивать ему пуговицы.

Сянь Жун отстранился.

— Ты слишком торопишься, — сказал он.

— Тороплюсь? — Пейтон опешила.

— Мы мало знакомы, — пояснил Сянь Жун. — Давай подождем… хотя бы до завтра. Узнаем друг друга получше, и тогда вполне вероятно…

Пейтон была уверена, что больше не увидит его. Секс для нее был только физическим удовольствием. Однако находились такие — и даже среди мужчин — кто искренне полагал, что секс не только плотское наслаждение, но и духовная близость между партнерами.

— Ну и ну! — в сердцах воскликнула Пейтон, оставшись одна. — Я же хотела только перепихнуться.

Глава четвертая

Выйдя замуж, Пейтон сочла, что ей сказочно повезло. Женившись на ней, Барри купил квартиру в Верхнем Уэст-сайде, престижном респектабельном районе Нью-Йорка. К тому же Барри имел доходную уважаемую специальность — он был дантистом, совмещающим лечение с протезированием зубов. Выйдя за него замуж, Пейтон смогла оставить докучливую работу, не приносившую достойного заработка.

До замужества она жила в жалкой лачуге в пригороде Бостона, ютясь в одной комнате с матерью, после того как Донни, ее непутевый брат, возвратился домой, отсидев за жульничество в тюрьме. В семье, и так еле сводившей концы с концами, появился нахлебник, лишний и весьма прожорливый рот. Донни бездельничал, хотя и уверял, что ищет работу. На самом деле он целыми днями пялился в телевизор и смолил сигареты.

В конце концов Нелл, у которой ее единственный сын вечно ходил в любимчиках, устроила Донни в кулинарную школу, потратив на это почти все свои сбережения. Нелл рассчитывала, что Донни, если даже не сможет устроиться на работу, по крайней мере, сумеет после окончания школы заменить ее у плиты и накормить уставших за день на службе мать и сестру.

Но только Нелл просчиталась. Окончив школу, Донни поступать на работу не собирался, а его стряпня доводила до тошноты. Правда, Нелл руки не опустила, начав штудировать объявления. Повара требовались повсюду, но Донни упорствовал, говоря, что не пойдет работать в грязную забегаловку, а в ресторан не возьмут на работу бывшего заключенного, так что туда нечего и соваться.

Старшие сестры Пейтон, Кэти и Бренда, давно сбежали из дому, заявив, что им надоело занудство матери, которая каждый вечер вздыхает о мебели, проданной за гроши, а на поверку оказавшейся немыслимо дорогой. Истинную стоимость мебели вся семья узнала из передачи по телевизору, которая велась с аукционных торгов. Увидев на экране свое былое имущество, Нелл пришла в тупое недоумение, а когда до нее дошло, что мебель продали за четыреста тысяч долларов, ее чуть не хватил удар. Эта мебель — рухлядь, по мнению всей семьи, — досталась Нелл по наследству, но эта рухлядь действовала на нее угнетающе, тяготила, давила, а дети сначала просто опасались ее. Да и какие другие чувства мог испытать ребенок, глядя на темный комод на ножках, мрачные тяжелые стулья и огромный письменный стол, который Нелл, вероятно, из суеверного уважения называла лишь по-французски: secretaire l'abbatoir.

По словам Нелл — которая страдала психическими расстройствами, не раз приводившими ее на больничную койку и в конце концов доконавшими, — их далекие предки прибыли в Америку из Европы вместе с первыми колонистами на вошедшем в историю паруснике «Мэйфлауэр».[5] Узнав об этом, Пейтон долго находилась в недоумении: с какой стати ее предков понесло на борт корабля, отправлявшегося в неведомое, когда они могли и дальше сидеть у растопленного камина в благополучной цивилизованной Англии? Возможно, они были еретиками и отправились на край света в поисках религиозной свободы, а может, были просто душевнобольными, чьи гены через несколько поколений передались ее матери.

На вопрос — любит ли она Барри, своего жениха — Пейтон вряд ли могла внятно ответить. Она не изводила себя любовным томлением, не сидела у телефона, ожидая звонка любимого, и не рыдала, если он не звонил в назначенный час или был невнимательным.

Впрочем, Барри не давал для этого повода. Он был заботливым, обязательным, заслуживавшим доверия — словом, Барри ей нравился, а любовь, о которой она прежде мечтала, теперь казалась необязательной — что с нее толку: она все равно пройдет, любовью сыта не будешь.

Кроме того, у Пейтон не было выбора: круг ее знакомых был ограничен — она проводила целый день на работе, уткнувшись в компьютер. Но она была привлекательна, пожалуй, даже красива, и не заметить ее было нельзя. «Вы не актриса?» — такой вопрос ей задавали не раз, но Пейтон, в отличие от немалого числа сверстниц, не тянуло на сцену; к тому же она понимала, что стать «звездой» нереально, а быть посредственностью не хотела.

Знакомству с Барри предшествовало немаловажное обстоятельство: Пейтон, устав от домашних дрязг, переселилась в городскую квартиру, которую снимала вместе с несколькими девицами того же достатка, что и она.

Одна из этих девиц, разбитная, с немыслимыми кудряшками, почти каждый вечер приводила с собой парня, всякий раз нового, и, никого не стесняясь, укладывалась с этим парнем в постель, чтобы предаться страстной любви с неизменными стонами. Другая — кожа да кости — беззастенчиво опустошала чужие кастрюли, видно, для того, чтобы не упасть на работе.

Да и сама квартира оказалась неважной: летом в ней было жарко, а зимой холодно. Раздражала Пейтон и квартирная плата; ей приходилось выкладывать те же деньги, что и соседкам, хотя ее кровать стояла в гостиной, проходной комнате. Ко всему прочему и дорога до работы стала занимать больше времени.

В конце концов Пейтон стада подумывать о возвращении к матери, надеясь, что, избавившись от платы за угол, она сумеет накопить деньги хотя бы на подержанную машину. На новом месте ее ничто не держало, а разговоры соседок, неизменно крутившиеся вокруг новых знакомств, начинали надоедать.

Парня не было лишь у Пейтон, и по вечерам она сидела обычно дома и лишь иногда — чтобы развеяться — встречалась со своей подругой Викторией, служившей няней в больнице. В свободную минуту Виктория бегала в бар напротив, и найти ее не составляло труда.

И вот однажды, уже после того как Пейтон вернулась к матери, она решила скоротать время с подругой. Она отправилась в бар, хотя в то время рано темнело, а на улице было холодно. Бар был полон народу, но Пейтон быстро нашла подругу.

Виктория была высокой девицей с бледно-розовой кожей и вялыми, хотя и тщательно причесанными длинными белокурыми волосами. Лучшим в ее внешности были глаза: большие и жизнерадостные, наглядно передававшие характер своей хозяйки. Жизнерадостность привлекает, и Виктория никогда не страдала от одиночества.

— Ты не представляешь, что сегодня случилось, — затараторила она, едва увидев подругу. — Жуть! Меня подозвал больной, наркоман паршивый. Он что-то пробормотал, да я не расслышала, ну и склонилась над ним. Так вот, представь: он схватил меня за руку и потянул ее к пенису, прямо под одеяло — для чего, объяснять не надо, ты понимаешь. Я, естественно, отдернула руку и неожиданно наткнулась на шприц, который этот паршивец прятал под одеялом. Я вскрикнула, а увидев на руке кровь, в сердцах схватила его за пенис, оказавшийся с гулькин нос, и дернула так, что этот дурень заорал во весь голос. Хорошо, что поблизости не оказалось старшей сестры — ну, грымзы, я тебе рассказывала о ней — а то бы мне точно не поздоровилось.

— Ты пьешь дорогой коктейль, — заметила Пейтон.

— Не на свои шиши. Покрути головой: большинство мужиков — приезжие. Дантисты. Приехали со всей страны на симпозиум. Видать, не жмоты. Всех девиц угощают.

Барри Эмберс произвел на Пейтон приятное впечатление, хотя он и не был похож на того красавца, о котором она когда-то мечтала. У него была заурядная внешность — с таким человеком поговоришь, а назавтра, встретив, не узнаешь в толпе. Но он был предупредителен, добр и производил впечатление человека, которому вполне можно довериться — не обидит. А вот на дантиста с суровым взглядом и безжалостными руками он не был похож ни капельки. Скорее он походил на трудолюбивого и аккуратного фермера, снимавшего сапоги, прежде чем войти в дом.

— А на дантиста вы совсем не похожи, — улыбнувшись, сказала Пейтон.

— А на кого же я похож? — спросил Барри.

— Скорее на фермера.

Барри беззаботно запел:

А мы, евреи, работаем в поле,

И каждый в кибуце[6] судьбою доволен.

То бессовестно лгут,

То напрасно орут:

«Не для хитрых евреев фермерский труд».

Пейтон расхрабрилась и рассказала Барри о кошмарной истории, случившейся с ней, когда ей было четырнадцать. Тогда ее старший брат Донни взял ее с собой на каток, залитый на пустыре. Она каталась на коньках, а Донни, мечтавший стать хоккеистом, самозабвенно гонял шайбу. Дело кончилось тем, что он попал ей шайбой в лицо и выбил два зуба, и не каких-нибудь, а передних, после чего пришлось вставлять зубы.

— Разрешите, я посмотрю, — сказал Барри.

Он запрокинул ей голову и заглянул в рот. Его большие руки были мягки, как вымя коровы, решила Пейтон, все еще представлявшая Барри не дантистом, а фермером.

— Ну и ну! — Барри покачал головой. — Грубая работа. Видно, вам попался халтурщик…

— У меня не было выбора. Меня мучили в клинике, в которую направила страховая компания.

— Каждая работа требует полной самоотдачи, — назидательно сказал Барри, — а работа врача — в особенности. А эти два зуба вам следует заменить, вы так красивы…

— На это потребуются огромные деньги.

— Гм… — Барри окинул Пейтон пристальным взглядом. — Я могу сам вами заняться как только освобожусь. Полагаю, вам не нужно экономить на завтраках, чтобы расплатиться со мной.

— Вы так добры.

Барри расцвел и перешел на доверительный тон.

— У вас прекрасные зубы, за исключением этих двух. То-то я удивлялся, что, улыбаясь, вы не раскрываете рот. Но это все поправимо, я обязательно займусь вами. У вас великолепная структура зубов — так и просится на рекламу. А на меня вы можете положиться, я хороший дантист. Собираюсь в будущем купить частную практику, а когда разбогатею, займусь филантропией, стану лечить бедных, сирот.

— Помогать людям — благородное дело, — подхватила Пейтон. — А еще животным. Обожаю животных. Держу с детства собак. Если бы не они, я бы рехнулась. Я бы тоже не прочь заняться благотворительностью, да только… — она развела руки.

— Будет достаточно и того, что ваша улыбка принесет людям радость, — на полном серьезе произнес Барри.

Он никогда не говорил женщинам комплименты, это было ему просто несвойственно. Однако он, видно, почувствовал, что хватил через край, потому что смутился.

Но Пейтон стоила комплимента. Она была действительно привлекательна. Такой фигуре, как у нее — высокая грудь, тонкая талия, узкие бедра — можно было и позавидовать. Ее чистое с гладкой кожей лицо оттеняли иссиня-черные волосы, а из-под прямых темных бровей смотрели глаза необычайной, удивительной синевы — подруги часто спрашивали ее, не носит ли она цветные линзы.

Пейтон была небогата и потому одевалась просто: непритязательная блузка и джинсы были ее обычной одеждой. По характеру она была замкнутой, даже робкой, а со стороны — для парней ее круга — казалась холодной и недоступной. Конечно, не один на нее заглядывался, пялясь на высокую грудь или на полную попку, провожая ее глазами. Заметив на себе плотоядный взгляд, Пейтон обычно хмурилась, а если рядом оказывалась подруга, то пренебрежительно говорила: «У этих парней мозги набекрень».

Возможно, всем этим и объяснялось то странное, на первый взгляд, обстоятельство, что, дожив до двадцати трех лет, Пейтон не только не вышла замуж, но даже не имела поклонников.

Барри собирался пробыть в Бостоне неделю — ему еще предстояло прослушать лекции, принять участие в семинаре и посетить выставку новых зубоврачебных инструментов и оборудования.

Сообщив Пейтон о своих планах, Барри пригласил ее поужинать вместе с ним на следующий день. Пейтон не успела ответить: ее схватили за локоть.

— Посмотри на того парня у стойки, — зашептала Виктория. — Ну… на рыжего.

Пейтон увидела худощавого парня с копной рыжих волос.

— Он только что пришел, — продолжила Виктория страстным шепотом. — Я положила на него глаз еще позавчера. Он тоже дантист, но дело не в этом. Говорят, у него пенис что надо. Я, по глупости, думала, что большой пенис лишь у крупных парней с длинным носом. Выходит, я ошибалась.

Надо проверить.

— Желаю успеха, а мне пора.

— Подожди, ты поможешь мне с ним познакомиться.

— У тебя завтра свободный день, — возразила Пейтон, — а мне на работу. Брякни мне завтра в офис. — Она оглянулась. Барри стоял в двух шагах. Неужели все слышал? Навряд ли. Благовоспитанный человек не станет прислушиваться к приватному разговору.

— Вы уже уходите? — спросил он.

— Мне пора, — ответила Пейтон.

— Можно вас проводить?

Пейтон не хотелось объяснять Барри, что до ее дома сначала надо ехать час на автобусе, а затем идти пятнадцать минут пешком. Чего доброго, он еще опоздает на последний автобус в город, и тогда придется оставить его ночевать в убогой халупе. Сраму не оберешься! О том, что Барри может воспользоваться такси, ей и в голову не пришло.

Пейтон жила в Уортингтоне, небольшом городке, стиснутом двумя соседними городками, которые с годами постепенно благоустраивались. Особенно похорошели улицы городков: с построенных в викторианском стиле домов сняли виниловое покрытие и, отремонтировав, вылизали до блеска.

Уортингтон остался нетронутым. Старые покосившиеся дома давно раздулись от сырости, словно выловленные из воды трупы, и, нависнув крышей над обветшалым крыльцом, грозили развалиться в любую минуту. Почти все дворы были покрыты цементом — верным средством от грязи, — что позволило большому числу умельцев построить в них небольшие бассейны, в которых летом резвились дети, заполняя улицы визгом и гиканьем.

Рядом с городком простирались казавшиеся поистине бесконечными скоростные восьмиполосные автострады с четырехполосными ответвлениями, которые вели к гигантским парковкам, окруженным торговыми комплексами, забитыми в выходные толпами покупателей.

По автостраде можно было мчаться часами, прежде чем вместо примелькавшихся заводских труб увидеть в стороне парк или пляж, в котором с красочными бикини на загорелых телах соседствовали татуировки и пирсинг, вошедшие в моду у образованной молодежи верхней прослойки среднего класса.

В Уортингтоне пляж заменяла покрытая цементом небольшая площадка у мелкого, по колено, бассейна, а парк — низкорослые деревца, покрывавшиеся летом несколькими листочками, которым хватило бы места в кармане куртки. По словам старожилов, несколько десятилетий назад на улицах росли мощные вязы, но они высохли, и их выкорчевали один за другим. Однако в это не верилось — небо над Уортингтоном даже в солнечную погоду было вечно затянуто сизой, унылой дымкой. Зимой на улицах городка лежал грязный, покрытый копотью снег, а весенняя грязь сменялась трещинами в земле и коричневатой въедливой пылью.

Окруженный лентами автострад с мрачными виадуками и серыми, неприглядными эстакадами, Уортингтон с двумя соседними городками походил на затерянный мир из фантастической повести.

Пейтон добралась до дому только к полуночи. Дом, ничем не отличавшийся от соседних, был таким же старым, раздутым и покосившимся. С крыши угрожающе свисали сосульки, которые днем, когда чуть припекало солнце, падали вниз с оглушительным грохотом. Крыльцо было завалено снегом, покрытым твердой осклизлой коркой. На крыльце размещались две двери со звонками-трещотками, а над ним высилась покосившаяся фигура пучеглазого Санта-Клауса, по виду находившегося в подпитии, изготовленная из пластика к Рождеству сыном соседей, успевшим отсидеть, как и Донни. Одна дверь вела на второй этаж в квартиру матери Пейтон; за другой дверью, внизу, жили соседи.

В прихожей Пейтон встретило тиканье ходиков. В квартире были и другие часы — электронный будильник с музыкой, из которого могли литься в нужное время мелодии американских народных песен: «Она пошла в горы», + Пирог и пудинг», «Я оставил свое сердце в Сан-Франциско». В полночь часы наигрывали «Yesterday».

Нелл не спала. Она сидела на диване, подобрав ноги, и смотрела ток-шоу по телевизору. Пол-экрана занимала огромная птица, пожиравшая один за другим неочищенные бананы из рук худого, как щепка, чернявого человека, у ног которого стояла большая корзина с фруктами, видно, уже изрядно опустошенная.

— Этот казуар — потомок давно вымерших динозавров, — уверял телеведущего владелец редкостной птицы. — Взгляните на его лапы. Он может бежать со скоростью тридцать две мили в час.

Казуар наклонился, вытащил из корзины большой оранжевый апельсин и целиком проглотил его.

— Я думала, ты уже спишь, — произнесла Пейтон, снимая пальто.

— Мне не до сна, — ответила Нелл жалобным голосом. — Как назло, разболелся зуб. Придется снова идти к дантисту. Не приведи бог, опять попадется какой-нибудь вертопрах. В прошлый раз, когда я была у врача — совсем забыла тебе рассказать — этот хлыщ, заглядывая мне в рот, умудрился шлепнуть по попке подававшую ему какой-то крючок пышнотелую ассистентку.

— И ты не возмутилась?

— Не хочу говорить об этом. Как вспомню, так мурашки по телу бегают. — Голос Нелл напоминал голос актрисы времен кино тридцатых годов, однако она искренне полагала, что так и должен говорить благовоспитанный человек. — Дорогая, — продолжила Нелл, — принеси мне, пожалуйста, настольную лампу, которую мне подарил Пол Майлс, председатель правления «Лорс Индастри».

— Ma, почему ты не скажешь просто: «Принеси мне настольную лампу»?

— Неужели ты завидуешь матери, которая в молодости вращалась в изысканном обществе?

— Ma, ты примешь лекарство?

— Пожалуй, — Нелл спихнула с дивана одну из своих собак, здоровенного пса, ответившего ей укоризненным взглядом. — А как ты провела вечер? Славно повеселилась?

— Придется снова напомнить тебе о зубах. Я познакомилась в баре с дантистом. Приятный парень. Он пригласил меня завтра поужинать.

— Если ты подцепишь его, он может бесплатно заменить тебе передние зубы. Может, он займется и мной?

— Ma!

— Дантист — не так плохо, — продолжала рассуждать Нелл. — У дантистов пациенты не умирают. Правда, жаль, что твой знакомый не хирург-косметолог. — Нелл копила деньги на подтяжку лица и удаление жировых отложений. Ей было шестьдесят пять. Она родила Пейтон последней — в сорок два года. Первой родилась Кэти, жившая теперь во Флориде и растившая с мужем двоих детей. За ней появилась Бренда, ставшая медиком и работавшая в водолечебнице, находившейся в Колорадо. Третьим в семье ребенком был Донни, который теперь лечился от наркозависимости в специализированном диспансере, расположенном в Висконсине. Никто из них не приехал на Рождество, что было простительно лишь для Донни, и Нелл долго ворчала, коря дочерей, забывших про мать, не пожалевшую сил и здоровья для их воспитания.

— Тебе давно пора замуж, — продолжила Нелл. — А дантист — хорошая партия. Сколько ему?

— Не знаю. На вид около тридцати.

— А он не женат? Узнай обязательно. А где он живет?

— Знаю только, что он не здешний. Приехал на симпозиум, пробудет в Бостоне еще несколько дней.

— Приезжий — это нехорошо. Уедет — и чувства могут остыть. Любовь на расстоянии ненадежна. Так что ты постарайся, очаруй его за эти несколько дней. Но только не ложись с ним в постель. Поспешишь — все пропало. Мне по душе пышная свадьба где-нибудь на природе. Может, к тому времени Донни уже излечится или его отпустят на время. Свадьба не хуже похорон.

Пейтон вздохнула и пошла за настольной лампой — видно, Нелл хотела почитать перед сном или просмотреть почту, обычно состоявшую из рекламных листков. Нелл ничего не выбрасывала, и в комнате росли кипы старых журналов, каталогов, газет, пылившиеся на полках, на комоде и на полу, прикрывая ободранные обои.

Она не делала исключения и для другого старья — почти все ящики, имевшиеся в квартире, были забиты ненужным хламом: тюбиками без крема, авторучками без чернил, карандашами без грифеля, старыми батарейками, свечными огарками, засаленными расческами, превратившимися в камень конфетами, лотерейными билетами, не оправдавшими ожиданий, грошовой бижутерией…

Помимо дивана, на котором сидела Нелл, все еще следившая краем глаза за прожорливой птицей, обстановку комнаты составляли старомодный комод, одну из ножек которому заменяла кипа газет, ободранная кушетка, трюмо с помутневшим зеркалом, кофейный столик, сколоченный Донни из найденных где-то досок, и прялка, невесть как оказавшаяся в квартире.

Но настоящим украшением комнаты были стены с висевшими на них многочисленными картинами. Одни из них — «Горы в снегу», «Ваза с цветами» и «Олень на лесной поляне» — были куплены Нелл на распродаже «подлинных живописных полотен». Другие достались Нелл по наследству. Это были работы кисти настоящих художников, изображавшие ее предков, и теперь со стен на своих потомков глядели степенные задумчивые мужчины в костюмах разных эпох и одна миловидная дама в вечернем платье — прапрапрабабушка Нелл, леди Кларисса, бывшая замужем за английским аристократом. Комнату освещала свисавшая с потолка лампа под абажуром в блекло-красный горошек.

Общество Нелл и Пейтон разделяли собаки: чихуахуа Фли, любимица Пейтон, теплый комочек, по ночам забиравшийся ей под бок, три ищейки — Монти, Руфус и Генри, вечно слюнявые и мигом оставлявшие свои собачьи дела, если кто садился за стол, да щенок Дейзи, тоже ищейка. Собаки были на попечении Нелл, но после того как ей удалось устроиться на работу в «миленький кафетерий», она стала уделять им меньше внимания, и они часами бродяжничали по улицам, вызывая недовольство соседей.

Когда Пейтон принесла настольную лампу, Нелл все еще смотрела занимательное ток-шоу. Она могла наслаждаться увлекательным зрелищем лишь в отсутствие Донни, ибо телевизор был единственной вещью, принесенной им в дом (если забыть о досках для кофейного столика), и обычно стоял в его комнате. О том, где он достал дорогостоящий телевизор, Донни предпочел умолчать. Купить он его не мог: у него не было собственных денег даже на сигареты, но Нелл не стала пытать своего любимца.

— Я даже не знаю, хочу ли замуж за Барри, — сказала Пейтон в раздумье. — Он симпатичный, но больно уж неуклюж.

— Неуклюжие люди всегда добродушны, пакости не устроят. Не упусти Барри, а то наткнешься на дрянь вроде Эрни.

Пейтон наморщилась, словно от зубной боли. Ее передернуло от мерзких воспоминаний о проглоченном оскорблении. Эрни был барменом, с которым она познакомилась несколько лет назад. Он приехал из Португалии, чтобы подзаработать, а потом улетел домой, как оказалось, к своей жене. Убрался восвояси — туда ему и дорога, — но Пейтон долго не могла забыть оскорбления, к тому же совершенно несправедливого, брошенного этим паршивцем при расставании.

— Ты доставила мне несколько приятных минут, — пренебрежительно сказал он. — Но от тебя тянет мочой. Почаще мойся, да не забывай о своей вонючке.

— А вспомни Скотта, — наставительно продолжила Нелл. — Он вроде ухаживал за тобой, но, вместо того чтобы остепениться, нанялся матросом на торговый корабль — только его и видели. Тебе уже двадцать три, пора замуж. Своими трудами ты много не заработаешь. Если Барри сделает тебе предложение, соглашайся немедля. В крайнем случае ты можешь всегда развестись. Свадьбу лучше устроить осенью. Конечно, может случиться, что до свадьбы вы не совладаете с чувствами. На всякий случай держи в сумочке пачку презервативов. Поройся в ящиках, там найдешь.

Еще лет пять-десять назад Нелл специально ходила в бар, чтобы подцепить кавалера. Презервативы лежали в ящике с тех счастливых времен, но, верно, пришли в негодность.

— Ты думаешь, я буду счастлива, если выйду за Барри? — спросила Пейтон, полагавшая, что замужество ее матери счастья не принесло, хотя Нелл и родила четверых детей.

Ее муж, отец Пейтон, выходец из Эстонии, работал механиком в мастерской и хорошо зарабатывал, пока не пристрастился к спиртному. Хуже того, он приучил пить и Нелл. Совместные возлияния нередко заканчивались скандалами. Однажды, когда Нелл была беременна Пейтон, он ушел прогуляться и не вернулся. Позже выяснилось, что он осел во Флориде. Нелл долго честила его на чем свет стоит, но порой признавала, что он мог доставить женщине настоящее удовольствие.

— У тебя нет выбора, Пейтон, — ответила Нелл. — Ты думаешь, что, того и гляди, тебе подвернется другая партия? Это с твоим-то характером? Ты слишком замкнута, необщительна. Тебе надо на людях держаться раскованно и не шарахаться от мужчин. К вам в офис приходят клиенты…

— Да почти никто не приходит, обычно звонят.

— Тогда бывай больше на людях, займись спортом. — Нелл зевнула. — А сейчас пора и на боковую. Лампу, если хочешь, можешь забрать, она мне не понадобится. — Нелл вытащила из пачки мятую сигарету и направилась к двери, чтобы покурить во дворе. Монти, Руфус и Генри, распустив слюни, последовали за ней. — И помни, Пейтон, — Нелл остановилась в дверях, — ты — моя последняя надежда. Надеюсь, ты восстановишь былую славу нашего рода. Может, у тебя будет плантация и большой особняк с лужайкой для гольфа. Тогда о тебе напишут в журнале. Открываю «Пипл», а там о тебе и всей нашей фамилии.

— Ma, пора спать. Сходи покури и не забудь закрыть дверь.

Пейтон вздохнула, почувствовав себя одинокой, и пошла чистить зубы. Растянув губы, с опаской глянула в зеркало. Два передних действительно выделялись неестественной формой и желтизной.

Глава пятая

— Пейтон? Это я, Леонард, — прозвучал в телефонной трубке многозначительный голос.

— Леонард? Что случилось?

— Ничего, ровным счетом. С какой стати ты всполошилась? Разве в моем голосе прозвучали тревожные нотки? — Свекор Пейтон обладал странной манерой выделять голосом отдельные слова в произносимой им фразе, чем часто ставил в тупик своих собеседников. — Я сейчас недалеко от вашего дома и вспомнил, что у тебя выходной. Приглашаю тебя на ланч. Почему бы мне не позавтракать с любимой невесткой?

— А где Грейс?

— Сидит дома.

— Хорошо, давай встретимся в час.

— Лучше пораньше, а то опоздаю на поезд. Хочу вернуться двухчасовым.

Пейтон уезжала через несколько дней в Гонконг, и она собиралась после полудня пройтись по магазинам, чтобы присмотреть что-нибудь из одежды. Давно прошли те времена, когда ее в дорогу собирала свекровь, презентуя свои наряды и советуя, что надеть. Впрочем, как одеться в дорогу, вопросов не вызывало: блузка, джинсы и куртка — самое подходящее. Теперь женщины, даже летящие первым классом, иначе не одевались. Об их достатке говорила лишь сумочка, всегда отвечавшая последнему крику моды. Но что взять с собой? Пожалуй, подойдет зависевшийся в гардеробе бледно-оранжевый костюм с расклешенными брюками. Костюм — из тонкой шерсти, рассчитанной на тропический климат, — как раз то, что надо. А вот новую блузку надо купить. Хорошо бы найти с каскадом оборок и глубоким вырезом на груди.

Шел сильный дождь, дул порывистый ветер, и прохожие чуть ли не бежали по улице, крепко сжимая в руке разноцветные зонтики, похожие на слетевшихся птиц с распростертыми крыльями. Проезжавшая мимо машина обдала Пейтон брызгами. Пейтон шарахнулась в сторону и тут же угодила под шумный поток, выливавшийся из водосточной трубы.

Свекор назначил встречу в небольшом ресторанчике, который держали китайцы, умудрившиеся открыть свое заведение чуть ли не в самом центре Манхэттена, а не в китайском квартале. Впрочем, в меню китайские блюда соседствовали с обычными, и, закусив маринованными моллюсками или отведав суп из ласточкина гнезда, можно было приступить к свиной отбивной. Пейтон скользнула взглядом по перечню коктейлей: «Отвертка»,[7] «Ролле Ройс», «Манхэттен».[8] В конце меню было приписано: «Желающим предоставляются палочки для еды». Пейтон хмыкнула: вряд ли кто из рискнувших заказать китайское блюдо станет еще и пользоваться непривычным приспособлением для еды.

Посетители сидели только за тремя столиками, что было неудивительно для полудня; к тому же цены кусались. До замужества — как давно это было — Пейтон даже не помышляла о ресторане. Куда ни шло — зайти в бар, ресторан — для богатых.

Леонард еще не пришел, и, зная, что при нем горячительного не выпьешь — какая дама пьет днем! — Пейтон заказала чай с коньяком. Она бы заказала вина, но его не выдашь за невинный напиток. Пейтон едва не повторила заказ, но вовремя заметила Леонарда.

Он был тучен и невысок, а лицо его было самым обыкновенным — такое обычно затрудняются описать. На нем была куртка, а под ней — свитер, из-под которого выглядывал узел темного галстука, повязанного на клетчатую рубашку.

Поцеловав Пейтон в щеку, Леонард сел напротив.

— Ты прекрасно выглядишь, как всегда, — сказал он и обратился к официанту: — Пожалуйста, шотландское виски с содовой. — Поправив галстук, Леонард перевел взгляд на Пейтон. — Извини, что чуточку опоздал: не привык ездить в подземке. И зачем только вы с Барри живете в городе? Толчея, смог, дышать нечем. На природе жизнь здоровее. Ладно. Расскажи лучше о том, как поживает мой внук. Дает о себе знать? — Голос Леонарда, казалось, наугад подчеркивавший во фразе одно из составляющих ее слов, напоминал скачущий шарик на игровом поле рулетки. Черное, красное. Черное, черное, красное.

— Часто звонит, ни на что не жалуется, — ответила Пейтон.

Кэш учился в университете, находившемся в Пенсильвании, и на самом деле звонил домой редко, но даже и в этих случаях выудить из него что-нибудь путное было практически невозможно, ибо неизменно весь разговор сводился к обстоятельному рассказу о приключившейся с ним истории, как правило огорчительной. Однажды он с волнением рассказал, что собирался купить учебник, а в университетском магазине, где только и можно его купить, книги не оказалось — успели, как назло, распродать! — и теперь она поступит в продажу лишь через месяц, и он не знает, что делать, ибо профессор рекомендовал для занятий только этот учебник. В другой раз Кэш с не меньшим волнением рассказал, как, отправившись в кино посмотреть боевик, купил билет с рук, а тот оказался липовым, и он едва унес ноги от контролера.

— Замечательный парень! — возгласил Леонард. — Мы с Грейс собираемся летом в двухнедельный круиз по Средиземному морю. Хотим взять Кэша с собой.

— Не сомневаюсь, он с радостью согласится. Кэш любит вас.

Леонард взял в руки меню. Днем Пейтон много не ела, но вмешиваться в действия свекра, с интересом изучавшего карточку, сочла неуместным.

Словно угадав ее мысли, Леонард произнес.

— Что не съедим, заберешь с собой. Барри умнет за милую душу.

— Барри сейчас постится.

— Это хорошо. Мы раньше тоже придерживались обычаев, но в конце концов Грейс махнула на них рукой. Ты же знаешь, ей приходится много готовить для завсегдатаев нашего клуба, а после этого остается столько еды — не выбрасывать же.

Леонард казался довольным жизнью, да и грех ему было жаловаться: в средствах он не стеснялся, да и жил с Грейс душа в душу, не имея ни единого повода для серьезной размолвки почти за пятьдесят лет супружеской жизни. И все же было заметно, что он постарел.

— Ты не возражаешь, если я закажу омары по-кантонски и утку с брокколи, фаршированную кешью? — спросил Леонард.

— Полагаюсь на твой вкус, но, глядя на тебя, я бы выпила тоже. — Подозвав официанта, Пейтон заказала водку со льдом.

— А как поживает Барри?

— Не беспокойся, здоров и, как всегда, жизнерадостен. Правда, занят по горло.

Леонарду не стоило говорить, что дела у Барри далеко не блестящи; к тому же он, видимо, и сам догадывался об этом.

Когда она вышла замуж за Барри, он был полон честолюбивых планов, надежд, рассчитывал, что, обзаведясь собственной практикой, быстро окупит ее и станет получать прибыль, поговаривал о новшествах, которые привлекут пациентов. Но, видно, ему не хватило хватки, напористости. Его вечно обманывали деляги, поставлявшие ему на вид новое оборудование, а приятели, красовавшиеся теперь на журнальных страницах, переманивали его пациентов. Барри был слишком доверчив и непрактичен. Пейтон вздохнула: его планы оказались воздушными замками, а прибыли выбыли.

— Хорошо, что Барри преуспевает, — сказал Леонард, — и я был бы совсем спокоен, если бы не Белинда. Бросить мужа ради какого-то вертопраха — нам с Грейс этого не понять.

Белинда, которой было за пятьдесят, и впрямь выкинула неожиданный номер. Рассудительная, практичная — о такой никогда не скажешь, что она способна на эксцентричный поступок — внезапно ушла от мужа, бросив детей, связавшись с подающим надежды актером, на шестнадцать лет моложе ее. Однако эта связь длилась недолго. Актер вскоре стал знаменитостью и тут же бросил ее. Белинде ничего не оставалось, как вернуться в семью, но Джонатан, ее муж, указал ей на дверь, к тому же обязав платить алименты.

— Хуже всего, — продолжил Леонард, сделав глоток из рюмки, — что Белинда не может угомониться, преследует этого парня, все на что-то надеется. Такое простительно молоденькой девушке, а в годы Белинды… — Леонард сделал еще глоток, — и глупо, и безрассудно, да и безнравственно, аморально. Брала бы пример с родителей. Мы с Грейс ни разу не совершили безнравственного поступка. Не ожидал от Белинды. Всегда полагал, что она счастлива замужем. Джонатан — положительный, достойный уважения человек, добропорядочный семьянин.

Пейтон согласно кивнула. Семейная жизнь Белинды у ее степенных родителей никогда беспокойства не вызывала, а если кого они и поругивали за опрометчивый шаг, то этим человеком был Барри, женившийся на девушке из низов, взяв ее нищей. Ни Леонарду, ни Грейс даже не приходило в голову, что не Барри, а она везет воз, мотаясь по всему миру, чтобы заработать на жизнь.

— И вы никогда не делали ничего неприличного? — спросила Пейтон.

Леонард хохотнул.

— Был грех. Как-то мы с Грейс выкурили в компании по сигарете с марихуаной, но этим дело и ограничилось.

Пейтон вздохнула. В свое время Нелл тоже курила травку, но этим дело не ограничилось. Сигареты с марихуаной попались на глаза Донни, и он стал украдкой курить. Поймав сына за неблаговидным занятием, Нелл задала ему хорошую трепку, а потом махнула рукой и стала курить вместе с ним. В конце концов после очередного нервного срыва она перешла на обычные сигареты, а Донни постепенно пристрастился к наркотикам и покатился вниз, по наклонной. Пейтон не курила вообще, но курящие мужчины ей нравились. Они казались более уверенными в себе, более деловыми и даже более сексуальными, чем некурящие.

— А как поживают твои собачки? — спросил Леонард.

— Прекрасно. Теперь у меня их шесть, все — чихуахуа.

Чихуахуа пользовались в городе большим спросом, особенно в латиноамериканском квартале, их многие заводили, но многие и отделывались от них, подержав у себя месяц-другой. Увидев на улице жалкое существо с глазами, как пуговки, Пейтон не могла пройти мимо и забирала кроху с собой, чтобы отдать ее в хорошие руки, а когда ее героические усилия заканчивались ничем, то оставляла ее у себя, несмотря на протесты мужа, доходившие до скандала.

— И вот что еще, — Леонард замялся. — Только прошу тебя, никому не передавай наш разговор, даже Барри — особенно Барри. Я обсудил ситуацию заранее с Грейс и, хотя она против, все же решил с тобой встретиться. Дело зашло слишком далеко. Я имею в виду отношения Барри с Рэчел.

Пейтон удивленно подняла брови, но постаралась ответить, сохраняя невозмутимость.

— Ты говоришь о Рэчел, коллеге Барри?

— Ты в курсе дела?

Пейтон сочла за лучшее промолчать.

— Иначе и быть не может, — Леонард облегченно вздохнул. — Но это дело не только ваше. Мы с Грейс потеряли всякий покой. Барри перешел границы разумного.

— Ты хочешь сказать, что Барри сует свой пенис в чужую дырку?

Леонард оторопел и настороженно огляделся по сторонам.

Пейтон усмехнулась. В обществе родителей Барри она никогда не позволяла себе не то что грубить, но даже повышать голос, с неизменным спокойствием выслушивая их бесконечные наставления и слащавые похвалы, которыми особенно одолевала ее «любящая» свекровь. Все, хватит! Жаль, что попался под руку Леонард, а не Грейс. Что-то он скис. Ничего, стерпит, а дома найдет утешение у жены. Его маленькие мясистые губы, скривившиеся от тупого недоумения, как у обиженного младенца, вполне приспособлены для того, чтобы сосать женскую грудь. Дома он найдет им применение. Без утешительницы мужчине не обойтись.

— Мне нет дела до этого, — холодно продолжила Пейтон. — Пусть сует свой поганый пенис хоть в мясорубку. Я сыта им по горло. Приелось.

— Я понимаю, ты не в себе, — примирительно сказал Леонард, — и все же я договорю до конца, у тебя твердый характер — выдержишь. Эта женщина… Рэчел… она беременна, хочет рожать, уперлась. Она нам звонила — весьма решительная особа. Довела Грейс до мигрени, да и меня выбила из колеи. А у меня свои неприятности — на работе. Ты же знаешь, я собираюсь в этом году оставить дела — возраст, пора. Все было бы хорошо, но только несколько дней назад я получил уведомление о скорой ревизии. Просто не повезло: ревизия — редкость. Последний раз нас шерстили лет десять назад. Так вот, чтобы не вдаваться в детали, скажу тебе главное. Я хочу перевести крупную сумму на твой банковский счет, но это деньги для Кэша, я это оговорю. Произойти может всякое, и я не собираюсь бедствовать на старости лет. Но самое главное, я хочу обеспечить внука. Замечательный парень! Но я не желаю, чтобы дотошные ревизоры трясли мой банковский счет, и собираюсь перевести деньги офшорным трансфертом. Только ничего не говори Барри, иначе он замучит меня телефонными разговорами, задавал бесчисленные вопросы, да и тебя изведет.

Пейтон не слушала. Она не могла поверить, что Барри ей изменил. Пейтон знала, что все мужчины не без греха, да и сама она далеко не безгрешна, и все-таки неожиданное известие затронуло ее за живое.

— Да ты меня не слушаешь, Пейтон, — сказал Леонард.

— Немного разнервничалась. Пожалуй, выпью еще. — Она поманила официанта.

— Так вот, — продолжил Леонард наставительным голосом, — я пришлю тебе в офис кое-какие бумаги. Подпиши, заверь свою подпись и сразу вышли обратно. Поверь, у тебя не будет никаких неприятностей. Речь идет об обычных мерах предосторожности, в бизнесе неизбежных. Кроме того, эта Рэчел может припереть Барри к стенке. Полагаю, он не сделает глупости, но она может потребовать отступного, а на нет и суда нет… А вот и утка, выглядит аппетитно. Я положу тебе кусочек, не возражаешь?

Перепады в голосе Леонарда начинали Пейтон нервировать. Чем он руководствовался, понять было трудно, ибо выделяемые им во фразах слова особой смысловой нагрузкой не отличались, но тем не менее он находил их с той же сноровкой, с какой ювелир с лупой в глазу отделяет от стразов настоящие камни.

Но вот, слава богу, угомонился, ест свою утку, фаршированную кешью. Пейтон сделала судорожное движение подбородком. Сделав глоток из рюмки, задумалась. Она не имела ни малейшего представления, как поведет себя Барри в сложившейся ситуации. Почувствует ли себя виноватым? Хотя он, вероятно, и раньше развлекался на стороне, а сейчас ненароком вляпался. И зачем только на протяжении многих лет ее мучила совесть после очередного падения? К тому же она изменяла мужу вдали от дома, всерьез не предполагая уйти от него, а возвратившись домой, снова становилась верной женой и добродетельной матерью.

Ее размышления прервал Леонард.

— И не забудь, когда станешь разговаривать с Кэшем, сказать ему, чтобы он нам позвонил. Кэш не звонил нам… — Леонард поджал губы и поднял глаза к потолку. — Да, пожалуй, неделю — целую вечность.

Вероятно, Леонард полагал, что Кэш звонит домой каждый день, хотя он, как и всякий студент, не часто вспоминал о своих родителях.

Когда Леонард ушел, Пейтон сначала снова обратилась к официанту, а потом еще долго сидела за столиком, подперев рукой подбородок. Поразмышляв, она решила мужа простить. С кем не бывает? Она знала об этом лучше многих других. Однако вечером, дома, она не стала ждать мужа и залезла в постель, а когда щелкнула дверь, притворилась, что спит.

На следующий день, к немалому удивлению Пейтон, ей позвонила Белинда, предложившая, как и Леонард накануне, вместе позавтракать. Пейтон было не до того, чтобы впутываться в чужие дела — Белинда сама заварила кашу, пусть ее и расхлебывает — но отказать золовке, говорившей с непривычным для нее волнением в голосе, она не решилась.

Белинда сослалась на занятость, и Пейтон согласилась приехать к ней в офис. Приемная была забита одними мужчинами. Почти все небритые, волосатые, в кожаных куртках, они нервно расхаживали по комнате и поминутно чесались, словно давно не мылись. У каждого была фотография, которую они то и дело оценивали критическим взглядом. Видно, Белинда набирала артистов на роли гангстеров, хиппи или художников.

Приглядевшись, Пейтон заметила в помещении и двух других посетителей, спокойно сидевших в кресле. В одном из них она узнала известного французского комика. Другой, в широкополой шляпе и сюртуке, с тощей седой бородкой, был ярко выраженным евреем. Впрочем, это мог быть и артист, загримированный и одетый, готовый к пробе.

Белинды не было, и Пейтон вскоре стало не по себе: ей казалось, что ее окружает толпа безумцев, в глазах которых светилась несбыточная надежда. Но вот она наконец пришла, и все ее ожидавшие разом остановились, постаравшись придать лицу самоуверенность и спокойствие.

Белинда была крупная мужеподобная женщина с короткой стрижкой и могучими бедрами, видно, казавшаяся собравшимся всесильной волшебницей, способной вытащить их из безвестности, а то и сделать кинозвездой.

Она остановилась около долговязого парня и сурово произнесла:

— Юсеф, а ты зачем здесь торчишь? Тебя ждет Генри, ступай к нему. Кроме того, через два часа приедет Джеймс Айвори, он тоже хочет видеть тебя.

Все взгляды с нескрываемой завистью устремились на немыслимого счастливца.

— А вы, парни, — Белинда обвела взглядом соискателей ее благорасположения, — пока покурите. Я займусь вами позже. Только скажите Алисе, где вас найти.

Белинда не одна управляла студией, но ее внушительная фигура, напористость и непререкаемый тон делали ее в глазах посетителей, постоянно обивавших порог приемной, вершительницей судеб. Она относилась к тому редкому числу женщин, перед которыми раболепствуют и которым постоянно преподносят цветы и дарят конфеты.

Белинда привела Пейтон в кафетерий неподалеку.

— Как дела на работе? — спросила Пейтон, опустившись на стул.

— Превосходно. — Глаза Белинды зажглись. — Фильм «Нисколько не удивлен» явился гвоздем сезона. Мы рассчитываем на награды в нескольких номинациях. Три фильма в работе. — Глаза Белинды неожиданно потускнели. — Мне кажется, он собрался жениться, — выдавила она.

— О ком ты?

— О Дамиане Уэстерли. Это я, дура, сделала его знаменитостью и по глупости дала ему роль в одном фильме с Каллиопой Ван, этой напыщенной сумасбродкой. Не могу поверить, что он бросил меня ради нее. Да, она моложе меня, привлекательней, допускаю, но ее звездный час давно позади — год-другой, и ее имя станут набирать мелкими буквами. А что может быть хуже стареющей кинозвезды?

Пейтон поежилась. Сейчас польется рассказ о неблагодарности этого Дамиана и о коварстве сумасбродной кинозвезды, и Белинда будет жужжать, как прялка, на которой иногда упражнялась Нелл, да еще станет утомительно повторяться, как заезженная пластинка, ища поддержки и сострадания. И с чего на нее нашло? Всегда рассудительная, спокойная, казалось, любящая жена… Да и стоит ли так убиваться из-за потерянного любовника? Сама Пейтон никогда не испытывала мучений при расставании с кавалером. С глаз долой — из сердца вон!

— Может, поговорим о другом? — улыбнувшись, сказала Пейтон. — А то мне кусок в горло не лезет. — Она положила поднесенный ко рту бисквит на тарелку.

— Да ты пойми меня — я не знаю, что делать, — взмолилась Белинда. — Все надо мной смеются, а я делаю глупость за глупостью. Вчера позвонила ему домой.

— Кому?

— Да Дамиану — кому еще? Его не было дома, и я оставила сообщение: попросила немедленно позвонить. Он и не подумал! Вероятно, привел к себе Каллиопу. Представляю, как они надо мной потешались, перемывая мне косточки.

«Опомнись, Белинда, тебе перевалило за пятьдесят, ты не семнадцатилетняя дурочка, чтобы страдать от безответной любви» — эти слова уже вертелись у Пейтон на языке, но, взглянув на ее измученное лицо, на круги под глазами, она мягко произнесла: — Поговори с матерью, она мудрая женщина. Может, что тебе посоветует.

— Я с ней уже говорила. Талдычит одно: вернись к Джонатану. Да и разговаривает со мной как с неразумным ребенком.

— Таковы, видно, все матери. — Пейтон вздохнула.

— Ладно. И впрямь пора сменить тему. Собственно, я пригласила тебя на ланч, чтобы поговорить о Виктории.

— О Виктории? Давно не встречалась с ней, потеряла из виду.

— А мы встречаемся до сих пор. Так вот, она ВИЧ-инфицирована, и уже много лет.

— Боже мой, какой ужас! — Пейтон похолодела. — Бедняжка Виктория. Трудно ее винить, но она была неразборчива: спала с каждым, кого подцепит, а во времена нашей молодости резиной пренебрегали. Видно, она и дальше не защищалась.

— Дело не в сексе. Виктория говорит, что всему виной шприц какого-то наркомана, о который она нечаянно укололась, когда работала няней. Это было давно, двадцать пять лет назад. Все бы еще ничего, если уместно так говорить, — больные СПИДом могут протянуть долго, но все дело в том, что у Виктории цирроз печени, а больным СПИДом печень не пересаживают. Кроме того, у нее опухоль в голове.

Пейтон оцепенела, ее сковал ужас, на лбу выступила испарина. Она вспомнила, как Виктория с деланным недовольством рассказывала о душераздирающем происшествии, случившемся с ней во время дежурства. Тогда тот случай казался комичным, анекдотическим. Это было давно, еще до замужества. Но в те далекие времена ей однажды пришлось заняться с Викторией лесбийской любовью. Она могла от нее заразиться.

— А что говорят врачи? — выдавила из себя Пейтон.

— Говорят, дело нескольких месяцев.

Пейтон задумалась. Нужно помочь Виктории. Вернувшись из Гонконга, надо попытаться найти врача, практикующего нетрадиционную медицину, — что с того, что Барри ее клеймит, он может и ошибаться. Пейтон слышала, что какой-то целитель в Мехико берется за безнадежно больных. Бедняжка Виктория! А ведь она жила припеваючи. Она из богатой семьи, ни в чем не нуждалась. Родители души в ней не чаяли. Пейтон немного завидовала Виктории и, может быть, потому постепенно отошла от нее. А, может, всему виной были их интимные отношения? Мужчины тоже не жаждут видеть своих бывших любовниц.

— Это ужасно, просто не верится, — с трудом произнесла Пейтон.

— Что делать! — Белинда тяжко вздохнула. — А ты выглядишь превосходно. Снова куда-нибудь собираешься?

— На днях отправляюсь в Гонконг.

— Желаю успеха. А мне пора на работу. Поди парни меня заждались. Жаль их. Перебиваются с хлеба на воду, и никакой перспективы. В массовке много не заработаешь, а эпизодическая роль — для счастливца. — Белинда положила деньги на стол. — И вот что еще… — Она замолчала, а затем, видно, решившись выпить чашу до дна, неловко проговорила: — Если тебя будут расспрашивать обо мне, скажи, что я успокоилась и думать забыла о Дамиане. Намекни, что у меня на примете кто-то другой. Да ты сообразишь, что сказать.

— Не беспокойся, соображу, — ответила Пейтон, хотя и не представляла, кто станет ее расспрашивать об интимной жизни Белинды.

— А как Барри? — спросила Белинда, поднявшись из-за стола.

— Как всегда, процветает. — Пейтон помедлила и спросила: — А ты слышала, что он тоже выкинул номер? — Она прикусила язык, но уже было поздно: слово «тоже» прозвучало как порицание. Однако Белинда то ли пропустила фразу мимо ушей — она рылась в сумке, пытаясь найти помаду — то ли посчитала, что лезть в бутылку не стоит. Подкрасив губы, она попрощалась и направилась к выходу, оставив Пейтон допивать кофе.

Пейтон не могла успокоиться. Виктория умирает, а ей всего пятьдесят. Пейтон вздохнула: скоро и у нее круглая дата — они с Викторией одногодки. Она никогда не думала, что однажды, проснувшись, ей придется смириться с ужасной мыслью: ей уже пятьдесят! — старость не за горами. Впрочем, ей грех жаловаться. Она здорова, крупные неприятности и невзгоды обошли ее стороной, жизнь катится по наезженной колее. Не всем так везет. Многие работают по четырнадцать часов в сутки, калечатся в шахтах, умирают молодыми от тяжелой болезни после долгих мучений.

Скоро пятьдесят… Может, сделать подтяжку лица? Хотя лицо гладкое, лишь небольшие морщинки в уголках глаз. Недавно она рассматривала свои фотографии двадцати-двадцатипятилетней давности. Она почти нисколько не изменилась. Правда, теперь ей помогает косметика, выгодная прическа, продуманная одежда. С подтяжкой лица можно и подождать.

Пейтон вспомнила, как на эту неприятную операцию решилась ее свекровь. Тогда у Пейтон был непродолжительный отпуск, и она согласилась поухаживать за свекровью после возвращения из больницы. Грейс увезли рано утром и в тот же день привезли домой. Увидев ее, Пейтон пришла в неподдельный ужас: лицо свекрови было полностью забинтовано, как будто ее избили бейсбольной битой. Сама идти она не могла, и ее отвели в комнату под руки, а едва уложили в постель, ее вырвало.

Сопровождавшая ее медсестра отвела Пейтон в сторону и, проинструктировав, как ухаживать за больной, поджав губы, недовольно добавила:

— После операции она обмочилась. Ее грязное белье в сумке.

Пришлось раскошелиться.

Грейс стонала всю ночь, а когда Пейтон к ней подходила, бормотала что-то невразумительное. Из бинтов сочился зловонный гной вперемешку с кровью, а утром обессилевшую свекровь пришлось снова переодевать, менять постельное белье и вытирать пол: Грейс опять вырвало. Свекровь провела в постели два дня. За это время ее дважды перебинтовывала все та же неулыбчивая, суровая медсестра, приезжавшая на машине. После нее оставалась куча смрадных бинтов, какие-то склянки из-под лекарств, и Пейтон приходилось заниматься уборкой и проветривать комнату, чтобы не доводить ее до состояния больничной палаты, обычно пахнущей лекарствами и мочой.

Грейс поднялась с постели на третий день, а спустя еще день-другой уже бодро расхаживала по дому, довольная тем, что помолодела «лет на двадцать, не меньше!». Тогда Пейтон подумала, что наступит время, и ей самой придется пройти неприятную процедуру. Но теперь, после тяжких воспоминаний, она твердо решила повременить. Да и к чему торопиться? Она и так пользуется успехом у кавалеров.

Выйдя из кафетерия, Пейтон отправилась в магазин, не отказавшись от мысли купить новую блузку с каскадом оборок и глубоким вырезом на груди.

О подтяжке лица она больше не вспоминала и через три дня улетела в Гонконг.

Глава шестая

Нелл вовсе не сочиняла, что ее предки были состоятельными людьми. И впрямь, приехав в Америку вместе с первыми колонистами, они быстро разбогатели. Одни стали плантаторами, другие — заводчиками, третьи — судовладельцами, не гнушавшимися заниматься работорговлей. Об их достатке свидетельствовали шикарный особняк в окрестностях Бостона, участок земли в Южной Африке на мысе Доброй Надежды и еще к ним в придачу и вовсе редкая собственность — целый остров, и не где-нибудь, а под боком — у берегов Мэна.

Однако со временем часть из них разорилась, другие умерли, не оставив наследников, и в итоге единственным состоятельным человеком остался дальний родственник Нелл, доживший до девяноста трех лет. Однако, дожив до глубокой старости, он, видимо, впал в слабоумие, ибо, отойдя в мир иной, завещания не оставил, и все им нажитое, вместо того чтобы попасть в одни крепкие руки, способные поддержать честь славного рода (о чем без устали пеклась Нелл), разошлось между двадцатью тремя родственниками, слетевшимися, словно мухи на мед.

Нелл досталось немного, но все же этих денег хватило, чтобы поступить в привилегированное учебное заведение — «для благородных девиц», как она сама его окрестила. Но пройти полный курс обучения Нелл не сумела — забеременев, вышла замуж. Ее муж, отец Пейтон, сбежав во Флориду, стал водителем-дальнобойщиком, видно, поборов тягу к бутылке. Однажды он все-таки объявился, чтобы забрать Донни, к тому времени пристрастившегося к наркотикам, на лето в Эстонию, о которой Донни потом вспоминал с нескрываемым отвращением, однако в подробности не входил.

После этого муж Нелл снова пропал. Позже выяснилось, что он живет в Сент-Огастине,[9] женившись в четвертый раз и купив небольшой мотель. Больше Пейтон о нем ничего не слышала. Не поддерживала она отношений и со своими дальними родственниками; впрочем, она и знала о них лишь понаслышке. Пейтон росла в доме матери, общаясь, в основном с ней. С парнями она почти не встречалась и большим сексуальным опытом до замужества похвастаться не могла.

Невинности ее лишил Эрни, но первый опыт ей не понравился, и она потом долго с отвращением вспоминала, как его отвратительный красный в прожилках член вонзился ей между ног, вызвав страшную боль, и как она потом морщилась под тяжестью ходившего над ней ходуном потного тела, выслушивая мерзкие стоны Эрни, закончившиеся удушливым выкриком: «Я кончаю, кончаю! Давай и ты!»

До этого она занималась иногда мастурбацией, прислушавшись к советам школьных подруг. Но кульминационный момент после раздражения клитора ярких ощущений не вызывал, и она полагала, что только пенис, проникнув внутрь влагалища, может принести настоящее удовольствие, до которого были падки даже самые романтичные героини из прочитанных книжек.

Пейтон проснулась в шесть, разбуженная мелодией «Она пошла в горы». Она вставала в шесть каждый день — выгуливать утром собак приходилось лишь ей, ибо Нелл вставать ни свет ни заря категорически отказалась — «дамы из высшего общества в такую рань не встают».

Однако на этот раз вставать не хотелось: накануне вечером в баре она позволила себе лишнее — Виктории не откажешь, уговорила. Хорошо бы еще поспать. Во сне она часто летала, а сновидения были светлыми, радостными: она встречалась с добрыми, отзывчивыми людьми, бывала в заморских странах, стояла на палубе корабля под полными парусами…

Однако время не ждет. Пейтон потянулась и спустила ноги с кровати. Одевшись, пошла на кухню пить кофе. Монти, Руфус, Генри и Дейзи уселись вокруг, выказывая явное нетерпение. Пристегнув к их ошейникам поводки, Пейтон надела пальто и, прихватив веник, совок и небольшое ведерко, повела собак на пустырь, держа их попарно, предусмотрительно не давая им волю, чтобы не растянуться от неожиданного рывка, что однажды с ней по неопытности случилось.

На улице было холодно, и собаки, быстро закончив свои дела, к немалому удовольствию Пейтон, затрусили обратно к дому, к своим подстилкам, чтобы еще немного вздремнуть и, верно, побродить во сне по болотам, охотясь на пернатую живность.

Фли зимой не выгуливали, да и чтобы справить нужду, крохе хватало листа газеты. Когда собаки возвращались с прогулки, она забиралась на спинку одной из них по своему державному выбору и тут же закрывала глаза. Что снилось ей, сказать трудно, но, несомненно, тоже что-то приятное.

Барри обещал Пейтон позвонить на работу, чтобы договориться о встрече, но он мог и не выполнить обещания — случайное знакомство ко многому не обязывает, да и чего только парни не обещают, выпив рюмку-другую. Тем не менее Пейтон решила сразу принарядиться, чтобы с работы не возвращаться домой. Обычно она надевала свитер и джинсы, хотя Полли Бодейкин, пекущаяся о престиже агентства, не раз твердила о том, что на работу надо ходить в строгом костюме. Да на такую одежду денег не напасешься! Костюм быстро теряет вид. К тому же пустые хлопоты — клиенты в офис приходят редко, преимущественно звонят. Что же надеть? Может, вечернее платье? Да в нем, пожалуй, замерзнешь.

— Надень прозрачный бюстгальтер, чтобы были видны соски, — подала голос Нелл.

— Ma!

— Не возмущайся, я знаю, что говорю. У тебя изумительная фигура, ее надо подать.

— Но я должна выглядеть респектабельно.

— О респектабельности на время забудь. Сначала окрути этого парня. Ты думаешь, он заметил, во что ты была одета? Спроси, не вспомнит. Высокая грудь и аппетитная попка — вот с чего он глаз не сводил.

Не оставив совет матери без внимания, Пейтон надела поверх ажурного лифчика блузку с глубоким вырезом, потом решилась на мини-юбку, а поверх чулок надела теплые гетры (в ресторане их можно снять). Наряд дополнил жакет, по уверению Нелл, модный и элегантный, хотя она его и купила всего за семь долларов, не упустив распродажу в закрывавшемся магазине.

Нелл и дальше не оставила дочь советами. Стоило Пейтон сесть перед зеркалом и открыть косметичку, как Нелл, устроившись в кресле, принялась поучать:

— В меру румян…

— Тушь без излишка…

— Не размалевывайся помадой — вульгарный вид тебе ни к чему.

Когда Пейтон встала со стула, Нелл оценила ее взглядом художника и удовлетворенно сказала:

— Пикантно и целомудренно. Такую замуж возьмет любой. Да только ты не тушуйся, не упусти жениха.

Пейтон машинально скосила глаза на сундук, пылившийся у стены между такими же запыленными стопками газет и журналов. Этот сундук, еще с детства находившийся в ее полном распоряжении, подарила ей Нелл, оторвав от себя объемистое вместилище, вполне пригодное для целой кучи разного хлама.

— Этот сундук тебе для будущего trousseau,[10] — сказала она тогда. — Придет время, и ты соберешься замуж! Без trousseau замуж выходят лишь нищенки.

Но в те годы до свадьбы было еще далеко, и Пейтон использовала сундук для игрушек — главным образом кукол, в которые она часто играла вместе с Викторией. Любимой игрой была игра «в свадьбу». Одну из кукол, соблюдая строгую очередность (чтобы никого не обидеть), наряжали невестой, другие — большей частью калеки, кто без глаза, а кто без ноги — становились подружками новобрачной, родителями с обеих сторон и прочими родственниками, без которых свадьба — не свадьба. А вот роль жениха всегда исполняла одна и та же кукла, с натяжкой, но все-таки сходившая за мужчину, но чтобы можно было не сомневаться в мужских достоинствах новобрачного, ему между ног в заранее сделанное отверстие вставляли или маленький корнишон, или руку одной из кукол.

С той поры прошло много лет, Пейтон в куклы давно уже не играла, а вот troussea и в сундуке так и не появилось.

К удивлению Пейтон, Барри позвонил уже утром — после первой же лекции, как он радостно сообщил. Однако он поставил Пейтон в тупик, спросив, в каком ресторане она хочет поужинать. В ресторане она никогда не была, а когда обедала в городе, то, в лучшем случае, заходила в пиццерию. Видно, почувствовав ее замешательство, Барри взялся решить вопрос сам, добавив, что позвонит еще раз в конце рабочего дня.

В тот день работы было немного, и у Пейтон хватало времени, чтобы поразмышлять о предстоявшем свидании, но, к ее удивлению, она — хоть убей — не могла представить себе, как выглядит Барри.

Он позвонил в пять часов и, сообщив, что в половине седьмого всех участников конференции собирают в его отеле на прощальный коктейль, пригласил Пейтон в гостиницу, чтобы принять участие в маленьком торжестве, после чего они пойдут в ресторан.

Хотя Пейтон и работала в туристском агентстве, она никогда не бывала в гостиницах, казавшихся ей неведомым миром, предназначенным для богатых туристов и бизнесменов. Подойдя к многоэтажному зданию, выстроенному из стекла и бетона, она робко открыла дверь и оказалась в огромном холле, посреди которого бил фонтан, тренькая низвергавшимися струями. В дальнем конце помещения виднелись кабины лифтов.

Барри не было. Пейтон села в свободное кресло, но когда прошло пятнадцать минут, ей стало не по себе: казалось, все на нее косятся — и те, кто сидят в креслах у столиков, и те, кто проходят мимо. Внезапно ей попалось на глаза объявление, она подошла — то, что нужно: вот растяпа, не заметила раньше. В объявлении говорилось, что прощальный коктейль для участников симпозиума дантистов состоится в девятом холле.

Пейтон облегченно вздохнула и направилась к лифту. Поднявшись на нужный этаж и следуя указателю, она подошла к высоким стеклянным дверям, за которыми виднелась обширная комната с двумя барами у противоположных стен помещения и небольшим помостом для музыкантов. Их ожидали пианола, труба, гитара и барабаны. В комнате было несколько человек. Едва Пейтон открыла дверь, как к ней подошла высокая худощавая женщина в строгом костюме.

— Вы к кому? — спросила она.

— Мне здесь назначили встречу.

— Вы — зубной врач?

— Нет. — Пейтон смешалась.

— Здесь собираются только дантисты, участники конференции, и гости, приглашенные ими.

— Но меня пригласили.

— Без сопровождающего я вас пустить не могу, извините.

Суровое лицо женщины, казалось, окаменело, в то же время исполнившись непреклонной решимостью не пустить в холл постороннего.

Возможно, она поступала правильно. В коридоре у гардероба раздевалась стайка гоготавших девиц, вряд ли пришедших на официальный прием. Но вот стали появляться дантисты, кто один, а кто — с дамой. Однако Барри все не было. Пейтон едва стояла: ноги не слушались, подгибались — что за пытка высокие каблуки! Да и зачем она нарядилась? Пейтон чувствовала себя посторонней и чуть было не согласилась в душе с похожей на надзирательницу в тюрьме неприятной особой, остановившей ее у двери.

Пейтон вздохнула: вечно ее преследуют неудачи, как неопытную бегунью. Стоит раздаться на старте выстрелу пистолета, и она — или, как заводная игрушка, бежит в неправильном направлении, или ее обходят соперницы. Она собралась уйти, но, вспомнив наставления Нелл, решила пересилить себя.

Между тем прошло двадцать минут. Коридор опустел, у гардероба не было ни души — похоже, все собрались. Может, Барри уже давно в зале, она могла его не заметить. Пейтон подошла к двери и прижалась к стеклу. Впустую! Лиц в толпе было не разглядеть, и все же она сумела заметить, что все женщины с кавалерами.

Вот так всю жизнь — одной ей не везет. Вечно одна — подонка Эрни да еще двух парней, знакомство с которыми прекратилось после первой же ночи, в расчет можно не брать. И как это у Виктории все получается? Стоит прийти с ней в бар, парни к ней так и липнут, а на нее — ноль внимания.

Пейтон вспомнила, как летом прошлого года, в курортный сезон, они с Викторией подрабатывали в Кейп-Коде,[11] устроившись официантками в ресторанчик. Так Виктории там не давали проходу, и она выбирала, предпочитая солидных мужчин с толстым бумажником. Один из них свез ее на ярмарку в Норгемптон, откуда она вернулась, увешанная пакетами. Виктория знала, что делала: за месяц ее одели на два года вперед.

Пока она развлекалась, Пейтон скучала, и Виктория, глядя на ее неустроенность, даже предложила опробовать один из старых испытанных способов уличного знакомства, известных со школьных лет: вылить за шиворот приглянувшемуся «объекту» чуток охлажденного чая или пустить в дело пульверизатор с дезодорантом. Однако Пейтон решительно отказалась — навязываться желания не было. Однажды сдуру она уже проявляла активность: бегала за Эрни, как ненормальная, а его невнимание к ней только распаляло ее. А чем все кончилось? Жуть!

Оторвавшись от тяжких воспоминаний, Пейтон решила сходить в туалет, а затем ехать домой, чтобы рассказать Нелл о своей неудаче и в который раз обмануть ее ожидания. Однако, проходя мимо лифта, она машинально взглянула на раздвигавшиеся в стороны двери и увидела Барри.

— Прошу прощения, — сказал он. — Вы давно ждете меня?

На нем были свитер, мешковатые брюки и стоптанные ботинки, а его лохматые волосы походили на вызывающую прическу рокеров семидесятых годов. Если бы Пейтон не пришлось ждать, она, возможно, потеряла бы к нему интерес, однако долгое ожидание не только примирило ее с внешностью кавалера, но и сделало его привлекательным.

— Минут пять, — ответила Пейтон. — Я недавно пришла.

— Еще раз прошу извинить меня, — смущенно произнес Барри. — У меня были кое-какие дела. Вам следовало позвонить мне в номер из зала, там есть телефон.

— Меня в зал не пустили, — ответила Пейтон.

Она сдала пальто в гардероб и подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу. Увидев свое отражение, пришла в замешательство: быть может, ее одежда совсем не к месту — женщины в зале одеты просто. Однако она успокоилась, посчитав, что одета ярко, но не вульгарно, и выглядит пикантно, но целомудренно, как со знанием дела сказала Нелл. Пейтон приободрилась. Ничего страшного: пусть она выделится хоть раз, а если другие обыденны и невзрачны — это их дело!

И все же появление Пейтон в зале, наполненном музыкой и возбужденными голосами, чему способствовало выпитое спиртное, привело к неожиданному эффекту: труба дала петуха, гитара тренькнула невпопад, пианола взяла неверный аккорд, а барабан громыхнул. Мужчины одобрительно загудели, а остолбеневшие женщины зашептались.

— Что вы будете пить? — спросил Барри, подведя Пейтон к свободному столику.

Она не хотела попасть впросак, показаться вульгарной, но, не представляя, что приличествует пить даме на официальном приеме, решила своему вкусу не изменять.

— Рюмку водки, пожалуйста, — сказала она.

— Вы меня подождете, пока я схожу за напитками?

— Пойду лучше с вами, — ответила Пейтон, заметив, что ее не оставляют вниманием.

Остаться под косыми взглядами — перспектива не из приятных. Да она протрет стул, ерзая от неловкости.

У стойки, не успев заказать напитки, Барри заговорил с широкоплечим приземистым человеком, по-видимому, тоже дантистом. Обменявшись с ним несколькими словами, Барри извинился и пояснил:

— С этим человеком я работал в Чикаго, он был моим шефом. Недавно он перебрался в Нью-Йорк и теперь заведует отделением стоматологической хирургии в клинике Хиллсайд-Бай в центре Манхэттена. Встретив меня на симпозиуме, он пригласил меня на работу, а я до сих пор не решил, поехать ли мне в Нью-Йорк или перебраться в Бостон.

— Зачем вам перебираться сюда, если вы можете получить место в Нью-Йорке?

— Вам нравится Нью-Йорк?

— Я никогда не была там, но Бостон мне надоел. Хотела бы жить в Нью-Йорке. Наверное, увидишь — захватит дух. — В голосе Пейтон слышались нотки провинциальной простушки.

Заказав Пейтон водку, а себе шотландское виски с содовой, Барри спросил:

— Сядем за столик или вы хотите познакомиться с моими друзьями? — Он показал на группу мужчин, стоявших неподалеку, кто с рюмкой, а кто с бокалом в руке.

— Лучше сядем за стол, вы мне расскажете о себе, но ели у вас дела…

— Все дела я уже закончил, — беззаботно произнес Барри, усевшись напротив Пейтон. — Прослушал курс лекций, побывал на выставке нового оборудования и даже получил несколько деловых предложений.

Далее последовал длинный рассказ о планах Барри на будущее, о частной практике, которой он хочет обзавестись, о перспективах лазерной техники и о других, не менее перспективных нововведениях, которые он станет непременно использовать.

Пейтон не поняла добрую половину, не помогли и вопросы: Барри сыпал непонятными терминами и даже приводил выкладки баснословных доходов, которые принесут ему его начинания. Однако было заметно, что Барри говорит искренне, не рисуясь. Пейтон хорошо поняла лишь одно: из Бостона Барри направляется на горнолыжный курорт, а значит, у него водятся деньги и, вероятно, немалые.

После третьей рюмки она решила, что Барри — настоящий богач. Она подсела к нему поближе и не ошиблась — Барри сменил тему, опустившись на землю.

— Неужели у вас нет парня? — заинтересованно спросил он. — Вы такая красивая, просто не верится. Вы похожи на девочку, за которой я увивался в школьные годы. — Барри взял Пейтон за руку.

Она улыбнулась и, с опаской оглядевшись по сторонам, поцеловала его в пухлую щеку. Нет, он не был парнем ее мечты, но она бы не отказалась улечься с ним в койку. Придя к этой мысли, она всполошилась, вспомнив наставления Нелл — «но только не ложись с ним в постель, поспешишь — все испортишь». Действительно, торопиться не надо. Барри от нее без ума.

Из гостиницы Барри повез Пейтон в зубоврачебный кабинет, уступленный ему на вечер приятелем, где снял ей камни с зубов.

Барри занимался зубами Пейтон в течение года, раз в месяц приезжая в Бостон — чаще на семинар, конференцию или выставку, а иногда единственно для того, чтобы продолжить врачевание пациентки, которую принимал в зубоврачебном кабинете своего друга.

Ее зубы оказались запущенными. Помимо двух искусственных передних зубов, которые пришлось заменить, Барри пломбировал ей другие зубы, иногда удаляя нерв, а на некоторые, кривые или источенные, ставил коронки. Пейтон часами сидела в кресле, удивляясь, что может нравиться человеку, который ковыряется у нее во рту, вероятно, кишащему гнилостными бактериями.

Однако незавидные зубы его, видимо, не смущали, и он нередко, заглядывая ей в рот, говорил, казалось, на полном серьезе: «От вас веет жаром» или, варьируя фразу: — «Ваш жгучий взгляд не дает мне работать».

С открытым ртом, обычно набитым ватой, Пейтон ответить, естественно, не могла, и на том дело заканчивалось, предоставляя в дальнейшем повод для размышлений: искренен Барри или подшучивает над ней.

Однако, в конце концов, она поняла, что Барри относится к ней серьезно. Он нисколько не походил на тех легкомысленных, беспечных парней, которые, едва познакомившись с понравившейся девицей, пытаются стянуть с нее трусики в ближайших кустах. Придя к этой мысли, Пейтон сочла возможным приступить к решительным действиям, чтобы вынудить Барри наконец объясниться.

Однажды, выплюнув вату после пломбирования зуба, она усадила Барри на свое место и, расстегнув ему молнию на ширинке, взяла его пенис в рот, еще не отошедший от укола новокаина. Объяснения не случилось, но Барри, придя в экстаз, осыпал ее лицо страстными поцелуями, и Пейтон впервые в жизни почувствовала, что ее, возможно, любят по-настоящему.

Барри часто звонил ей (он жил в Чикаго), а когда не заставал ее дома (Пейтон иногда ходила в кино или встречалась в баре с Викторией), то всегда просил передать, чтобы она ему позвонила, как бы поздно ни возвратилась.

В этих случаях Нелл встречала ее словами:

— Звонил Барри. Просил тебя позвонить. Будь с ним поласковей, не упусти жениха.

Правда, фразы варьировались, но суть была одинакова.

Барри вел себя деликатно и никогда не допытывался, с кем она проводила время, хотя в его голосе и звучали тревожные нотки. Впрочем, через минуту он начинал рассказывать о себе, о своих планах на будущее, неизменно предвкушая быстрый успех.

Однажды он разоткровенничался:

— В любом бизнесе надо брать быка за рога, использовать новейшие технологии, идти в ногу со временем. Не всем такое дается. К примеру, взять моего отца. Сейчас у него куча денег, но он долгие годы проработал простым бухгалтером, корпя над своими бумагами по четырнадцать часов в день. А в каких условиях он работал! Я однажды был в его офисе — настоящая конура. Правда, он все же разбогател, видно, вложив накопленные по доллару, а то и по центу деньги в какой-то прибыльный бизнес. Но сколько лет на это ушло! Такая жизнь не по мне. У меня есть идеи, их надо только осуществить. — Барри говорил искренне, убедительно.

Нелл давно спала сладким сном, и потому Пейтон ответила не менее убедительно:

— А ты знаешь, чего сейчас хочется мне? Мне хочется, чтобы ты был рядом со мной и я могла бы взять в руку твой толстый пенис.

— Я хочу жениться на тебе, — сказал Барри, когда лечение Пейтон близилось к завершению, — но пока не делаю тебе предложения. Видишь ли, мои родители прочат мне в жены одну молоденькую еврейку, а если им что-то втемяшилось в голову, их с места не сдвинешь. Но я их уломаю, не сомневаюсь.

А вот Пейтон одолели сомнения. Вряд ли она понравится родителям Барри. Она из бедной семьи, недостаточно образованна, не блещет манерами. Хотя чем она хуже других? Но только вряд ли родители Барри знают, что нынешние девицы — и еврейки не исключение — нюхают кокаин, курят марихуану, увлекаются пирсингом, ложатся в постель сразу с несколькими парнями, занимаются лесбийской любовью, осаждают секс-магазины и готовы раздеться перед любой фотокамерой. Конечно, со временем, выйдя замуж, женщины оставляют былые пристрастия, вспоминая о них лишь в разговорах с подругами, вдали от детских ушей.

Предосудительные наклонности почти миновали Пейтон, и все же она искренне полагала, что родители Барри не примут ее как равную. Так и вышло. Выйдя замуж за Барри, она явственно ощутила, что его благопристойные рассудительные родители относятся к ней если не с явным пренебрежением, то уж точно со снисхождением, особенно Грейс, которую примиряла с непутевой невесткой лишь возможность учить ее уму-разуму, непрестанно одаривая советами.

Накануне свадьбы Белинда уступила ей свою ванную комнату. Помывшись, Пейтон стала убирать за собой. Вытирая запотевшее зеркало, она увидела в нем отраженные стрелки своих наручных часов. Подергиваясь, секундная стрелка шла вспять, и Пейтон вдруг пришла в голову мысль, что если каким-то волшебным образом перенестись в свое прошлое, то, верно, под ноги посыплются одна за другой прожитые минуты, круглые и колючие, как низвергающиеся крупинки песочных часов.

Задумавшись, Пейтон взяла бутылку с шампунем, чтобы поставить ее на место, но бутылка неожиданно выскользнула из рук и разбилась, выплеснув зеленоватую жидкость, которая растеклась языками по полу, распространяя запах бергамота и мускуса. Осколки поблескивали на кафеле, словно песчинки истекшего времени, словно прожитые минуты. Пейтон вздохнула. Если бы чудо и в самом деле произошло, она смогла бы беспристрастно взглянуть на себя из прошлого, ибо в ней было нечто такое, чего она до сих пор не могла постичь, хотя вроде бы ничем не отличалась от окружающих. Видно, Грейс права, сказав Барри, что у нее в душе какая-то червоточина.

Глава седьмая

Утром раздался стук в дверь. Сочтя, что явилась горничная, Пейтон крикнула «Зайдите попозже» и повернулась на другой бок. Стук повторился. Пейтон встала с кровати и, одернув ночную рубашку, с недовольным выражением на лице направилась к двери. На пороге стоял Сянь Жун.

— Я пришел извиниться, — мягко произнес он. — Вчера я поступил нетактично.

— Что вы, что вы. Из нас двоих о снисхождении могу просить только я. — Пейтон приветливо улыбнулась. — Навязчивость женщине не к лицу. Да вы входите. Мы можем быть просто друзьями.

Когда она проснулась, рядом никого не было. Неужели Сянь Жун ушел, даже не попрощавшись? Пейтон похолодела. А что если он и впрямь проходимец? Он мог стащить паспорт, деньги, кредитную карточку. Она приподнялась на локтях, огляделась и облегченно вздохнула. Сянь Жун стоял у окна, раскуривая сигару и постепенно окутываясь голубоватым дымком.

Пейтон уронила голову на подушку, поежилась. Все тело ломило, а кожа казалась липкой, как у новорожденного младенца, которого не успели как следует обтереть.

Впрочем, кто помнит, как выбирался из плодного пузыря, чтобы заявить пронзительным криком о своем появлении в этом мире?

Пейтон взглянула на Сянь Жуна. Он все еще стоял у окна, уставившись на тлеющий кончик своей сигары. Пейтон взяла полотенце, висевшее на спинке кровати, и стала обтирать ляжки, живот, влагалище. В сексе без грязи не обойтись, но разве кто о ней думает, когда впереди ни с чем не сравнимое наслаждение?

Впрочем, Пейтон не раз признавалась себе, что нередко ложилась в постель с мужчиной, чтобы достичь определенной цели — занимаясь любовью с Барри, она толкала его к женитьбе, а отдаваясь другим, исходила и вовсе из прозаического меркантильного интереса: поживиться за счет любовника. Всю жизнь она, как паук, плела паутину, чтобы заманить в нее жертву. Правда, ее нередко мучила совесть, и она не раз пыталась вырваться из собственноручно сплетенной сети, но только запутывалась в ней все больше и больше. Вероятно, она погрязла в грехе.

Пейтон никогда не читала Библии, не ходила в воскресную школу, но десять библейских заповедей ей были знакомы. Впрочем, она относилась к ним без должного почитания. Да и как иначе к ним относиться, если ими сплошь и рядом пренебрегают, не то, что в прежние времена!

Пейтон вспомнила историю Ингрид Бергман, популярной киноактрисы, которая то ли забеременела, наставив мужу рога, то ли забеременела, сойдясь с женатым мужчиной, но так или иначе совершила по тем временам неслыханное распутство, непозволительное для дамы из общества, за что и подверглась всеобщему осуждению, заставившему ее бежать из страны. Но только история та лучилась давным-давно. Теперь чуть ли не у каждой кинозвезды внебрачный ребенок. Да что кинозвезды, они в жизни устроились, — но теперь рожают и школьницы.

Процветает и зависть. Если у соседа появился дорогой престижный автомобиль, то спокойствие не придет, пока не обзаведешься таким же автомобилем.

А заповедь «не укради»? Да ее преступают и бедные, и богатые. Богатые продают дутые акции, создают подставные фирмы, уклоняются от уплаты налогов, и все им, как правило, сходит с рук. Бедным на краже или мошенничестве лучше не попадаться.

Пейтон и сама однажды поспособствовала мошенничеству, поддавшись уговорам приятеля. Как же его звали? Пейтон напрягла память — кажется, Доминик. Он был французом, а французские имена у нее в голове попросту не держались, особенно женские. К тому же все Иветты, Сюзанны, Моники у нее ассоциировались с жительницами захолустного городка во французской Канаде, которые к двадцати двум годам успевают обзавестись несколькими детьми, мал мала меньше, а к тридцати увядают, походя лицом на печеное яблоко. Так вот, этот Доминик, воспользовавшись кредитной карточкой Пейтон, купил ей дорогое пальто, после чего она сразу позвонила в компанию, выдавшую ей карту, и слезным голосом сообщила, что ее обокрали. В результате у нее появилась дорогая обнова, а кредит она так и не оплатила.

Вспомнив этот не красящий ее случай, Пейтон не похвалила себя, но и не огорчилась. А Доминик пошел дальше и однажды украл у мультимиллионера малолетнего сына. Доминик рисковал, но риск оправдался: он получил большой выкуп. У Доминика была большая семья, и ее нужно было кормить. Правда, чем он кончил, Пейтон не знала.

А заповедь «не убий»? Да убийства совершаются каждый день, но только если убийца богат, он, как правило, наказания избегает, а если не женат да еще известен на всю страну, его освобождения из-под временного ареста сдут тысячи экзальтированных поклонниц, готовых отдаться ему, едва он поманит пальцем.

Библейские заповеди нарушаются постоянно, но только Пейтон, в отличие от многих других, после каждого грехопадения мучила совесть. Она грешила и каялась, решила и каялась.

Пейтон позвонила в буфетную, и вскоре официантка катила в комнату небольшой столик с напитками. Пейтон окинула столик взглядом, но ее настроение не улучшилось. Еще полчаса, и небольшой праздник кончится. Она вновь будет одна, уподобившись оказавшемуся среди бушующих волн обессиленному пловцу с потерпевшего крушение корабля. Разве кто ей поможет выплыть? Рассчитывать приходится лишь на себя. А если она и выберется на берег, то непременно угодит в яму, одну из тех, которыми так богата земля, похожая на гигантский круг швейцарского сыра. Собравшись с силами, можно выбраться из ямы, но лишь для того, чтобы в очередной раз оступиться, а потом снова лезть вверх, испытывая горечь, подавленность и отчаяние. Что случилось? Неужели годы рут свое? Раньше она одиночества не боялась. Стоило ей получить свое от очередного любовника, она торопилась избавиться от него. Теперь положение изменилось. Пейтон почувствовала отчаяние. Она села в постели, посмотрела в окно. Что сейчас — утро, день, вечер? К кровати подошел Сянь Жун.

— Прошу, — сказала Пейтон, показывая жестом на столик.

Себе она взяла виски с ананасовым соком. Из фужера торчал бумажный зонтик в виде розового фламинго.

Пейтон вздохнула. Да, маленький праздник заканчивается. Музыка затихает, карусель пошла на последний круг.

— Так вы пробудете в Гонконге еще неделю, — сказал Сянь Жун, — а мне в дорогу через два дня: дела в Милане.

— Чем вы занимаетесь?

— Если в двух словах, то — импортом-экспортом. Но, может, вы лучше расскажете о себе?

Однако Пейтон рассказывать о себе не хотелось. Да и о чем рассказать? О муже-дантисте? О своих бывших любовниках? Ее выручил Сянь Жун, поддержав разговор.

Оказалось, что его в малолетнем возрасте привез в Гонконг дед, бежавший из Китая в связи со сменой власти в стране. Деду удалось не только бежать, но и вывезти из Китая немаленький капитал. Жизнь снова наладилась, но потом дедушка умер, и Сянь Жун оказался на улице. Он бродяжничал, перебивался с хлеба на воду, но постепенно встал на ноги и теперь имеет свой бизнес.

Сянь Жун говорил степенно, размеренно, с серьезным выражением на лице, и все-таки Пейтон опять поймала себя на мысли, что он похож на лису. Казалось, он вот-вот сменит тон и скажет сладкоречивым голосом рыжехвостой плутовки: «Доверься мне, мой цыпленочек, и я освобожу тебя от невзгод». И все же Сянь Жун Пейтон нравился. Он был обаятелен да и ласков в постели.

— Я вечером занят, — сказал Сянь Жун, — но, может, мы встретимся завтра? Вместе поужинаем. Я свезу вас в такое место…

— Идет! Замечательно! — воскликнула Пейтон голосом обрадованной девицы, которая, ни на что не надеясь, вдруг получила приглашение на свидание.

Опомнившись, она понадеялась, что ее восклицание сошло за американскую непосредственность.

Сянь Жун повязал галстук, надел пиджак. Теперь он казался старше. Поначалу Пейтон сочла, что ему тридцать, не больше, но теперь, присмотревшись, она увидала и мешки под глазами, и морщины в уголках глаз. Пожалуй, он лишь не намного моложе ее. Она едва не спросила «Сколько вам лет?», но вовремя спохватилась: он мог задать такой же вопрос.

— До завтра, — сказала Пейтон. Сянь Жун остановился в дверях.

— А что, если до завтра не ждать? — проговорил он. — Я могу прийти и сегодня, когда закончу свои дела. Вы меня примете поздно вечером?

— Приходите, я буду ждать. — Пейтон уронила голову на подушку.

— Вот и прекрасно. — Сянь Жун улыбнулся. — Значит, до вечера. А вы поспите, ведь я же вас разбудил.

Проснувшись, Пейтон надела купальный костюм и, облачившись в халат, направилась в бассейн. Она любила купаться, испытывая при этом животное наслаждение, позволявшее отрешиться от житейских забот и тягостных размышлений.

В воде были двое, оба — мужчины в голубых резиновых шапочках. Заметив Пейтон, они подняли голову, но, по-видимому, решив, что останавливать взгляд на женщине неприлично, поплыли не спеша дальше.

Скинув халат и подойдя к краю бассейна у глубины, Пейтон нырнула. Последовал удар, сотрясший все члены, но неприятное ощущение от удара моментально сменилось чувством довольства, которое она неизменно испытывала при переходе из одной стихии в другую, как ей казалось, более безопасную.

Вынырнув, Пейтон поправила защитные очки и не спеша поплыла брассом, затем перевернулась на спину. Полчаса удовольствия, а потом снова обыденная действительность, которая покажется еще более безысходной. Пейтон вздохнула: от реальности не уйти. Разве уподобишься приверженцам дзэна, чуть ли не повседневно прибегающим к медитации? Пейтон нахмурилась. Да что это с ней? Сегодня даже купание не помогает избавиться от тяжких раздумий.

Между тем, один из купавшихся, оказавшийся толстяком, отдуваясь и фыркая, стал медленно подыматься по лесенке, держась за металлический поручень. Вряд ли он напоминал Барри, но только Пейтон вспомнила о муже. Опять вздохнула.

Замужество ей счастья не принесло. Следуя наставлениям матери и стараясь «очаровать завидного жениха», она искренне полагала, что выйдет замуж не только за состоятельного, но и за одухотворенного человека. А кем оказался Барри? Жвачным животным, семяпроизводителем! Иных достоинств у него нет.

Впрочем, и у других женщин мужья не лучше, но многих это не беспокоит. У таких иные заботы: найти сыну достойную половину или удачно пристроить дочь. Тем и занимаются на вечеринках и пикниках. А женщинам победнее даже не до детей. У них и времени нет. Они крутятся у плиты да чинят одежду, а если выпадет свободный часок, болтают с соседками, чтобы отвести душу, им хватает и этого.

Несбывшиеся мечты, утраченные надежды — о них мало кто размышляет. Даже писательницы приукрашивают мужчин. Что ни герой — благородный, добродетельный человек, а то и рыцарь в буквальном смысле этого слова. Недаром почти каждый роман, соединив на своих страницах героя и героиню, заканчивается словами: «Они жили долго и умерли в один день».

Однако ни в одном романе не рассказывается о жизни героя и героини хотя бы год спустя после свадьбы — о том, как, положим, рыцарь, возвратившись из дальних странствий, едва оказавшись за замковыми воротами, расстегивает свои кожаные штаны и тянет истомленный воздержанием пенис к устам героини или, сняв с нее пояс верности, бросает ее в постель, так красочно описанную в романе: на четырех столбиках с бархатным балдахином, с которого ниспадает полог, призванный защищать от холода отошедшую ко сну госпожу.

Естественно, в романе ни слова и о следующем эпизоде, когда через день-другой рыцарь объявляет не подозревающей о подвохе осчастливленной героине, что ему снова пришла пора заняться рыцарским бизнесом и он уезжает в Святую Землю на поиски чудодейственного Грааля.

Героиня остается одна, и на нее снова сваливаются многочисленные хозяйственные заботы, ибо озабоченный своими рыцарскими делами супруг даже не потрудился нанять управляющего. А через шесть недель героиню начинает тошнить, после чего неудержимо тянет к солениям.

Пейтон представила себе Барри. Вот он сидит на диване и с идиотским выражением на лице смотрит по телевизору спортивную передачу, время от времени вскрикивая, словно его ужалили. А вот, напустив на лицо серьезное выражение, рассуждает о стоматологических новшествах, толкует, что непременно обзаведется лазерной техникой, хотя знает, что еле сводит концы с концами. А вот он с умным видом изучает в ресторане карточку вин, хотя ничего в них не смыслит и, как правило, пьет шотландское виски с содовой. А вот он в кабине лифта, забитого пассажирами, громко смеется над собственной шуткой, заставляя Пейтон съежиться от стыда.

Нет, Барри не похож на героя романа.

Купание не взбодрило. Вероятно, все еще сказывались смена часовых поясов и утомительный перелет, а может, она просто выпила лишнее. Пейтон снова почувствовала себя одинокой, несчастной.

Хотя вроде бы и жаловаться не на что. Она замужем, в отличие от многих обездоленных женщин, у нее взрослый сын, избежавший пагубного влияния улицы. Она здорова, ее фигура с годами не изменилась: все та же высокая грудь, тонкая талия, мягкие иссиня-черные волосы. Она по-прежнему привлекательна, пользуется успехом.

Но, может, она неумеренно чувственна? Наверное, так и есть, и в ней, где-то внутри, сидит похотливое, сладострастное существо, которое терзает ее, в то же время стремясь выскользнуть из темницы, но только она, вопреки своему благому намерению, не дает ему вырваться на свободу.

А что если Сянь Жун не придет? Тогда придется опускаться в бар, снова пить… Может, ей повезет, и на нее обратят внимание. Тогда, хотя бы на время, она утихомирит чувственного буяна.

Пейтон вышла на улицу. Отель стоял в пешеходной зоне, и сейчас все пространство перед гостиницей было заполнено, казалось, тысячами прохожих, главным образом филиппинками, молоденькими и стройными, которые без умолку тараторили непривычными для приезжего голосами. Казалось, они даже не говорят, а щебечут, стрекочут, чирикают, производя впечатление, что в округу слетелось великое множество воробьев. Филиппинки приезжали в Гонконг на заработки и работали за гроши чуть ли не круглосуточно.

Пейтон пошла прогуляться, чтобы не оставаться одной в кажущемся сумрачным и пустым гостиничном номере и не ждать с томлением Сянь Жуна, уподобившись школьнице, не отходящей от телефона в ожидании звонка кавалера, который, возможно, и думать о ней забыл.

Конечно, Пейтон не пылала любовью, да и не знала, что такое любовь, влюбляться ей сроду не приходилось. Но Сянь Жун производил приятное впечатление, в нем было что-то загадочное, да и в постели он доставил ей настоящее удовольствие.

Пейтон нахмурилась. Какая несправедливость: она стареет, еще несколько лет, и на нее никто не прельстится — останется делить постель с Барри, но Барри не в счет. А вот мужчины ее возраста будут по-прежнему нарасхват. Если она умрет, Барри женится на другой, немного погорюет и будет — не век траур носить. А случись что с Барри, она останется одинокой до конца дней.

Парило, воздух был неподвижен — ни дыхания ветерка, и Пейтон, поразмышляв, опустилась в подземку. К ее удивлению, в вестибюле было на редкость чисто. На большом телевизионном экране крутили рекламный ролик. Народу было немного. Металлический женский голос сначала на китайском, а затем на английском монотонно оповестил, что следующий поезд придет через три минуты.

К разочарованию Пейтон, умиротворенной цивилизованным видом гонконгской подземки, в подошедшем поезде толпился народ. Пейтон машинально вошла в вагон, смирившись с тем, что ей придется стоять. Однако ей повезло: какой-то парень, видно, пребывавший в задумчивости, внезапно вскочил с сиденья и ринулся к двери. Пейтон заняла его место, весьма довольная тем, что опередила других.

И тут она увидела прямо перед собой мясистую покрытую густыми черными волосами огромную руку с вызывающе крупным перстнем на среднем пальце. Пейтон почувствовала эротическое влечение. Возможно, она бы не отказалась, чтобы эта рука покоилась рядом с ней, на ее подушке. В ней было что-то сальное, непристойное, но в то же время и притягательное. Она могла бы принадлежать восточному деспоту, необузданному и страстному.

Пейтон закрыла глаза, чтобы не видеть этого человека. Ее тянуло встать и выскочить из вагона, но поезд не снижал скорость. Но в то же самое время она явственно ощущала, что если эта рука коснется ее груди, она не вскрикнет, не шелохнется, а замрет от непомерного вожделения, хотя и выставит себя на посмешище. Пейтон трясло. Но вот поезд остановился, и она стремительно поднялась и бросилась к двери, расталкивая толпу.

Она попала на улицу с дешевыми магазинами. Безвкусно оформленные витрины выглядели чрезмерно ярко и пышно, выставив напоказ одежду, усыпанную серебристыми блестками или декорированную разноцветными бабочками. На тротуарах толкались подростки: парни с прическами валиком или со старомодными китайскими косичками, в одежде не то панков, не то рокеров, и девицы с ярко-рыжими волосами, забранными в поросячьи хвостики, в башмаках на огромной платформе либо в клоунских туфлях с загнутыми носами — смешные, похожие на кукол с растопыренными руками, их ткни — и они повалятся. За выставленными на улицу столиками, уставленными пластмассовыми стаканчиками — красными, зелеными, голубыми — пили газированную бурду.

Увидев пятиэтажный универмаг, Пейтон зашла внутрь. Поднявшись на лифте на пятый этаж, она стала прохаживаться по залам, задерживаясь у секций с одеждой и постепенно спускаясь вниз. Одежда в универмаге выгодно отличалась от продававшейся внизу в маленьких магазинчиках, хотя и была самой обыкновенной: синие джинсовые костюмы, прямые жакеты, длинные расклешенные юбки. Да и покупатели — главным образом молодежь — вели себя по-другому. Они медленно расхаживали по залам, вероятно, пытаясь найти что-то особенное — стильное, на их взгляд. Однако по их унылому виду можно было понять: полки пусты. Странное дело, Пейтон вдруг показалось, что она неожиданно очутилась в ином, незнакомом мире, со своими стандартами, хотя и напоминающими привычные, но в чем-то неуловимо обескураживающе несхожими.

Недаром на нее никто не взглянул. Раньше стоило поманить пальцем, и впереди бурная ночь. Но чаще всего не требовалось и этого — не заметить ее было нельзя. Видно, она все-таки постарела, и теперь ее участь — лишь любоваться молодыми красавцами. Впрочем, может, она принижает свои возможности. Сегодня вечером она получит ответ. Сянь Жун ведь моложе ее — лет на десять, не меньше — и, если он не обманет, придет, то, следовательно, она все еще привлекательна, а значит, и молода.

Но она может и ошибаться. Все люди едят, испражняются, сочетаются браком, разводятся, работают, воспитывают детей, но вне зависимости от успехов и социального положения каждый считает себя пупом земли, но только приходит срок, и всякий ощущает свою беспомощность. Может, и ее время пришло?

На улице накрапывал дождь. Полнеба затянула исполинская туча. Там и сям на черном фоне выделялись беловато-желтые завитки, придававшие туче особенно жуткий вид. Над головами прохожих развернулись разноцветные зонтики, похожие на птиц, распустивших крылья в пустой попытке взлететь. Дождь усилился и вот полил как из ведра.

Пейтон зашла в ближайшее здание и оказалась на небольшой невзрачной площадке с облупленными стенами. Наверх вела лестница, а рядом с ней размещался старинный лифт с дверью-гармошкой. Прислушавшись к разговору двух женщин, видно, тоже нашедших здесь убежище от дождя, Пейтон поняла, что наверху магазин.

Она поднялась на второй этаж и пришла в неимоверное удивление. Неказистая плохо освещенная лестница привела в просторное светлое помещение с прилавками красного дерева и сверкающими витринами. Под стеклами лежали браслеты, колье, жемчужные ожерелья — правда, на цены лучше было и не смотреть. На одних полках дорогое белье, другие полны лайковой обуви. Магазин для богатых.

В дальнем конце помещения Пейтон увидела вывеску «ЧАЙНЫЙ ДОМИК». Внутри стояло несколько столиков, на них — вазы с пирожными, синими, красными и зелеными башенками. В небольшой комнате хозяйничали две женщины, обе — японки с восковыми, бесстрастными лицами, в темных платьях-рубашках. Они походили на буддийских монашек или даже на пришельцев с другой планеты. Пейтон хотелось пить, но ей стало не по себе.

Когда она вышла на улицу, ее встретили неоновые огни, появившиеся на зданиях. Одни горели ровным, казалось, призрачным светом, другие вспыхивали и гасли, третьи бежали, стремясь обогнать друг друга. Дождь прекратился, напоминая о себе лужами и мокрыми линялыми рекламными транспарантами, висевшими так низко поперек улицы, что, казалось, в них запутается даже автобус.

Увидев вывеску «СОКИ», Пейтон зашла в небольшое душное помещение. Она заказала арбузный сок и села за столик, весьма довольная тем, что нашла свободное место у настежь открытой двери. Намного легче не стало: воздух был насыщен удушливыми испарениями. Пейтон медленно пила сок, когда на губах что-то хрустнуло. Решив, что это арбузное семечко, она поднесла ко рту носовой платок. Разжав руку, содрогнулась от омерзения. Это было не арбузное семечко, это был таракан. Пейтон стремительно поднялась и, бросив скомканный платок в урну, вышла на улицу.

Пейтон трясло от непомерного отвращения, и только пройдя квартал, она чуть успокоилась. В конце концов таракан — всего лишь обычное насекомое. К тому же ей нередко попадалась в еде разная дрянь, но она относилась к ней без особой брезгливости. И Пейтон решила, что до конца своих дней не забудет мерзкого хруста раздавленной ею гадости.

Придя в себя, Пейтон вспомнила о Сянь Жуне. Впереди бурная ночь. Однако в душу тут же вкралось сомнение: он может и не прийти. Существовал какой-то трудно объяснимый закон: человек, чувствуя, что его домогаются, не проявляет ответного интереса.

В гостинице ее ждало сообщение. Сянь Жун сообщил, что приедет к одиннадцати часам. Пейтон усомнилась — скорее всего, он вообще не приедет, а она, как дура, принарядится, размалюет себе лицо и будет с замиранием сердца ждать заветного стука в дверь или телефонного звонка снизу. Но если он позвонит, то, вероятно, лишь для того, чтобы скомканно извиниться и сообщить, что у него появились безотлагательные дела. Да она спятит, если такое случится. А если он придет, что тогда? Возможно, она взглянет на него другими глазами и искренне удивится, что западала на какого-то идиота, мечтая с ним переспать еще раз. Скоро все выяснится, главное — убедиться, что она все еще привлекательна.

Неужели годы берут свое? Какая несправедливость! Хорошо бы, если бы человек, начиная, положим, с пятидесяти, не старился, а, наоборот, молодел. Тогда в пятьдесят он бы выглядел лишь на сорок, в шестьдесят — на тридцать, в семьдесят — на двадцать, в восемьдесят — на десять, а в глубокой старости походил бы на грудного младенца. Лучше превратиться в младенца, чем попасть в богадельню. Жизнь слишком сурова, но в двадцать лет об этом не думают. Каждый считает, что вечно останется молодым.

Ладно, надо принять горячую ванну, в любом случае, освежиться не помешает: ноги так и гудят. Пейтон разделась, даже не позаботясь о том, чтобы зашторить окна. Ее номер находился на двадцать втором этаже, к тому же был конец рабочего дня, и в здании напротив, в котором размещались лишь офисы, светилось всего несколько окон. Да и что с того, если ее увидят? Пейтон опустилась на стул и провела руками по набухшим соскам.

Глава восьмая

Пейтон не могла толком понять: то ли ей Барри вообще никогда не нравился, то ли она остыла к нему. Вылечив ей зубы, он знакомства не оборвал и по-прежнему часто звонил, начиная понемногу надоедать.

Но вот однажды, видно, почувствовав, что Пейтон отдаляется от него, Барри приехал в Бостон, даже не позвонив. В китайском ресторане, куда он привез ее на такси, он неожиданно встал со стула и, неловко упав на колени, проговорил, вытянув шею:

— Пейтон, прошу тебя, выходи за меня.

Кто-то хихикнул, но постепенно в ресторане установилась полная тишина. Все взоры обратились на них. Официанты замерли с подносом в руках.

Барри походил на гуся, и Пейтон представила себе, как они идут вперевалку по берегу озера, и Барри-гусь щиплет траву, орудуя красным клювом. Да, лебедем он, видно, не станет, но все же, выйдя за Барри, она сможет покинуть неустроенный птичий двор, населенный одними курами.

Когда Пейтон произнесла «Да», посетители ресторана дружно зааплодировали. Барри полез в карман и вытащил оттуда небольшую коробочку, обитую синим бархатом. В коробочке оказалось золотое кольцо.

— Фамильное, — пояснил он, — мне его подарила бабушка.

Пейтон примерила — велико. Барри успокоил.

— Выстучим, отрихтуем — работа невелика. Будет впору, не беспокойся.

Пейтон, неожиданно для себя, облегченно вздохнула. Как гора с плеч. Неуверенность и сомнения позади. Ей действительно пора замуж. А кто ее возьмет, кроме Барри? В то же время Пейтон была немного разочарована. Объяснение Барри походило на избитую сценку из низкопробного кинофильма с «волнующими» эффектами, способными выбить слезу из легковерной домохозяйки.

— Пейтон, я счастлив, — добавил Барри.

Он достал носовой платок и вытер вспотевший лоб. Видимо, объяснение далось ему нелегко.

Было бы лучше, если бы предложение делали женщины, решила про себя Пейтон. Они лучше владеют собой, у них больше воображения. Они бы не превратили важное событие в жизни каждого человека в нелепый, дурацкий фарс. К тому же женщины более жизнестойки, в случае отказа не стали бы сильно переживать. Утешение бы нашлось: напыщенный идиот! — да он сам меня недостоин.

Пейтон позвонила домой. Узнав невероятную новость, Нелл возгласила:

— Поздравляю тебя! Видно, советы матери пошли тебе впрок, иначе ты бы этого дурня не окрутила.

Позже, когда Барри уехал, Пейтон позвонила отцу, впервые за последние восемь месяцев. Отец сообщил, что еще несколько лет назад положил в банк две тысячи долларов, предназначенные ей в виде свадебного подарка. Пейтон диву далась. Отец помнит о ней!

— Позвоню родителям, — сказал Барри, когда они приехали в Уортингтон.

Нелл не было дома, но она оставила коротенькую записку, составленную из одних восторженных восклицаний.

— Мне выйти? — спросила Пейтон.

— Зачем? — удивился Барри.

— Тебе предстоит тягостный разговор. Твои родители не очень обрадуются, узнав, что ты сделал мне предложение.

— Какая чушь! Да они будут счастливы.

Видно, Барри выдал желаемое за действительное, ибо Грейс, выслушав сына, заговорила так громко и возбужденно, что ее голос донесся до ушей Пейтон, и этот голос не предвещал ничего хорошего.

— Тебе еще рано жениться. Сначала встань хорошенько на ноги… Это ты так считаешь. А откуда взялась эта Пейтон?… Может, и говорил, но я не обратила внимания. Она тебе пара? Что ты знаешь о ней?

— Пейтон очаровательна. Я без ума от нее. Она из хорошей семьи. Правда, ее матушка немного со странностями, но я женюсь не на ней. Нет… Я думал… Нет, она не еврейка… Ты так считаешь? Но… — Барри сникал на глазах.

Пейтон могла бы подойти к Барри, прижаться к нему или просто взять его за руку, чтобы придать ему уверенности в себе, но, подумав, она решила, что вмешиваться не стоит.

Придя к этой мысли, Пейтон пошла в ванную комнату. Ее зеркальная дверь была отворена настежь, и Пейтон потянула за собой ручку. Дверь начала закрываться, являя, как отражение Пейтон пошло обратно, в теперь, казалось, иной, параллельный мир, который стремительно исчезал. «Вернись», — хотела сказать она, но было ли это невысказанное желание обращено к ее зеркальному двойнику или к оставленной ею комнате, что ушла в Зазеркалье, она и сама точно не поняла. Когда Пейтон вернулась, Барри сиял.

— Мои родители приглашают тебя к себе, в Гарвард-сквер, на День благодарения,[12] — радостно сообщил он.

— Ты думаешь, они будут рады видеть меня?

— Да мой отец от тебя в восторге, я ему рассказывал о тебе. А мать… Да ты же прекрасно знаешь — все матери одинаковы, все тревожатся за детей. Так что приезжай без раздумий. Сядешь на поезд, а мы встретим тебя на станции. Договорились?

Пейтон кивнула. До Дня благодарения было еще далеко, но она бы и сейчас с удовольствием напилась, хотя лишнего никогда не позволяла себе.

— Пейтон! — раздался радостный голос Барри.

Помахав рукой, он поспешил ей навстречу, оставив своих родителей у начала платформы.

— Еле дождался тебя, считал дни, — возбужденно проговорил он, поцеловав Пейтон в губы. — Пойдем, я познакомлю тебя с родителями.

Грейс оказалась крупной высокой женщиной с могучими бедрами. На лице ее было написано, что она привыкла повелевать, не терпя возражений и ослушания. Рядом с ней Леонард, и так обделенный ростом, выглядел маленьким и невзрачным. Его рыбьи глаза, спрятанные за роговой оправой очков, казались безжизненными.

— Рада познакомиться с вами, милочка, — слащавым голосом произнесла Грейс, слегка обняв Пейтон за плечи.

Леонард поклонился.

В машине Пейтон расспросили о проведенном в дороге времени, а затем положили, что она будет спать вместе с Белиндой — спальня большая, еще одна кровать поместится без труда.

— Белинда — компанейская девушка, — сказал Барри. — Ты подружишься с ней.

Затем нити разговора безраздельно перешли к Грейс, которая начала подробно рассказывать, что подадут завтра к праздничному столу. Перечислив множество блюд, Грейс продолжила, не теряя достоинства на лице:

— А Белинде приходится готовить отдельно: она вегетарианка. Завтра ее ждет целое пиршество: фальшивая индейка, картофельное пюре, морковное жаркое, брюссельская капуста и фасоль с миндалем. Надеюсь, Белинда будет довольна. А ты, Леонард, не забудь завтра встретить Мэри и Артура. — Грейс повернулась к Пейтон и пояснила: — Мэри — моя свекровь, бабушка Барри, а Артур — ее друг. Они сошлись год назад, но, увы, слишком поздно — сексом не занимаются: годы не те.

— Ну вот, приехали, — процедил Леонард, впервые за всю дорогу подавший голос. — Осталось несколько метров, а эта собака опять разлеглась посреди дороги.

— Собака соседей, — недовольно сказала Грейс, — но только они не держат ее на привязи, вот она и шляется где попало.

Леонард просигналил. Собака вскочила на ноги, подбежала и стала скрестись о дверцу машины, радостно виляя хвостом.

— Она сдерет краску, — возгласил Леонард.

Пейтон выбралась из машины и подошла к собаке. Это был тощий пес с длинной темно-коричневой шерстью и крупной головой. Обрадовавшись, что ему уделили внимание, пес мигом оставил дверцу и, снова встав на задние лапы, передними уперся Пейтон в живот.

— Плуто, прекрати, марш домой! — подала голос Грейс. — Пейтон, гоните его. Он испачкает вам пальто.

— Ничего страшного. — Пейтон потрепала Плуто по голове, вспомнив об оставленной дома Фли.

Она тревожилась за нее, ибо здоровье Нелл в последние два месяца пошатнулось, нервные срывы следовали один за другим. Всех четырех ищеек отправили к собаководу в Техас, но Пейтон была уверена, что, вернувшись, все равно увидит испражнения на полу и изорванные газеты, пахнущие мочой. Бедняжка Фли, за ней, конечно, не убирают. Хорошо, если Нелл хотя бы кормит ее и меняет ей воду в миске. Пейтон любила собак. Они никогда не ругали ее, не пили ничего, кроме воды, и неизменно радовались, когда она возвращалась домой.

— Бедный пес, — произнесла Пейтон с состраданием в голосе. — Его, видно, неважно кормят.

— Это дело хозяев, — сказала Грейс.

— А у вас есть собака?

— Не люблю собак, от них одна грязь. А Леонард их и вовсе не переносит. Он — аллергик. Вот Барри в детстве хотел завести собаку, все клянчил, чтобы ему купили щенка. В конце концов он меня извел, и я купила ему игуану.

— Теперь она большая, — подхватил Барри. — Три с половиной фута длиной. Ее зовут тетя Роза. Я потом тебе ее покажу. Пойдем в дом.

Дом был трехэтажный, внушительный, стоявший между другими, не менее внушительными домами. Вдоль его фасада тянулась веранда, казалось, предназначенная для обозрения перспективы морской дали или заснеженных гор на линии горизонта — но нет, противоположная сторона улицы была тоже застроена.

Перед тем как войти, Пейтон поежилась. Такие загородные дома она видела лишь на картинках, листая журналы. Что-то внутри? Неужто такой же сногсшибательный интерьер?

Первыми воображение Пейтон поразили портьеры — красивые, из тяжелого материала, да еще с ламбрекенами. Она вспомнила, как несколько лет назад Нелл купила на распродаже деревянные жалюзи. Повесить-то их повесили, но уже через несколько дней они перестали слушаться: то не опускались, как надо, то не шли вверх. В конце концов они скособочились и, казалось, застряли намертво. Они бы так и висели, но их снял Донни, обещав починить, но только он не успел — его посадили.

Пейтон поражалась всему: и персидским коврам на стенах, и мягким стульям, и двухместным кожаным креслам, и полосатому дивану, обитому разноцветной материей: голубой, красной, серой и желтой. Такой обстановки Пейтон сроду не видела, привыкнув к обоям с сальными пятнами, потрепанному дивану, дешевым картинкам с изображением обнаженных красоток, расклеенных Донни в ванной и туалете, к засиженному мухами абажуру.

— В свое время я училась на архитектора-декоратора, — произнесла Грейс, — но так и не прошла курс до конца, и когда мы строили этот дом, я декоратора наняла. Тогда мне его работа понравилась, но теперь я бы кое-что переделала.

— Но у вас и так все прекрасно, — сказала Пейтон, вздохнув. — Красивая мебель, бильярд…

— Этот бильярд легко переоборудовать в стол для пинг-понга. При нынешнем ритме жизни спорт просто необходим. У нас есть и гимнастический зал, а его можно переоборудовать в сауну. Помещение нагревается за сорок минут. Правда, сейчас джакузи в ремонте.

— У вас просто великолепно! — восхищенно сказала Пейтон.

— Будет еще лучше. У меня есть кое-какие идеи. К тому же надо шагать в ногу со временем. Кое-что из мебели следует заменить…

— А куда вы денете старую? — Пейтон не могла представить себе, как можно менять на вид совершенно новую мебель.

Нелл избавлялась от старой лишь в исключительных случаях, когда что-то из обстановки разваливалось на части, которые было не сколотить. Только тогда рухлядь выбрасывали на свалку. Считалось удачей, если что-то можно было продать старьевщику.

— Мама, — вмешался Барри, — о своих намерениях ты расскажешь потом. Я хочу показать Пейтон свою комнату.

В спальню Барри, размещавшуюся на третьем этаже, поднялись на лифте. После того как Барри переехал в университетское общежитие, Грейс ничего не меняла в комнате, и в ней там и сям лежали мячи, бейсбольные биты, клюшки для гольфа, вратарские перчатки, спортивные шапочки. Письменный стол был занят компьютером, а на тумбочке стоял цветной телевизор. Комната повзрослевшего отпрыска богатых родителей.

Пейтон казалось, что Эмберги живут на вершине высоченной горы, у подножия которой она бродила всю жизнь без надежды подняться на недоступную высоту. Неужели теперь и она будет жить на вершине?

Оставшись с Пейтон вдвоем, Барри сел в кресло, расстегнул молнию на ширинке и извлек из трусов возбужденный пенис. Однако едва Пейтон пристроилась, из-за двери послышался голос Грейс:

— Чем вы здесь занимаетесь? — Она, видимо, рассудила, что парочка, оставшись наедине, не станет понапрасну время терять. Но если глядишь, как в воду, зачем являться в самый неподходящий момент?

— Я рассказываю Пейтон о своих спортивных успехах, — запинаясь, ответил Барри, поспешно застегивая ширинку.

— Пейтон, — сказала Грейс, войдя в комнату, — у меня масса одежды, которая мне больше не пригодится: платья, костюмы, юбки. Обычно такую одежду я отдаю благотворительным обществам. Может, вы себе что-нибудь отберете? Почти все новое, некоторые вещи я вообще ни разу не надевала.

— Спасибо, — сказала Пейтон.

— Надеюсь, я вас не обидела. — Грейс натянуто улыбнулась. — А ты, Барри, можешь идти. Присоединись к Леонарду. Он смотрит какую-то спортивную передачу.

— Вы меня ничуть не обидели, — продолжила Пейтон. — Я часто покупаю одежду на распродаже.

— Моя одежда, полагаю, получше. Пойдемте, посмотрите.

У Пейтон разбежались глаза: строгие костюмы, шерстяные платья, цветастые юбки, красивые свитера. И все и в самом деле как новое. Такой дорогой, элегантной одежды ей носить сроду не доводилось.

— А разве Белинде эти вещи не пригодятся? — спросила Пейтон.

— Белинда и свое добро не знает куда девать. Если вам что-то понравится, прошу вас, возьмите. Барри будет приятно, если вы приоденетесь.

Пейтон вспомнила наставление Нелл, из которого выходило, что Барри вряд ли обращает внимание на одежду. Высокая грудь и аппетитная попка — вот что его прельщает. Наверное, так и есть, иначе он не стал бы ухаживать за девицей, одетой в купленную на распродаже потертую шубку, сшитую из кусочков лисьего меха, давно превратившуюся в пальто на рыбьем меху.

В гостиной Барри и Леонард, хрустя чипсами, смотрели по телевизору спортивную передачу. Неожиданно Барри вскричал, подскочив в кресле, словно его ужалили:

— Ты видел? Видел? Какой подлый прием!

— Вроде и в самом деле, — невозмутимо проговорил Леонард. — Посмотрим, сейчас будет повтор.

Не заинтересовавшись неспортивным приемом, Пейтон пошла на кухню, оставив на спинке кресла отобранный ею из предложенных ей вещей красивый шерстяной свитер, отделанный синелью и сутажом.

Грейс занималась стряпней. Она окончила кулинарные курсы и считала себя опытным кулинаром. Перед ней в большом блюде лежала горка куриных грудок, которые следовало отбить, обвалять в сухарях, обжарить и, наконец, обмазать сливочным сыром.

— Если вы разрешите, я помогу вам, — сказала Пейтон.

— Ну что ж, тогда помойте латук и приготовьте салат, — милостиво ответила Грейс.

— Будет лучше, если вы нарежете помидоры на четвертинки, — сказала она через пять минут, деланно улыбнувшись. — А потом достаньте из буфета синее блюдо, в нем донышки артишоков. Я вам покажу, как отделить съедобную мякоть.

Пейтон стало не по себе. В доме Грейс она чувствовала себя чужой, посторонней, и даже присутствие Барри не притупляло это гнетущее, неприятное чувство.

Разделавшись с артишоками, Пейтон пошла в спальню Белинды, где ей предстояло провести ночь. В комнате уже установили вторую кровать, ничем не отличавшуюся от кровати Белинды. Обе застланы чистым бельем, на обеих покрывала с подзором. У себя дома Пейтон перестала спать на кровати, после того как ее оккупировали клопы, которых было не изгнать никакими силами. Она спала на полу, расстелив поролон.

Между кроватями стоял туалетный столик с настольной лампой, а у стены высился зеркальный платяной шкаф. Книжные полки почти полностью были заняты небольшими фотоальбомами и различными статуэтками: медведи и морж соседствовали с жирафом и кенгуру. Книг было мало: видно, Белинда не была любительницей читать. Телевизор, видеомагнитофон, музыкальный центр — с ними, судя по всему, не до книг.

Пейтон подошла к шкафу, открыла дверцы. Помимо одежды, шляпок и всевозможных коробок с обувью в шкафу были мячи, теннисные ракетки, клюшки для гольфа, туристское снаряжение.

Пейтон вздохнула. Чистая постель, на завтрак свежие хрустящие булочки, теннис, гольф, увеселительные прогулки — все это не для нее. Ее мир — грязная комната с ободранными обоями да прогулки с собаками. Может быть, теперь все переменится, а Белинда даже научит ее играть в гольф или теннис? На вид она — серьезная, уравновешенная девица.

Пейтон стала рассматривать ее фотографии, висевшие на стене в застекленных рамках. Вот Белинда у собора Святого Петра, вот — в Ангкоре, а вот — у Стены плача.[13] А вот она в лагере среди скаутов под белым полотнищем, на котором начертано КО-КО-КО-ШИР;[14] на этой фотографии ей не больше двенадцати.

Пейтон потянуло домой, хотя она и хорошо понимала: если уедет, Барри расстроится. Завтра утром он собирался сводить ее к своему приятелю, во второй половине дня Грейс устраивала праздничный семейный обед, а в пятницу, послезавтра, — перед отъездом Пейтон домой — Барри намеревался сводить ее в ресторан. Но, может, уехать на ночь домой и вернуться завтра к праздничному обеду?

— И не думай! — воскликнул Барри. — Если уедешь, будешь дома лишь к ночи, а завтра тебе придется рано вставать. Да и к чему это все? Может, тебя стесняют мои родители? Напрасно. Ты им очень понравилась, уверяю тебя.

После обеда Барри, обрадовав Пейтон, предложил прокатиться.

— Отец дает нам машину, — радостно сообщил он.

— А куда вы собираетесь ехать? — спросила Грейс.

— Пока не знаю, — ответил Барри. — Может, сходим в кино, а может, посидим в баре, если там окажется кто-то из моих однокашников.

— Только не вздумай пить, помни — ты за рулем. Может, возьмете с собой Белинду?

— Она уже нагулялась, пришла домой лишь к обеду, — угрюмо ответил Барри. — Да и потом мне хочется побыть с Пейтон наедине. Мы давно не виделись.

Едва отъехав от дома, Барри положил руку Пейтон себе на пенис.

— Ты чувствуешь? — спросил он. — Я просто изнемогаю. Приходи ночью ко мне.

— Ты что, Барри! Если я уйду, Белинда услышит, да и Грейс будет ночью прислушиваться к каждому шороху. Она ясно дала понять, что спать вместе до свадьбы предосудительно. Если нас застукают, а это случится наверняка, мне завтра никому в глаза не взглянуть.

Проехав около мили, Барри свернул на узкую улочку. Дома здесь выглядели беднее, но было заметно, что все они не раз перестраивались, давно потеряв изначальный вид. Дома были разные, но первый этаж каждого дома был оборудован венецианским окном, смотревшим в такое же окно по другую сторону улицы. Вдоль домов тянулись деревья с обнаженными бурыми сучьями и безлистными ветками, освещавшиеся призрачным светом уличных фонарей. Около одного из домов Пейтон увидела лохматого пса, привязанного цепью к натянутой между двумя деревьями проволоке. Заметив машину, пес тявкнул несколько раз, после чего, видимо, посчитав острастку достаточной, улегся на корни одного из деревьев.

Улица привела к пустырю, впереди чернели кусты. Доехав до кустарника, Барри остановил машину.

— Пейтон, — глухо произнес он, — я больше так не могу. Ты возбуждаешь меня. Я на самом деле изнемогаю.

Пейтон пожалела его в душе. Видно, тяжко на самом деле, когда между ногами буйствует неуправляемый кусок плоти, постоянно дающий о себе знать, будто малый ребенок, ежеминутно канючащий, чтобы ему купили конфету или мороженое. Пейтон оглянулась, посмотрела в стекло. Вроде никого нет, собак не выгуливают. Успокоившись, она склонилась над Барри и расстегнула ему ширинку. Пенис выскочил из своего заточения, словно того и ждал. Пейтон взяла пенис в рот. Барри застонал и закрыл глаза. Сама Пейтон не испытывала ни малейшего возбуждения, делая заученные движения и ожидая, когда ей в горло брызнет кисловатый теплый эякулят, извлеченный ее губами, будто насосом.

По ветровому стеклу машины застучали капли дождя, сначала мелкие, тихие — казалось, по стеклу пробежала мышь, потом — крупные, гулкие, теперь похожие звуком на шлепанье лап кота, устремившегося за мышью.

Барри было не до дождя: обхватив руками голову Пейтон, он помогал ее движению вниз и вверх, казалось, стремясь вонзить свой исстрадавшийся пенис как можно глубже — в нутро.

Глава девятая

Белинда, двадцати шести лет, была крупной мужеподобной девицей с могучими бедрами, на голову выше Пейтон. В ней не было ничего женственного, хотя она и носила юбку, не забывала о маникюре, а уши ее были украшены золотыми сережками.

— Не могу поверить, — сказала Белинда, опустившись в мягкое кресло, — что мой братец наконец женится. Впрочем, его всегда привлекали брюнетки с большими сиськами. Как увидит, не сводит глаз. Мы даже подшучивали над ним. Если он кого случайно пропустит, я ему тут же: «Барри, взгляни!»

— У меня грудь начала расти в десять лет, — ответила Пейтон. — Поначалу я ужасно стеснялась. Мне казалось, на меня каждый пялит глаза. А парни зачастую отпускали сальные шуточки.

— Да уж, чего хорошего, — рассудительно сказала Белинда. — Лучше быть, как я, плоскогрудой. Меньше хлопот. Большие сиськи к тридцати годам обвисают, а в сорок их можно в узел завязывать.

Окинув Белинду взглядом и посочувствовав ей в душе, Пейтон сочла за лучшее перевести разговор в новое русло.

— Барри сказал, что ты работаешь в киностудии, в актерском отделе, — проговорила она. — Должно быть, замечательная работа?

— Мне нравится, хотя работать с людьми — дело нелегкое. За день семь потов сойдет. Но зато я на виду, актеры засыпают меня подарками.

— А с кинозвездами ты дело имеешь?

— Лучше бы не имела, с ними одна морока. Капризны, падки на похвалу. Каждый считает себя незаменимым.

— А с каким известным актером ты имеешь дело сейчас?

Белинда назвала имя. Пейтон не могла поверить своим ушам.

— Завидую тебе, — вздохнув, сказала она. — А как он к тебе относится?

— Обычное дело — засыпает меня цветами. Видно, надеется на интимные отношения. Только зря. У меня есть парень, серьезный, не вертопрах. Он — юрист. А ты работаешь в туристическом агентстве?

Пейтон уныло кивнула. На работе ей еще никто не дарил цветы, не говоря уже об известном артисте.

— Я занимаюсь канцелярской работой, — сказала она. — Хотя и тружусь в турфирме, ни разу не была за границей.

— А я успела попутешествовать, была и в Азии, и в Европе. Несколько раз ездила в Израиль поклониться святым местам, хотя наша семья не очень религиозна. В синагогу ходим лишь по субботам. Надо бы опять куда-нибудь съездить. В актерской среде долго не выдержишь: все актеры — сущие сумасброды. А за границей, возможно, скоро побываешь и ты. Впереди свадебное путешествие. Ты довольна, что выходишь замуж?

— Я давно думала о замужестве, но оно казалось мне нереальным, сродни мечте стать кинозвездой.

— Надеюсь, ты будешь счастлива замужем. Но только вы с Барри разные люди, как вы уживетесь — не представляю.

— Но Барри любит меня, — ответила Пейтон.

Она собралась перечислить свои достоинства, но, кроме того, что у нее высокая грудь, ей ничего не пришло на ум. Пожалуй, она и в самом деле посредственность, и таковой останется до конца дней.

— А ты любишь Барри? — спросила Белинда.

— Люблю как умею. Но что такое любовь, признаться, ясно не представляю.

Белинда и Пейтон выпили на ночь по чашке горячего шоколада, почистили зубы и легли спать.

Забравшись в постель, Пейтон не могла сомкнуть глаз, вспоминая события прошедшего дня, возможно, поворотного в ее жизни. В конце концов, придя к мысли, что новая жизнь для нее уже началась и что в ней будут не только огорчения и трудности, но также удовольствия и радости, Пейтон заснула, напоследок подивившись тому странному обстоятельству, что находятся женщины, которые, пренебрегая кинозвездой, проводят время с обыкновенным юристом.

Пейтон разбудили рыдания.

— Белинда, что с тобой? — тревожно спросила Пейтон, опершись на локоть.

Плач не прекратился.

— Хочешь, я лягу рядом? — спросила Пейтон.

— Угу, — пробормотала Белинда.

Пейтон перебралась к ней в постель и стала гладить Белинду, лежавшую к ней спиной, по голове, по плечам, опускаясь рукой все ниже. Она не собиралась вызывать Белинду на откровенность, хотела лишь успокоить ее. Но вот рука Пейтон скользнула ниже, легла на мягкий живот.

— Ты что, сдурела? — вознегодовала Белинда, оторвав голову от подушки. — Отстань!

Пейтон перебралась на свою кровать. Она хотела сказать, что собиралась лишь утешить Белинду, но вместо этого виновато произнесла:

— Не говори никому.

Белинда пробормотала что-то невразумительное и уткнулась лицом в подушку.

Больше она не плакала, но Пейтон еще долго ворочалась с боку на бок.

— Милочка, вы можете подобрать себе что-нибудь и из одежды Белинды, — слащаво-приторным голосом произнесла Грейс, когда Пейтон спустилась к завтраку.

— Белинда спозаранку куда-то ушла. Когда я проснулась, ее уже не было. Разве можно копаться в ее шкафу без ее разрешения?

— Белинда по утрам бегает, это надолго. Да и зачем ее ждать? Позавтракаем и подымемся к ней.

— Но как же без разрешения?

— Если вы что-то возьмете, она даже не заметит. Садитесь за стол, будем завтракать.

По утрам у себя дома Пейтон довольствовалась чашкой растворимого кофе и бутербродами. В доме Грейс завтрак был гораздо разнообразнее. В кофеварке варился кофе, в корзиночке на столе — хрустящие хлебцы, рядом горшочек с маслом, яркие пакетики с зерновыми низкокалорийными хлопьями…

— Может, хотите яйцо-пашот или блинчиков? — спросила Грейс, опустившись на стул.

— Мне хватит мюсли, — робко сказала Пейтон, продолжая обозревать стол.

— Агнесса, испеките несколько блинчиков, — распорядилась хозяйка дома, переведя взгляд на служанку, хлопотавшую у плиты.

— У Агнессы блинчики — объедение, — продолжила Грейс. — Пейтон, воспользуйтесь случаем, а то Агнесса уйдет — на праздник я ее отпускаю.

— Нет-нет, спасибо, — сказала Пейтон. Она чувствовала себя скованно, неуютно. Гораздо привычнее сидеть у себя на кухне за шатким столом, покрытым рваной клеенкой, и видеть у своих ног крошку Фли, не сводящую с нее глаз.

— У вас и бананы, — простодушно произнесла Пейтон, заметив на столе фрукты, которые они с Нелл и сами могли позволить себе.

— Хотите банан?

— Спасибо, не откажусь.

— Пожалуйста, ешьте все, что смотрит на вас. Я не знаю вашего вкуса. Вы сказали, что хотите мюсли. Какие именно? Выбирайте.

— Из ячменных хлопьев, пожалуйста, — ответила Пейтон, разглядывая красочные пакетики.

Пейтон была смущена: она оказалась предметом такого внимания, какого ей до сих пор никто не оказывал; то же время Грейс говорила с ней снисходительно, но в том снисхождении чувствовалась надменность. В ее низом голосе слышались высокопарные интонации, безапелляционные и решительные. Даже смех ее звучал иронически, и таким же было выражение ее прихотливо изогнутых, надменных губ.

— Почему бы вам не остаться у нас на несколько ней? — спросила Грейс, обтерев губы салфеткой. — Мы ы прошлись с вами по магазинам, потом вам не мешает подстричься. У меня есть знакомая парикмахерша, сходим к ней.

Пейтон поправила волосы.

— Я пока не собираюсь менять прическу, — сказала она.

— А каковы ваши ближайшие планы?

— Поеду домой. В понедельник мне на работу.

— Мне кажется, вам надо оставить работу. Впереди свадьба, надо к ней подготовиться. Останьтесь у нас на несколько дней.

— Меня дома ждет мать. Она нездорова.

— Барри мне говорил. Но если она больна, ей надо лечиться. Положите ее в больницу.

Поднявшись с Пейтон в спальню Белинды, Грейс растворила шкаф. На этот раз волей-неволей Пейтон отнеслась к висевшей в шкафу одежде внимательнее. Все вещи были как новые, на некоторых даже висели магазинные ярлычки. Пейтон стала вынимать одежду из шкафа: костюмы-двойки из кашемира, шерстяные юбки, блузы в мелкую складку — все отличного качества, но слишком строгое, чопорное.

— Что понравится, не стесняйтесь, берите, — сказала Грейс с милостивой улыбкой, словно хотела облагодетельствовать будущую невестку.

— Боюсь, что эти вещи мне велики, — ответила Пейтон. — Белинда выше меня.

— Возможно, вы правы, — недовольно сказала Грейс. — Но кое-что можно ушить, переделать. Ладно, дождемся Белинды, поговорим с ней. А пройтись по магазинам не лишнее. Может, вы найдете у нас что-нибудь подходящее.

— А у вас есть магазины уцененных товаров?

— Уцененных товаров? — Глаза Грейс округлились от удивления. — Неужели вы стеснены в расходах? Барри мне говорил, что вы живете довольно скромно, но у вас, должно быть, есть сбережения. Вы же — Чидл. Разве вы не из бостонских Чидлов?

— Нет, — обескураженно ответила Пейтон. — Мой отец — эстонец, его настоящая фамилия Чидокумо, но, видите ли, Нелл, моя мать — ее девичья фамилия Тоул — давно себе вбила в голову, что она знатного рода, и когда выходила замуж, вынудила отца сменить фамилию Чидокумо на Чидл. В качестве довода она приводила расхожие слова того времени: «У Тоулов деньги, у Чидлов — банки». Мои предки со стороны матери были действительно состоятельными людьми. У них в Бостоне был огромнейший дом. Нелл мне показывала его. Увы, на него мы можем теперь только смотреть. Времена изменились, и мы с матерью еле сводим концы с концами.

Грейс помрачнела, но быстро овладела собой и, натянуто улыбнувшись, произнесла:

— Я сейчас поеду навестить свою мать, бабушку Белинды и Барри. Она в частной лечебнице. А Барри хочет сводить вас к своему другу. Не дайте Барри у него засидеться. Не опоздайте к обеду.

Нил, однокашник Барри, жил на соседней улице в добротном каменном доме, почти не уступавшем своими размерами дому Леонарда и Грейс. Пейтон вздохнула: мир богатых людей, у которых одни заботы — купить новый шикарный автомобиль взамен старого, чуть похуже.

Нила нашли в гостиной. Он сидел в мягком кресле и смотрел по телевизору спортивную передачу. Он оказался длинноволосым, лохматым молодым человеком с крутой крепкой головой, высоким лбом, длинным носом, большим ртом и выдающимся вперед подбородком.

— А, старик, рад видеть тебя! — Нил вскочил с кресла, умильно сверкнув глазами из-под больших круглых очков. — А что за очаровательное создание рядом с тобой?

— Нил, это Пейтон, моя невеста, — с апломбом ответил Барри.

— Ты, никак, решил остепениться, старик? Похвально, пижонов хватает и без тебя. Правда, местные барышни, как пить дать, спадут с лица, узнав эту новость. Потерять такого плейбоя весьма огорчительно. — Нил подмигнул Пейтон и захохотал так, что в серванте зазвенели бокалы.

— Ничего, старик, ты заменишь меня. Да ты и так времени не теряешь. У тебя сошли все прыщи. Наглядный пример того, что секс способствует обмену веществ. — Барри повернулся к Пейтон и пояснил: — Нил в школьные годы был ужасно прыщавым. Мы звали его Бобоном.

Пейтон натянуто улыбнулась, удивляясь необычному лексикону школьных приятелей. Ее размышления прервала Айрин, мать Нила, вошедшая в комнату с подносом в руках, на котором стояли бутылочки с кока-колой и две вазочки — одна с чипсами, другая с оливками.

Айрин чем-то походила на Грейс. Правда, она казалась более женственной, носила не такую строгую прическу, но взгляд у этой круглолицей миловидной дамы был точно таким же, каким буравила Пейтон будущая свекровь.

— Не предлагаю вам ничего посущественней, — сказала Айрин, поставив поднос на стол. — У всех впереди плотный обед. — Она окинула Пейтон взглядом, в котором, казалось, сквозило неодобрение, и не спеша вышла из комнаты.

Пейтон нимало не сомневалась, что, встретившись, Грейс и Айрин станут перемывать ей косточки, осуждая и ее плохие манеры, и непрезентабельную одежду, и вульгарную внешность.

Между тем Нил и Барри, пританцовывая, дергаясь и имитируя руками игру на гитаре, запели «Ни слова о Нострадамусе», популярную песню из репертуара любителей рок-н-ролла.

Пейтон не была любительницей рок-музыки, но не могла скрыть улыбки, глядя на двух «стариков», веселящихся от души.

— Ты понравилась Нилу, — радостно сказал Барри по дороге домой.

— Откуда ты знаешь? — спросила Пейтон.

— Да он глаз с тебя не сводил.

В доме были слышны посторонние голоса.

— Это Мэри и Артур, — пояснил Барри.

Мэри, чистенькая и аккуратная старушка в розовом акриловом свитере и длинной шерстяной юбке, сидела в инвалидной коляске. На лице ее застыла блаженная, но, казалось, бессмысленная улыбка.

Артур, невысокий седовласый мужчина с мечтательным выражением на лице, изборожденном морщинами, стоял рядом с коляской. Поздоровавшись за руку с Барри, он подошел к Пейтон и, обмусолив ей щеку, проговорил:

— Мне восемьдесят шесть лет, а Мэри — девяносто три года. Мне всегда нравились женщины старше меня.

— Артур, ты о чем? — подала голос Мэри.

— Ты старше меня.

— Не слышу.

— Ты старше меня, Мэри, — повысив голос, сказал Артур. — Ответом ему послужил пронзительный писк. — Мэри, поправь свой слуховой аппарат.

— Батарейки, наверное, сели, — отозвалась Мэри. — Барри, дорогой, посмотри. Если нужны батарейки, у меня есть запасные.

Барри снял со старушки слуховой аппарат, что-то поправил и снова прикрепил его к уху.

— Бабушка, — сказал он, — познакомься с Моей невестой. Ее зовут Пейтон.

— Я знаю, ты женишься. Рада за тебя, Барри. И за вас тоже, милая. — Старушка перевела взгляд на Пейтон и благосклонно кивнула. — Извините меня, дорогая, я глуховата. Барри, а где состоится обряд? В нашем храме?

— Бабушка, Пейтон — не еврейка.

— Что ты сказал? Барри взглянул на Грейс.

— Мама, ты разве бабушке не сказала?

— Не сочла нужным.

Барри недоуменно пожал плечами и гаркнул:

— Бабушка, она не еврейка.

— На обед будет индейка? Прекрасно. Артур любит индейку.

Барри заорал во всю мочь:

— Пейтон не еврейка.

— Барри, потише, — крикнул из соседней комнаты Леонард, — ты подымешь на ноги всех соседей. Решат, что у нас пожар.

Пейтон иногда с неприязнью задумывалась над тем, что Барри — еврей. Возможно, эта неприязнь исходила из неверного представления, полученного ею еще в школьные годы, о вероломстве евреев. Она почему-то тогда считала, что Христа убили евреи. В то время она и понятия не имела, что Христос сам был евреем, да и сейчас в этом уверена не была.

— Бабушка, — потеряв терпение, сказал Барри, склонившись над ухом Мэри, — Пейтон — христианка.

— О Боже! — пролепетала старушка. — Мне это и в голову не пришло.

— Мэри, я не очень религиозна, — вступила в разговор Пейтон, стараясь поддержать Барри. — А скажите, Иисус был евреем?

Вопрос повис в воздухе.

Белинда села за пианино и начала перебирать клавиши.

— Извини меня, бабушка, — виновато произнес Барри, — но я люблю Пейтон.

— Узнай твой дедушка, что ты женишься на христианке, его бы хватил паралич, — недовольно сказала Мэри.

— Слава Всевышнему, что он умер. — Барри молитвенно сложил руки.

— Хватит, Барри! — резко сказала Грейс. — Успокойся!

Белинда взяла низкий аккорд и, оторвавшись от пианино, раздраженно проговорила:

— И в самом деле, Барри, помилосердствуй. Ты доведешь бабушку до сердечного приступа.

— Вечно вы на ее стороне, — возмутился Барри. — Ей вполне по силам знать правду.

— Евреи тысячелетия женятся на еврейках, — твердо сказала Грейс. — Никто, Барри, не принуждает тебя придерживаться в вере ортодоксальных позиций, но в обыденной жизни отступать от веры предосудительно. А вам, Пейтон, не кажется, что вы были бы более счастливы, если бы вышли замуж за человека своего круга?

— Я мечтаю о свадьбе, — наивно сказала Пейтон, — а о замужестве еще толком не думала.

— Вы верите в непорочное зачатие? — подал голос Артур.

— В непорочное зачатие? — растерянно повторила Пейтон и непроизвольно положила руки себе на живот, на мгновение решив, что беременна.

— Ну да, я о том идиллическом случае, когда муж, возвратившись домой после продолжительного отсутствия, узнает, что Мария, его жена, на сносях.

— Я на сносях? — изумилась старушка.

— Я говорю не о тебе, Мэри. Я имею в виду Марию, которая уверила сына, что он станет мессией, а мужу втерла очки, сообщив о своем чудесном зачатии. И Иосиф поверил. Глупый еврей! Опростоволосился!

— Договорились! — возмущенно сказала Грейс. — Прежде чем что-то делать, надо подумать. Это я тебе, Барри!

— При чем здесь я? — удивился Барри. — Вечно я во всем виноват.

— Ладно, — примирительно произнесла Грейс. — Леонард, выключи телевизор. Пора обедать.

На следующий день Леонард, Грейс, Барри и Пейтон поехали в ресторан, и не в какой-нибудь захудалый, а в шикарный, перворазрядный — на Мэдисон-авеню.[15]

Леонард был в прекрасном расположении духа, и на этот раз вальяжно устроившись за рулем, он то и дело отпускал шутки, над которыми сам же и хохотал. Лицо его походило на разварившуюся картофелину с круглыми глазками, поблескивавшими за роговой оправой очков.

Грейс молчала, ограничившись за всю дорогу до ресторана единственной фразой, да и то сухо произнесенной:

— Надеюсь, вы будете счастливы.

На ней был костюм в узкую бежевую полоску, туфли на низких каблуках и прозрачные черные чулки; в ушах — длинные серьги, большие камни которых походили на настоящие.

Пейтон считала, что и сама одета прилично — чем плохи синие джинсы, прошитые бисером, и свитер из чистой шерсти? — но, придя в ресторан и увидев на большинстве посетительниц строгие костюмы с накладными плечами, она засмущалась, решив, что в облегающем свитере, выставляющем напоказ ее высокую грудь, ее примут за проститутку.

— Мы с Грейс живем душа в душу, — сказал Леонард, — за все эти годы провели друг без друга не более трех-четырех ночей. Надеюсь, что и вы будете счастливы. Позволю себе совет: никогда не ложитесь спать разругавшись. В жизни бывает всякое: удачи и неудачи, радость и горе, взлеты и падения.

— Мрачная перспектива, — заметил Барри.

— Лучше к ней заранее подготовиться, — произнесла Пейтон. — Леонард прав.

Грейс оторвалась от тарелки с яичницей и, перестав задумчиво выковыривать из желтого жира толстенькие кусочки розовой копченой форели, степенно проговорила, переведя взгляд на будущую невестку:

— Вы — христианка, Пейтон, и я уважаю ваши религиозные чувства, но только мы с Леонардом иудейского вероисповедания, и мы хотим, чтобы наши внуки пошли по нашей стезе. Когда появятся, пусть ходят в еврейскую школу, мы оплатим их обучение.

Пейтон кивнула. Религия была для нее пустым звуком, да и Барри, как она полагала, был не очень религиозен.

— Не отвечайте пока, — продолжила Грейс, — у вас есть время подумать. Сейчас у вас другие заботы — впереди свадьба. Кстати, предстоят большие затраты. Не беспокойтесь, мы их возьмем на себя, ведь ваша матушка, насколько я поняла… — Грейс на секунду задумалась и продолжила дальше: — …скажем так: не очень богата.

Пейтон стало не по себе. Она взглянула на Барри, словно ища поддержки, но Барри было не до того: он методично расправлялся с блинами, завертывая в каждую половину кусочек бекона.

— Но я не знаю, сколько денег понадобится, — смущенно сказала Пейтон. — У меня никогда не было свадьбы.

Грейс и Леонард рассмеялись.

Пейтон поежилась, теперь она сидела как на иголках.

— Но о свадьбе мечтают все девушки, — заметила Грейс. — Фантазируют, строят планы. Помню, когда я собиралась замуж за Леонарда… Впрочем, стоит ли вспоминать, у современной молодежи все по-другому.

— Я думаю, надо устроить скромную свадьбу, — сказала Пейтон. — Мои родители разошлись, и отец вряд ли приедет на торжество, а сестры… они живут далеко, мы с ними почти не видимся. Брата тоже не будет. Я слышала, что свадебные расходы — за родителями невесты. У моей матери и в самом деле нет денег, а вот отец дает мне к свадьбе две тысячи долларов. Этих денег не хватит?

— Эти деньги вам еще пригодятся, — ответила Грейс. — Свадебные расходы за нами. Вы хотите, чтобы торжество было скромным, вас можно понять, но мы с Леонардом хотим устроить пышную свадьбу, чтобы это знаменательное событие запомнилось на всю жизнь. Барри — наш единственный сын, и мы хотим ему угодить. Барри вас любит, и вы, должно быть, умная и тактичная девушка. Полагаю, вы не станете возражать.

Пейтон кивнула, а затем и вовсе умилостивила будущую свекровь, сообщив, что, возможно, примет иудаизм или, по крайней мере, ознакомится с еврейским укладом жизни, чтобы привить его обычаи и порядки своим будущим детям, которые непременно станут ходить в еврейскую школу.

— Моя подруга недавно выдавала дочь замуж, — сказала Грейс. — Я проконсультируюсь с ней, как лучше подготовиться к свадьбе. Полагаю, что за несколько месяцев мы решим все вопросы.

— За несколько месяцев? — Леонард подскочил на стуле. — Да разве Барри и Пейтон станут ждать несколько месяцев? Сейчас не те нравы, что раньше. Чуть промедлишь — и невеста брюхатая.

Грейс возразила:

— Пейтон — порядочная, разумная девушка, иначе бы ее Барри не полюбил.

Пейтон потупилась. Что если бы родители Барри знали, что она давно лишилась невинности, не раз курила марихуану, а в школьные годы и вовсе совершила аморальный поступок: стянула у одной из девочек завтрак, за что ее жестоко избили, затащив в туалет? Впрочем, тот проступок, возможно, заслуживал снисхождения — она была голодна. Вряд ли Эмберги когда-нибудь голодали. Их удел — сытая, богатая жизнь. Возможно, она и вправду не пара Барри. Ее единственное достоинство — высокая грудь.

И тут неожиданно, в первый раз, ей пришла в голову неуютная мысль: Барри и сам не хватает звезд с неба. Он всего лишь дантист, и каких бы успехов в будущем ни добился, таковым и останется.

Глава десятая

Пейтон медленно просыпалась и наконец открыла глаза. Часы показывали начало девятого. Вставать не хотелось. Должно быть, на нее подействовало вино, которое она по глупости заказала, а затем почти что прикончила. Пейтон не шевелилась. Ей казалось, что она находится в состоянии тяжелобольного, прикованного к постели и находящегося между жизнью и смертью. Да и каким другим может быть состояние женщины, привыкшей к вниманию и успеху?

Какая несправедливость! — в который раз подумала Пейтон. Ей в скором времени пятьдесят, тело стареет, а душой она по-прежнему молода. Но почему только душой? Ей и на вид много не дашь — от силы тридцать, ну тридцать пять. Придя к этой мысли, она, к своему немалому удивлению, ощутила неожиданный прилив сил, что вселяется в человека после решения тяжкой, многотрудной задачи.

Под дверью лежал лист бумаги. Пейтон подняла, прочитала: «ШТОРМОВОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ». В уведомлении говорилось, что на Гонконг надвигается мощный тайфун, который может достичь максимальной силы — восьми баллов по восьмибалльной шкале. Тайфун ожидался на следующий день, и постояльцам гостиницы предлагалось не выходить без крайней надобности на улицу, не приближаться к окнам и не пугаться, если на здание обрушатся груды мусора, поднятые тайфуном. Штормовое предупреждение — эти слова выглядели зловеще, наводили на мысль о невероятном, ужасающем приключении.

Пейтон вздохнула. Во время тайфуна она на улицу и носа не высунет, будет сидеть в гостинице за толстыми стенами. Вот если бы она родилась пораньше, хотя бы лет сто назад, когда гостиницы не были столь высокими, а море кишело экзотичными джонками! В те времена, когда доступными женщинами были одни азиатские проститутки, она смогла бы пуститься в настоящее приключение: побывать в каком-нибудь зловещем притоне, где среди тьмы то вспыхивают, то тускнеют крохотные красные огоньки в чашечках металлических трубок, освещая на мгновение лица курильщиков опиума, а у жаровни с пылающими углями сидит угрюмый хозяин этой курильни. Ее, американку, вмиг бы заметили. Тогда бы к ней подошел восточный красавец, считавший секс с белой женщиной недоступным. Она бы уступила ему. Вот это было бы настоящее приключение! Теперь времена не те, а она всего лишь одна из многочисленных скучающих женщин, готовых отдаться первому встречному.

Пейтон начала одеваться. Надев ажурный бюстгальтер, трусики-стринги, пояс и капроновые чулки, она облачилась в платье с глубоким вырезом, украшенное на груди изображением скарабея,[16] и влезла в черные туфли-лодочки. Подойдя к зеркалу, Пейтон скривила губы — она выглядела банально. Но разве плохо принарядиться? Синих чулков хватает и без нее, да и старых дев тоже. Да и многие замужние женщины, едва им перевалит за сорок, забывают о любовных утехах, предпочитая точить лясы с подругами или заниматься нудным вязанием. Это в их-то годы! Ей самой в недалеком времени пятьдесят, а она только входит во вкус!

Бросив в фужер, наполовину полный вина, два кубика льда, Пейтон допила чуть терпкий напиток и снова подошла к зеркалу. Немного подумав, она пожала плечами и наложила новый слой косметики поверх неснятого старого. Покончив с делом, не терпящим отлагательства, она взглянула на часики: половина девятого — до одиннадцати еще далеко.

Взяв с журнального столика «Чайна Сан», Пейтон уселась в кресло, но чтение не пошло. Она подошла к окну. В Коулун шел паром, пересекая пролив. На его гладких водах, вблизи, лежали мерцающие серебристые лунные блики, но все остальное пространство пролива тонуло во мраке, и эти тусклые призрачные полосы света как бы перемежались с черными провалами тьмы.

Сянь Жун, одетый в элегантный костюм, ждал ее в вестибюле. В его внешности по-прежнему было что-то загадочное. Он мог быть свирепым работорговцем, поставляющим доверчивых девушек во дворец восточного деспота, а то и наркодельцом или торговцем оружием. Наверно, в одной из своих предыдущих, жизней он был бесстрашным воителем, скакавшим впереди войска на белом коне, умном и быстром, с трепетными ноздрями. Вероятно, в той жизни у него был и гарем.

Сянь Жун встретил Пейтон притягательным взглядом, в котором, как ей с удовольствием показалось, сквозили похотливость и восхищение. Задержав ее руку в своей, он поцеловал ее в обе щеки, заставив Пейтон содрогнуться всем телом от внезапного вожделения.

— Куда мы пойдем? — сдавленно спросила она.

Сянь Жун загадочно улыбнулся.

— Я приготовил тебе приятный сюрприз, — сказал он бархатным голосом. — Но сначала час-полтора надо проехаться на кораблике.

— Может, сперва зайдем в бар?

В баре их встретил доносившийся из динамика заунывный голос певицы, которая тянула вечную песню о безответной любви. «I love you» — скулила она жалобным голосом, вкладывая в эти слова, понятные во всем мире, убийственную печаль, подготавливая слушателей к рассказу о своем навеки разбитом сердце. Подобные песни, похожие друг на друга, как две капли воды, Пейтон слышала много раз и называла их «погребальными», а когда ей доводилось видеть певичку, у нее неизменно чесались руки схватить за ухо исполнительницу, как правило, безголосую, и спустить с эстрадных подмостков, даже если за нее вступятся.

Бар был полон народу. Взгляд Пейтон остановился на худощавой девице, по виду американке. На ней была розовая рубашка с воротом «поло»,[17] синие шорты и спортивные туфли на босу ногу. Рядом с ней стояли трое парней, уминавших бутерброды с сыром и карбонатом. На них были такие же шорты, но только выставлявшие напоказ кривые волосатые ноги; из грубых сандалий, тоже надетых на босую ногу, выглядывали покрытые струпьями корявые пальцы. Невдалеке от парней стояла группа мужчин, все — в мешковатых брюках и красных рубашках. Возможно, они приехали на симпозиум, но уже и сейчас они образовывали такую тесную группу, что казались помещенными в единую коконообразную оболочку. По говору это были американцы со Среднего Запада. Пейтон перевела взгляд на женщин. Вот смуглая высокая девушка с огромными карими глазами и стройной гибкой фигурой, похожей на тело ласки, быстрой, как молния. А вот филиппинка с так плотно зачесанными назад волосами, что они кажутся черной кожей.

— Что будешь пить? — спросил Сянь Жун, подведя Пейтон к высокой стойке.

Взглянув на бармена, бойкого, приветливого китайца, очень опрятного и даже щеголеватого в своей белоснежной куртке, и, увидев, как он ловко смешивает коктейли, успевая с довольно сильным акцентом рассказывать на английском забавные анекдоты, Пейтон ответила:

— Сухой мартини, пожалуйста.

Сянь Жун пить не стал. Пейтон смутилась, но от коктейля не отказалась. Вялость, связанная со сменой часовых поясов, и безрассудная страсть требовали проверенного средства. Коктейль оказался на редкость вкусным, такого Пейтон давно не пробовала. Она бы выпила еще, но Сянь Жун вывел ее на улицу, где окликнул такси.

Они доехали до морского вокзала, и Сянь Жун, купив два билета, сообщил Пейтон, что они поедут в Макао. В зале ожидания для пассажиров первого класса стояли ряды желтых кресел с пластиковыми сиденьями — точь-в-точь как на автобусном вокзале в Нью-Джерси, решила про себя Пейтон.

Металлический женский голос сначала на китайском, а затем на английском объявил о посадке. Кораблик, о котором говорил Сянь Жун, оказался судном на воздушной подушке, которое, яростно взревев двигателем, быстро набрало ход.

В салоне первого класса кресла располагались по десять в ряд, разделенный посередине широким проходом. Рядом с Пейтон расположилась полная средних лет женщина в клетчатой блузе и твидовой юбке с желтыми выцветшими волосами, собранными на затылке в большой узел. Она почти беспрерывно говорила по мобильному телефону высоким, переливчатым голосом, как у птицы, в основном издавая звуки, похожие на курлыканье: «Qui, Qui».[18] Ее не остановила даже официантка, разносившая по салону черный кофе в маленьких фаянсовых чашечках, расписанных красочными цветами, и бутерброды в пластиковых коробках.

— Макао — город азартных игр и завуалированных коммерческих соглашений, — сказал Сянь Жун.

Пейтон взглянула в иллюминатор. Мимо проплывали экзотичные, поросшие пальмами островки — вполне пригодное место для приключений Джеймса Бонда и азиатской красотки, которая, поломавшись для виду, уляжется с ним в постель, чтобы вытянуть из него вместе с семенем жгучие тайны английской разведки, но супермен обведет ее вокруг пальца, честно поделившись только эякулятом.

Пейтон представляла себе Макао небольшим городком с узкими грязными улочками, на которых размещаются там и сям притоны, курильни, дома с красными фонарями и экзотичные магазинчики, где можно купить поделки из янтаря.

В действительности город оказался другим. Сойдя на берег, Пейтон очутилась на широкой, покрытой асфальтом улице, застроенной современными зданиями из стекла и бетона. Вскоре она устала и уже еле шла: давали о себе знать высокие каблуки и впившиеся в ноги жесткие ремешки. Зачем было ехать в такую даль? Разве в Гонконге нет ресторана? Поужинать и в постель — ничего другого ей не хотелось.

— Мы можем поужинать в этом отеле, — сказал Сянь Жун, сопроводив свои слова жестом. — А потом можем отправиться в казино или побродить по старому городу.

Пейтон обреченно кивнула. С иностранцами — одна маета. Ей часто казалось, что они не понимают ее. Чего проще — поужинать и в постель? Так нет же, теперь придется идти в казино или таскаться по городу, превратившись в туристку.

Отель ничем не отличался от многих других гостиниц, в которых Пейтон довелось побывать за годы службы в турфирме. В такой отель она, замужняя женщина, могла приехать и с Барри, что она и делала иногда, чтобы скрасить постелью его пребывание на какой-нибудь конференции. Может, она и сейчас сойдет за замужнюю женщину? Обычное дело: супружеская пара останавливается в гостинице. Однако, подойдя к зеркалу в вестибюле, Пейтон увидела потаскушку, а рядом с ней подозрительного субъекта, готового в любую минуту вытащить острый нож из складок одежды.

Вестибюль был полон народу. Пейтон обвела взглядом толпу: китаянки в модных светлых костюмах, на шеях — золотые колье, в ушах — бриллиантовые сережки; рядом с ними мужчины, все в спортивной одежде — видимо, их мужья; вокруг крутятся дети с красными, как у клоунов, щечками, один упитаннее другого.

Сянь Жун, предложив Пейтон руку, повел ее в ресторан, расположенный во внутреннем дворике, посреди которого находился фонтан, но только тот не работал.

Усевшись за столик, Сянь Жун стал рассказывать о Макао, бывшей португальской колонии, но Пейтон мало что понимала: мудреные слова, произносившиеся с ужасным акцентом, до нее почти что не доходили. Официантка не подходила, а прялка все жужжала, жужжала… В конце концов Пейтон не выдержала и, оборвав нудного незатейливого рассказчика, извинившись, отправилась в туалет.

В туалете было грязно, не прибрано, кругом валялись обрывки туалетной бумаги, а бумажные полотенца лежали на подоконнике. Водопроводный кран отозвался неприличным бурчанием, не извергнув ни капли воды.

Пейтон потянуло в Гонконг. Лучше уехать, вернуться к себе в гостиницу, а перед сном воспользоваться вибратором, чем выслушивать скучные россказни о бывшей португальской колонии, а затем бродить до утра по старому городу, где, того и гляди, на тебя нападут свирепые азиаты. Так бы и поступить, но только Сянь Жун, конечно, обидится.

Перед тем как возвратиться за столик, она зашла в бар и заказала водку на льду. Алкоголь не подействовал, но зато Пейтон поймала чувственный долгий взгляд одного из мужчин, сидевших за столиком, причем самого интересного. Еще не все потеряно в жизни!

Когда Пейтон возвратилась на место, Сянь Жун курил, углубившись в меню. Перед ним стоял бокал с пивом, а напротив — высокий тонкий стакан с золотистым напитком.

— Сухой мартини, — пояснил Сянь Жун. — Коктейль придется тебе по вкусу. Выбери сама, чего тебе хочется. — Он протянул Пейтон карточку.

— А что ты будешь есть? — спросила она.

— Я не голоден, мне хватит и пива.

Пейтон оторвалась от меню, подняла глаза. Загадочный человек. Такие, как он, могут питаться воздухом или черпать энергию из других. Вероятно, он и сам наделен особой внутренней силой. Однако ей от него ничего не надо, кроме ночных утех. Она — самостоятельная, замужняя женщина, не богата, но и не бедствует.

Подошла официантка, и Пейтон заказала салат. В меню он значился как салат из шпината, но когда его подали, он оказался пропитанным диковинной странной жидкостью, похожей на рыбий жир; в салате оказались и маленькие пиниевые орешки,[19] напоминавшие видом гусениц — их было не разжевать; на голубовато-зеленых листьях лежали, устроившись, как в гнезде, перепелиные яйца — от них несло серой. Поковырявшись вилкой в салате, Пейтон отодвинула блюдо в сторону.

Внезапно налетел и промчался ветер, воздух дрогнул, по столику забарабанили капли дождя. Но вот ветер налетел снова, усилился, и, хотя ресторан защищали стены, со столов полетели на пол стаканы, вилки, ножи, вазы с цветами, за ними упали и понеслись к дальней стенке свободные стулья. Посетители ресторана бросились к выходу в вестибюль.

Пейтон подняла голову — небо заволокла мрачная туча.

— Пойдем! Пойдем! — вскричал Сянь Жун, схватив ее за руку. — Это тайфун.

Поспешное бегство не помогло: дождь хлынул как из ведра, и Пейтон насквозь промокла — с волос струилась вода, а платье облепило все тело, выставив напоказ и без того заметную грудь.

В вестибюле собралась взбудораженная толпа, распространяя терпкий запах парфюма и сигаретного дыма.

А где Сянь Жун? Пропал! Остаться одной, в незнакомом месте, промокшей до нитки — только этого не хватало! Но вот, славу Богу, и он, хотя и сам похож на мокрую курицу.

— Я наводил справки, — сказал Сянь Жун. — Этот тайфун надолго, и последний рейс на Гонконг отменен.

— Что же делать? Я промокла, замерзла. Давай снимем номер, я мечтаю о ванне.

— В этом отеле номера очень дороги, — сконфуженно сказал Сянь Жун. — У меня мало денег. Лучше поехать в другую гостиницу, подешевле.

— Я не тронусь с места, — с отчаянием в голосе ответила Пейтон. — Я сама заплачу за номер.

И они вместе провели ночь в мягкой, чистой, теплой постели, расстеленной почти что под самой крышей высоченного здания. Они вместе провели ночь, сплетясь в единый клубок и извиваясь, словно угри, и оба были немы как рыбы. Их языки не работали, за них говорили тела — неистово, яростно, исступленно.

Желание Пейтон осуществилось, и она мечтала лишь об одном: чтобы оно не угасло.

Глава одиннадцатая

В субботу, проводив в аэропорт Барри, пообещавшего, вернувшись в Чикаго, звонить каждый день, Пейтон села на поезд и поздно вечером была уже дома.

По воскресеньям, в отличие от большинства сверстниц, находивших возможность для развлечения, Пейтон обычно сидела дома, проводя время в тесной квартире вместе с тронутой матерью, а иногда и со старшим братом, если только тот не сидел.

Наступившее воскресенье сулило разнообразие — Нелл предложила прогуляться по магазинам.

— Тебе нужно подвенечное платье, — сказала она. — Купить его лучше загодя.

Пейтон вздохнула. Денег в обрез, а хочешь, не хочешь — раскошеливайся. А чем плохо обыкновенное нарядное платье? Так нет же, покупай подвенечное, да еще непременно белое, говорящее о девственности невесты, хотя редко какая может похвастаться целомудрием.

— Сходим в магазин уцененных товаров, — продолжила Нелл. — Там наверняка найдутся красивые платья: богатые женщины тоже не разбрасываются деньгами, после свадьбы платья относят в скупку.

— Ма, я не хочу платья с чужого плеча. Может, купим платье в магазине для новобрачных?

— Там дорого, не про нас.

В магазине уцененных товаров было не продохнуть: в каждом зале — толпа. В изобилии была и одежда. Вот великое множество свитеров, но новых, ненадеванных — единицы; большинство — растянутые, бесформенные. Одни — розовые, ворсистые, видимо, из акрила, другие — с блестками, из пожелтевшего кашемира, третьи — полушерстяные, в горошек… А вот джинсы из синтетической ткани, выбирай — не хочу… Дальше — майки, блузы, рубашки… А вот ряды платьев с пышными рукавами и накладными плечами самых разных размеров. Но только почти каждая вещь — либо поношена, либо по какой-то причине возвращена в магазин.

Пейтон поморщилась: да это не магазин, а настоящее кладбище — кладбище физических оболочек еще, видно, здравствующих людей. Без чистки купленной вещи не обойтись, но только одежда эта все равно сохранит следы чужого прикосновения. Пейтон пришла в уныние, а тут еще мать, ежеминутно подзывающая к себе, чтобы взглянуть то на блузу, давно вышедшую из моды, то на рулон блеклой материи, то на жакет из мятого бархата…

В глубине магазина нашлась вешалка с подвенечными платьями, неказистыми, непривлекательными изделиями из блестящего белого атласа с глубоким вырезом на груди в виде сердечка и накладным шлейфом.

Перебрав платья, Пейтон тоскливо произнесла:

— Вот это вроде бы ничего, только шлейф грязный, да и порван местами.

— Великолепное платье! — воодушевленно сказала Нелл. — Правда, оно тебе велико, но я его перешью.

— Ма, из тебя швея еще та. Ты будешь перекраивать платье целую вечность. Может, отдать платье портному?

— А у тебя есть знакомый портной? Пейтон покачала головой.

— Не отчаивайся! — произнесла Нелл. — Отдадим платье в химчистку, там тебе его и подгонят. Только не говори этой… как ее… Грейс, где ты купила платье. По твоему описанию, твоя будущая свекровь — властная, своенравная женщина, кичащаяся своими деньгами.

— Мне нет дела до Грейс! — раздраженно сказала Пейтон. — Раз у нас нет тысячи долларов, чтобы купить платье в магазине для новобрачных, удовольствуюсь этим.

— И правильно сделаешь. Платье — это не главное. По материнской линии ты из знатного рода, а Тоулы и в лохмотьях останутся Тоулами. А платье все-таки отдадим в переделку. Шлейф я сошью сама, вышью на нем цветочки, я недаром кончала курсы.

— Мы, эти курсы тебе приснились.

— А хоть бы и так. Главное — я искусная вышивальщица.

Пейтон взглянула на ценник. Старая цена — 118 долларов — была перечеркнута, а вместо нее красовалась новая — 59 долларов.

— Да это почти задаром! — ахнула Нелл. — Дорогая, я заплачу за платье сама. Подарок к свадьбе. Не возражай.

Расплатившись за платье, Нелл присмотрела себе «чудную» шапку, на вид из крысьего меха.

— Ма, на мехе плешинка, — заметила Пейтон.

— Ничего страшного, — ответила Нелл. — Она еле видна. Зато какой мех. Это шиншилла. Шикарная вещь! Покупаю, не отговаривай.

Весьма довольная шикарным приобретением, Нелл направилась к выходу с гордо поднятой головой. Пейтон с пакетом в руке поплелась сзади. На стоянке у магазина их ждала видавшая виды покоробленная машина с покрытыми ржавчиной дверцами и помятыми крыльями, по возрасту достойная места в музее истории автотранспорта. Нелл в последнее время лечили электрошоком. Она стала менее раздражительна, более собранна и после долгого перерыва снова села за руль.

В машине Пейтон сняла с платья ярлык и неожиданно обнаружила рядом с молнией большое кровяное пятно, позволявшее допустить, что невесту лишили невинности прямо у алтаря.

— Ма, взгляни, — произнесла Пейтон, — на платье пятно. Его можно вывести?

— Наверное, можно. Отдадим платье в химчистку. Не расстраивайся, если пятно не выведут, я на этом месте вышью цветочки. Будет даже красивее. Ты голодна? Я бы с удовольствием выпила чашечку кофе. Здесь неподалеку «Макдоналдс». Заедем?

Не встретив возражений, Нелл лихо подрулила к кафе. В кафе толпился народ, в каждую кассу — длинная очередь, однако при всем разнообразии лиц на них было одинаковое, отсутствующее выражение; сонливые взгляды устремлены к кассам, за которыми на обшарпанных табуретах сидели упитанные девицы в фирменных шапочках с козырьком.

На стенах — реклама с изображением разрезанных пополам поджаренных круглых булочек с вложенным в них куском сочного мяса: «БигСлэм», «БигМак», «Де-люкс» — ничего не говорящие невразумительные названия привлекательного съестного для людей с низким достатком.

Нелл и Пейтон, удовольствовавшись салатом в пластиковых коробках, нашли два места за столиком у дальней стены. Их соседями оказались двое мужчин. Один был приземистым толстяком с благодушной внешностью филантропа, другой — тощим, прилизанным, с брюзгливым невозмутимым лицом.

— Так вот, — втолковывал толстяк своему собеседнику, — чтобы покупной соус к спагетти приобрел тонкий домашний вкус, нужно взять три-четыре головки отборного чеснока, дольки мелко нарезать и немного обжарить…

— Вы, наверное, повар, — вступила в разговор Нелл, кокетливо улыбаясь и доставая из сумочки помятую сигарету. — Не премину воспользоваться вашим рецептом.

Веселое выражение глаз знатока домашней кулинарии сменилось кислой улыбкой. Худощавый поморщился.

— Ма, здесь не курят, — сказала Пейтон.

Нелл тяжко вздохнула, убрала сигарету в сумочку и, орудуя вилкой, уткнулась в пластиковую коробочку.

Пейтон своим салатом похвастаться не могла: латук оказался съедобным, а вот кусочки курицы было не разжевать.

— Возьми часть моего, — предложила Нелл. — У меня шеф-салат.[20]

— Свинина с сыром евреям не полагается, — тоскливо сказала Пейтон, — а мне пора привыкать к новым обычаям.

Эти обычаи, по разумению Пейтон, были слишком мудреными. К примеру, Грейс с Леонардом вне дома ели все, что заблагорассудится, кроме бекона, омаров и креветок. Зато у них дома о свиных отбивных лучше было не заикаться. Молоко и мороженое подавались на стол лишь от случая к случаю. — Грейс объясняла, да Пейтон так и не поняла. Мясо есть можно, но только из магазина, торгующего кошерной едой.

— Я вижу, тебе не очень хочется замуж, — произнесла Нелл. — Если не хочешь, не выходи — никто тебя не неволит. — Ее лицо стало дергаться от волнения.

— Ма, успокойся. Я собралась замуж и выйду.

— Не уверена, что ты сделала правильный выбор. Барри — симпатичный молодой человек с хорошей профессией, но если ты не любишь его, зачем лезть в петлю? — Нелл сверкнула глазами, приходя в еще большее возбуждение. — Бери пример с меня: я сделала из твоего отца человека. Кем он был? Чидокумо! А кем стал? Чидлом! Правда, не настоящим, не бостонским. Во всем Бостоне я одна знатного рода. Я — Тоул!

— Ма, успокойся, пожалуйста. Твои достоинства никто не оспаривает.

Нелл внезапно запела:

Раздается свадебных колокольчиков звон,

Я выхожу замуж. Дин-дон, дин-дон.

— Ма, что с тобой?

На лице Нелл появилась мечтательная улыбка. Она с чувством продолжила:

Как приятен свадебных колокольчиков звук.

Мое сердце вторит ему: тук-тук-тук, тук-тук-тук.

— Ма, мы здесь не одни.

Не обратив внимания на неуместную реплику, Нелл продолжила дальше:

Мое сердце и само, как колокольчик в груди.

Нас ждет с тобою счастье впереди, впереди…

— Ма, возьми себя в руки. Ты же — Тоул.

Нелл удовлетворенно кивнула и сказала с назиданием в голосе:

— Тоулы приехали в Америку в поисках религиозной свободы. Их помыслы были чисты.

— Черт их дернул сюда приехать, — в сердцах возразила Пейтон. — А что касается религиозной свободы, то эта свобода — всего лишь одна из форм религиозного принуждения. Этой свободы придерживались святоши, клеймившие позором оступившихся женщин, заставляя их носить на груди алую «А».[21]

Эти интересные сведения Пейтон получила еще в школьные годы, когда преподаватель английского языка — мистер Стил, пожалуй, единственный, кто пользовался любовью учеников — прежде чем дать задание прочесть «Алую букву»,[22] сводил класс на фильм, поставленный по мотивам этого душещипательного романа.

— Не охаивай моих предков! — возмущенно сказала Нелл. — Они были благородными, порядочными людьми, с незапятнанной репутацией. А с кем приходится общаться теперь? Оглянись, взгляни на этих жвачных животных, поглощающих ужасные бургеры. Проститутки! Гомосексуалисты!

— Ма, успокойся, тебе нельзя волноваться. Лучше скажи, если я не выйду за Барри, как получше устроить жизнь.

— Да существует масса возможностей. Если тебя не устраивает нынешняя работа, поступи на курсы бухгалтеров или пойди учиться на медсестру. Прекрасная перспектива. Ты обретешь новых знакомых, среди них отыщется и жених. Вот тогда ты сможешь купить подвенечное платье в магазине для новобрачных.

Пейтон вздохнула. Нелл явно не понимает и вряд ли когда поймет, что существует мир бедняков, которым суждено выполнять грязную, тяжелую, непривлекательную работу, питаться в «Макдоналдсе», покупать обновы на распродаже и связывать надежды на лучшее будущее с выигрышем в лотерею.

Что толку учиться на медсестру или ходить на курсы бухгалтеров? Ничего не изменится, хотя вполне вероятно, что на новом месте работы она познакомится с приличным интересным мужчиной, который сделает ей предложение. Но кем он будет? Или бухгалтером, или медиком. Так стоит ли начинать новую жизнь? Ее нынешняя работа, хотя и монотонна, нудна, но не очень обременительна. Существует и перспектива: можно объездить мир. Ее жених — врач. Правда, Барри не идеал, но он любит ее. Разве этого мало?

Воспользоваться купленным платьем Пейтон было не суждено. Увидев платье, Грейс пришла в ужас, не помогли даже вышитые цветочки — «очень миленькие», по утверждению Нелл. Поахав и покачав головой, Грейс снисходительно пояснила, что надевать подвенечное платье с чужого плеча — неразумно, рискованно, ибо носившая его женщина могла успеть развестись или, может, вовсе не вышла замуж. В конце концов, решительно заявив, что платье следует купить в магазине для новобрачных, и сообщив, что сама оплатит расходы, Грейс повезла Пейтон в «Клайнфелд»,[23] правда, выбрав тот единственный день в году, когда в магазине продавали одежду со значительной скидкой — по половинной цене.

У магазина клокотала, бурлила, гудела огромная очередь, состоявшая из возбужденных девиц, их матерей и подруг. Каждой покупательнице разрешали примерить только три платья, и, если ни одно из них не оказывалось по вкусу, приходилось занимать очередь снова. Такой порядок Пейтон нисколько не огорчил — более трех примерок ей было не выдержать. Но вот подошла ее очередь.

Грейс, в отличие от прочих сопровождающих соискательниц свадебного наряда, которые втискивались с ними в примерочную, терпеливо ждала, когда Пейтон, примерив платье, выйдет к ней из кабины.

Первое платье ей не понравилось.

— Вы в нем слишком грудасты, — сказала она.

Второе платье оказалось чрезмерно простеньким. Зато третье, ниспадавшее скульптурными складками, вызвало одобрение.

— Прекрасное платье! — воскликнула Грейс, окинув Пейтон взглядом художника. — Вы в нем просто очаровательны. Правда, платье немного длинно и излишне широко в бедрах, но это легко исправить. Я вас сведу к своему портному. У вас хороший вкус, Пейтон. Я бы и сама выбрала это платье.

Платье стоило три тысячи долларов. Цена показалась невероятной. Как может столько стоить кусок материи? Пожав плечами, с коробкой в руке, Пейтон вышла из магазина. Очередь по-прежнему клокотала, бурлила, гудела. Многие десятки девиц, полных и стройных, маленьких и высоких, неприглядных и привлекательных, стремились внутрь, в магазин, чтобы, очутившись в тесной кабине, купить красивое платье и шагнуть в нем в новую жизнь, полную неизвестности.

— Пейтон, Рэй замучил меня, — сказала Виктория. — Все твердит о любви втроем. Просил пригласить тебя. Хочет, чтобы мы для начала развлекли его лесбийской любовью.

— Рэй? Ты все еще с ним встречаешься? Ему же за сорок.

— Да Рэй в самом соку. Правда, он неумеренно волосат. Когда я отдалась ему в первый раз, то думала, что трахаюсь с обезьяной. Да ты увидишь сама. Воспользуйся случаем, а мне окажи услугу.

— Но я не могу, — возразила Пейтон. — Не прими это на свой счет, но…

— У меня и самой нет желания, — перебила Виктория, — но пойми меня правильно: Рэй обещал жениться на мне, и я не могу ему отказать в маленькой прихоти. Я люблю его.

— Но у меня нет лесбийских наклонностей.

— Это не имеет никакого значения. Сделай это для меня, Пейтон. Вспомни: ведь это я познакомила тебя с Барри. Теперь твоя очередь оказать мне услугу. К тому же речь идет всего лишь об одной ночи. Если ты откажешь, мне придется искать кого-то другого. Того и гляди, чем-нибудь заразишься, а с тобой никакой опасности.

Пейтон задумалась. Она скоро выходит замуж, и, вероятно, предосудительно заниматься любовью на стороне. Хотя какой это грех? Всего-навсего развлечение. Пейтон вспомнила, как три года назад Виктория уговорила ее поехать в Вермонт покататься на лыжах, соблазнив гостеприимством своих родителей, имевших в Вермонте огромный дом. Так вот, однажды после лыжной прогулки они с Викторией перебрали и, оказавшись в одной постели, безрассудно позволили проявить свою расторопность одному и тому же парню, инструктору по горнолыжному спорту, который залез к ним в постель, после того как Виктория с готовностью отодвинулась к стенке. Тогда они восприняли этот случай как забавное приключение и потом долго подкалывали друг друга, вспоминая подробности.

— А от Рэя не подхватишь какую-нибудь заразу? — спросила Пейтон.

— Что ты, исключено! Я же с ним трахаюсь постоянно. Можешь не волноваться, он абсолютно здоров. Кстати, чуть не забыла тебе сказать: Рэй обещал сделать тебе подарок. Говорил о бусах или браслете.

— Вот это ни к чему. — Пейтон поморщилась. — Если я приму его подношение, то покажусь сама себе проституткой. — Она вспомнила рассказ Виктории о каком-то очкарике, который, проведя с ней бурную ночь, оставил на ночном столике двести долларов. Виктория питала слабость к мужчинам в очках. «Солидные люди, — говорила она, — не какие-то вертопрахи».

Правда, Рэй очков не носил. Пейтон видела его несколько раз. Это был высокий мужчина с гибкой фигурой и грубо-красивым смуглым лицом с римским носом, волевым подбородком и чувственными губами. В правильных чертах смуглого лица и черной шапке жестких вьющихся волос было что-то античное. Его можно было принять за итальянскую кинозвезду. Рядом с ним Виктория выглядела невзрачной — долговязая, с бледно-розовой кожей и вялыми, хотя и тщательно причесанными длинными белокурыми волосами.

Мысль о Рэе заставила Пейтон съежиться. Она представила себе, как этот волосатый красавец лезет пальцем ей во влагалище, а потом тянет руку к своему носу, чтобы понюхать, совершая неосознанное движение, присущее некоторым мужчинам, и напоминая собой недоуменного пса, учуявшего запах чужой мочи в месте, где он собрался справить нужду.

— Сделай это для меня, Пейтон, — повторила Виктория. — Всего, только раз, больше я к тебе с такой просьбой не обращусь. Я и сама толком не понимаю, зачем мужчине сразу две женщины. Может, они считают, что если женщины удовлетворят сами себя, на их долю придется меньше усилий. Наверное, так — ведь такое неестественное желание приходит в голову только тем, кто в годах.

— Не имею понятия, — ответила Пейтон. — Только это все омерзительно. — Она не была святошей, но все же не хотела переступить границы приличия, какими их понимала.

Пейтон нахмурилась. Правильные дуги бровей, легко соприкоснувшись концами, придали ее лицу выражение твердости. Она не поддастся на уговоры Виктории. У нее своя жизнь. Она скоро выходит замуж. Барри — серьезный, уравновешенный человек, у него обширные планы, ему можно довериться, с Барри не пропадешь. Он собирается купить частную практику, и, значит, в доме будет достаток. Вспомнив о женихе, Пейтон попыталась представить, как выглядит Барри, но в который раз сделать этого не сумела. Весьма смутно представляла она себе и семейную жизнь.

И все-таки Пейтон не смогла отказать Виктории и в назначенный день пришла с ней в гостиницу, в которой Рэй снял шикарный номер.

Последовав примеру Виктории, Пейтон разделась, и обе, нервно хихикая, стали ждать появления кавалера. Виктория была плоскогрудой, и только золотистый холмик лобка — средоточие всей ее красоты — выглядел привлекательно.

Рэй вышел из смежной комнаты и, потискав грудь Пейтон, лег на кровать, широко раскинув волосатые ноги. Его красный в прожилках член, исходя из двух огромных шаров, похожих на апельсины, устремился к пупку и, казалось, рос на глазах.

Физическая близость с Викторией казалась неестественной, непривычной, униженная и оскорбленная плоть сопротивлялась изо всех сил, и все же Пейтон, превозмогая себя, довела Викторию до оргазма. Сама она получила удовлетворение вполне естественным способом, выдержав яростный натиск Рэя.

В дальнейшем Рэй неоднократно звонил ей, предлагая вместе провести время, но Пейтон каждый раз отказывала ему под благовидным предлогом. Викторию он оставил, и она долго сетовала на то, что поддалась на уговоры неблагодарного Рэя.

Глава двенадцатая

Солнце слепило. Вдали едва различались рыбацкие лодки. Небо и море сливались в единую белесую синь. Пейтон плавала у заградительной сетки, когда в ушах зазвенело. Она схватилась за буй и открыла глаза. В руке оказалась телефонная трубка. Перед тем как лечь спать, Пейтон позвонила в свою гостиницу и попросила переключать поступавшие ей звонки на ее номер в Макао.

— Алло! — буркнула Пейтон.

— Ты еще спишь? — в трубке послышался голос Барри. — У тебя сонный голос.

— До сих пор не пришла в себя после смены часовых поясов. А тут еще налетел тайфун, и я поздно легла.

Сянь Жуна в комнате не было. Может, он ушел, чтобы не возвратиться?

— Извини, что прервал твой сон. Как Гонконг?

— Здесь очень красиво. Такое впечатление, что смотришь научно-фантастический фильм.

— Как ты проводишь время?

— Гуляю, плещусь в бассейне.

— А ты не поднималась по канатной дороге на вершину Виктории?

— Еще не успела. Правда, слышала, что на эту гору организуют экскурсии. А ты откуда знаешь о ней?

— Просветил один из моих приятелей. Говорит, что оттуда прекрасный вид. Побывай обязательно.

— Если будет свободное время. Ты же знаешь, я на работе.

— Найди время. Ты должна осмотреть все достопримечательности Гонконга.

— Постараюсь.

Пейтон знала, сошлись она и дальше на занятость, Барри не успокоится и будет еще настойчивее твердить нудным гнусавым голосом о крайней необходимости изучить достопримечательности райского уголка. Стоит ли перечить ему, да еще в ее состоянии, когда она еще как следует не проснулась, а голова словно чугунная?

Все же она нашла силы спросить:

— А как твои дела, Барри?

— Все хорошо. Страховая компания решила урегулировать спор с моей пациенткой — ну, с той вздорной особой, о которой я тебе говорил — без судебного разбирательства. Баба с возу, кобыле легче, и все-таки я пояснил страховому агенту, что претензии этой дамочки совершенно необоснованны. Я предупреждал ее в свое время, что у нее слабые десны и имплантированные зубы, вероятно, не приживутся.

— Ты правильно поступил, Барри. — Пейтон вздохнула.

Барри был порядочным человеком, но он был слишком доверчив и непрактичен. Не так давно он купил новое оборудование, в котором вскоре выявились дефекты, а когда он решил воспользоваться гарантийными обязательствами, то оказалось, что фирма, всучившая ему брак, объявила себя банкротом.

— Ты тоже поступишь правильно, — сказал Барри, — если осмотришь все достопримечательности Гонконга. Воспользуйся случаем. Я, правда, соскучился по тебе, но я потерплю.

— Тогда, если тебе не трудно, позвони ко мне в офис и передай, что я задержусь в Гонконге еще на несколько дней.

— Позвоню, не откладывая. Желаю приятно провести время.

Поговорив с Барри, Пейтон позвонила в буфетную и заказала чашку черного кофе.

— Вам одну или две? — спросил язвительный голос.

— Одну, — ответила Пейтон, — и если есть, — тосты. — Она снова вздохнула: вторая чашка, видимо, не понадобится. Вот дура! Раскисла, размякла, отдалась незнакомому человеку, считай, первому встречному, а он ушел, даже не попрощавшись, бросив ее в незнакомом месте.

Пейтон провела рукой по затылку: голова раскалывалась, трещала. Может, ей поможет бассейн, взбодрит купание? Пейтон встала с кровати и поплелась в комнату за купальным халатом. И тут в дверь постучали. На пороге стоял Сянь Жун.

— Где ты был? — удивленно спросила Пейтон, запахивая халат.

— Немного прошелся и заодно навел справки. Море еще штормит, но рейсы возобновили. Мы можем вернуться в Гонконг. — Сянь Жун замялся и смущенно спросил: — Но, может, ты проведешь со мной еще одну ночь?

Пейтон окинула его взглядом. Свернутый набок подбородок, узкая полоса усиков все же придавали его лицу зловещее выражение, но его расширившиеся глаза изнемогали от нежности.

Она не хотела с ним расставаться, потерять его — выше сил.

— Я снова хочу тебя, — сказал Сянь Жун. — Мне кажется, что мы проводим медовый месяц.

За пределы Соединенных Штатов Пейтон ни разу не выезжала и потому охотно согласилась с предложением Барри провести медовый месяц на экзотичной Ямайке.

После утомительного перелета из Нью-Йорка до Кингстона им пришлось еще более двух часов трястись в облезлом допотопном автобусе, чтобы попасть в Охос-Риос, небольшой городок на берегу Карибского моря, где в одной из местных гостиниц для них был забронирован номер-люкс, предназначавшийся только для новобрачных.

Действительность подвела — номер-люкс оказался занятым. Барри пытался выразить недовольство, но его слабые протесты не помогли, а Пейтон слишком устала, чтобы настоять на своем, и в конце концов они согласились поселиться в обычном номере.

Распаковав чемоданы, они отправились в бар, находившийся на открытой площадке. Их встретил зажигательный ча-ча-ча, самозабвенно исполнявшийся музыкантами, расположившимися на невысоком помосте. Пары судорожно и юрко пробирались между столиками к танцевальному пятачку, оставив сидеть в шезлонгах, уткнувшихся в книги, седовласого толстяка и пышнотелую даму с мясистым носом. Народу было немного, видимо, потому что отель предназначался только для супружеских пар.

Взяв по пуншу, Пейтон и Барри опустились в шезлонги. За площадкой виднелся песчаный берег, а перед ним — цепная ограда.

— Сегодня лучше пообедать в отеле, — произнес Барри, — а вечером можно потанцевать.

Пейтон уныло кивнула. Куда ее занесло? Она задумчиво потрепала мужа по волосам и с удивлением увидала, что голова его сквозит небольшими лысинами.

— Танцы танцами, — наконец ответила Пейтон, — но пешеходные прогулки нам тоже не повредят. Раз мы выбрались на природу, надо этим воспользоваться.

— Я смотрел карту местности, — радостно сказал Барри. — Здесь несколько пешеходных троп, одна из них ведет к горному водопаду, около которого ресторан. Мы завтра можем сходить туда.

— Чудесно, — произнесла Пейтон. — А теперь давай допьем пунш и сходим на берег. Я никогда не была на Карибском море. Кстати, Грейс мне сказала, что ты чувствителен к солнцу, и потому сунула тебе в чемодан лосьон от загара, в следующий раз не забудь его взять с собой.

— Этот лосьон не повредит и тебе, — буркнул Барри, — у тебя нежная кожа.

Пляж оказался за высоким забором, у ворот которого стоял хмурый охранник в сомбреро, майке и шортах. Купающихся было немного — всего несколько человек.

— Кому нужен этот забор, — буркнул Барри, бросив на песок махровое полотенце. — Видно, задались целью не пускать сюда посторонних. Ну и возвели бы легкую бамбуковую ограду, а так — не пляж, а тюрьма. Ладно, пойдем, искупаемся.

— Я сначала чуть-чуть погреюсь, — ответила Пейтон.

Войдя в воду по пояс, Барри неожиданно издал пронзительный крик, а затем, чертыхаясь, неуклюже пошел обратно.

— Мне что-то впилось в ступню, — раздраженно пояснил он, выйдя на берег.

Оказалось, он наступил на морского ежа. Лениво подошедший охранник отвел Барри в гостиницу, где дежурная медсестра вытащила ему из ступни небольшую иглу и смазала ранку антисептическим средством.

— Вместо того чтобы огораживать пляж забором, лучше бы повесили объявление, что это чертово море кишит разными гадами, — недовольно пробурчал Барри.

К обеду его правая нога опухла до колена. Обычно не злоупотребляющий алкоголем, он заказал двойную порцию рома, но ром не помог.

— А чем здесь кормят, — недовольно произнес Барри, ковыряя вилкой в тарелке, — не еда, а отрава.

И впрямь, за цыпленка в сливочном соусе, похоже, выдали подохшего от старости петуха, жаркое, по всей видимости, было приготовлено из козлятины, а макароны с сыром представляли собой клейкую неаппетитную массу.

— Мне, наверное, надо съездить к врачу, — сказал Барри, отодвигая тарелку. — Как бы не было сепсиса. С медсестры взятки гладки. Помазала каким-то снадобьем и ушла.

— Не лучше ли подождать до утра, — спокойно сказала Пейтон. — К тому времени опухоль может спасть.

— А может и увеличиться, — возразил Барри. — В тропиках можно всякого ожидать.

Пришлось взять такси и около часа добираться до ближайшей амбулатории, но только врача на месте не оказалось.

Через полтора часа ожидания Барри вскипел:

— Ну и дыра! Нельзя получить элементарную медицинскую помощь. Может, этот чертов врач вообще не придет. Поедем обратно.

— Стоило ли ехать в такую даль, чтобы вернуться ни с чем? Подождем.

Наконец врач пришел. Посочувствовав Барри, он заключил, что заражения нет, и рекомендовал приехать через два дня, если опухоль не спадет.

Молодожены вернулись в гостиницу лишь к полуночи. Барри сразу лег спать и заснул как убитый, оставив Пейтон воевать с кровожадными комарами, беспрепятственно влетавшими в комнату через дыру в сетке от насекомых. В конце концов понапрасну избив себя по лицу и рукам, Пейтон натянула на голову простыню, и, хотя стало жарко, о комарах теперь напоминал только надоедливый звон.

Вспомнить о комарах пришлось утром при виде Барри, которому свирепые кровопийцы искусали все тело, не пощадив даже опухшую ногу. Правда, опухоль почти спала. Однако это благоприятное обстоятельство его нисколько не ободрило, ибо, проснувшись, он стал судорожно чесаться.

— Почему ты не включила кондиционер? — досадливо спросил он.

— Я даже не знала о его существовании, — пожав плечами, сказала Пейтон.

— И оставила меня на съедение комарам. Покорно благодарю. Право, Пейтон, ты порой меня удивляешь.

— Развод?

— Не говори глупостей.

— Да я пошутила.

— Неудачная шутка, — ответил Барри, продолжая чесаться.

Завтрак — яичницу с ветчиной, черный кофе и тосты — по его просьбе принесли в номер.

— Ну что ж, — вздохнул он, вытирая губы салфеткой, — раз ты хочешь, пойдем на пляж. А я бы с удовольствием порыбачил.

— В медовый месяц?

— А почему нет? Ты, наверное, захочешь заглянуть в местные магазины, и я бы мог это время провести с пользой. Впрочем, пока что не до рыбалки. Нога все еще не прошла. Может, у меня жар?

Несмотря на бдительного охранника, по пляжу слонялась целая вереница грязных босых торговцев, назойливо предлагавших каждому встречному свои незатейливые товары: грошовую бижутерию, купальные принадлежности, фрукты, напитки. Рядом с ними бегали полуголые ребятишки, успевая кричать, драться и падать.

— Мистер, купите кокос! — гаркнул курчавый парень, схватив Барри за локоть. — Я его при вас разобью. Угостите млечным соком свою жену.

Барри не удостоил его ответом.

— Откуда весь этот сброд? — возмутился он. — Ведь этот пляж только для постояльцев нашей гостиницы. За наши деньги нам обещали романтический уголок, а этот чертов курорт гроша ломаного не стоит. Безобразие! Я подам жалобу.

— Барри, помажься лосьоном, — сказала Пейтон, — а то сгоришь.

— Меня защитит и шляпа, я долго здесь не пробуду. А этот лосьон жутко пахнет, к тому же у меня на него аллергия. Я как-то им сдуру намазался, а потом чихал целый день. Мне достаточно и того, что здесь курят марихуану. И куда смотрит охранник! Пойдем в отель, Пейтон. С меня довольно.

— Я хочу искупаться. Ступай, встретимся в номере.

— Ты тоже хочешь наступить на морского ежа? Лучше сходи в бассейн.

— Я буду купаться в резиновых тапочках.

— Ну хорошо. Если не найдешь меня в номере, я буду в буфете. Хочу выпить чашечку кофе. Кофе, что мы пили за завтраком, был слишком слабым да и безвкусным. Может, лучше пойдешь со мной? Если тебя уколет или укусит какая-нибудь здешняя тварь…

— Барри, не беспокойся, — прервала Пейтон. — Ничего со мной не случится.

Пейтон проводила мужа задумчивым взглядом. Но как только он скрылся из виду, то исчез не только физически, но и выветрился из памяти. За кого она вышла замуж? Неужели за случайного человека? Что она знает о нем? Только то, что он зубной врач, что увлекается рыбной ловлей и тэквандо, что ему хватает шести часов, чтобы выспаться. Есть ли у него недостатки? Явных — ни одного. Пожалуй, он только излишне мнителен. Но что у них общего? Ничего! Может быть, это общее выявится со временем?

Пейтон пожала плечами. Как знать? Она чувствовала неудовлетворенность, смешанную с унынием, хотя и не изводила себя досадным вопросом: любит ли она мужа. Многие вступают в брак, даже не узнав друг друга как следует. Придет ли любовь — дело времени. Другие исповедуют укоренившееся суждение: стерпится — слюбится. В то же время страстная, пламенная любовь нередко оборачивается нескрываемой неприязнью. О любви к мужу Пейтон не думала. Ее смущало другое: стоило ему скрыться с глаз, и он переставал существовать для нее.

Размышления Пейтон прервал присевший рядом с ней на песок одетый в майку и шорты мускулистый высокий парень со светлыми коротко подстриженными волосами и обаятельной мальчишеской улыбкой на загорелом лице.

— Привет, малышка, — весело произнес он. — Разве можно скучать на берегу Карибского моря?

— Я не скучаю, — ответила Пейтон и улыбнулась. Ей понравилось наивное, восторженное восхищение, с которым он смотрел на нее.

— Я вижу, ты положила на меня глаз. — Парень задиристо улыбнулся.

— И не подумала. — Пейтон приняла нарочито чопорный вид.

Парень расхохотался.

— Ты, малышка, что надо. Буду рад видеть тебя в нашей компашке. Присоединяйся вечером к нам. Мы собираемся в доме Глерил Блэк. Ты знаешь, где это?

Пейтон покачала головой.

— Я замужем, — сказала она, — и провожу здесь медовый месяц.

— Тогда приходи вместе с мужем. Надеюсь, он компании не испортит.

— Я спрошу у него.

— Заметано. А тебе травки не надо?

— Может, чуть-чуть.

— Тогда приходи сегодня после полудня к зданию почты. Найдешь меня за углом. Я тебе дам немного в подарок.

— Договорились, — сказала Пейтон. — Я как раз собираюсь сегодня в город. Как тебя зовут?

— Даррил. А тебя?

— Пейтон. Ты здесь живешь?

— Приехал в отпуск к родителям. Я архитектор. Работаю на Тринидаде. — Парень поднялся на ноги.

— Встретимся возле почты. А вечером приходи на закидоны-опрокидоны.

— Куда? — Пейтон опешила.

— На вечеринку. Весело проведем время. Пока. — Парень повернулся и не спеша пошел прочь.

— Подожди! — крикнула Пейтон и поспешила за ним.

— И этот парень пообещал дать тебе немного марихуаны? — взволнованно сказал Барри.

Пейтон кивнула.

— Ты слишком рискуешь. Он может быть полицейским. Если мы случайно с ним встретимся, сделай вид, что с ним незнакома, и в любом случае ничего не бери у него.

— На копа он не похож, — возразила Пейтон. — Он архитектор, работает на Тринидаде. Он производит хорошее впечатление.

— Это и подозрительно. Возможно, он хотел втереться в доверие. Здесь масса туристов, а подошел он почему-то к тебе.

— Может, я ему приглянулась. Что в этом плохого? Давай примем его приглашение, сходим на вечеринку, познакомимся с местными.

— Эти местные — дикий народ, — размеренно сказал Барри. — С ними держи ухо востро, того и гляди ограбят, а то и убьют.

Пейтон пожала плечами. Может, Барри и прав, но только если бы зависело от нее, она пошла бы на вечернику, не думая о последствиях.

После ланча они отправились в город и вскоре вышли на улицу, вдоль которой тянулись лавки, представлявшие собой неказистые постройки с открытыми прилавками и навешанными над ними тентами. Здесь торговали соломенными шляпами, спортивной одеждой, напитками, фруктами…

На одном из прилавков Пейтон увидела странные зеленовато-желтые фрукты, похожие на огромные апельсины.

— Давай купим, — предложила она.

— И что ты будешь делать с этими фруктами? — раздраженно возразил Барри. — Мы даже не знаем, можно ли их есть сырыми.

— А почему не попробовать? Я таких фруктов сроду не видела.

— Пойдем, пойдем дальше, — ответил Барри, потянув Пейтон за руку.

Но вот лавки кончились, и вдоль дороги потянулся кустарник.

— Барри, тропинка! — воскликнула Пейтон, остановившись в разрыве между кустами.

— Это не пешеходная тропа. Здесь нет указателя.

— Барри, давай пройдемся.

Вдоль тропы произрастали бананы, высокие древовидные стебли с большими гладкими удлиненными листьями. Внезапно дорогу перебежал, сверкнув небольшими глазками, красивый красновато-коричневый зверек с тонким носом.

— Это мангуст! — восхитилась Пейтон.

— Давай повернем обратно, — проворчал Барри, не обратив внимания на зверька. — Наверное, мы в частном владении.

Пейтон не согласилась.

— Погуляем еще, — сказала она. — Здесь очень красиво.

Невдалеке от тропы показался извилистый ручеек, с веселым журчанием низвергавшийся небольшими уступами к миниатюрному озерцу.

— Какое живописное место! — воскликнула Пейтон. — Можно побродить по воде.

— Не вздумай лезть в воду, — остановил ее Барри, увидев, что Пейтон снимает туфли. — В ручье могут водиться ядовитые рыбы, пиявки.

Из-за деревьев неожиданно вышли две женщины: старуха, чья непокрытая голова сквозила белесыми лысинами, а дряблые полуоткрытые губы обнажали уродливые клыки, и женщина помоложе, сухая и вытянутая, как палка.

Пейтон поздоровалась, натянуто улыбнувшись.

Женщины чуть кивнули и оглянулись. К ним подходил высокий широкоплечий мужчина, державший в руке мачете. Подойдя к женщинам, он остановился и замер. Пронзительный взгляд его глубоко посаженных глаз, большой морщинистый лоб, мрачное выражение лица не предвещали ничего доброго.

— Извините, — промямлил Барри, — мы, вероятно, оказались в частном владении. Мы гуляли, случайно зашли сюда. Проезжая дорога с той стороны? — Он сопроводил вопрос жестом.

Не дождавшись ответа, Барри потянул Пейтон за руку и быстрым шагом пошел обратно. Отойдя на безопасное расстояние, он взволнованно произнес:

— Ты видела, какое зверское лицо у этого верзилы с мачете? Такой зарежет, не моргнув глазом. Соблюдай осторожность, когда будешь одна. Ни с кем не знакомься.

Пейтон уныло кивнула. Если бы она оказалась в этих краях с подругой, они бы весело провели время, не страшась никакой опасности. Не было бы скучно и с Даррилом.

В гостинице Барри узнал, как добраться до горного водопада, но путь пешком его не прельстил, и он вызвал такси. Однако узнав, сколько стоит поездка, он пришел в раж.

— Безобразие! — вскричал он. — Двенадцать долларов за три мили пути — да где это видано!

Долгие споры с водителем привели к компромиссу: Барри пообещали сделать обратный рейс за половинную цену.

Водопад — низвергавшийся уступами горный поток — оказался красивым, захватывающим душу зрелищем, и Пейтон долго смотрела, как вниз с беспрестанным грохотом падают зеленые струи, а вверх в безостановочном вихре взлетает плотная завеса водяной пыли.

От интересного зрелища Пейтон оторвал Барри, потянувший ее в находившийся поблизости ресторан.

Сев за столик, он заказал два коктейля и омары: по-китайски — для Пейтон, а себе — жаренные на рашпере.

Потягивая коктейль, Барри пустился в длинные рассуждения о перепланировке квартиры, которую они присмотрели в Верхнем Уэст-сайде, а затем в который раз стал рассказывать о своих планах на будущее, не забыв и о частной практике, которую он намеревался купить.

Выпив коктейль, Барри сказал:

— К омарам возьмем вина. Ты сколько выпьешь?

— Стакана два, — ответила Пейтон.

— Два стакана? Это не много?

— В медовый месяц можно позволить лишнее.

— Тогда возьмем целую бутылку.

Вино, которое принесли вместе с омарами, пришлось Барри по вкусу, а вот цена возмутила.

— Сорок три доллара за бутылку? — свирепо воскликнул он. — Да это настоящий грабеж! Больше десяти долларов это вино не стоит.

Не улучшили его настроение и пережаренные омары.

Красоты горного водопада забылись.

Правда, Барри немного повеселел, с аппетитом отведав имбирного пудинга, — отменного, на его вкус, — но Пейтон нашла отменное блюдо чрезмерно приторным.

В город их отвез тот же водитель. Отпустив машину, Барри рассудительно произнес:

— Чаевых я ему не дал. И так заплатил втридорога.

Пейтон остановила мужа у бара. За окном в глубине помещения стоявший за стойкой бармен надраивал до блеска конусовидные коньячные рюмки. За столом сидело несколько негров.

— Зайдем? — спросила она.

— Этот бар похож на притон, — наставительно сказал Барри. — Пропустить по стаканчику перед сном лучше в отеле.

Придя в номер, Пейтон включила кондиционер и, переодевшись в ночную рубашку, залезла под простыню, взяв в руки купленный в дороге журнал, обложка которого обещала познакомить с сексуальными фантазиями мужчин и верными способами, позволявшими женщинам использовать мужские достоинства в своих собственных целях. Пейтон прочитала статьи, но ничего нового не узнала.

Рядом лег Барри. Задрав ей рубашку, он принялся целовать ей живот, скользя губами к лобку. Достигнув цели, он стал лизать ей влагалище, раздражая языком клитор. Пейтон пришла в секундное замешательство: перед тем как лечь спать, она не помылась. На смену пришло ощущение несуразности: голова Барри, сновавшая между ног, наводила Пейтон на мысль, что она дает жизнь взрослому человеку, правда, не испытывая мучений.

Не испытывала она и особого удовольствия. Лесбийская любовь, да и только! Пейтон слышала, что это женщины-лесбиянки, зная в ней толк, доставляют друг другу настоящее наслаждение, но и в это не верилось. Когда она однажды сама занялась лесбийской любовью, то ей показалось, что она поедает блюдо восточной кухни, приготовленное из не до конца уморенных скользких червей.

Между тем Барри положил ей под ягодицы подушку и продолжил раздражать клитор, орудуя языком. Пейтон вскрикнула и испытала оргазм. Барри вытер губы, чуть отдышался и, вонзив пенис ей во влагалище, заходил над ней ходуном между приподнятыми и согнутыми в коленях ногами. Пейтон испытала новый оргазм, на этот раз менее интенсивный. Барри застонал и затих.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— Спасибо тебе, — отозвалась Пейтон.

— Пойду, помоюсь, — произнес Барри, опустив ноги с кровати. — Тебе принести полотенце?

— Принеси лучше попить, — ответила Пейтон натягивая на себя простыню.

Взяв у жены опустошенный стакан, Барри спросил:

— Собираешься спать?

— Я уже сплю, — буркнула Пейтон.

— Тогда, если не возражаешь, я посмотрю телевизор. Возможно, идет какая-нибудь спортивная передача.

Пейтон не ответила. Она погрузилась в сладкое забытье.

Глава тринадцатая

У здания аэропорта стоял шикарный автомобиль. Пейтон открыла заднюю дверцу и тут же поняла, что совершила оплошность: дверь полагалось открывать шоферу. К вылезавшему из машины водителю подошел черноволосый мужчина, одетый в элегантный костюм, с дорогим кожаным чемоданом в руке. Его лицо казалось несколько грубоватым, чему виной были густые черные волосы, мясистый нос, полные губы и большой подбородок. Но эту грубость скрашивали глаза, сияющие, как у доброго дядюшки. Обменявшись с водителем несколькими словами на португальском, мужчина сел рядом с Пейтон. Автомобиль тронулся и покатил по набережной не то канала, не то реки. В машине пахло свежей кожей и табаком.

— Вы, видимо, устали в дороге? — спросил мужчина.

— В самолете я почти не спала, — ответила Пейтон. — Простите, но я так переволновалась, что забыла, как вас зовут.

Мужчина широко улыбнулся.

— Я — Джермано Шмидт-Нойзен. А как зовут вас?

— Пейтон Чидл. — Сама не зная почему, она назвала свою девичью фамилию.

Джермано снова широко улыбнулся, так что глаза его превратились в две искристые щелочки среди загорелых складок лица.

Пейтон облегченно вздохнула. Скоро она окажется в роскошной гостинице, примет душ, отдохнет. Потом позвонит Барри и расскажет ему о немыслимой передряге, в которую угодила по собственной глупости и беспечности. Барри сообразит, что предпринять.

Пейтон огляделась по сторонам. Теперь слева тянулась извилистая лагуна, справа виднелись горы с мягкими контурами холмов и пологими склонами. Неожиданно у края дороги она увидала тощую рыжевато-коричневую собаку, трусившую по тропинке, сильно прихрамывая.

— Вы видели хромую собаку? — взволнованно спросила она, повернувшись к Джермано. — Остановите машину, надо забрать собаку и отвезти ее к ветеринару.

— Что вы сказали? — спросил Джермано, пребывавший в задумчивости.

— Остановите машину!

— Что случилось? Вам плохо?

— О боже! — Пейтон вздохнула. — Мы уже далеко. Разве вы не заметили хромую собаку?

— Хромую собаку? А что вы хотели с ней сделать? — любезно спросил Джермано, окинув Пейтон пристальным взглядом.

Ей стало не по себе. Она невзрачно, бедно одета. Как она оказалась в этой шикарной машине рядом с элегантным, хорошо одетым мужчиной, привыкшим к роскоши и достатку? Она взглянула на него исподлобья. Ему было под пятьдесят, но взгляд его черных глаз был чувственным, притягательным.

— Мы остановимся в «Леопольд-Сарабанде», — произнес он; в его глазах заплясали веселые огоньки.

— Я слышала об этом отеле, — отозвалась Пейтон. — Говорят, превосходный.

— Я всегда останавливаюсь в этой гостинице, — продолжил Джермано, — даже в тех случаях, когда по делам мне приходится ездить в другой конец города. Гостиница на берегу моря. Вы раньше бывали в Рио?

— К сожалению, нет, — ответила Пейтон и чуть было не рассказала, что за границей была только раз, когда на Ямайке проводила медовый месяц.

Однако она вовремя спохватилась: если скажет, что замужем, то вполне могут понять, что она заранее отвергает интимные отношения, на которые нет и намека.

— А вы сами откуда? — спросила она.

— Сейчас живу в Кельне, но я родился в Испании, а детство и юность провел в Бразилии. Моя мать — итальянка, а отец — немец.

Выйдя из машины, Пейтон остановилась, ожидая, когда откроют багажник, чтобы забрать свою дорожную сумку, однако Джермано, произнеся лишь «Приехали», направился к входу в гостиницу, и она, оглядываясь, последовала за ним. Что если она лишится и сумки? В ней купальный костюм, одежда-Фасад отеля представлял собой старинное здание с нарядными балюстрадами, похожее на торт с пышной белоснежной глазурью; за ним высилась пристроенная к нему современная ничем не примечательная стекляшка.

Пейтон вошла в вестибюль, прохладный и элегантный, с мраморным полом; каждый шаг звучал, как музыкальная нота. В центре размещался фонтан, облицованный мрамором; с обеих его сторон, изогнувшись, уходили наверх роскошные лестницы. По вестибюлю деловито сновали женщины, словно бы сошедшие со страниц гламурных журналов — все в светлых строгих костюмах с прическами «конский хвост» и одинаково надменными лицами, спрятанными за очками от солнца.

Пейтон смешалась: она бедно одета — свитер и джинсы не для этой гостиницы. С какой стати элегантный Джермано вошел в ее положение? Он стоял у стойки и разговаривал с регистратором. Пейтон села в ближайшее кресло с высокой спинкой, дорогая обивка которого отливала розовато-лиловыми и бледно-коралловыми оттенками.

— Пойдемте, — сказал Джермано.

Они подошли к лифту и поднялись на двадцать четвертый этаж в снятый им номер. Это и вправду был номер «люкс». В гостиной — огромные от пола до потолка широкие окна, за стеклянной дверью ¦ — длинный балкон. Внизу простиралось море; волны прибоя, методично накатываясь на берег, лизали бледно-желтый песок и гасли.

Пейтон окинула взглядом комнату: бежевые диваны из свиной кожи с несколькими подушками из вылинявшего переливчатого шелка — от бирюзового до томатного; стулья, обитые кожей шоколадного цвета; на палисандровом столике — белые и бледно-желтые орхидеи; в нише цветной телевизор с огромным экраном. Вот как ей следовало обставить квартиру, купленную Барри в Верхнем Уэст-сайде, а не вешать на стены аляповатые гравюры с махровыми розами, да и от столов с тонкими ножками, что подарила им Грейс, лучше бы отказаться.

Размышления Пейтон прервал Джермано.

— Вы разрешите мне снять пиджак? — спросил он.

— Это ваш номер, — смущенно сказала Пейтон. — Вы здесь хозяин.

— Тогда разрешите мне на правах хозяина дома, — улыбнувшись, сказал Джермано, — предложить вам занять соседнюю комнату, спальню. Мне кажется, вам там будет удобнее, а я размещусь здесь, в гостиной.

Осмотрев спальню, Пейтон прошла в ванную комнату. Рядом с душем размещалась огромная ванна, похожая на бассейн. На двух табуретах лежали груды пушистых полотенец, а на полках стояли горшочки с нежными орхидеями и многочисленные флакончики с экзотическими наклейками: шампуни, соли, кондиционер «шартрез»… Все флаконы были полны; видно, для каждого нового постояльца комплект восполняли. Разглядывая бутылочки, Пейтон сочла, что не отказалась бы прихватить хотя бы некоторые из них в качестве сувенира.

Она разглядывала на свет один из флакончиков, когда за ее спиной раздался голос Джермано:

— Вам нравится здесь?

— Здесь просто великолепно! — с восторгом в голосе ответила Пейтон.

Раздался дверной звонок, и в номер вошел носильщик, держа в одной руке чемодан Джермано, а в другой — дорожную сумку Пейтон.

Рядом с кожаным чемоданом, гладким, лоснящимся, с матовой молнией, делившей его пополам, черная дорожная сумка на невзрачных колесиках выглядела убого, хотя когда Пейтон покупала ее, она была весьма довольна покупкой и даже гордилась новым приобретением.

— Я приму душ, — продолжил Джермано, — потом мы с вами позавтракаем, а затем я буду вынужден вас оставить — у меня деловые встречи. Чувствуйте себя как дома. Если вы захотите поесть или что-нибудь выпить в номере, воспользуйтесь телефоном, а вечером, я надеюсь, мы вместе поужинаем. Я оставлю вам на расходы двести долларов и пятьдесят бразильских крузейро.

— Но я не могу взять у вас деньги, — смущенно сказала Пейтон.

— Не глупите. Я же вам говорил: у меня дочь вашего возраста. Надеюсь, если она окажется в безвыходном положении, ей тоже помогут.

Пейтон облегченно кивнула.

— Благодарю вас, — пролепетала она, — но как только я приеду домдй, я сразу вышлю вам чек на…

— Не станем говорить о деньгах. — Джермано небрежно махнул рукой. — Я вернусь в полшестого — в шесть, потом немного посплю, а затем мне придется встретиться кое с кем из моих коллег. Мы поужинаем в десять часов. Я оставлю вам телефон офиса, где пробуду по крайней мере до четырех. Понадобится, звоните.

Он снял пиджак, оставшись в белой рубашке, которая, несмотря на то, что он провел в дороге всю ночь, нисколько не загрязнилась и казалась даже хрустящей; золотые запонки на манжетах придавали ей особенное изящество.

Пейтон в который раз устыдилась своей одежды: мало того, что она невзрачна, так еще край одной из штанин, зацепившись за острый каблук, порвался, превратившись в отрепье, волочившееся по полу. Да и другая, взятая с собой одежда никуда не годится. Претенциозный костюм из полиэстера, преподнесенный ей Грейс и взятый «на всякий случай» по ее настоянию, бермуды, до неприличия обтягивающие полную попку, футболка в розовую полоску — все это не для шикарной гостиницы.

В памяти всплыл отель на Ямайке, в котором она проводила медовый месяц. Халупа по сравнению с этим! А как там кормили? Барри все опасался за свой желудок — боялся заработать гастрит. А окружение? Полчище расплывшихся толстяков, казалось, проводивших целые дни в пластиковых шезлонгах, каким-то сверхъестественным способом умудрившись в них втиснуться. Единственное развлечение — танцы под треньканье гавайских гитар, заглушавшееся грохотом барабанов. И все же отдых на Ямайке Пейтон понравился. Видно, времена изменились.

Оставшись одна, Пейтон решила сходить на пляж. Но в чем пойти? В одном купальном костюме идти по гостинице неприлично, а оставлять без присмотра одежду на пляже — рискованно. В конце концов она пришла к мысли, что можно просто прогуляться по пляжу, не раздеваясь.

Народу на пляже было немного. Под большим тентом, развалившись в шезлонгах, несколько человек тянули соломинками млечный сок из кокосов. Пейтон пошла вдоль берега, увязая в песке. Внезапно перед ней вырос высокий жилистый парень в одних бикини. В одной руке он держал чемодан, в другой — небольшой отрез батика.[24] Пейтон отпрянула. Возможно, этот верзила хочет вырвать у нее сумочку или в лучшем случае — запросить втридорога за товар, если она по глупости вздумает купить экзотическую материю. Верзилу сменил упитанный коротыш. — Зонтик? Шезлонг? — предложил он.

Пейтон устремилась вперед, оставив предложение без внимания. Она собиралась присесть, но в это время ей опять преградили дорогу — на этот раз свой товар предлагал продавец мороженого, державший в руках пластиковую коробку. Пейтон остановилась и стала оглядываться, словно не замечая докучного прилипалу.

Мимо прошла тучная женщина с необъятными телесами, выставив напоказ не помещавшиеся в бикини рыхлые груди и дряблые ягодицы. Рядом с ней прошествовал сухопарый мужчина в оранжевых плавках, едва прикрывавших завидные гениталии. Кругом — мужчины, женщины, девушки — парад обнаженной плоти. Невдалеке какой-то малыш гонял по песку большой резиновый мяч, раскрашенный полосами во все цвета радуги.

Замешательство Пейтон только подзадорило продавца, и он стал совать ей под нос образчики лакомого товара, уверяя, что после любого «оближешь пальчики».

Пейтон повернулась и пошла обратно — в отель.

Вернувшись в гостиницу, Пейтон пошла в бассейн. В воде, почувствовав себя в безопасности, она взбодрилась, пришла в себя. Вокруг бассейна сновала официантка, предлагавшая посетителям, отдыхавшим в шезлонгах, пенистые напитки: розовые с кусочками ананаса и зеленые — с киви.

Пейтон пить не хотелось, она была голодна. Она могла бы вернуться в номер и заказать еду по телефону, но эта мысль ей претила: звонить из чужого номера, да еще занятого мужчиной — позору не оберешься. Пейтон против воли поплелась в бар, располагавшийся у дальней стены. За одним из столиков сидели женщина и ребенок, склонившиеся над картофелем фри. Рядом с тарелками лежали аппетитные сэндвичи.

Пейтон подошла к стойке и, обратившись к бармену, попросила меню. Карточка пестрела диковинными названиями блюд и напитков. Пейтон пожала плечами и чуть было не вознамерилась заказать то же, что уминали женщина и ребенок, но вовремя спохватилась: есть незнакомую пищу рискованно — Грейс предупреждала ее об этом, — ас виду аппетитные сэндвичи могут оказаться неудобоваримыми — того и гляди, заболит живот.

Поразмыслив, Пейтон вернула меню и отправилась в номер.

Джермано вернулся в половине шестого. К этому времени Пейтон успела наложить макияж и переодеться в костюм из полиэстера, решив, что наступил случай, о котором говорила предусмотрительная свекровь.

— Надеюсь, вы поужинаете со мной, — улыбнувшись, спросил Джермано.

— Если не покажусь вам убогой в своем костюме.

— У вас нет ничего другого?

— Есть еще джинсы, блузка, — промямлила Пейтон.

Джермано взглянул на часы, затем подошел к телефону и, набрав номер, с кем-то поговорил. Повесив трубку, он с достоинством произнес:

— Пойдемте. Я договорился, нас подождут, не закроются. Вы не были в местном бутике?

— А где он?

— Внизу, в вестибюле. Позвольте мне купить вам что-нибудь из одежды. Вы доставите мне удовольствие.

Глава четырнадцатая

— У меня не сегодня-завтра начнутся месячные, — удрученно сказала Пейтон.

— Тебе следовало пользоваться таблетками, — наставительно ответила Бренда, прилетевшая из Колорадо на свадьбу сестры. В качестве подарков для новобрачных она привезла хрусталь и две подушки из жадеита, на которых, по ее разумению, только и стоит спать в оздоровительных целях. — Если бы ты пользовалась таблетками, то смогла бы сместить цикл по времени. В медовый месяц менструация ни к чему.

— Мысль о таблетках мне и в голову не пришла, — сокрушенно сказала Пейтон. — Ладно, хватит об этом. Я очень рада, что ты приехала. Жаль, если на свадьбе не будет мамы. Ее могут не отпустить из лечебницы.

— Что ж ты хочешь — она полоумная.

— Полагаю, не более, чем другие. Бренда, я пойду, прогуляюсь. Если увидишь Грейс, скажи ей, что я скоро вернусь. Если было бы в ее власти, она держала бы меня взаперти. Она все печется о моей внешности. «Не забудь о прическе», «Позаботься о макияже», «Покажись мне еще раз в свадебном платье, кажется, оно немного морщит». Я устала от наставлений.

Пейтон давно мечтала о свадьбе, но все мысли о ней исходили из журналов для новобрачных, заканчиваясь расплывчатым представлением о церемонии в церкви. Естественно, что за дело взялась будущая свекровь, которая стала готовиться к торжеству с тщательностью стратега.

Среди начинаний Грейс не последнее место занял список подарков для новобрачных, составлявшийся, по ее уверению, для удобства гостей, но в этих благих намерениях можно было и усомниться. В списке значились столовое и постельное белье, покрывала, вафельные и махровые полотенца, кастрюли-скороварки, сковородка для омлета, сковородка-сотейник, столовые, десертные и чайные ложки, ложки для грейпфрутов, бокалы, рюмки, фужеры, стаканы для охлажденного чая и многие другие предметы, без которых не обойтись любой благополучной семье.

Поначалу Грейс привлекала к составлению списка Пейтон, но, быстро уразумев, что от нее никакого толку, занялась важным многотрудным делом сама. Да и что могла ей посоветовать Пейтон, если она вместе с Нелл прекрасно обходилась тремя обыкновенными эмалированными кастрюлями и единственной сковородкой, а ели они на бумажных тарелках, которые после еды выбрасывали в мусорное ведро? Зачем ей сковородка-сотейник? А разве не обойтись без скатертей из камчатного полотна?

Встал и другой вопрос: чем украсить свадебный торт — орхидеями или чайными розами?

— Милочка, я совсем сбилась с ног, — томно произнесла Грейс. — Полистайте журналы для новобрачных. Может, там найдется нужная фотография.

Пейтон снова углубилась в журналы. Вот на одной из фотографий свадебный стол, вокруг него гости, рассматривающие разложенные у столовых приборов карточки, чтобы найти свое место. А вот цветочница в пальмовом венке, украшенном стефанитами. Дальше — невесты в свадебных платьях, одна краше другой.

От одного перелистывания страниц Пейтон стало тошнить. Все эти бутоньерки, букеты, сувенирные свечи («Вашим гостям, несомненно, понравятся эти милые свечи ручной работы») — всего лишь непременные атрибуты роскошной свадьбы, выставленной на всеобщий обзор, словно жертвоприношение властному, сумасбродному богу — в данном случае Грейс.

О пышной свадьбе Пейтон даже и не мечтала. Да и к чему шумное сборище? Скромное торжество в окружении родственников и близких друзей — разве этого недостаточно? Разве стоит тратить огромные деньги на утеху толпы, которая станет перемывать новобрачным косточки, и невесте — в первую очередь?

На свадьбу собиралось более трехсот человек, и торжество решили провести в заднем дворе. Украшением стола стал многоярусный торт с начинкой из лимона, покрытый марципановой глазурью и украшенный каскадом засахаренных фиалок. Рядом с ним стояли корзинки с вишней, привезенной из Калифорнии. На салфетках и картонных пакетиках с бумажными спичками были вытеснены имена жениха и невесты. Подружки невесты щеголяли в серых и розовых шифоновых платьях.

Все утро рабочие возводили во дворе огромный шатер с окнами из прозрачного пластика и танцевальной площадкой; флористы компоновали букеты из сирени и тубероз; в микроавтобусе приехал эстрадный оркестр и тут же, расположившись на возведенном помосте, стал настраивать инструменты, оглашая воздух резкими звуками. Ожидался и приезд камерного ансамбля для сопровождения музыкой свадебной церемонии — Грейс сумела найти раввина, согласившегося сочетать узами брака еврея и христианку.

Грейс подвел только переполненный канализационный резервуар, достигший неприличного состояния то ли из-за огромного наплыва гостей, то ли потому, что его вовремя не очистили, но как бы там ни было, во дворе стало попахивать, и с этим пришлось смириться.

Пейтон последние дни жила в доме Грейс, занимая вместе с Брендой и приехавшей накануне свадьбы Викторией комнату Барри, а жениха за несколько дней до свадьбы отправили к Нилу — то ли в силу незнакомой Пейтон традиции, то ли по желанию Грейс.

Отправившись на прогулку, Пейтон впала в задумчивость. Стоит ли участвовать в нелепом, дурацком фарсе и играть опостылевшую ей роль? Ее исчезновения могут и не заметить. А если и заметят, ничего страшного не случится. Грейс распалится и успокоится, да и Барри тужить не станет, быстро найдет замену — ему же прочили в жены молоденькую еврейку.

Пройдя два квартала, Пейтон неожиданно увидела тощего с коростой на коже пса, трусившего с понурым видом по улице. По счастью, Пейтон нашла веревку и, привязав ее к ошейнику шелудивой собаки, отвела ее в ветеринарную клинику. Обыденный, житейский поступок вернул ей душевное равновесие, и она повернула обратно, к дому, где ее ждал визажист, нанятый Грейс.

Макияж, сопровождавшийся восхищенным аханьем визажиста, восторгавшегося ее красотой и идеальной, безукоризненной кожей, занял считанные минуты.

Из всех ее родственников на свадьбу приехала только Бренда. Пейтон сожалела, что на свадьбу не смогла вырваться мать, в очередной раз помещенная в психиатрическую больницу, но в то же время она сочла, что, может, это и к лучшему: Нелл наверняка бы напялила на себя нечто экстравагантное, на голове соорудила бы цветочную клумбу, а на свадьбе не преминула бы без умолку тараторить о своем знатном происхождении и о том изысканном обществе, в котором она вращалась в дни своей молодости. Донни не отпустили из диспансера, а Кэтти не смогла приехать на свадьбу из-за болезни свекрови. На свадьбе Пейтон чувствовала себя едва ли не посторонней, ей представлялось, что и без нее вполне могли обойтись. Тосты, зажигательная поп-музыка да и помпа, с какой разрезали многоярусный чудо-торт, казались ей нелепой идиотической суетой, которой не по силам скрасить ей жизнь.

Свадебное торжество катилось к своему завершению, когда во двор вошла смуглая дородная женщина с капризным ртом и глазами навыкате. Подойдя к Пейтон, она истерично произнесла:

— Это вы украли мою собаку?

Все взоры обратились на Пейтон и разъяренную женщину.

— Собаку? — Пейтон смешалась. — Сегодня днем я действительно натолкнулась на улице на тощего пса с коростой на коже. Я пожалела его и отвела к фельдшеру.

— Зачем же вы сказали ему, что это ваша собака? — В голосе женщины появились прокурорские нотки. — Вы — воровка. Если я снова поймаю вас за руку, то обращусь немедля в полицию, так и знайте!

— Это вместо признательности за то, что я отвела собаку к ветеринару? — По лицу Пейтон пошли багровые пятна, ее губы задрожали от обиды и возмущения. — Собака совсем запаршивела, и если речь зашла о полиции, то подать жалобу надо на вас! Вы измываетесь над животным, не следите за ним.

— Ах так! — Женщина пришла в ярость. — Хорошо, я этого не оставлю. Воровка! — Оставив за собой последнее слово, она удалилась.

— Вы могли бы проявить большую сдержанность, — угрюмо сказала Грейс.

— О какой сдержанности вы говорите? Эта нахалка оскорбила меня, и притом незаслуженно.

— Пейтон, успокойтесь, не портите торжества, которое обошлось мне в сто тысяч долларов.

— В сто тысяч долларов? — Пейтон вытаращила глаза. — Сто тысяч долларов за этот праздный спектакль?

— Неблагодарная! — змеиным шепотом ответила Грейс. — Я прошу вас лишь об одном: не портите праздник. Если вы со мной не считаетесь, подумайте хотя бы о Барри.

— О Барри? Ему правда не помешает. Вы вырастили из него маменькина сынка.

— Маменькина сынка? — Грейс чуть не задохнулась от гнева. — А что вы сами собой представляете? Ваша мать полоумная, а брат — уголовник. У вас плохие гены и оттого дурные наклонности. Белинда рассказала мне о вашем поползновении. Я бы сообщила о вашей развращенности Барри, но, к сожалению, было поздно.

Едва закончилось торжество, Пейтон и Барри отправились на машине в аэропорт, где остановились на ночь в местной гостинице. В номере их встретил спертый, тяжелый воздух прокуренной комнаты. На стенах — розовато-лиловые виниловые обои, на кроватях — грубые покрывала из синтетической ткани.

Однако непритязательность обстановки Пейтон попросту не заметила — до этого она никогда не жила в гостинице и сохранила воспоминание лишь о мотелях, в которых они останавливались с Викторией, когда им обеим было по восемнадцать. Тогда, получив водительские права, они совершили недельное путешествие на машине, предоставленной им родителями Виктории.

Внизу, под окнами здания, простиралась восьмиполосная автострада, по которой неслись бесконечные потоки машин, казалось, упиравшихся бамперами друг в друга.

Пейтон подошла к настенному зеркалу. Надетое в дорогу цветистое платье с пышными рукавами ей явно не шло: в нем руки казались толстыми, а шея — короткой.

— Давай спустимся в бар, — раздался за ее спиной голос Барри. — Выпьем немного на ночь.

— Ты разве мало выпил на свадьбе? — ответила Пейтон, продолжая глядеться в зеркало.

Она содрогнулась: лицо желтое, глаза мутные, не сегодня-завтра начнутся месячные. Бренда права: надо было воспользоваться таблетками, а так в медовый месяц — и на тебе! — менструация. Пришлось прихватить в дорогу упаковки с тампонами и гигиеническими пакетами. Теперь придется прятать их в сумке, чтобы муж не увидел, а использованные — немедля выбрасывать. Говорят, если мужчина увидит использованный тампон, то к неряшливой женщине он больше не подойдет.

Когда Пейтон было тринадцать, к ним в гости приехала ее бабушка. Это была крупная, полная женщина, сумевшая каким-то удивительным образом уберечь себя от морщин, присущих старушкам. Она приехала в Уортингтон на шикарной машине и царственно выплыла из нее, когда ее личный шофер услужливо открыл дверь. В те времена среди Тоулов еще были люди с достатком. Однако Пейтон вспомнила ее не поэтому. Ей припомнились слова бабушки, когда она, помывшись, вышла из ванной комнаты.

— У вас в ванной на самом виду коробка с некими причиндалами, — сказала она с осуждением в голосе. — Я ее убрала в укромное место. Такие вещи не для глаз Донни.

Тогда недовольства бабушки Пейтон не поняла. Не прояснило ситуацию и негодование Бренды, когда она заголосила на всю квартиру:

— Куда делась моя коробка с тампонами? Она стояла в ванной на полке.

В следующий раз Пейтон увидела бабушку только через несколько лет, когда та уже пребывала в доме для престарелых. За это время она разительно изменилась. Теперь она выглядела настоящей старушкой с лицом, изборожденным морщинами. Оказавшись словоохотливой, она рассказала Пейтон историю своей жизни, упомянув и обо всех своих четырех замужествах. Не обошлось и без поучения.

— Никогда не ложись с мужем в постель, предварительно не помывшись, — со знанием дела сказала бабушка. — Ты должна неизменно быть соблазнительной.

Вернувшись домой, Пейтон не преминула рассказать матери о свидании с бабушкой, вспомнив и о давней истории с коробкой старшей сестры.

— Конечно, не дело раскладывать где попало тампоны и гигиенические пакеты, — рассудительно ответила Нелл. — Твоя бабушка была совершенно права, убрав их с видного места. Кстати, в дни ее молодости ничего подобного не было. Тогда женщины пользовались прокладками из нескольких слоев марли да различными тряпками, которые стирали после использования. В те времена и нравы были другими. Девушки блюли свою честь, а те, кто ненароком лишался невинности, могли о замужестве лишь мечтать. Порушенные невесты спросом не пользовались, а если женщина рожала вне брака, то покрывала себя позором.

Пейтон вспомнила, как она тогда удивилась, ибо знала доподлинно из журналов, что чуть ли не у каждой кинозвезды есть внебрачный ребенок и в этом нет ничего позорного.

А разве предосудительно потерять девственность до замужества? Да теперь непорушенную невесту днем с огнем не найдешь. Да и потом, каково целомудренной девушке после свадебной церемонии и утомительного застолья войти в спальню для новобрачных и впервые в жизни увидеть огромный жилистый пенис, выскочивший навстречу подобно черту из табакерки?

Пейтон тяжко вздохнула: как-то сложится ее семейная жизнь? Если она окажется неудачной, ей придется вернуться в Уортингтон в обшарпанную квартиру, снова сесть на работе за осточертевший компьютер, а по вечерам искать чувственные утехи, чтобы вновь наткнуться на какого-нибудь подонка. Надо надеяться, что этого не случится, впереди новая жизнь. Слава богу, закончились казавшиеся бесконечными приготовления к свадьбе, похожие на мучения, да и сама церемония завершилась, и все же на свадьбе лучше быть гостьей, чем новобрачной.

Размышления Пейтон прервал страдальческий голос мужа:

— Может, все-таки сходим в бар? У меня разболелся живот. Выпью, поди, пройдет.

— Ты что-нибудь не то съел или просто разнервничался?

— Наверно, отравился печенкой. Надо бы позвонить матери и узнать — возможно, еще кого прихватило. Боже, меня тошнит. Только этого не хватало. — Он схватился за горло и поспешил в ванную.

В комнату, постучавшись, вошел коридорный. В руке он держал ведерко с обложенной льдом бутылкой шампанского.

— Мы не заказывали шампанское, — удивленно сказала Пейтон.

— Это подношение вашего друга, — произнес коридорный и растянул губы в улыбке. — Желаю счастливого медового месяца.

Пейтон взяла ведерко и увидела лежавшую внутри карточку. На ней было написано: «Счастливого медового месяца. Нил».

— Барри, Нил прислал нам шампанское, — возвысив голос, сказала Пейтон.

Не услышав ответа, она направилась в ванную, попросив коридорного подождать. В нос ударило зловоние — Барри только что вырвало.

— Барри, надо дать коридорному чаевые. У тебя есть мелкие деньги? У меня только двадцатки.

— Пошарь во внутреннем кармане моего пиджака, — пробормотал он и склонился над раковиной.

Пейтон поспешно вышла.

— Сколько ты дала коридорному? — спросил Барри, выйдя из ванной.

— Четыре доллара.

— Четыре доллара? Да ты, видно, сдурела. Ему хватило бы одного. Невелика работа — принести ведерко с шампанским. Ладно, позвони вниз и узнай, есть ли у них пептобисмол или — на худой конец — сельтерская вода.

Пейтон пришла в замешательство: вряд ли в регистратуре держат медикаменты. Тем не менее она сняла телефонную трубку и, сбиваясь, проговорила:

— Извините, у моего мужа… разболелся живот. У вас не найдется сельтерской или пептобисмола?

В трубке ответили холодно-вежливым голосом:

— К сожалению, у нас нет ничего подобного. В нескольких кварталах отсюда аптека, но, кажется, она в одиннадцать закрывается.

Тем временем Барри, обессилевший и обмякший, опустившись на край кровати, тяжко стонал, держась рукой за живот. Улечься с ним в постель желания не было. И не потому, что он занемог. Раньше он представлялся Пейтон человеком из другого, казалось, недоступного мира, он мог в любой момент бросить ее и потому был желанным и притягательным. Став ее мужем, он эту привлекательность потерял.

— В регистратуре нет ни пептобисмола, ни сельтерской, — пожав плечами, кисло сказала Пейтон. — Недалеко аптека, но, по словам регистратора, она в одиннадцать закрывается.

— А ты взяла с собой какие-нибудь лекарства?

— Не догадалась. Мне и в голову не пришло, что ты можешь расклеиться. Барри, надеюсь, с тобой ничего серьезного, и наше путешествие не сорвется. Я так мечтала побывать за границей.

— Давай, все-таки сходим в бар. Может, выпью, и все пройдет.

— Зачем идти в бар? У нас есть шампанское.

— Шампанское не поможет, возьмем его с собой на Ямайку.

Пейтон вздохнула и, надев кардиган, поплелась следом за Барри.

Устроившись с Пейтон на табуретах, стоявших у стойки бара, он заказал жене «Кровавую Мери», а себе — большую рюмку текилы.

— Тебе не станет хуже от выпивки? — озабоченно произнесла Пейтон.

— Текила прочистит желудок, — ответил Барри и сделал добрый глоток из рюмки.

Произвела ли текила благотворное действие, Пейтон так и не поняла, но только, едва поставив рюмку на стойку, Барри пробормотал извинение и чуть ли не бегом отправился в туалет.

— Вы когда улетаете? — спросил бармен.

Ему было не более тридцати. У него была круглая, крепкая голова, увенчанная копной рыжих волос, ярко-голубые глаза, нос с горбинкой и чувственные, немного пухлые губы. В его речи слышался знакомый бостонский выговор.

— Завтра утром, — ответила Пейтон. — Скажите, вы не из Бостона?

— Вы угадали, — ответил бармен, широко улыбнувшись. — Я из Южного Бостона. А вы сами откуда?

— Из Уортингтона.

— Знакомые места. Я не раз бывал в Уортингтоне. — В глазах бармена заплясали веселые огоньки. Его взгляд стал притягательным.

Пейтон подалась вперед, ее незастегнутая кофточка разошлась, выставив напоказ высокую грудь, прикрытую только легоньким платьем.

— Жаль, что нам не удалось встретиться в Уортингтоне.

— А куда вы летите?

— На Ямайку, — коротко ответила Пейтон. Зачем постороннему человеку знать про медовый месяц?

Вернулся Барри. Он снова сел рядом с Пейтон, не обратив никакого внимания на неприличную близость ее груди с обтянутыми полупрозрачным платьем сосками к человеку за стойкой. Допив текилу, он положил деньги на стойку, затем сгреб сдачу и коротко произнес:

— Пойдем, пора спать.

— Барри, — шепнула Пейтон, — дай ему чаевые.

Барри пожал плечами.

— С какой стати? — раздраженно произнес он. — За то, что он наполнил мне рюмку, а тебе смешал «Кровавую Мэри»? Я и так переплатил за эти напитки. Пойдем.

Пейтон последовала за мужем. В дверях она обернулась и бросила взгляд на бармена. Он выглядел мужественно, подтянуто. Возможно, он раньше был хоккеистом или моряком дальнего плавания. По сравнению с ним Барри казался рыхлым, неповоротливым. Но с ним надежно, спокойно. За будущее можно не волноваться, хотя оно и будет однообразным. Даже на мало-мальски экстравагантный поступок Барри не раскачаешь. Он не герой и никогда им не станет.

— Как твой желудок? — спросила Пейтон.

— Немного получше. Только я весь провонял — в баре было накурено. Теперь придется отдать костюм в чистку.

— Зачем же ты потянул меня в бар? Мне казалось, ты эти питейные заведения не выносишь.

— Мы же познакомились с тобой в баре. Ты разве забыла?

Подойдя к двери в номер, Барри так долго возился с пластиковым ключом, что Пейтон чуть было не взялась за дело сама, однако дверь наконец открылась.

Едва войдя в комнату, Барри внезапно скрючился и побежал в ванную комнату.

Пейтон включила кондиционер. Потянуло кислятиной. За окном в небе над автострадой набирал высоту пассажирский лайнер. Завтра и она отправится в путешествие, проведет на Ямайке медовый месяц, а затем вернется в Нью-Йорк. Барри купит приглянувшуюся квартиру, и она будет жить в Верхнем Уэст-сайде, престижном районе города. Первое время уйдет на меблировку квартиры, потом Барри ее снова куда-нибудь повезет. Хорошо бы побывать в Лондоне, а можно съездить и на Аляску. Потом пойдут дети. Возможно, они станут болеть, а то и попадут под дурное влияние… Обычная, монотонная жизнь со своими радостями и неминуемыми невзгодами, похожая на обыкновенную синусоиду, но только будущие житейские максимумы вряд ли компенсируют минимумы, на которые она себя обрекла.

Из ванной Барри вышел раздетым.

— Иди сюда, — сказал он, забравшись под простыню.

Он потянул Пейтон за руку и, уложив рядом с собой, стал раздражать ей соски.

— Тебе понравилась свадьба? — спросил он, поцеловав жену в губы.

Пейтон смешалась: свадьба ей удовольствия не доставила.

— У твоей кузины чудесные малыши, — наконец выдавила она, — за весь вечер даже не хныкали, а твой отец оказался великолепным танцором, я с ним с удовольствием танцевала.

Пейтон наморщила лоб, стараясь достойным образом продолжить перечень полученных удовольствий, но, оказалось, добавить нечего. Событие, к которому она так долго готовилась, хотя и ушло в область воспоминаний, много в памяти не оставило. Наиболее яркие впечатления — перепалка с разъяренной владелицей шелудивой собаки да откровения раздосадованной свекрови. Пейтон вздохнула. Она была на собственной свадьбе лишь разряженной куклой, давшей повод собравшимся за столом приложиться к бутылке и до отвала наесться. Впрочем, ее жизнь могла сложиться и хуже. До замужества ее отделял всего шаг от участи многих женщин, работающих от зари до зари за считанные гроши.

Тем временем Барри задрал ей платье и, запустив палец в вульву, стал раздражать ей клитор. Его пенис терся о ногу, как нос собаки. Отстранив его руку, Пейтон взяла его пенис в рот, а затем, когда он достаточно увлажнился, ввела его себе во влагалище, усевшись на ноги Барри.

Глава пятнадцатая

Если бы Пейтон не отдалась по глупости Сэнди, и если бы не отсутствие месячных в положенный срок, то, придя домой после тягостных размышлений, она никогда бы не выпалила:

— Барри, давай заведем ребенка!

Барри взял ее за руку и повел в спальню.

Но даже занимаясь любовью, Пейтон не успокоилась. Если она родит, а ребенок не будет похож на мужа, Барри, конечно, этого не заметит, но Грейс не обманешь, ее наверняка одолеют сомнения. Она может заставить Барри подвергнуться тесту на ДНК, и если обнаружится, что ребенок не от него, то тогда развод неизбежен и она снова окажется в Уортингтоне в тесной неказистой квартире рядом с тронутой матерью и братом, наркоманом и уголовником. Правда, может, ее умиротворит материнство, и уж во всяком случае она станет разборчивей: первому встречному не отдастся. Пейтон содрогнулась, вспомнив, как всего час назад пялилась в вагоне метро на огромного толстяка с втянутой в квадратные плечи яйцеобразной, несоразмерно маленькой головой с оттопыренными губами. Вылитый Хампти-Дампти![25] Чего она в нем нашла?

Через несколько дней у Пейтон началась менструация.

— Дорогая, не огорчайся, — участливо сказал Барри. — У нас все еще впереди. Может, нам улыбнется другая попытка.

— Помилуй Бог! — раздраженно воскликнул Барри, уставившись в полученный счет. — Ты знаешь, сколько ты потратила денег за этот месяц? Нам такие расходы не по карману.

Пейтон смешалась. Она лезла из кожи вон, чтобы получше обставить детскую: украсила стены огромными переводными картинками, изображавшими героев популярных детских мультфильмов, и теперь на стенах, блестя веселыми глазками, красовались енот, бурундук и симпатичные поросята с хвостиками, закрученными в колечки; на окно повесила занавеску из голубых, розовых и желтых полос; купила кроватку, красивую, деревянную…

Попавшаяся на глаза Пейтон кровать позволила ей убедительно возразить:

— Неужели ты хочешь, чтобы ребенок спал в ужасной пластиковой коробке, которую выдают в магазине за удобную и практичную детскую кроватку?

— А эта чем хороша? — рассеянно спросил Барри, успевший отложить в сторону счет и уставиться в телевизор.

— Она раздвижная, на вырост. В ней сможет спать и подросток. Ты говоришь о деньгах, но все баснословно дорого. Взять хотя бы приданое для новорожденного… Да ты ничего в этом не смыслишь.

Пейтон обвела взглядом комнату: кроме кровати, плетеная колыбель, над ней музыкальная карусель с забавными медвежатами, столик для пеленания, кресло-качалка, коврик в виде голубой рыбы… Правда, может быть, детская и не совсем похожа на ту, что она видела в одном из женских журналов — не такая уютная. Пейтон почему-то представила себе зоопарк с цементными айсбергами для белых медведей.

Смутившись, Пейтон вошла в гостиную и подошла к мужу, перед которым на низеньком столике стояли бутылка с содовой и вазочка с крендельками.

— Конечно, я потратила уйму денег, но, может, мы этим ребенком не ограничимся, — она провела руками по животу, — и тогда, очевидно, выйдет, что, приобретя добротные вещи, мы сэкономили.

Барри экономил на всем. Он обедал у себя в офисе и предпочитал проехать десять миль на машине, чтобы добраться до дешевого магазина. Однако денег все равно катастрофически не хватало: приходилось платить за ремонт зубоврачебного кабинета, за новое оборудование, за машину и мебель, купленные в кредит. Пояснения Пейтон своей цели, видимо, не достигли. Барри не отрывал взгляд от экрана, следя за полетом теннисного мяча, за которым, размахивая ракетками, гонялись, как угорелые, двое возбужденных верзил, похожих на рассвирепевших шмелей.

Пейтон оглянулась по сторонам. Теперь и гостиная показалась ей неприглядной. Кожаный бледно-желтый диван, кушетка, драпированная шотландкой,[26] кофейный столик с верхом из органического стекла, на полу — ковер фабричной работы, на стене — застекленная фотография: Бетт Дэвис[27] в «Мистере Скеффингтоне». Безвкусица, — сочла Пейтон.

— Пойми меня правильно, — наконец сказал Барри. — Я кручусь, как белка в колесе, не удовлетворяюсь достигнутым, у меня обширные планы. Но стоит мне заработать, ты тратишь все эти деньги, и мне приходится начинать все сначала.

— Но ты же не хочешь, чтобы ребенок спал на полу?

— Я хочу одного: чтобы ты не тратила деньги, не посоветовавшись со мной. — Барри снова уставился в телевизор.

— Извини, я хотела как лучше, — сказала Пейтон.

Она снова подошла к Барри, отодвинула столик в сторону и, устроившись на ковре, расстегнула мужу молнию на ширинке.

— Ты загородила мне весь экран, — буркнул Барри, вытянув шею.

— Я не помешаю тебе. — Пейтон потянулась к его трусам и, расстегнув на них пуговицы, взяла в рот его пенис.

В животе зашевелился ребенок, ткнув ее пяткой. Неожиданно Пейтон вспомнила, с какой страстью она и Сэнди отдавались друг другу в гостиничном номере на кушетке, как она сидела на нем, уперев ступни в спинку дивана, а Сэнди ее поддерживал, помогая движению вверх и вниз.

В рот попал волос. Пейтон переправила пенис в руку, а свободной принялась отдирать волосинку от языка.

— Продолжай! Продолжай! — нетерпеливо произнес Барри.

Вот если бы к ней обратился Сэнди… Но только он с ней порвал. Но если бы ребенок был от него, она бы собрала свои вещи и явилась к нему — он бы ее не выгнал.

Барри спустил штаны и, пригнув голову Пейтон, вонзил пенис ей в рот, заставив на секунду отпрянуть от непроизвольной боязни подавиться…

Пейтон переживала настоящее потрясение, физическую и душевную встряску, казалось, не присущую человеку, — то, что было в ее утробе, представлялось чужим, инородным телом, к тому же чрезвычайно большим. Как могли допустить хваленые доктора, чтобы ребенок настолько вырос? Вероятно, ей следовало родить несколькими неделями раньше, а доктора просто некомпетентны. Ей еще повезет, если обосновавшийся внутри нее паразит не замыслит остаться в ее уютной утробе. А вдруг она зачала не от Барри, а от кого-то другого, и это случилось намного раньше? Тогда она может родить не младенца, а мутанта, похожего на взрослого человека, — с зубами, со сложившейся речью, со стереофоническими наушниками… Но вот, когда боль стала казаться невыносимой, доктор хирургическими щипцами извлек младенца на свет. Пейтон издала вздох, похожий на крик, и в изнеможении замерла.

— Чудесный малыш, — сказал доктор и передал сморщенное липкое тельце стоявшему рядом Барри, бледному и помятому.

Палата Пейтон утопала в цветах, но большей частью это были безвкусно составленные букеты: крапчатые гвоздики, желтые хризантемы… И все-таки один из букетов, составленный из фиалок и миниатюрных бледно-лиловых роз, не мог не привлечь внимания. Возможно, предположила она, цветы от Джермано, который каким-то чудесным образом узнал о произошедшем событии.

— Барри, кто принес этот букет? — возбужденно спросила Пейтон, сопроводив вопрос жестом.

Ее волосы были потными, лицо — измученным, изможденным; она села в постели и потянулась к столу за пудреницей.

— Эти цветы от меня, — довольно ответил Барри. Он опустился на край кровати и взял жену за руку. — Тебе они нравятся?

— Красивый букет, — кисло сказала Пейтон и вырвала руку.

В комнату вошла няня, держа в руках запеленатого младенца, и подала его Пейтон. Рассеянно взглянув на него и подержав его у груди, она передала его Барри.

— Малютка! — слащаво произнес он.

Пейтон раздраженно вздохнула. Однако ее покоробил не только Барри. Ребенок — это не на неделю. Теперь он будет вечно крутиться возле нее, доставлять неудобства…

В комнату вошли родители Барри, приехавшие в клинику на машине.

— Наш первый внук! — восторженно воскликнула Грейс и забрала у Барри младенца. Поахав и посюсюкав, она рассыпалась в поздравлениях.

— Пейтон, ты настоящая героиня, — вторил ей Леонард.

Усомнившись в своем геройстве, Пейтон тем не менее посчитала, что сумела совершить то, на что Барри, любимец своих родителей, попросту неспособен, хотя особой ее заслуги в том не было — ребенок обязан жизни биологическому процессу. И все же Пейтон впервые испытала довольство.

— Вы уже решили, как назвать мальчика? — поинтересовалась Грейс.

— Кассиусом, — ответила Пейтон.

— Кассиусом? — Грейс пришла в замешательство. — Мне казалось, что вопрос с именем — дело решенное. Вам с Барри оставалось лишь выбрать между Джонатаном и Джейсоном. — Она взглянула на мужа, словно ища поддержки.

Леонард надул щеки, вытаращил глаза и стал походить на раздувшуюся лягушку. Однако столь глубокомысленный вид ему не помог. Он что-то буркнул и замолчал.

Грейс продолжила сражение в одиночку.

— Вы на самом деле решили назвать мальчика Кассиусом? — спросила она.

Пейтон кивнула.

— А тебе, Барри, тоже нравится это имя?

— Я уже свыкся с ним, ма, — ответил Барри извинительным тоном.

— Кассиус Эмберг, — размеренно произнес Леонард. — Полагаю, что среди Эмбергов не было ни одного Кассиуса.

— Но мальчик хотя бы Эмберг? — спросила Грейс.

— Конечно, — ответил Барри. — А кто же еще?

— Я чуть не усомнилась и в этом, — раздраженно сказала Грейс. — Я помню, с какой неохотой Пейтон согласилась принять нашу фамилию, выходя за тебя.

В палату вошла медсестра и принялась инструктировать Пейтон, как кормить грудью ребенка. Окинув взглядом вошедшую медсестру, Барри и Леонард, как по команде, вытаращили глаза и непроизвольно уставились на грудь Пейтон. Она слегка пожала плечами. Эка невидаль! Существует немало стран, где женщины ходят по пояс голые, кормят младенцев грудью на виду у мужчин и это не вызывает у соплеменников ни похотливого гоготанья, ни дурацких улыбок. Тем не менее Пейтон попросила мужчин выйти из комнаты. Вместе с ними вышла и Грейс.

Медсестра показала Пейтон, как вставлять сосок в рот младенца. Младенец помусолил сосок и убрал губы в сторону. Почему он не сосет грудь? Однажды на вечеринке Пейтон познакомилась с женщиной, которая кормила грудью ребенка чуть ли не до пятилетнего возраста и потому повсюду таскала его с собой. Не стала исключением и та вечеринка, на которой этот ребенок, взобравшись матери на колени, едва не порвал ей блузку, добираясь до вожделенного молока, чем привел в полный восторг всех мужчин, которые, казалось, и сами были готовы присосаться к груди.

Из коридора послышался голос Грейс.

— Кассиус — это просто ужасно. Не сомневаюсь, на этом имени настояла твоя жена. Возможно, так звали кого-то из ее родственников. Когда Кассиус пойдет в школу, его однокашники…

— Ма, — перебил ее Барри, — мы станем называть его Кэшем. Прекрасное домашнее имя. Так зовут известного бейсболиста.

— Барри, я тебе уступила, когда ты решил жениться на христианке, хотя мне это было не по душе. Но ты поддался ее влиянию. Если в вашей семье и дальше будет заправлять Пейтон, мальчик может не приобщиться к еврейской культуре. Надеюсь, вы не собираетесь его окрестить?

— Ма, об этом и речи не было. Да ты не волнуйся. Мы отдадим сына в еврейскую школу, а ты будешь брать его с собой в синагогу.

Голоса постепенно стихли — видно, Грейс, Барри и Леонард ушли в дальнюю сторону коридора.

Пейтон поморщилась. Религия была для нее пустым звуком, и все же постоянные разговоры на религиозные темы ей начинали надоедать. К тому же она нисколько не сомневалась, что Грейс настоит на том, чтобы Кэшу сделали обрезание. Пейтон содрогнулась, задумалась. Ее обещали выписать через два дня, однако домой ее не тянуло. Но, может, у нее произойдут осложнения, и тогда ее продержат в больнице еще несколько дней. Умиротворенная этой мыслью, она задремала, а услышав, что Барри вместе с родителями вернулся в палату, притворилась, что спит.

— Устала бедняжка, — сказала Грейс. — Но роды прошли нормально. Через два дня, в пятницу, ее выпишут.

— Барри, может, мы приедем к вам в пятницу? — спросил Леонард. — Купим по дороге продукты, а Грейс приготовит ужин, ведь Пейтон будет не до стряпни.

— Спрошу у Пейтон, — промямлил Барри. — Но, вероятно, ей будет не до гостей. Она устанет с дороги. Может, вы приедете к нам в субботу?

— В субботу мы едем к тете Фелиции, — ответила Грейс, — а в пятницу мы свободны, и я смогу наготовить вам на несколько дней. Мы можем даже остаться на ночь, чтобы Пейтон не вставала к ребенку, пусть отдохнет. Поговори с ней и позвони мне.

Принять родителей мужа в пятницу Пейтон решительно отказалась. Ее ничуть не смутило то, что Барри придется жалко оправдываться и томительно извиняться, блея по телефону и покрываясь испариной. В ее освободившейся от плода утробе завелось какое-то липкое противное существо с цепкими щупальцами, начавшими разрастаться.

* * *

Пейтон казалось, что ее тело разительно изменилось, оно стало словно чужим, непослушным, неуправляемым. Она не могла привыкнуть к своему дряблому, отвисшему животу, который долгое время был упругим и эластичным, служа надежным вместилищем развивавшемуся ребенку. Ее грудь воспалилась, на сосках появились трещины, кормить младенца стало мучением.

Барри тоже иногда причинял ей боль, ненароком кусая грудь, но его можно было простить: возбуждая ее соски, он тем самым воздействовал и на клитор. Ребенок, в отличие от него, доставлял ей одни страдания. Чувство материнства не просыпалось, и ребенок ей даже начал казаться маленьким сморщенным старичком, капризным и желчным, и к тому же страдающим энурезом. Пеленки приходилось менять бессчетное число раз, выслушивая при этом оглушительный рев. Впрочем, ребенок редко когда не плакал, а стоило его приподнять, и он, казалось, нарочно дергал ее за волосы. Однажды он так ударил ее кулачком, что чуть не сломал ей нос.

Перед тем как родить, Пейтон наивно предполагала, что, освободившись от бремени, она станет вести размеренную, спокойную жизнь, занимаясь домашним хозяйством и гуляя с ребенком в парке. Действительность посмеялась над ней. Как правило, бессонные ночи, утомительное кормление грудью, неизменно сопровождавшееся отрыжками малыша, грязные пеленки, испускающие зловоние, бесконечный оглушительный плач вечно чего-то требующего ребенка — вот с чем столкнулась Пейтон. Она едва находила силы, чтобы возить его на оздоровительную гимнастику, каждый раз немало удивляясь жизнерадостности мамаш, посещавших вместе с детьми ту же группу.

Пейтон несколько раз звонила Виктории, надеясь, что встреча с близкой подругой позволит ей немного встряхнуться, но Виктория всякий раз предложение отклоняла, то ссылаясь на неважное самочувствие, то на скверное настроение, вызванное разрывом с очередным кавалером.

Пейтон сочла, что, отказываясь от встречи, Виктория, видимо, ей завидует — то ли ее семейному положению, то ли просто счастливому материнству. Нашла к чему испытывать зависть! Но вот однажды, чуть ли не год спустя, Виктория позвонила сама.

— Не думай, Пейтон, что я забыла тебя, — застрекотала Виктория, — просто у меня было множество дел, хватало и неприятностей, и я не хотела портить тебе настроение. Я могу приехать сегодня.

К приезду подруги Пейтон решила принарядиться, отобрав брюки, сшитые на заказ, светлый кашемировый кардиган и туфли — последний писк моды. Однако прежде она надела бюстгальтер, придававший ее груди наибольшую сексуальность. Наряд дополнили ювелирные украшения из тусклого золота. Подвели только туфли, вернее, их высокие каблуки, неудобные, как ходули. Но порой пустить пыль в глаза можно и ближайшей подруге.

Одевшись, Пейтон собралась пойти в супермаркет: холодильник был почти пуст. В супермаркете всегда толпился народ, а узкие проходы между стойками раздражали, но здесь можно было купить жареные телячьи котлеты, копченую рыбу, готовую запеканку, свежую выпечку…

Виктория увидит, что ее жизнь разительно изменилась, что она выбралась из грязи и нищеты, став почтенной замужней дамой, живущей если и не в роскоши, то в достатке. Бедняжке Виктории выйти замуж не удается, хотя она и усердствует, стараясь завлечь в свои сети всякого, кто хотя бы чуть приглянется.

Однако увидеться с подругой не удалось. Виктория позвонила, горестно сообщив, что у нее новая неприятность и потому она не приедет. Пейтон расстроилась:

Виктория была единственным человеком, с которым можно пооткровенничать, поговорить по душам. Неужели она и впрямь ей завидует? Если бы Виктория родила, Пейтон себя бы ждать не заставила, вмиг бы примчалась. Тогда Пейтон еще не знала — и узнала лишь спустя много лет — что Виктория ВИЧ-инфицирована.

Воспользовавшись тем, что Кэш спит, Пейтон положила его в коляску и отправилась в супермаркет. В магазине, как могла, поторапливалась — не приведи господь, Кэш проснется. И все-таки он проснулся, когда она случайно тряхнула коляску, стараясь разминуться в узком проходе с опиравшейся на палку тучной старухой. Проснувшись, Кэш завопил благим матом. Пейтон всегда раздражали люди, приходившие в магазин с грудными младенцами, из которых редко кто не орал. Теперь она ругала саму себя: мало того, что Кэш захлебывался слезами, от него еще и невообразимо несло.

Пейтон покатила коляску к кассе, по пути пополняя корзину. Рыбный салат, икра, чеддер, устрицы, яблоки, сливы, дыня обошлись почти в двести долларов. Пейтон тяжко вздохнула. Когда Барри получит счет, без нравоучений не обойтись. Как пить дать, он будет долго брюзжать и обязательно упомянет, что несравненно дешевле приготовить рыбный салат самой.

Впрочем, она сама виновата: польстилась на сытую, беззаботную жизнь. Не лучше ли было работать, как Нелл, в каком-нибудь кафетерии, пусть за гроши — ей бы хватило. Не было бы ни занудного мужа, ни вечно плачущего ребенка, ни квартиры с дорогостоящей мебелью, с которой нужно сдувать пылинки. Она была бы свободной, ни от кого не зависящей. Как жаль, что эту свободу она не ценила раньше.

Выйдя из магазина, Пейтон неожиданно вспомнила, что забыла купить молоко, масло, йогурт, — а главное, сидр для Барри, который, составляя список необходимых продуктов, начал именно с сидра. Список она впопыхах оставила дома, и, если не купить сидра, нотаций не избежать. К счастью, Кэш снова уснул, и Пейтон покатила коляску обратно.

Наполнив снова корзину и не забыв купить сидр, Пейтон заняла очередь в кассу, оказавшись за негром, высоким, тощим и на вид неповоротливым человеком с курчавыми волосами; его черная кожа отливала голубизной. Заметив Пейтон, он улыбнулся и поздоровался. Широкая сияющая улыбка, обнажившая чуть выступающие вперед ослепительно белые зубы, позволила Пейтон его узнать. Это был Юсеф Джонс, известный комедийный киноактер, щедро даривший свою неподражаемую улыбку восторженным зрителям, валом валившим на фильмы с его участием.

Но она видела Джонса не только в роли. Два года назад, в Лас-Вегасе, она столкнулась с ним в лифте, и он тогда все время пялился на нее. Она бы не отказалась познакомиться с ним, но была не одна: рядом был Сэнди. Тогда Пейтон еще подумала: «Если у тебя появился парень, тут же объявляется и другой. Похоже, что это закон природы».

Узнав Джонса, Пейтон смутилась и в ответ только кивнула. В это время ее тронули за плечо. Она обернулась и увидела мужа.

— Ты забыла дома список продуктов, — порицательным тоном произнес он. — На, возьми. Ты купила мне сидр?

— Не беспокойся, купила.

— Мне кажется, мы встречались в Лас-Вегасе, — подал голос известный комик, устремив взгляд на Пейтон. В его голосе слышался французский акцент.

— В Лас-Вегасе? Может быть… Я как-то была там.

— Три года назад?

— Нет, вы ошиблись, в другое время.

Уточнять — когда, Пейтон не стала. Джонс мог вспомнить, что видел ее с другим. И чего он пристал к ней? Неужели не видит, что рядом муж?

Виновато взглянув на мужа, Пейтон сказала:

— Барри, ты очень кстати. Пожалуйста, отвези Кэша и продукты домой. Мне еще надо зайти в аптеку.

— А когда приедет Виктория?

— Она передумала. У нее какие-то неприятности… Барри, это — Юсеф Джонс, познакомься.

— Рад встрече, — промямлил Барри, едва взглянув на известного комика. — Но если Виктория не приедет, зачем ты накупила столько продуктов?

— Барри, продукты не пропадут, а я не буду лишний раз здесь толкаться. Будь добр, отвези Кэша домой. Я хоть немного передохну.

Барри тяжко вздохнул.

— Только не задерживайся надолго: у меня много дел. — Он перевел взгляд на комика и кисло пробормотал: — Рад был познакомиться с вами. — Затем развернул коляску и покатил ее к выходу.

Облегченно вздохнув, Пейтон обратилась к киноартисту:

— Мы с вами и в самом деле встречались, но только это было два года назад. Я вас видела в лифте и тогда сразу узнала, ведь вы известный артист.

— А я вас видел и здесь, на улице, но подойти не решался. Вы, видимо, живете неподалеку?

— В квартале отсюда. Я в этом магазине часто бываю, но вас, видно, просто не замечала. Муж, ребенок, житейские неурядицы — вечно думаю о своем. А вас на улице не осаждают поклонники?

— Теперь осаждать не будут. — Юсеф Джонс рассмеялся. — Телешоу, в котором я недавно участвовал, явно не удалось.

— А вы участвуете и в шоу? Если бы знала, непременно бы посмотрела. Я вас знаю только по фильмам. Каждый раз умираю со смеху.

Пейтон и Юсеф вышли на улицу.

— Может, выпьем по чашке кофе или по бокалу вида? — с надеждой в голосе спросил он.

— От вина, пожалуй, не откажусь, — ответила Пейтон, — но только у меня мало времени. Если мужу придется долго сидеть с ребенком, без скандала не обойтись, а мне еще надо зайти в аптеку.

— Тогда пойдемте ко мне. Я живу рядом, в пяти минутах ходьбы. В кафе пока примут заказ, пока подадут… да знаете сами.

— У вас здесь квартира?

— Нет, снимаю на время.

— А где вы живете?

— В Париже, но я часто приезжаю в Нью-Йорк на съемки.

Открыв дверь в квартиру и пропустив вперед Пейтон, Джонс понес свои покупки на кухню. Пейтон последовала за ним. Их встретил рой мух.

— Посмотрите, что за напасть, — досадливо сказал Джонс. — От этих мух нет житья.

Пейтон хихикнула.

— Вы, как всегда, попали в комичную ситуацию, — сказала она.

— Да только мне не до смеху. Эти мухи залетают и в комнату, а по утрам спать не дают. По-моему, во всем виноват сосед снизу. Когда я прохожу мимо его квартиры, тянет зловонием, словно он коллекционирует трупы.

— А вы не жаловались домовладельцу?

— У меня на это нет времени: репетиции, съемки… Пойдемте в комнату, там не будут досаждать мухи.

Мух в комнате и вправду почти что не было, но самое помещение выглядело невзрачным. Кровать, стол, два потертых кожаных кресла и платяной шкаф составляли всю его обстановку.

Юсеф Джонс подошел к окну и, задернув занавеску, спросил:

— Что вы будете пить?

— Я бы выпила водки.

— Водки, к сожалению, нет. Виски, джин?

— А вы сами что будете пить?

— Я не любитель спиртного. Обычно обхожусь чаем.

Пейтон поежилась. Напиться чаю можно и дома.

— Тогда виски, — нерешительно сказала она.

— Со льдом?

— Если можно.

Юсеф Джонс снова пошел на кухню. Пейтон растерянно огляделась по сторонам. Что она делает здесь? Она — замужняя женщина, только что родила. Ее долг — быть верной женой и добродетельной матерью.

Ее раздумья прервал Юсеф Джонс.

— Прошу вас, — галантно проговорил он, протягивая ей рюмку.

— За нашу встречу, — сказала Пейтон и отпила половину.

— Вы такая красивая, — произнес Джонс бархатным голосом. — Должно быть, без платья вы еще привлекательней.

Пейтон допила виски. Ей следовало предвидеть, зачем ее пригласили. Отдаться ему? Джонс — известный артист, и он нашел ее привлекательной. Со знаменитостями она еще не спала. Другой случай может не подвернуться. Пейтон подошла к Джонсу и принялась расстегивать ему пуговицы.

Неожиданно ей представилось, что она и сама актриса, играющая роль в плохом кинофильме. Будто сценарий ей прочитали: желание Пейтон осуществилось — она вышла замуж, однако спустя несколько месяцев после свадьбы с горечью поняла, что жизнь, к которой она стремилась, ее не устраивает. Но в то же время она не могла представить, как что-нибудь изменить в однообразных буднях.

Перед тем как уйти, Пейтон пошла на кухню, полную мух, и вымыла руки.

Джонс напоминал о себе в течение месяца, то присылая Пейтон цветы, то билеты на телешоу. Наконец он поймал ее в супермаркете.

— Я на днях уезжаю, возвращаюсь во Францию, — взволнованно произнес он. — Но вы лишили меня покоя, я люблю вас и готов развестись с женой, если вы разведетесь тоже.

— Я не могу оставить семью, — сказала она.

— Не торопитесь, подумайте. Я получил главную роль в новом фильме. Съемки пройдут на берегу Карибского моря, и как только мне станет точно известно, где будет сниматься фильм, я вам тотчас же сообщу. Вы сможете приехать ко мне. Вас ждет райская жизнь.

Жить с Джонсом Пейтон не собиралась, но она была польщена — ради нее известный артист хочет бросить жену — и потому она не стала противиться, когда Джонс предложил ей зайти к нему, чтобы выпить на прощание по бокалу вина. К тому же у нее были месячные, и она рассудительно посчитала, что домогаться ее не будут.

Однако едва они оказались в квартире Джонса, он повалил ее на кровать. Он походил на похотливого кролика.

— Я не могу, — запротестовала она, — у меня менструация.

Слабые протесты не помогли. Пенис Джонса вонзился ей во влагалище, смяв ватный тампон. Больно не было, но и удовольствия Пейтон не получила.

— Извините меня, — отдышавшись, произнес Джонс. — Яне мог совладать с собой. Не забудьте о моем предложении, я не теряю надежды.

Глава шестнадцатая

— Разве мой костюм плохо выглядит? — удрученно спросила Пейтон.

Джермано окинул ее пристальным взглядом.

— Вы красивая женщина, — сказал он, — и вам к лицу любая одежда, но если вы позволите мне купить вам что-нибудь элегантное, то доставите мне настоящее удовольствие. Пожалуйста, не упрямьтесь.

Пейтон задумалась. Вряд ли какая женщина откажется от подарка. Так стоит ли проявлять излишнюю щепетильность? К тому же Джермано относится к ней, как к собственной дочери.

Придя к этой мысли, Пейтон произнесла:

— Вы уговорили меня. Я действительно не захватила с собой ничего элегантного из одежды. Не хочу, чтобы вы краснели из-за меня. Но, может, мне не обязательно ехать с вами? Я могу вас стеснить или оказаться незваной гостьей.

— Да ничего подобного не случится. Мои друзья будут рады познакомиться с вами. К тому же речь идет лишь о небольшой вечеринке в доме моей бывшей жены. Ее имя — Сюзанна. Она бразильянка.

Пейтон сдалась.

— Не откажусь познакомиться с бразильянкой, — сказала она.

— Вот и прекрасно, а пока пойдемте в бутик, нас там ждут. К тому же — Джермано посмотрел на часы — у меня через полчаса деловая встреча. Это ненадолго, не беспокойтесь. На это время вы можете сходить в бар выпить чаю. Немного поскучаете, но что делать?

Бутик оказался небольшим помещением с прилавками красного дерева и сверкающими витринами. Продавцы выглядели надменно. Пейтон поежилась: одна она никогда бы сюда не зашла.

Джермано подвел ее к стойке с женской одеждой.

— Выбирайте, — предложил он.

Пейтон решила, что надо выбрать что-нибудь подешевле, но на одежде ценников не было, да и самой одежды было немного: платья из бледно-зеленого шифона. Костюмы из тонкого кашемира… Слабое мерцание блесток наводило на мысль о высохшей чешуе на хвосте мертвой русалки.

Пейтон сняла с перекладины платье цвета морской волны, но, покрутив его, ужаснулась. Как такое носить: вырез не только спереди, но и сзади?

— Взгляните лучше на это, — сказал Джермано, снимая с перекладины платье из зеленого шифона.

— На платье нет ценника. Оно, наверное, дорогое.

— Это не ваша забота. — Джермано широко улыбнулся.

Оставив Пейтон в легкой растерянности, он подозвал продавщицу и что-то сказал ей. Продавщица кивнула, посмотрев на него с преданностью собаки. Пейтон нисколько не сомневалась: зайди она сюда случайно одна, могла бы рассчитывать лишь на холодную вежливость.

Войдя в примерочную кабину, Пейтон собралась надеть платье, но продавщица остановила ее — оказалось, что прежде нужно снять лифчик.

Надев платье, Пейтон взглянула в зеркало. Она была похожа на кинозвезду. Материал замысловато переливался, оттенки творили ослепительную гармонию. Правда, груди стремились выскочить из глубокого выреза, а попка оказалась обтянутой, но видно, вздохнула Пейтон, таков удел всех кинозвезд. И все же платье Пейтон понравилось, но только оно оказалось длинным — подол волочился по полу.

— Платье действительно длинновато, — произнесла продавщица.

— Можно взглянуть? — подал голос Джермано.

Выйдя из примерочной, Пейтон повернулась вокруг себя, затем подняла глаза на Джермано, ожидая его оценки, и тут же смутилась. Джермано больше не походил на доброго дядюшку. Он пожирал ее взглядом, не отрывал глаз от нее. Так смотрит на свою жертву притаившийся на дереве ягуар.

— Хорошее платье, — наконец выдавил он.

— Оно немного длинно, — промямлила Пейтон.

Джермано заговорил с продавщицей, затем перевел взгляд на Пейтон и сообщил:

— Платье подрубят. Зайдите сюда через два часа.

Продавщица сказала ему что-то по-португальски. Он кивнул и, обратившись к Пейтон, спросил:

— Какой у вас размер обуви?

— Шестой,[28] — ответила Пейтон.

Продавщица ушла в глубь помещения и вернулась с лаковыми туфлями на шпильках и элегантной кожаной сумочкой.

Джермано снова кивнул и посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он. — Пейтон, я вернусь к десяти, а вы пока сходите в салон красоты, он здесь же: выйдете — и направо. Пусть вас причешут, сделают макияж. Скажете, чтобы счет прислали мне в номер.

Пока на ногтях просыхал лак, парикмахер вымыл и уложил ей волосы в замысловатый шиньон; затем визажист сделал ей макияж. Пейтон взглянула в зеркало: слегка подкрашенные ресницы, на веках коричневатые тени, на губах перламутровая помада. Такого макияжа у нее еще не было: ее глаза распахнулись, а синева взгляда стала неотразимой.

Выйдя из салона, Пейтон пошла в бутик, чтобы забрать платье, туфли и сумочку. Платье оказалось готовым, и Пейтон решила здесь же переодеться, рассчитывая на то, что продавщица поможет ей надеть платье, чтобы не испортить прическу.

Продавщица не отказалась. Теперь она приветливо улыбалась, показывая всем своим видом, что только и мечтала о том, чтобы оказать Пейтон любезность.

— Джермано — ваш друг? — спросила она. Пейтон замялась.

— Он — друг семьи, — сказала она, не найдя другого ответа.

Хорош друг семьи! — подумала Пейтон. Смотрел на нее похотливым взглядом; впрочем, и она испытывала при этом эротическое влечение. Да и сейчас, лишь думая о Джермано, Пейтон почувствовала, как ее соски набухают.

— А сколько стоит платье? — поинтересовалась она.

— Две с половиной тысячи долларов, — ответила продавщица, — но платье стоит того: красивое, и вам очень идет.

Две с половиной тысячи долларов! Пейтон опешила. За такие деньги из простого участия платье не покупают. Ясно, чего хочет Джермано. Хорошо богатым мужчинам: чтобы добиться расположения женщины, они пускают в ход кошелек. А что делать обездоленным женщинам? Лишь надеяться на себя, на свою красоту. Только внешняя привлекательность помогла ей выйти за Барри, как она тогда полагала, завидного жениха. Но если бы она была обеспечена, имела солидный счет в банке, она бы на Барри и не взглянула.

Теперь, прельстившись ее привлекательностью, за ней ухаживает Джермано. Ему, правда, под пятьдесят, но он, видимо, несметно богат. Если бы она стала его женой, то купалась бы в роскоши. Он в годах и не станет бегать за каждой юбкой. Это она по недомыслию полагала, что Грейс, Леонард и Барри живут сказочной жизнью. Сейчас они стали ей представляться обыкновенными среднеобеспеченными людьми, которым не суждено достигнуть тех высот, что замаячили перед ней.

Она взглянула на себя в зеркало. Выглядит потрясающе. Мало кто с ней сравнится. Вот и продавщица, что обслуживает ее, — малоинтересная, бесцветная женщина, да еще с угреватой кожей. Для нее работа в этом бутике, несомненно, предел мечтаний.

Выйдя из магазинчика, Пейтон облегченно вздохнула и направилась к лифту. Ее появление в вестибюле привело к неожиданному эффекту: в помещении установилась полная тишина. Все уставились на нее. Наконец мужчины одобрительно загудели, и один из них, оставив своих соседей по столику, поспешил следом за ней. В лифте он улыбнулся и обратился к Пейтон на португальском. Она подняла глаза. Перед ней стоял высокий худой человек лет под сорок с продолговатым холеным лицом.

— Я не понимаю вас, — ответила Пейтон. — По-португальски не говорю.

— Прошу извинить меня, — мужчина перешел на английский. — Я думал, вы бразильянка. Мне даже показалось, что мы с вами где-то встречались. Вы не актриса?

— К сожалению, нет.

Мужчина представился.

— Мое имя — Ян Сэкфилд, — произнес он бархатным голосом. — Я — режиссер видеоклипов. Жаль, что вы не актриса. Я мог бы занять вас в одном из своих проектов. Впрочем, нам не мешает поговорить. Может, вы поужинаете со мной?

Дверь лифта открылась.

— Двадцать четвертый этаж, — бесстрастно буркнул лифтер — лишний человек в лифте, по разумению Пейтон: нажимать на кнопки под силу и пассажирам.

— Я приехала, — сказала Пейтон и вышла.

Сэкфилд шагнул к дверям и встал между ними. Он был похож на воинственного кота, у которого отбирают блюдце со сливками.

— Подождите! — воскликнул он. — Возьмите мою визитку. Может, мы встретимся завтра?

Пейтон пожала плечами.

— Я живу в шестьсот третьем номере, — возбужденно продолжил Сэкфилд. — Каждое утро хожу в бассейн. Приходите…

В кабине лифта раздался звонок.

— Мистер, вы мешаете закрыть дверь, — недовольно сказал лифтер. — Отойдите.

Сэкфилд шагнул назад. Дверь закрылась. Пейтон была на верху блаженства: ее приняли за актрису!

Оказалось, что Джермано вернулся в номер раньше нее. Рядом с ним на диване сидел темноволосый молодой человек в элегантном костюме, по виду латиноамериканец. При виде вошедшей дамы мужчины встали.

Окинув Пейтон довольным взглядом, Джермано проговорил:

— Позвольте вас познакомить. Это — Феликс Родригес, друг моей дочери, о которой я вам рассказывал. Это… — Джермано простер руку в сторону Пейтон, о… — он слегка побледнел, замялся.

— Пейтон, — подсказала она и протянула руку Родригесу.

Ответом послужил поцелуй.

Пейтон покраснела от удовольствия: ей поцеловали руку впервые в жизни. Видимо, все дело в одежде — недаром ее приняли за актрису. Наверное, она и в самом деле теперь походит на известных актрис, которых видела на экране. Их фамилии в ее памяти не задерживались, но она помнила фильмы, в которых они снимались: «Унесенные ветром», «Джильда», «Иезавель»…

Тем временем Джермано откупорил бутылку с Шампанским и, разлив вино по бокалам, мягко проговорил:

— Нам с Родригесом нужно кое-что обсудить. Мы можем наскучить вам. Вам лучше побыть в своей комнате. Возьмите с собой шампанское.

— Рад был познакомиться с вами, — сказал Родригес.

Пейтон кивнула, взяла бокал и направилась в спальню. Шампанское ударило в нос, к тому же оно оказалось кислым. Она недоуменно пожала плечами: неужели двое мужчин одолеют бутылку кислой шипучки?

Пейтон потянуло прилечь, но боязнь испортить прическу остановила ее. Вздохнув, она опустилась в кресло и, включив телевизор, нашла канал на английском. Передавали новости. В Индии произошло сильное наводнение, а в Нью-Йорке на улице произошла перестрелка, в которой погибли четырнадцать человек.

Пейтон невольно поймала себя на мысли, что ее жизнь намного бы упростилась, если бы в той перестрелке случайно убили Барри. Тогда она бы снова стала свободной, смогла бы познакомиться с интересным мужчиной, которому бы отдавалась не по обязанности. Пейтон спустила с плеч платье, оголив грудь, и провела руками по набухшим соскам.

В дверь постучали, и в спальню вошел Джермано.

— Извините, что оставили вас одну, — сказал он. — Надеюсь, вы не скучали.

Пейтон повернулась к нему, ее грудь была по-прежнему обнаженной. Джермано озадаченно посмотрел на нее, и у Пейтон мелькнула мысль, что она ранее ошибалась, принимая выражение его глаз за проявление похоти, и ей даже на мгновение показалось, что он сейчас рассмеется.

Однако Джермано не рассмеялся. В его глазах вспыхнуло вожделение — теперь в этом можно было не сомневаться. Приблизившись к Пейтон, он положил ей руку на грудь, а другой, задрав подол платья, спустил ей трусики до колен и проник пальцем в вульву, уже начавшую увлажняться. Затем Джермано расстегнул молнию на ширинке, и из брюк торопливо выскочил огромный, толстый, в прожилках член. Такого большого пениса Пейтон видеть не приходилось.

— Подожди, — запротестовала она. — У тебя есть презерватив?

— Зачем? Я спущу в сторону, не волнуйся.

— Может, у тебя болезнь.

— Не тревожься, я абсолютно здоров.

— Все равно, с резиной спокойнее.

— Не бойся, ничего страшного не случится.

Помимо воли, Пейтон прижалась к нему. Между ними — как незаменимый и самостоятельный участник происходившего — стоял его красный член, всевластный и повелительный.

Джермано поцеловал ее в губы; затем его шершавый толстый язык проскользнул ей в рот, встретившись с ее языком.

Отпрянув, Пейтон спросила:

— Ты уверен, что можно обойтись без резины?

— Конечно, — буркнул Джермано и повалил ее на кровать. Его пенис вонзился ей между ног и яростно заработал.

Пейтон вскрикнула, ей казалось, что влагалище разрывается.

— Подожди, — выдохнула она, выставив вперед руки. — Мне не выдержать. У тебя слишком длинный…

Джермано остановился.

— Извини, — сказал он, — я просто не смог удержаться, поторопился. Я все устрою, больше больно не будет. — Джермано оторвался от Пейтон и вышел из комнаты.

Пейтон осталась лежать с раздвинутыми ногами; ее красивое платье собралось вокруг талии. Как бы не порвалось! Пейтон встала с кровати. На ней все еще были туфли. Должно быть, в туфлях она была поразительно притягательна, сексуальна сверх всякой меры. Эта мысль доставила удовольствие.

Пейтон попыталась снять платье, но до молнии на спине было не дотянуться.

В комнату вернулся Джермано, теперь он был в одних боксерских трусах.

— Я тебе помогу, — сказал он.

Оставшись в одних туфлях, Пейтон забормотала:

— Я не могу… Я замужняя женщина… Ты замучишь меня. У тебя такой длинный, такой большой…

— Я буду нежен, — сказал Джермано. — Больше боли не причиню. Наоборот, ты получишь настоящее удовольствие.

Он открыл принесенный с собою тюбик и, выдавив на ладонь столбик белого крема, извлек из трусов свой огромный член и принялся его натирать.

Глава семнадцатая

В аэропорту ее встречал Сэнди. Загорелый, в шевиотовом костюме, высоких сапогах и в ковбойской шляпе, он казался необыкновенно красивым. Густой красно-коричневый загар особенно подчеркивал желтые, как солома, усики и серые, как сталь, глаза. Особую сексуальность ему придавали мелкие зубы — молочные, как он однажды ей пояснил, которые не выпали, помешав вырасти коренным, из-за того что в детстве его лягнула норовистая лошадь. Поди, соврал, — рассудила тогда она, но дальше допытываться не стала.

— Привет, Пейтон! — воскликнул Сэнди. — С прилетом в Лас-Вегас. — ¦ Его слова подхватил звон монет, посыпавшихся в поддон одного из игровых автоматов, установленных в зале.

— Ты долго ждал? — поинтересовалась она.

— Около часа. У тебя только сумка? Другого багажа нет?

— Еще дорожная сумка. Сдала в багаж.

— Приехала всего на несколько дней и набрала вещей на два места? — недоуменно произнес Сэнди. — Я обошелся одним. — Он похлопал рукой по сумке, висевшей через плечо.

Нейлоновую дорожную сумку кричащего пурпурного цвета Пейтон подарил Барри на день рождения.

— Она легко узнаваема, — сказал тогда он, весьма довольный собой. — Куда-нибудь прилетишь, вмиг найдешь в багаже.

Пейтон вернула бы уродину в магазин, но у нее не было чека, да и не хотелось обидеть мужа.

Пейтон и Сэнди пошли к пункту выдачи багажа. Повсюду сновали люди. Вот аккуратно причесанная хорошенькая блондинка в светло-серой футболке с надписью на спине «I love Porn», а вот полная женщина в фермерском комбинезоне, но со штанинами по колено; рядом с ней мальчик, подстриженный под панка; а вот усатый мужчина в твидовом пиджаке; с ним женщина в платье с блестками.

Американский Лурд.[29] Одни только что прилетели сюда, чтобы поправить здоровье, другие летят домой. Получив сумку, Пейтон спросила:

— Поедем в гостиницу на такси?

— Такси обойдется в тридцать пять-сорок баксов, — рассудительно сказал Сэнди. — Поедем лучше на шаттле[30] — всего по шесть долларов с носа. Автобус ходит каждые полчаса.

Оплатить номер в отеле Сэнди не вызвался.

— Отнеси расходы на свою кредитную карточку, — небрежно предложил он, — а я дам тебе двести долларов.

— Двести долларов? — Брови Пейтон поползли вверх. — Но это менее половины.

— Ну хорошо, куда ни шло, триста.

Пейтон замялась.

— Видишь ли, — сказала она, — ежемесячные счета по кредитной карточке оплачивает мой муж, и редко когда дело обходится без скандала. Перед отъездом в Лас-Вегас я пообещала ему, что поездка станет недорого. Я и не обманывала его. Никак не ожидала, что с нас столько запросят. Я звонила в этот отель из дому, и мне называли другие цены.

И впрямь. Еще у себя, в Нью-Йорке, Пейтон, воспользовавшись рекламой, нашла самую недорогую гостиницу, только и слава, что не придорожный мотель, а Барри она сказала, что поездка в Лас-Вегас обойдется чуть ли не даром. На самом деле только один билет стоил около шестисот. Пейтон не сомневалась: заикнись она о цене, Барри вмиг устроит истерику. Ну да ладно, она же не утверждала, что полетит совсем даром, да и туристское агентство частично возместит ей расходы.

— Если тебе называли другую цену за номер, поговори с регистратором, — посоветовал Сэнди. — Они должны отвечать за свои слова.

Выяснять отношения с регистратором Пейтон не стала и отнесла расходы за проживание на свою кредитную карточку, хотя и предвидела негодование мужа, вспомнив о последнем скандале, когда Барри, изучив полученный счет, возмущенно воскликнул:

— Заплатить столько денег за тряпки? Да где это видано?

Речь шла о нижнем женском белье, и Пейтон не уступила:

— Разве я потратила много денег? Другие женщины ходят в «Сакс»[31] и тратят денег гораздо больше. Возьми ту же Грейс, она с расходами не считается.

— Нашла с кого брать пример. Грейс и Леонард обеспечены. Отец — глава крупной фирмы, а я только-только встал на ноги. К тому же ты знаешь, какие у нас расходы… — На этом нравоучение истощилось: на хоккейной площадке возник острый момент, и Барри уставился в телевизор.

Вспомнив тягостный разговор, Пейтон пришла в уныние. Объясняться с мужем придется снова. И ради чего? Ради затрапезной гостиницы! С Сэнди не пошикуешь. Вот если бы она проводила время с Джермано, то жила бы в номере люкс, и не где-нибудь, а на Стрип,[32] пила бы дорогие коктейли, плескалась в бассейне. И ей бы это ни цента не стоило.

Заплатив за номер, Пейтон и Сэнди направились к лифту. Разговор о деньгах привел ее к мстительным рассуждениям. Сэнди — не джентльмен. Она и не подумает ему сразу отдаться. Пусть немного помучается, он заслуживает того. Пожалел денег, устроил ненужный спор, привлек внимание окружающих…

Войдя в номер, Пейтон огляделась по сторонам. Помещение выглядело невзрачно. Две кровати с покрывалами из полиэстера, стол, диван, два потертых кожаных кресла и платяной шкаф составляли всю его обстановку. Впрочем, в дешевой гостинице рассчитывать на значительные удобства не приходилось.

Попытки тотчас же овладеть Пейтон Сэнди не сделал, тем самым не дав ей осуществить свой мстительный план. Оставалось пойти поужинать.

— Я хочу есть, — сказала она. — Давай куда-нибудь сходим.

Наступил вечер, и на зданиях вспыхнули неоновые огни. Одни горели ровным, казалось, призрачным светом, другие вспыхивали и гасли, третьи бежали, стремясь обогнать друг друга. Ярче других сияло и переливалось огнями здание казино, притягивая прохожих соблазнительными приманками: РОЗЫГРЫШ ЗОЛОТОГО СЛИТКА, ТАИНСТВЕННЫЙ ДЖЕКПОТ, ТАНЦОВЩИЦЫ ТОП-ЛЕСС. И тут же, чтобы заявить о себе лишний раз, обнаженные по пояс неоновые красотки дружно вскидывали длинные ноги, облаченные в туфельки.

У входа стоял высокий мужчина, изображавший Элвиса Пресли.

— Сфотографируйтесь вместе с Элвисом! — орал он во всю мочь. — Не упустите потрясающую возможность!

Сфотографироваться с Элвисом Пресли Пейтон не захотела, но против заманчивых огней казино устоять не смогла.

— Зайдем, — предложила она, — хотя бы посмотрим.

Их встретили бренчание, лязг и переливчатый звон игровых автоматов. Казалось, в заполненный светом зал слетелась огромная стая птиц. Пейтон пришла в возбуждение.

— Сэнди, дай мне несколько никелей,[33] — попросила она. — Я хочу поиграть.

— Пустое дело, — ответил он. — Мигом все проиграешь. Лучше сыграть в «очко». Однажды в Рино,[34] играя в «двадцать одно», я выиграл целую кучу денег и не только окупил все расходы, но и сделал подарок своей невесте, ставшей моей третьей женой, — купил ей белую лошадь.

— Но я никогда не играла. Хочу сразиться с одноруким бандитом, ведь это недорого.

Сэнди пожал плечами и, достав из бумажника доллар, подошел к сидевшей за столиком аппетитной девице, одетой в короткое платье с глубоким вырезом на груди; ее волосы украшала застежка в виде золотой змейки. Получив у нее двадцать никелей, Сэнди вернулся к Пейтон и протянул ей монеты.

— А что если я действительно выиграю! — радостно предположила она. — Я слышала, одному человеку удивительно повезло. Он выгреб из автомата шестьдесят тысяч долларов. Мне бы так.

Рядом, замигав разноцветными огоньками, неожиданно заверещал автомат, и на поддон посыпались никели. Стоявшая возле женщина собрала монеты в пластмассовую коробку и стала снова их скармливать, казалось, переевшему существу.

Двадцать никелей Пейтон автомат сожрал за минуту.

— Пошли в ресторан, — вздохнув, сказал Сэнди. — Здесь всего за два девяносто девять подают отличный бифштекс.

К разочарованию Сэнди, съесть жареную говядину за два девяносто девять можно было лишь в определенное время: с половины четвертого до половины шестого. Вечером такой же бифштекс стоил в четыре раза дороже. Пришлось довольствоваться гамбургерами и картофелем фри. Впрочем, мягкая булочка с мясом, луком и острым кетчупом показалась голодной Пейтон удивительно вкусной. Отдала она должное и картофелю.

Сэкономив на злополучных бифштексах, Сэнди заказал и спиртное: «Кровавую Мэри» — Пейтон, а себе — большую рюмку бурбона.[35] Коктейль подействовал возбуждающе. Пейтон почувствовала эротическое влечение. Мстительный план забылся. Скорее бы вернуться в гостиницу и заняться любовью.

— Хочешь, я покажу, куда меня ударила лошадь? — спросил, улыбнувшись, Сэнди.

— Нет, — ответила Пейтон.

Отказ его не смутил. Сэнди потянулся под стол и ущипнул Пейтон за ляжку.

— Вот сюда, — сказал он. — Хорошо, что лошадь ударила не тебя. Твои ноги предназначены для другого.

Пейтон задрожала от вожделения. Ее трусики увлажнились.

— Вернемся в гостиницу, — глухо проговорила она. В гостиничном лифте было не протолкнуться, и все же.

Пейтон заметила остановившийся на ней восторженный, пылкий взгляд высокого негра. Широкая сияющая улыбка, обнажившая чуть выступавшие вперед ослепительно белые зубы, позволила Пейтон его узнать. Это был Юсеф Джонс, известный комедийный киноактер.

Она не ошиблась. Когда дверь отворилась и негр вышел, за ним последовал какой-то толстяк, и Пейтон услышала, как он торопливо проговорил:

— Ведь вы Юсеф Джонс? Прошу вас, дайте автограф. Это не для меня, для моей сестры.

Едва придя в номер, Сэнди заказал по телефону спиртное.

— Не мешает промочить на ночь горло, — пояснил он.

Пейтон было не до спиртного. Она изнемогала от вожделения. Сэнди инициативы не проявлял, и ей пришлось решиться на первый шаг — ждать она не могла.

Пейтон подошла к Сэнди и прильнула к нему. Поцеловав ее в губы, он расстегнул ей пуговицы на платье и нашел рукой ее грудь. Дождалась! Пейтон сняла с себя трусики. Сэнди задрал ей платье и уложил поперек кровати, подсунув ей под ягодицы подушку, на которой царственно выпятился черный холмик лобка.

И тут раздался стук в дверь.

— О черт! — недовольно воскликнул Сэнди. — Не могли подождать, а когда надо, их не дождешься. А что мне делать с этим приятелем? — Он потряс возбужденным пенисом, успевшим выскочить из своего заточения.

— Я открою, — сказала Пейтон, одернув платье. Сэнди кивнул и поспешил в ванную.

Пейтон впустила официантку, но этим дело не ограничилось — пришлось и самой раскошелиться на чаевые, ибо из ванной послышался шум воды: видно, Сэнди решил помыться.

Когда официантка ушла, Пейтон взяла со стола коктейль и устроилась на диване, пригладив сзади подол, чтобы не испачкать обивку. Откинувшись на спинку, пригубила бокал.

Сэнди вышел из ванной в одних трусах.

— Так, на чем мы с вами остановились? — с расстановкой произнес он, приняв нарочито задумчивый вид. — Ах, да, вспомнил! Извините, что заставил вас ждать. Если вы ляжете на диван и, раздвинув, подымете ноги, я продолжу гинекологическое обследование.

— Доктор, будьте поласковей, — пробормотала она.

В следующий раз, когда они снова предавались любви, после того как Сэнди, отдышавшись, улегся рядом, Пейтон с неудовольствием ощутила, что у нее во влагалище остался презерватив. Она всполошилась: до месячных две недели — недолго и забеременеть. Удрученная этой мыслью, она с брезгливостью на лице вытащила из вульвы липкий теплый мешочек, оттянутый книзу светло-желтым эякулятом.

— А ты разве не принимаешь противозачаточные таблетки? — меланхолично произнес Сэнди, едва удостоив взглядом извлеченный презерватив.

— Я понадеялась на тебя.

— Понадеялась на меня? Да разве это моя забота? Я забеременеть не могу.

— Надо думать и о других, — зло ответила Пейтон.

На следующий день она предложила Сэнди взять напрокат машину.

— Съездим в парк, заглянем в местные магазины, — пояснила она. — Игровые автоматы, видно, не для меня; тянут деньги — и все.

Сэнди уселся за телефон и в течение двух часов дотошно выяснял в различных компаниях стоимость проката автомобиля. Пока он вел нудные разговоры, Пейтон негодовала. Стоит ли тратить силы и время, чтобы выгадать десять-пятнадцать долларов? Сколько денег сумел сэкономить Сэнди, Пейтон так и не поняла, не он своего добился.

Машина оказалась невзрачной, да еще с малосильным двигателем, и все же, усевшись за руль, Пейтон ощутила неожиданный прилив сил. Казалось, все ее земные желания внезапно осуществились. Сэнди молчал, но Пейтон была тому только рада.

Город кончился, но на близость зеленой зоны не было и намека. Вдоль автострады по-прежнему тянулись строения, но только теперь приплюснутые к земле: мотели, бензозаправки, продовольственные палатки…

Пейтон повернула обратно и остановилась около супермаркета. Невдалеке виднелся винно-водочный магазин.

— Сэнди, — сказала она, — сходи в магазин, купи мне бутылку водки, да не забудь про себя, чтобы потом не тратить лишние деньги, а я схожу в супермаркет.

Войдя в супермаркет, Пейтон неожиданно ощутила, что приподнятость, которая вселилась в нее, исчезла, растаяла, растворилась. Она с беспокойством огляделась по сторонам. Покупатели с бесстрастными лицами катили перед собой тележки с продуктами — повседневная жизнь, катящаяся к своему завершению.

Вечером Сэнди, включив телевизор, предложил посмотреть порнографический фильм. Пейтон пришла в легкое замешательство: она никогда не смотрела порно. Барри такие фильмы называл идиотскими, оскорбительными для женщин, и Пейтон с ним в душе соглашалась.

На экране, устроившись на садовой скамейке, какая-то сногсшибательная красотка увлеченно сосала пенис дюжему лохматому парню, в то время, как видно, его приятель методично орудовал толстым членом, войдя в ее влагалище сзади.

Пейтон поначалу плохо воспринимала происходившее на экране — в голове немного шумело: возвращаясь в отель, они с Сэнди выпили пива, остановившись у бара, а в гостинице, уже в номере, открыли бутылку водки.

Однако постепенно фильм ее увлек, и она, не отрывая глаз от экрана, даже втайне решила, что сумела бы и сама сыграть роль, самозабвенно исполненную красоткой. И ничего удивительного. Нередко пробуждается аппетит, когда видишь на экране кадры с застольем.

Досмотреть фильм Пейтон не довелось. Сэнди выключил телевизор и с жаром набросился на нее. В тот вечер она посчитала, что ее изнасиловали.

Немного погодя Пейтон тихо сказала:

— Сэнди, возможно, это и глупо, но мне бы очень хотелось, чтобы ты мне сказал, что без ума от меня, и хочешь, чтобы мы жили вместе.

Сэнди с недоумением взглянул на нее, но ничего не ответил.

— Мне бы так хотелось это услышать, — шепнула Пейтон.

Сэнди вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Ты можешь в любое время переехать ко мне и даже взять с собой мужа, но только я не уживусь с твоими собачками. Чихуахуа не терплю. Если ты их притащишь, сверну шею всем шестерым или, в лучшем случае, выкину их в окошко.

Пейтон чуть не задохнулась от возмущения. Ничего хуже Сэнди сказать не мог. С таким же успехом он мог выкачать шлангом весь воздух из ее легких. Она ожидала от Сэнди совсем другого. Она хотела услышать: «Дорогая, как только тебе опостылеет муж, приезжай немедля ко мне в Техас». А он — какой ужас! — что он наговорил! Сэнди совсем не любит ее. Ну что же, ничего не поделаешь. Но разве можно ненавидеть собак?

Открыв утром глаза, Пейтон увидела, что проснулся и Сэнди. Он лежал рядом, видимо, размышляя, стоит ли залезть на нее, а возможно, и даже скорее, ждал, когда она первой к нему потянется. Всем мужикам почему-то нравится, когда женщина проявляет активность первой, исполняя несвойственную ей роль. Привыкли вить из женщин веревки. Все они негодяи, и Сэнди не исключение.

Это меткое глубокомысленное суждение слегка успокоило. Пейтон встала с постели, приняла душ и, одевшись, стала собирать чемодан — они днем улетали. Какие у нее все-таки красивые вещи: кружевная белая грация с прозрачным лифом и шнуровкой на талии, крошечная красная блузка с треугольным вырезом на груди и вставками из горного хрусталя, розовые хлопчатобумажные шорты… — все переливается и блестит.

Пейтон нравились мягкие материалы: мятый бархат, шифон, тонкий, словно крылышки мотылька, блестящий эластик, люрекс… Вкус у нее не развился: она осталась маленькой девочкой, жадной до ярких красок, способных привлечь внимание окружающих, — этакая Дюймовочка, выставленная в витрине магазина игрушек на всеобщее обозрение.

Сэнди потянулся, гулко зевнул и спустил ноги с кровати.

— Доброе утро, — спокойно сказала Пейтон, стараясь не показать, что ее чувства к нему разительно изменились.

— Доброе утро, мисс Пейтон, — шутливо ответил он. — Мне, вероятно, проснувшись, следовало уделить вам внимание, но вы сладко спали, и я не хотел вас будить. Теперь вы, правда, одеты…

— И раздеваться не собираюсь, — прервала его Пейтон. — Самолет ждать не станет. У. нас мало времени, а надо еще оплатить счета и сдать арендованную машину.

— Может, устроим прощальный завтрак?

— Это долго. Если хочешь, я закажу кофе и тосты.

— За кофе и тосты сдерут не меньше двадцати долларов. Лучше перехватим что-нибудь по дороге. — Сэнди начал медленно одеваться.

В вестибюле он неожиданно заявил:

— Мы прекрасно провели время. Кстати, ты потратила на поездку гораздо больше меня. Я, пожалуй, возмещу тебе расходы за номер, оплачу его полностью, а ты заплати за предоставленные услуги. Идет?

Пейтон кивнула, но только внезапная милость Сэнди ее покоробила. Она, видно, доставила ему удовольствие, и он решил вознаградить ее за труды как обыкновенную проститутку. Или, может быть, он считает, что сделал красивый жест? Но только этот красивый жест его точно не разорит. Наверняка он не беден. Сам рассказывал, что за свои ковбойские сапоги из крокодиловой кожи заплатил тысячу двести долларов, да еще хвастал, что недавно купил чистокровного жеребца с замечательной родословной. За такого конягу, небось, выложил кучу денег, а заплатить двадцать баксов за кофе без стеснения поскупился. Экономит на каждой мелочи. Конечно, Барри тоже деньги считает, но его можно понять — денег катастрофически не хватает. А Сэнди просто сквалыга.

Плата за предоставленные услуги превысила ожидания. Пейтон совсем забыла о выпивке в день приезда и о разговорах с Барри по телефону — три доллара за минуту. Кроме того, в счет включили пятнадцать долларов за просмотр порнофильма.

— Но мы не смотрели фильм, — промямлила Пейтон.

Сидевший за стойкой клерк уткнулся в компьютер.

Оторвавшись от монитора, он громко проговорил:

— Вы смотрели «Секс в парке».

Пейтон съежилась от стыда.

— Но мы смотрели фильм не больше пяти минут, — пробормотала она.

Клерк смилостивился: постыдная графа из счета исчезла.

Пейтон облегченно вздохнула и протянула клерку кредитную карточку. Если бы Барри увидел в счете плату за порнофильм, неприятное объяснение стало бы неминуемым.

— Стану скучать по тебе, — сказал Сэнди по дороге в аэропорт.

— Приятно слышать, — ответила Пейтон.

— А ты? — спросил Сэнди.

Пейтон могла бы ответить, что больше не хочет видеть его, но она побоялась: Сэнди может связаться с Барри по телефону и обо всем ему рассказать — с него станет.

Придя к этой мысли, она ответила:

— И я тоже.

Наступил положенный срок, а менструации не было. Пейтон предалась тягостным размышлениям: неужели она забеременела от Сэнди? Что делать? Выход нашелся.

— Барри, давай заведем ребенка, — предложила она.

Барри взял ее за руку и повел в спальню.

Но даже занимаясь любовью, Пейтон не успокоилась. Если она родит, а ребенок не будет похож на мужа, Барри, конечно, этого не заметит, но Грейс не обманешь, ее наверняка одолеют сомнения. Она может заставить Барри подвергнуться тесту на ДНК, и если обнаружится, что ребенок не от него, то тогда развод неизбежен, и она снова окажется в Уортингтоне в тесной неказистой квартире рядом с тронутой матерью и братом, наркоманом и уголовником. Правда, может, ее умиротворит материнство, и уж во всяком случае она станет разборчивей: первому встречному не отдастся.

Через несколько дней у Пейтон началась менструация.

— Дорогая, не огорчайся, — участливо сказал Барри. — У нас еще все впереди. Может, нам улыбнется уже очередная попытка.

Глава восемнадцатая

Когда Кэшу было около десяти, а самой Пейтон исполнилось тридцать восемь, она внезапно воспылала к нему любовью. Конечно, она и до этого заботилась о ребенке: когда надо, водила его к врачу, а после школы отводила в плавательный бассейн, на стадион или на занятия музыкой.

Барри сыном почти не занимался, и ему было порой невдомек, что Кэшу надо купить, положим, новую обувь. Он не был плохим отцом. Просто на сына у него не хватало времени, и он занимался с ним только по выходным, помогая делать уроки или гоняя вместе с ним мяч.

Постепенно, с годами, Барри все меньше и меньше рассказывал Пейтон о своих служебных делах, и она посчитала, что он отдаляется от нее, проводя большую часть жизни в своем собственном мире.

Когда Кэш подрос и стал ходить в школу, свой собственный мир появился и у него. Может быть, обособленность свойственна только мальчикам? Пейтон нередко слышала, как матери, растящие дочерей, с умилением заявляли: «У моей дочери от меня нет секретов. Мы с ней очень близки». Пейтон тому не верила. Конечно, девочки не мальчишки, у них свои интересы, но, взрослея, и девочки обзаводятся своим собственным миром, недоступным для матери, не говоря уже об отце. Вряд ли стоит заводить второго ребенка, надеясь, что появится девочка, чья близость и сострадание скрасят матери жизнь. И потому Пейтон не прислушивалась к словам: «Вам непременно надо завести второго ребенка, им вместе легче расти». Да и Кэш родился не потому, что ей прожужжали уши: «Вам нужен ребенок. Без детей семья — не семья. С ребенком вы обретете настоящее счастье». Просто она забеременела и решила рожать.

Пейтон не была плохой матерью — по крайней мере, она не упрекала себя за невнимание к Кэшу. Однажды, когда Кэшу было около года, Пейтон и Грейс, у которой он сидел на коленях, ехали с ним в такси. Устав от его возни, Грейс передала его Пейтон, которая неожиданно для себя преисполнилась нежностью, что не ускользнуло от Грейс. Грейс тогда улыбнулась, и все же Пейтон смутилась: ей показалось, что за ней подглядели, а подглядев, по-своему оценили. Пейтон вспомнила этот случай, ибо бдительная свекровь неизменно наблюдала за ней, стараясь, видимо, уразуметь, как ее легкомысленная невестка относится к Кэшу, продолжателю рода Эмбергов.

Однако тот случай скорее был исключением, и Пейтон теперь не могла понять, почему ей раньше приходилось себя неволить, чтобы приласкать малыша, когда он, к примеру, залезал к ней в постель.

Пришло время, и положение изменилось. Теперь она в сыне души не чаяла. Вот и сейчас она нетерпеливо ждала, когда Кэш вернется из школы. Ему было уже одиннадцать, и он ездил в школу без провожатого. Правда, автобус останавливался у дома, и швейцар неизменно следил за тем, чтобы Кэша не затолкали.

Услышав, как щелкнул дверной замок, Пейтон вышла в переднюю.

— Привет, ма, — сказал Кэш, грохнув портфелем.

— Привет, дорогой. Как прошел сегодняшний день?

— Нормально, не беспокойся. Нам на завтра немного задали. Можно, сделав уроки, я схожу к Джейму?

Джейм, сверстник Кэша, Пейтон не нравился. Он вечно разговаривал с Кэшем повелительно, свысока, давая понять приятелю, что умнее и опытнее его. При этом он неизменно держал палец в носу, словно черпал оттуда мысли. Кэш не противился, подчиненное положение ему не претило, оно даже устраивало его.

— Я собралась сводить тебя в Музей естественной истории, — ответила Пейтон. — Там сейчас выставка самоцветов, тебе понравится. — Временем Пейтон располагала. Она уже давно не работала и поступила снова на службу лишь через несколько лет, когда Кэша отдали в интернат.

— Я хочу сходить к Джейму, — возразил Кэш. — У него новая компьютерная игра.

— Эта игра никуда не денется. Лучше сходим в музей, а затем зайдем пообедать в «Таинственную Планету».

— В «Таинственную Планету»? — У Кэша загорелись глаза.

— Конечно. Я знаю, там тебе нравится. К тому же ты уже большой мальчик… — Пейтон подъезжала к нему, чтобы настоять на своем.

Они вышли на улицу и пошли по Риверсайд-драйв. Стояла ранняя осень. Большая часть деревьев все еще зеленела, другие стали менять свой наряд, окрашиваясь в желтые и багряные краски. Когда-то давно посаженные на улице гинкго[36] были усыпаны небольшими плодами, похожими на созревшие сливы. Под одним из деревьев какой-то тучный китаец, орудуя длинной толстой веревкой, пригибал ветви книзу и, срывая плоды, осторожно кидал их на расстеленную подстилку.

— Великое благо, что мы живем в большом городе, — сказала Пейтон, оторвав взгляд от китайца. — Захотели пойти в музей, он под боком. Жизнь в Нью-Йорке прекрасна. А я до замужества жила в захолустье, в небольшом нищенском городке, стиснутом автострадами — никаких развлечений. А посмотрел бы ты на нашу квартиру. Убожество! А снять другую мы не имели возможности. Моя мать работала допоздна, и мне приходилось самой готовить. О ресторане я даже не помышляла.

Кэш слушал ее вполуха, с интересом наблюдая за тем, как мальчишки пинают упавшие с гинкго привлекательные плоды, которые, лопаясь от удара, испускали зловонный запах. Наконец от увлекательного занятия не удержался и он.

— Кэш, — одернула его Пейтон, — ты выпачкаешь ботинки. — Конечно, было бы лучше рассказать сыну о гинкго, древнейшем дереве на земле, произраставшем еще во времена динозавров, но она знала заранее, что Кэш раздраженно проговорит: «Открыла Америку». Он еще более раздражался, если с ним разговаривали слащаво, что роняло его достоинство, и все же Пейтон, хотя и контролировала себя, нередко сбивалась на этот приторный тон — от избытка чувств, находила она тому оправдание.

— Зачем же ты взяла меня на прогулку? — недовольно пробурчал Кэш. — Нельзя немного развлечься. Лучше бы я пошел к Джейму.

Однако Кэш не часто капризничал. Он был учтивым, послушным, он прилежно учился, учителя его не бранили. И все же приходилось ему уступать. Кэш захотел большую собаку, и она купила ее, несмотря на протесты Барри, который, воспользовавшись подходящим моментом, разразился длинной тирадой, раздраженно упомянув, что в доме и так свора собак, которые вечно болтаются под ногами, затем сослался на аллергию, а под конец решительно заявил, что к собаке даже не прикоснется, и выгуливать псину придется или самому Кэшу, или не в меру уступчивой и сострадательной Пейтон.

Она была готова на все. Если первые годы Пейтон относилась к родившемуся ребенку бесчувственно, равнодушно, то теперь, воспылав любовью к нему, она была готова, уподобившись кенгуру, носить его в животе, чтобы иметь всегда при себе.

Пейтон окинула сына взглядом. Он вытянулся, подрос. Болезненный цвет лица уступил место здоровому, пухлые прежде щеки разгладились, а волосы почернели и стали, как у нее, такими же шелковистыми. Изменилось и выражение глаз: взгляд стал умным, осмысленным. Красивый мальчик, только одет неряшливо.

— Почему ты не носишь новый костюм? — спросила она. — Взгляни на себя: куртка обтерлась, а брюки волочатся по земле, на них уже бахрома.

Сделав замечание сыну, Пейтон поняла, что допустила ошибку. И впрямь, Кэш надулся, а затем буркнул:

— Лучше посмотри на себя. Во что ты сама одета? На тебя пялятся все мужчины.

На ней были капроновые чулки, короткая юбка и блузка с глубоким вырезом и кружевными гофрированными манжетками — ничего неприличного. И все же Пейтон оторопела. В голосе Кэша прозвучало пренебрежение. Неужели у него склонность к гомосексуализму?

— Ты случайно не голубой? — спросила она шутливо.

— Нет, мне нравятся девочки. И мальчики тоже — они серьезные, рассудительные.

— А когда ты станешь большим, кого возьмешь в жены?

— Девочку.

— Разумно, — сказала Пейтон. — Геям живется трудно, особенно здесь, в Нью-Йорке. Их недолюбливают. И есть, пожалуй, за что. Геи в годах приударяют за юношами, не дают им проходу. Это так же нелепо, как и страсть увядающей женщины к молодому мужчине. Любовь хороша меж равными. Тебе папа о сексе рассказывал что-нибудь?

— Нет, — пробормотал Кэш. — Ты что-то рассказывала.

— И что же?

— Не помню.

— Тогда придется просветить тебя еще раз. Так вот, у каждого мужчины есть пенис, а у каждой женщины есть влагалище. Если пенис поместить во влагалище, то из него брызнут сперматозоиды, а если хотя бы один из них оплодотворит яйцеклетку, то женщина забеременеет и родит. — Пейтон никогда не могла понять, почему детям не рассказывают о сексе, полагаясь на то, что со временем они сами дойдут до сути полового сношения. Зачем держать подростков в неведении? Это лишь приведет к нездоровому интересу. В конце концов, совокупляются и животные, а бродячие собаки — даже на виду у прохожих, в том числе и детей.

Однако Кэш отнесся к рассказу матери без должного интереса.

Пейтон вздохнула.

— Что нового в школе? — спросила она.

— Ничего, — буркнул Кэш.

— Ты узнал что-нибудь интересное?

— Интересного ничего, — Кэш снова ответил немногословно.

Пейтон опять вздохнула. Существовал один-единственный способ что-нибудь вытянуть из него: заставить его оправдываться.

— А почему ты плохо написал сочинение? — поинтересовалась она. — У тебя фантазии не хватило?

— Почему плохо? Мне поставили девяносто. — Кэш оживился, пнул гинкго и с интересом проговорил: — Дедушка с бабушкой приглашали меня на уик-энд. Можно я к ним поеду?

— Посмотрим.

— Но они меня приглашали. Почему бы мне не поехать?

— Посмотрим на твое поведение. Лучше скажи, если я организую на Рождество увеселительную поездку, ты поедешь со мной?

— А папа поедет?

— Если не будет занят.

— Без папы я не поеду.

— У него в рождественские каникулы обычно много работы.

— Ма, я совсем забыл, Джейм пригласил меня поехать в рождественские каникулы вместе с ним на Бермуды. Он едет туда с родителями. Ты отпустишь меня?

— Пока не знаю, там видно будет. До Рождества еще Далеко. Мы до сих пор еще не решили, как провести День благодарения. — Пейтон с сожалением понимала, что Кэшу с ней скучно, но только она не знала, как добиться его внимания. Была бы у нее дочка, у них бы нашлись общие интересы. Ключей к сыну не подобрать.

В музее было полно детей. Одни пришли сюда группами после школы, другие — с родителями, третьи — с нянями-индианками. Выставка самоцветов Кэша не впечатлила, и он отправился к диораме взглянуть на флору и фауну африканской степи. Но, видно, охота гепарда на антилопу у него тоже не вызвала интереса, да и побывать в Африке желания не возникло.

— Жалкое зрелище, — сказал Кэш. — Ту же сцену гораздо лучше и интересней воспроизвести в виртуальной реальности. — Он потянул Пейтон за руку. — Ма, пойдем в «Таинственную Планету». Я хочу есть.

В ресторане она заказала картофель фри и бургеры с острым томатным соусом. Себе взяла и спиртное — двойную порцию водки со льдом. Однако расслабиться водка не помогла. Когда Пейтон расправилась со спиртным, ей показалось, что затылок ее раскололи, как шоколадное яйцо, наполненной помадкой. К тому же, вопреки реплике Кэша, на нее никто не таращился. Она словно не существовала, даже для сына.

— Тебе надо есть побольше фруктов и овощей, — напомнила она о себе, подобострастно взглянув на Кэша. — Хочешь, я закажу брокколи?

— Я не люблю брокколи, — ответил он, скривив губы.

— Тогда не забудь дома съесть яблоко. Кэш пробурчал что-то невразумительное.

— Но ты же жалуешься на запоры.

— Ма! — Кэш покраснел.

Когда они вернулись домой, Кэш пошел к Джейму и возвратился лишь к приходу отца. Остаток вечера он провел с Барри за телевизором. Они смотрели какую-то спортивную передачу. До Пейтон доносились их возбужденные голоса: один — высокий и звонкий, другой — горячечный, с визгом. Пейтон им не мешала, да и зачем? Она рассудила, что третий — лишний.

Прошло несколько лет, и Кэша, по его просьбе, отдали в интернат. Он приезжал домой на уик-энд, на каникулы, но лето обычно проводил в лагере, где занимался теннисом или парусным спортом. Пейтон видела его редко и страдала от этого. Он ей казался птенцом, выпавшим из гнезда, который, не успев опериться, зажил самостоятельной жизнью.

Окончив интернат, Кэш поступил в университет, находящийся в Пенсильвании, избрав профилирующим предметом политические науки. Он хорошо учился, приезжал домой на День благодарения и на Рождество, а лето проводил обычно с друзьями, раскатывая на купленной ему Барри подержанной машине. Тоской по дому Кэш не страдал и был сродни тем животным, которые, повзрослев и покинув свое жилище, не узнают своих родичей, случайно их повстречав. Приезжая домой, он обычно говорил о машинах, о компьютерных новшествах, о своих спортивных успехах. Пейтон слушала, но поддержать разговор, как правило, затруднялась. Вот если бы у нее была дочка, они нашли бы общий язык. Дочь бы делилась с ней своими секретами, рассказывая и о понравившихся парнях и время от времени вопрошая: «Ма, почему он мне не звонит?»

Правда, любовные увлечения не миновали и Кэша, у него были подруги, но только, упоминая о них, он в подробности не вдавался. И все же Пейтон была довольна. По крайней мере, Кэш не стал геем. Пейтон не осуждала гомосексуализм, однако считала, что в современной действительности лучше придерживаться обычной сексуальной ориентации.

После того как Кэш стал студентом, Пейтон и Барри остались в доме одни. У них не было непоколебимой причины жить вместе, но не было и мотива для расторжения брака. Пейтон знала: разведись она с Барри, он быстро найдет замену, отыщет кого-нибудь помоложе, попривлекательней — желающих выйти замуж великое множество, стоит только поманить пальцем. В жизни Пейтон и Барри воцарилась устойчивость: они не испытывали друг к другу особенного влечения, но и не тяготились супружеством.

Когда Кэш уехал из дому, Пейтон сочла возможным превратить его комнату в помещение для гостей. Занимаясь уборкой, она нашла в одном из ящиков письменного стола коробку с цветными карандашами, которые в свое время вызывали лишь раздражение: как ни нажимали на них, яркого цвета не получалось. Кэш ими пользоваться не стал, и они аккуратно лежали в коробке, словно их впервые раскрыли.

Пейтон решила было их выбросить, но потом пришла к мысли, что они могут кому-нибудь пригодиться, и, собравшись выйти на улицу, взяла коробку с собой, а во дворе положила ее на мусорный бак. Когда она возвращалась, то с огорчением увидала, что карандаши разбросаны по земле, мало того — часть их кто-то сломал, но и на этих огрызках можно было различить яркие надписи: абрикосовый, розовый, ярко-красный, вишневый, бледно-желтый, оранжевый, коричневый, черный…

Глава девятнадцатая

Однажды Барри вернулся домой с работы в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что около его офиса машина сбила мужчину, который, правда, сильно не пострадал, отделавшись двумя выбитыми зубами. Травма — по части Барри, и он почти целый день провозился с исстрадавшимся пациентом, оказавшимся англичанином знатного рода, не то лордом, не то маркизом.

— Этот англичанин, полюбовавшись вставленными зубами, пригласил нас завтра на ужин, — заключил Барри повествование, в котором Пейтон по достоинству оценила лишь последнюю фразу.

— А куда? — спросила она.

Барри назвал дорогой фешенебельный ресторан, о котором она знала лишь понаслышке.

Следующий день прошел в многотрудных хлопотах. Пейтон соорудила сногсшибательную прическу, сделала маникюр, не забыла о макияже, а затем погрузилась в приятное размышление: что надеть. Выбор пал на кружевное черное платье, ажурные чулки и сексуального вида туфли на высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки.

В ресторане лорд Генри Бэттен-Бауэри — так представился англичанин — не сводил с Пейтон глаз, и, к ее немалому удивлению, Барри внезапно приревновал. И чтобы выразить это чувство, вовсе ему несвойственное, даже обнял ее за плечи, словно огородив от соперника.

И напрасно. Пейтон где-то читала, что в великосветских кругах считается неприличным, если кавалер не попытается соблазнить или хотя бы обольстить встреченную им даму. А лорд Генри, несомненно, поднаторел в галантном обращении с женщинами. Он соблюдает приличия, — рассудила она, — только и всего. А вот Барри ведет себя, как сквалыга, как владелец бейсбольных открыток,[37] пылящихся в ящике письменного стола, но ни одной из которых он ни с кем не поделится.

Лорд Генри был человек высокого роста с продолговатым худым лицом, рыжими баками и копной косматых волос, придававшей ему вид огородного пугала. Зато руки его с длинными тонкими пальцами могли бы принадлежать знаменитому пианисту. На это сравнение наводила и его диковинная привычка непроизвольно лязгать зубами — казалось, что, орудуя ими, он нажимает на рояльные клавиши.

Произведя столь двойственное сравнение, Пейтон все же склонилась к мысли, что более всего он походит на киноактера. Фамилии киноактрис в ее памяти не задерживались, а вот имена киноактеров она помнила хорошо и даже английских: Лесли Ховард, Питер О’Тул, Алек Гиннесс, Дэвид Наивен. Как и каждый из них, Генри был притягателен, сексуален, хотя и держался скромно и, даже пожирая ее глазами, не переходил границы дозволенного, словно ожидая своего часа. Американец ведет себя по-другому. Он, не теряя времени даром, дает ясно понять, что ты ему приглянулась, или вовсе не уделяет тебе внимания, если пришлась ему не по вкусу.

По словам Генри, он владел в Англии огромным поместьем, раскинувшимся на нескольких тысячах акров. Однако хозяйственные заботы тяготили его. Вот если бы он тоже был доктором! Тогда он присоединился бы к «Врачам без границ» или лечил детишек с врожденным пороком сердца, а то отправился бы в Перу бороться с тамошней малярией. Однако, как со скорбью признался Генри, его удел не так уж и плох. Его младшему брату приходится еще хуже: недавно он занял должность хранителя «личного кошелька» королевы.[38] Лорд Генри состроил кислую мину.

Пейтон плохо понимала его: то ли он не свыкся со вставленными зубами, то ли говорил с интонацией, присущей только чистокровным британцам. Все же Пейтон решила, что настало самое время задать Генри вопрос и этим затемнить свою постыдную непонятливость:

— Что же, Генри, ваш младший брат хранит у себя сумочку королевы, когда она принимает ванну?

Вопрос повис в воздухе: англичанин отвел глаза.

Пейтон пожала плечами и уткнулась в тарелку, на которой на ложе из засахаренного инжира лежала гусиная печень — на ложе покоилась печень, а не она, и все же, преодолев незначительную преграду, один из ее сосков выскочил на всеобщее обозрение. Пейтон поспешила привести платье в порядок.

— Мы славно провели время, — произнес Генри. — Рад, что познакомился с вами, хотя для этого мне и пришлось настрадаться. — Он начал смеяться одними кончиками губ, как смеются лишь англичане.

Его поместье находилось в Уилтшире,[39] а его гордостью, как он с удовольствием заявил, являлся возведенный еще норманнами маленький замок, который он реставрировал. Прощаясь, он пригласил Пейтон и Барри провести у него уик-энд, когда они будут в Лондоне.

— У Генри есть друг? — поинтересовалась Пейтон, вернувшись с мужем домой.

— Друг? — удивился Барри. — Генри женат.

Это ей показалось странным, она составила о Генри определенное представление и, оказалось, ошиблась. Однако, бывает, и геи берут себе в жены женщин. Но Пейтон недолго мучилась этой мыслью — лорд Генри был не в ее вкусе.

Барри редко проводил свободное время с Пейтон. После работы он обычно встречался со своими друзьями, а в выходные то ездил на север штата ловить рыбу на муху, то посещал джаз-клуб, являясь членом его правления, то пропадал часами на стадионе, тренируя футбольную команду тинэйджеров. Ни одно из этих занятий Пейтон не привлекало, и она часто оставалась дома одна.

Но вот однажды Барри пригласил Пейтон на маскарад, проводившийся дантистами города в Хэллоуин с благотворительной целью: деньги, вырученные от сбора, предназначались для зубоврачебных училищ.

Пейтон решила пойти на бал в костюме Зубной волшебницы.[40] Она приобрела крылья в магазине игрушек, а в театральном купила балетную пачку и трикотажный костюм, к которому с помощью латекса приклеила розовые соски, решив, что двух — ее собственных — для волшебницы маловато. Наряд дополнило ожерелье, состоявшее из зубов, вылепленных Барри из пластилина.

Сам Барри решил предстать в облике пасты.[41]

— Al dente,[42] не правда ли? — самодовольно произнес он.

Пропыхтев целый вечер, он соорудил из пластика одеяние, напоминающее коробку спагетти, нарисовав на месте, примыкающем к животу, тарелку с лапшой. Чтобы придать костюму законченность, он купил белый парик.

Барри давно облысел. Волосы стали выпадать у него еще в молодо, ^и, тогда он пытался бороться с этим неприятным явлением, использовал мази и притирания, но это не помогло. Поначалу Пейтон относилась к этому сдержанно, но когда Барри почти полностью облысел, посчитала это ужасным и однажды даже пожалела его, трогательно воскликнув: «Барри, не бойся, я никогда тебя не покину!». Впрочем, это проявление чувств Барри не тронуло: он уже свыкся с лысиной и, как почти всякий мужчина, не придавал этому недостатку никакого значения. Пейтон тогда смутилась. А что если волосы начнут и у нее выпадать? Да она почувствует себя прокаженной.

В парике Барри стал походить на помятую женщину преклонного возраста, давно распростившуюся со вниманием кавалеров. Пейтон была моложе его всего на несколько лет, но за годы замужества она нисколько не изменилась: все та же высокая упругая грудь, тонкая талия, эластичная кожа, шелковистые иссиня-черные волосы. Казалось, время над ней не властно.

Маскарад проводился в одном из фешенебельных ресторанов в деловой части города. На столах стояли салаты из сырых овощей, пюре из морских моллюсков, чипсы; кругом сновали официанты с подносами, предлагая закуску; к услугам гостей был и бар.

К удивлению Пейтон, некоторые мужчины явились на маскарад в женском костюме, изображая медичек, для чего им пришлось воспользоваться не только белым халатом, но и накладным бюстом, париком и косметикой. Куда катится мир, если мужчинам пришло на ум стать — пусть на время — толстозадой брюнеткой или полногрудой блондинкой? Что побудило их на такой странный поступок? Неужели мужчинам плохо живется? Пейтон впервые в жизни преисполнилась к мужу нежностью. Вероятно, она мало угождает ему, поддерживая лишь ровные отношения. Но он и сам виноват: рохля, лапша. Придя к такому определению, Пейтон язвительно усмехнулась: недаром Барри на своем маскарадном костюме нарисовал тарелку с лапшой.

Не в силах разобраться в собственных чувствах Пейтон решила выпить и направилась к бару, прокладывая себе путь сквозь толпу и принося извинения, когда кого-нибудь задевала надетыми на руки широкими крыльями.

Маскарадные костюмы были разнообразными. Вот бравый солдат беседует с моряком, а вот Микки-Маус, прихорашиваясь и глупо хихикая, крутится вокруг Золушки. Однако многие участники маскарада выдумкой не блеснули и, видно, последовав чьему-то невзыскательному совету, просто прикрепили на грудь костюма лоскут белой материи, на котором изобразили незатейливый атрибут из собственной практики: кто выбрал зубную пасту, кто — мост с золотыми коронками, а кто — просто зуб. У каждой маски был номер.

Выпив двойную порцию водки и обретя хладнокровие, Пейтон подошла к Барри, подняв маску на лоб. К ним приблизилась женщина, одетая гейшей.

— У вас прекрасный костюм! — восхитилась она.

Пейтон сочла, что похвала относится к мужу, и только по взгляду женщины, остановившемуся на ней, сообразила, что похвалили ее. Ей показалось странным, что, находясь рядом с мужем, она привлекла чье-то внимание. Она была всего лишь мужней женой, призванной его обихаживать, выполнявшей чуть ли не роль реморы,[43] обихаживающей акулу, которая терпит докучную прилипалу в силу необходимости: та очищает ей кожу после еды.

— Спасибо, — сказала Пейтон. — Я — Пейтон Эмберг, а это мой муж, доктор Барри Эмберг.

— Я, кажется, однажды вас видела, — ответила женщина. Она, казалось, нарочито задумалась и, всплеснув руками, продолжила: — Вспомнила! Несколько лет назад я видела вас в салоне красоты на Семьдесят второй улице. Вы там были с подругой и говорили о своих сердечных делах. Я обратила на вас внимание, потому что вы были возбуждены.

— Вы ошиблись, — смущенно сказала Пейтон. — Я хожу в салон красоты на Тридцать четвертой улице. В том салоне, о котором вы говорите, я никогда не была.

— Да вы просто забыли. Я вас запомнила хорошо. У меня на лица хорошая память. — Гейша подняла маску на лоб.

— Рэчел! — воскликнул Барри. — А я тебя не узнал. То-то мне показался знакомым голос.

Пейтон окинула Рэчел взглядом — коллега мужа, Барри о ней рассказывал. По виду еврейка, моложе ее, достаточно привлекательна: сероглазая, с пышными рыжими волосами, обрамляющими лицо цвета слоновой кости; даже нос с горбинкой ее не портит; на Барри смотрит преданными глазами. Вот на ком ему следовало жениться. Грейс была бы довольна.

— Ну что, вспомнили? — спросила Рэчел голосом инквизитора.

Пейтон сочла за лучшее согласиться.

— Вы правы, — сказала она. — Теперь и я вспоминаю тот случай. Но это было очень давно, лет десять назад. Я в салоне была со своей подругой Викторией. В то время бедняжку преследовали любовные неудачи. Наверняка она делилась со мной своими невзгодами.

Рэчел хмыкнула и, заметив кого-то в толпе, поспешила навстречу.

— Пойдем выпьем, — сказала Пейтон, взглянув на мужа.

Он сохранял на лице полную безмятежность. Видимо, воспоминания Рэчел его нисколько не тронули. Впрочем, решила Пейтон, Барри, видно, даже не задумывается над тем, что она может ему изменить, или смотрит на такую возможность сквозь пальцы: главное — не знать ни о чем. Неудивительно, что он безмятежен.

Рэчел — вот кто действительно удивил! Надо же узнать человека, увиденного мельком, случайно, несколько лет назад! Да ладно, узнала — но зачем компрометировать женщину, говоря при ее супруге о вещах, для его ушей вовсе не предназначенных?

Впрочем, некоторые лица и эпизоды почему-то запоминаются. Она и сама не раз при случае вспоминала ненароком услышанный разговор двух парней, сидевших в машине с открытым верхом, один из которых жаловался другому на измену какой-то Кристи. Пожалуй, того беднягу, говорившего с отчаянием в голосе, она, повстречай, узнала бы тоже. Но разве она подошла бы к нему, встретив на вечернике, чтобы напомнить ему о Кристи — тем более, будь он в обществе женщины?

Размышления Пейтон прервал распорядитель бала, элегантный мужчина в смокинге. Улыбнувшись, он сообщил, что ее маскарадный костюм вошел в число лучших, и попросил ее пройти на помост для участия в церемонии награждения победителей конкурса. Пейтон возликовала: вдруг она выиграет первый приз — оплаченный обед на двоих в фешенебельном ресторане? Барри немного сник — его «паста» членам жюри пришлась не по вкусу.

Ожерелье Пейтон за вечер поистрепалось, пластмассовые зубы помялись, а когда она встала из-за стола и направилась через зал к помосту, стали один за другим отваливаться, шлепаясь на пол. Однако это печальное обстоятельство ее не смутило — ей было не до зубов.

Когда она поднялась на помост, распорядитель подвел ее к микрофону и, улыбнувшись, спросил:

— Как называется ваш костюм?

— Зубная волшебница, — ответила Пейтон. Распорядитель откашлялся и торжественно произнес:

— Первый приз присуждается костюму «Зубная волшебница», номер двадцать три — Пейтон Эмберг.

Пейтон хотелось плакать: она ни разу в жизни ничего не выигрывала, а тут ее неожиданно наградили, и дело не в призе — оценили ее труды. До сих пор превозносили лишь ее красоту — «Она такая красивая. Неудивительно, что Барри на ней женился». Но привлекательной внешностью ее наделили, такой родилась — ее заслуги в том не было. В то же время у Барри признавали совсем иные достоинства: восторгались его способностями, умом, профессиональными навыками. Старания Пейтон на работе ни разу не оценили. Видно, она — посредственность. Поменяйся она специальностью с мужем, ничего бы не изменилось. О нем бы с восхищением говорили: «Барри талантлив и энергичен. Он подомнет под себя все туристические агентства, станет главой крупной компании». Ну а она стала бы заурядным зубным врачом — выше головы не прыгнешь.

Получив приз, Пейтон подошла к Барри, который разговаривал с каким-то индусом.

— Пейтон, — радостно сказал Барри, видно, уже забывший о своей неудаче, — это — мой друг, доктор Соми Сингх, мы с ним вместе учились в колледже. Он хочет с тобой познакомиться.

— Я и не знал, что у тебя такая восхитительная жена, — любезно произнес Сингх.

У него были шелковистые волосы, пухлые щечки, маленькие мясистые губы и необычайной длины бархатные ресницы. Вероятно, в своей предыдущей жизни он был наложницей в персидском гареме.

— Откуда вы родом? — спросила Пейтон.

— Из Раджастана.[44] Я — раджпут. Вы знаете, кто такие раджпуты?

Пейтон покачала головой.

— Раджпуты — индийская каста воинов. Мы владели обширными землями, многочисленными дворцами, но после образования Пакистана часть наших богатств отошла к этому государству. Но не будем о грустном. У вас прекрасный карнавальный костюм.

В глазах Сингха вспыхнул жгучий огонь.

Пейтон смутилась. Таким пылким и страстным взглядом, сравнимым с ударом током, ее одаривал лишь Джермано, но это было давно. Пожалуй, с такой страстью смотрел и Омар Шариф на Лару, свою возлюбленную в фильме «Доктор Живаго».[45] Пейтон вспомнила, как герои это фильма долго шли лесом, утопая в снегу, пока не пришли к дворцу, оставленному хозяевами в революционное лихолетье, а войдя во дворец через высокую застекленную дверь, очутились в пустом танцевальном зале, где хозяйничал только ветер. Пустота…

Барри был положительным, добропорядочным человеком без вредных привычек. Он не курил, не злоупотреблял алкоголем, дома почти не пил: стакан сухого вина за ужином и бутылка пива в жару — вот и все, что он себе позволял. Если бы Пейтон предложила ему попробовать травки, посмотреть порнофильм или приобрести сексуальные принадлежности, он был бы шокирован, а то бы и счел, что она свихнулась.

Возможно, она никогда не проявляла к нему сексуального интереса и даже была довольна, когда их половые сношения стали более редкими. Пейтон терпела Барри, но в душе нескрываемо полагала, что ее настоящий муж, родственная душа, пребывает где-то в безвестности — возможно, рядом, за углом, по соседству, а может, в другой стране.

Сексуальной фантазией Барри не обладал, считая кровать единственным местом для любовных утех, да и в постели был не слишком изобретателен. К тому же Пейтон казалось, что Барри искренне полагает, что секс не только плотское наслаждение, но и духовная близость между партнерами.

Это раздражало ее: секс для нее был только физическим наслаждением, и чтобы получить настоящее удовольствие, ей приходилось изощряться самой, тайно пользуясь опытом, приобретенным на стороне. Но постепенно, со временем, Барри перестал ее возбуждать, и она отдавалась мужу только в тех редких случаях, когда он сам проявлял активность.

Однако на этот раз, вернувшись после бала домой, Пейтон была настолько возбуждена, что, оказавшись рядом с Барри в постели, нетерпеливо произнесла:

— Ты, наверное, не откажешься трахнуть Зубную волшебницу? Редкий случай, воспользуйся!

— Глубже, глубже! Сильней! — затем забормотала она, впервые столь грубо и откровенно проявляя похотливое вожделение.

Испытав оргазм и совладав с изнеможенными вздохами, Пейтон затихла, а когда разошедшийся Барри опять полез на нее, она его отстранила, утомленно проговорив:

— Я устала. Давай отложим на утро. Давно не пробовала твой пенис на вкус. Al dente — не возражаешь?

Она отвернулась к стене, подумав, что до утра еще далеко. Возможно, Барри забудет об ее обещании или просто не захочет ее, и тогда ей не придется давиться эякулятом или раздвигать услужливо ноги. Заниматься любовью с мужем неинтересно.

Женщины заводят знакомство с мужчинами, влюбляются и выходят замуж за человека, с которым делятся мыслями, чувствами, обсуждают хозяйственные дела, становясь вместе с ним единой, слитной командой, связанной более тесно, чем родители со своими детьми или ближайшие подруги между собой.

Или она ошибается? Прошло уже много лет, но Пейтон не ощущала, что тесно связана с мужем. Она делила с Барри квартиру, еду, вместе с ним воспитывала ребенка, но она не была уверена, что вспомнит о существовании мужа, если уйдет из дома, чтобы не возвратиться.

Однако причин для расставания не было. Да и куда ей уйти? В дом полоумной матери? Со времени знакомства с Юсефом Джонсом никто не предлагал ей руки и сердца. Да и стоит ли менять мужа, уходить к другому мужчине? Хотя такие случаи происходят, и даже в великосветских кругах. Какая-то английская герцогиня, поддавшись безумной страсти, сбежала из дому с аргентинским игроком в поло, оставив не только мужа, но и малолетних детей. Но только вполне возможно, что, оказавшись в непрезентабельной гасиенде, затерявшейся в аргентинских пампасах, да еще убедившись, что ее новый избранник предпочитает ей породистых лошадей, она уже клянет себя за ошибку.

Родственную душу днем с огнем не найдешь, хотя, полагала Пейтон, такой человек, разумеется, существует, но он казался ей призраком, который не ухватить, как ни протягивай руки. В конце концов она пришла к убеждению, что настоящая пламенная любовь может вспыхнуть только между людьми, мало знающими друг друга.

Пейтон устраивало, что Барри не уделяет ей большого внимания, принимая ее всего лишь за привычный неотъемлемый атрибут своей повседневной жизни, и ему даже в голову не приходит, что она разъезжает по странам и континентам в поисках иллюзорного, недоступного, невозможного.

Пейтон долго не могла забыть Соми Сингха. Его шелковистые волосы, бархатные ресницы и пристальный страстный взгляд его угольно-черных глаз, похожих на бездонные омуты, произвели на нее неизгладимое впечатление. А как сочно и колоритно он говорил! Весь характер этого человека словно отражался в его голосе, то ласковом и обаятельном, когда нужно кого-то было уговорить, то жестком и звучащем как приказание, когда следовало кому-то внушить безоговорочную покорность. Одно слово, раджпут из касты бесстрашных воинов! Она бы подчинилась ему. Ей казалось, что, соприкоснувшись с этим удивительным человеком, она откинула полог черно-белой действительности и очутилась на миг в цветном сказочном мире.

Однажды, когда она в супермаркете разглядывала банку с консервированными томатами, Пейтон поймала себя на мысли, что все еще вспоминает его, она оцепенела, застыла, словно скованная наркозом. Она была не в силах пошевелиться, в то же время испытывая блаженство.

Пейтон и в дальнейшем вспоминала о нем не раз с замиранием сердца. И все же постепенно это сладостное, приятное чувство притупилось, померкло, а затем и вовсе рассеялось.

Однажды Пейтон пошла к врачу-терапевту, доктору Штраусу, у которого постоянно лечилась. Как всякий немец, он был педантичен и деловит, а его манера держаться, напоминавшая старорежимную армейскую выправку, придавала ему излишнюю холодность, и его можно было бы посчитать сухарем, если бы на его холеном лице за золотой оправой очков не поблескивали проницательные умные глаза, в которых прятались веселые искорки извечного мальчишества.

Его приемная находилась в Нижнем Ист-Сайде в небольшом отдельно стоявшем доме старой постройки. Казалось, построив его, о нем напрочь забыли. В помещении обычно стояла полная тишина, которую нарушало лишь монотонное тиканье настенных часов. Доктору Штраусу ассистировала Гизела, его жена, черноволосая, черноглазая, еще сохранившая следы былой красоты.

У Пейтон был повод пойти к врачу: у нее участилось мочеиспускание, и она тревожилась за свои почки. В приемной других пациентов не оказалось, не было и Гизелы. Встретившись с доктором, неизменно относившимся к ней с участием, Пейтон собралась расспросить его о Гизеле, о детях, но, неожиданно напоровшись на его пристальный страстный взгляд, пришла в замешательство и стала бубнить о своем недуге, в то же время мысленно рассуждая, что если его чуть поощрить, он непременно пригласит ее в ресторан, хотя, конечно, и облечет свое внезапное предложение в благопристойную форму — без намека на развитие отношений.

Однако встречного шага Пейтон не сделала, но, возвращаясь домой, она представила себе заманчивую картину: номер гостиницы, расположенной где-нибудь на окраине, уютная комната, кровать с холодными простынями, столик красного дерева, обитые кожей стулья, мягкий свет, штофные портьеры; вот Штраус подходит к ночному столику и, прежде чем раздеться, снимает очки и аккуратно, чтобы не поцарапать, кладет их стеклами вверх.

Картина была заманчива, и все же в ней чего-то не доставало.

Спустя несколько месяцев Пейтон вновь поступила на службу, но ее по-прежнему одолевала тоска, иногда доходившая до отчаяния. Пейтон жаждала внимания и любви, и вот однажды она решила опять наведаться к Штраусу, чей страстный и жгучий взгляд она причислила к целебным лекарствам.

Чтобы непременно добиться цели, она решила подходяще одеться. Она выбрала мини-юбку и кружевную с пышными оборками блузку с глубоким вырезом, притягивающим взор к пикантной ложбинке. Она улыбнулась, представив себе его внимательные глаза, такие мягкие, добрые — взгляд с грустинкой, выражающий благоговейное восхищение.

Однако ожидания Пейтон не оправдались. Когда она увидела Штрауса, он выглядел виноватым, словно ей изменил. Видимо, так и было. В то же время он стал уверенней — похоже, в нем заиграли мужские гормоны, чего раньше Пейтон не замечала. Но как бы там ни было, с вишни обобрали плоды. Штраус словно бы побывал на дне океана, в мире, досель ему незнакомом, где познакомился с его обитателями — креветками и другими ракообразными, усеявшими дно мириадами раковин, — познакомился с существами, о которых нельзя с уверенностью сказать, живут ли они жизнью более интенсивной, чем обыкновенные люди.

Она опоздала.

Глава двадцатая

Потерпев неудачу с Сэнди, Пейтон сочла за лучшее стать поласковей с Барри, но только этой утешительной перемены он не заметил, и Пейтон снова впала в апатию.

Но вот однажды Барри вернулся домой с работы в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что около его офиса машина сбила мужчину, который, правда, сильно не пострадал, отделавшись двумя выбитыми зубами. Травма — по части Барри, и он почти целый день провозился с исстрадавшимся пациентом, оказавшимся англичанином знатного рода, не то лордом, не то маркизом.

— Этот англичанин, полюбовавшись вставленными зубами, пригласил нас завтра на ужин, — заключил Барри повествование, в котором Пейтон по достоинству оценила лишь последнюю фразу.

— А куда? — спросила она.

Барри назвал дорогой фешенебельный ресторан, о котором она знала лишь понаслышке.

Следующий день прошел в многотрудных хлопотах. Пейтон соорудила сногсшибательную прическу, сделала маникюр, не забыла о макияже, а затем погрузилась в приятное размышление: что надеть. Выбор нал на кружевное черное платье, ажурные чулки и сексуального вида туфли на высоких каблуках с ремешками, обхватывающими лодыжки.

В ресторане лорд Генри Бэттен-Бауэри — так представился англичанин — не сводил с Пейтон глаз, и, к ее немалому удивлению, Барри ее внезапно приревновал. И, чтобы выразить это чувство, вовсе ему несвойственное, даже обнял ее за плечи, словно огородив от соперника.

И напрасно. Пейтон где-то читала, что в великосветских кругах считается неприличным, если кавалер не попытается соблазнить или хотя бы обольстить встреченную им даму. А лорд Генри, несомненно, поднаторел в галантном обращении с женщинами. Он соблюдает приличия, — рассудила она, — только и всего. А вот Барри ведет себя, как сквалыга, как владелец бейсбольных открыток, пылящихся в ящике письменного стола, но ни одной из которых он ни с кем не поделится.

Лорд Генри был человек высокого роста с продолговатым худым лицом, рыжими баками и копной косматых волос, придававшей ему вид огородного пугала. Зато руки его с длинными тонкими пальцами могли бы принадлежать знаменитому пианисту. На это сравнение наводила и его диковинная привычка непроизвольно лязгать зубами — казалось, что, орудуя ими, он нажимает на рояльные клавиши.

Производя столь двойственное сравнение, Пейтон все же склонилась к мысли, что более всего он походит на киноактера. Фамилии киноактрис в ее памяти не задерживались, а вот имена киноактеров она помнила хорошо и даже английских: Лесли Ховард, Питер О’Тул, Алек Гиннесс, Дэвид Наивен. Как и каждый из них, Генри был притягателен, сексуален, хотя и держался скромно и, даже пожирая ее глазами, не переходил границы дозволенного, словно ожидая своего часа. Американец ведет себя по-другому. Он, не теряя времени даром, дает ясно понять, что ты ему приглянулась, или вовсе не уделяет тебе внимания, если пришлась ему не по вкусу.

По словам Генри, он владел в Англии огромным поместьем, раскинувшимся на нескольких тысячах акров. Однако хозяйственные заботы тяготили его. Вот если бы он тоже был доктором! Тогда он присоединился бы к «Врачам без границ» или лечил детишек с врожденным пороком сердца, а то отправился бы в Перу бороться с тамошней малярией. Однако, как со скорбью признался Генри, его удел не так уж и плох. Его младшему брату приходится еще хуже: недавно он занял должность хранителя «личного кошелька» королевы. Лорд Генри состроил кислую мину.

Пейтон плохо понимала его: то ли он не свыкся со вставленными зубами, то ли говорил с интонацией, присущей только чистокровным британцам. Все же Пейтон решила, что настало самое время задать Генри вопрос и этим затемнить свою постыдную непонятливость:

— Что же, Генри, ваш младший брат хранит у себя сумочку королевы, когда она принимает ванну?

Вопрос повис в воздухе: англичанин отвел глаза.

Пейтон пожала плечами и уткнулась в тарелку, на которой на ложе из засахаренного инжира лежала гусиная печень — на ложе покоилась печень, а не она, и все же, преодолев незначительную преграду, один из ее сосков выскочил на всеобщее обозрение. Пейтон поспешила привести платье в порядок.

— Мы славно провели время, — произнес Генри. — Рад, что познакомился с вами, хотя для этого мне и пришлось настрадаться. — Он начал смеяться одними кончиками губ, как смеются лишь англичане.

Его поместье находилось в Уилтшире, а его гордостью, как он с удовольствием заявил, являлся маленький замок, возведенный еще норманнами, который он реставрировал. Прощаясь, он пригласил Пейтон и Барри провести у него уик-энд, когда они будут в Лондоне.

— У Генри есть друг? — поинтересовалась Пейтон, вернувшись с мужем домой.

— Друг? — удивился Барри. — Генри женат.

Это ей показалось странным, она составила о Генри определенное представление и, оказалось, ошиблась. Однако, бывает, и геи берут себе в жены женщин. Но Пейтон недолго мучилась этой мыслью — лорд Генри был не в ее вкусе.

Прилетев в Лондон, Пейтон и Барри остановились в гостинице вблизи Ноттинг-Хиллских ворот, рекомендованной Барри одним из его приятелей. Отель оказался чистым, уютным. Стены холлов и номеров украшали картины, составленные из кусочков материи, кружев и вышивки.

Утомившись в дороге, Пейтон, едва войдя в номер, разделась и залезла в постель, укрывшись теплым перьевым одеялом. От оставленной на стуле одежды несло потом и затхлостью, впитавшейся в самолете, запашком неудобоваримой еды, которой кормили в воздухе, разогрев ее в микроволновой печи. Пейтон поморщилась, но усталость взяла свое, и она погрузилась в сладкое забытье.

На следующее утро, оставив Пейтон в гостинице, Барри отправился прогуляться по магазинам, чтобы приобрести новые зубоврачебные инструменты, и — если вдруг повезет — старинную книгу по медицине и оригинальную удочку, чтобы пополнить свои коллекции.

Пейтон медленно просыпалась, нежась в мягкой постели и непроизвольно прислушиваясь к непривычным шумам: монотонному гудению кондиционера, чьим-то торопливым шагам, кем-то оброненному сердитому восклицанию. Да она же в гостинице, она прилетела в Лондон!

Позавтракав в одиночестве, Пейтон спустилась вниз и оказалась на площади, за которой виднелся парк, огражденный витой железной решеткой. Улицы были полны детьми, возвращавшимися из школы. Девочки почти все, как одна, были в длинных серых пальто и шляпках с помпоном, а мальчики — в бейсбольных шапочках с козырьком и — несмотря на прохладный день — на удивление, в шортах. Одних детей сопровождали матери или бабушки других — au pair[46] или няни; последних было легко узнать по одежде — строгому платью или костюму, сшитыми из серой шотландки.

Вернувшись в гостиницу, Пейтон застала Барри в возбужденно-приподнятом настроении. Оказалось, что ему повезло: в букинистическом магазине он нашел редкую старинную книгу, повествующую о зубоврачебной практике в стародавние времена.

Пейтон взяла книгу в руки, полистала ее, и чтобы сделать мужу приятное, отважилась на вопрос. Барри посмотрел на нее, как на дурочку, и, захлопнув книгу, включил телевизор.

На следующий день Барри взял напрокат машину, и они отправились в Уилтшир, в гости к Генри. Путь пролегал мимо небольших городков с экзотичными, как казалось Пейтон, названиями: Тафнелл Грин, Лэдброук Гроув, Саттон Вени, Девайзес. Однако с мужем она своими чувствами не делилась — каждый был занят своими мыслями.

Наконец они подъехали к владениям Генри, начинавшимся с массивных ворот, сторожки у въезда и указателя ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Машина покатила по лесу, за которым открылся обширный луг.

— Это все… принадлежит Генри? — удивленно спросила Пейтон.

— Его отцу, — пояснил Барри, — а Генри с женой живут в маленьком замке, который они сумели отреставрировать.

— А как зовут жену Генри?

— Тинкл.[47]

— Тинкл? Какое странное имя.

— Наверно, это домашнее имя. Но раз Генри так зовет ее на людях, то, видно, это разрешено и другим. По крайней мере, я называл ее так. — Барри уже виделся с Тинкл, когда приезжал в Лондон без Пейтон.

— И все же не представляю, как можно называть этим именем взрослую женщину, — ответила Пейтон, недоуменно пожав плечами.

Видно, Барри свернул не на ту дорогу, ибо замок все не показывался, но зато на пути встретилась деревушка. Барри остановил машину около магазинчика, привлекавшего посетителей предложением купить местного меда. Пейтон зашла в магазин испросила у продавщицы, как проехать к замку Бауэри.

— Вы приехали к сэру Генри? — продавщица окинула Пейтон пристальным взглядом. — Сэр Генри, — лицо продавщицы окуталось облачком умиления и восторга, — приезжал к нам вместе с женой, леди Бэттен-Бауэри, — продавщица чуть напряглась и изобразила лучезарное обожание. — Они купили кое-какие продукты и уехали около получаса назад.

Пейтон поежилась. Ей впервые пришло на ум, что хозяева богатой усадьбы, к тому же аристократы, могут им не обрадоваться, а жена сэра Генри, эта леди Бэттен-Бауэри, может счесть ее, простую американку, вульгарной и невоспитанной.

Узнав у продавщицы дорогу, они поехали дальше и наконец увидели замок — красивое отреставрированное строение с полукруглой апсидой, квадратными башенками, небольшими округлыми окнами и глубокими дверными проемами.

Хозяева и гости играли на лужайке в крокет. Увидев Пейтон и Барри, игроки подошли поздороваться. Мужчины трясли им руки с энтузиазмом, напоминая сосредоточенностью охотничьих поисковых собак; женщины, растягивая губы в узкой улыбке, давали себе пожать лишь кончики пальцев, походя на робких газелей, которые все же при малейшей угрозе со стороны могут пырнуть рогами.

— Рада видеть вас, — пропела леди Бэттен-Бауэри. — Я — Тинкл, меня так все называют. У нас сейчас игра в самом разгаре. Может, вы сами пройдете в замок? Ваша комната вон в той правой башенке, что смотрит на нас. Остальные комнаты заняты, но зато из вашей прекрасный вид.

— То, что надо, — сказала Пейтон.

— Впрочем, вас может проводить Дездемона. Правда, она с детьми. — Тинкл повернулась и пронзительно крикнула: — Дези, подойди на минутку!

— Не беспокойтесь, — сказала Пейтон, — мы найдем комнату сами.

— И то правда, это нетрудно. — Тинкл благосклонно кивнула и направилась к крокетной площадке.

Пейтон скривила губы: ее опасения подтвердились. Аристократка без тени стеснения быстро поставила ее вместе с Барри на свое место. В ее глазах они были простолюдинами, недостойными даже того, чтобы им услужила няня или au pair — кем была Дези, Пейтон не поняла.

Барри пренебрежения не заметил. Выслушав Тинкл, он приподнято произнес:

— Пейтон, пока устраивайся сама, а я поговорю с Генри.

Пейтон пошла к машине и, вынув из багажника дорожную сумку, направилась к замку. В башню вела винтовая лестница. Преодолев крутые ступени, Пейтон добралась до площадки, уложенной гранитными плитами, и, отворив дубовую дверь, вошла в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли две узенькие кровати, шкаф, стол и несколько стульев. Туалета и ванной не было. Пейтон поежилась. Если ночью приспичит, придется спускаться вниз — того и гляди, свернешь на лестнице шею.

Пейтон потянуло ко сну — усталость взяла свое. Она легла на кровать и проснулась лишь через час. Проснувшись, вышла из замка. На лужайке все еще играли в крокет. Среди игроков был и Барри. Пейтон обвела глазами поляну. Женщины были одеты в модном лоскутном стиле — в платья, сшитые из отрезов и лоскутов шелка, ситца, бархата, кружев, для чего, по всей видимости, пришлось попотеть, копаясь на чердаке в сундуках бабушек и прабабушек. Мужчины были в костюмах из легкой полосатой индийской ткани и соломенных шляпах. Пейтон стало не по себе — свитер и джинсы здесь не носили.

Заметив на скамейке у цветника какую-то женщину, Пейтон подошла к ней и назвала свое имя. Женщина снисходительно улыбнулась.

— Мы с вами уже знакомились, — проговорила она. — Вы, видно, запамятовали. Наверное, сказывается смена часовых поясов.

Женщину звали Мэг. Она назвала имена остальных гостей, которые Пейтон, верно, пропустила мимо ушей. Женщин звали Августа, Алейн, Аделаида и Пезент; мужчин — Ренни, Пьер, Иден, Финч и Уэйкфилд. По словам Мэг, все мужчины были состоятельными людьми. Ее муж, Ренни, владел студией звукозаписи, Пьер был модным художником, Иден — известным садовником-декоратором, Финч — антикваром, а Уэйкфилд — популярным телеведущим.

— А сэру Генри хватает хлопот и здесь, — вздохнув, заключила Мэг. — Он живет доходом с поместья.

Поначалу Пейтон находилась в недоумении, она не могла понять, зачем ей так подробно рассказывают о положении в обществе находящихся здесь людей, с которыми, скорее всего, она больше никогда не увидится, но потом она пришла к неприятной мысли: Мэг, возможно, даже непроизвольно тоже ставит ее на свое место, недвусмысленно намекая, что она — незваная гостья, посторонняя, лишняя.

Тем временем игроки потянулись к замку. Проходя мимо Пейтон, на нее обратили внимание лишь мужчины, и то внимание это походило на похоть. Высокая грудь в облегающем тело свитере — вот на что смотрели они, по всей видимости, считая, что она годится лишь для постели.

Пейтон заерзала: рафинированное великосветское общество вовсе не для нее.

Шествие замыкали Барри и Генри. Они что-то с живостью обсуждали. Пейтон пожала плечами. В отличие от нее, Барри приняли хорошо — то ли потому, что он увлекался спортом, то ли узнав о том, что он из обеспеченной американской семьи, по их меркам, не состоятельной, но все же с деньгами. Ее же, мелкую служащую, принимали, вероятно, за содержанку, а возможно, даже за потаскушку.

Пейтон пребывала в унынии. Погода испортилась, и мужчины проводили время в бильярдной, потягивая пиво, шенди[48] или шампанское, а женщины, чопорные холодные англичанки, похожие на крольчих с хроническим насморком, ее словно не замечали. В доме было сыро и холодно. Рассудив, что на улице потеплее, Пейтон сочла за лучшее прогуляться, несмотря на то, что накрапывал дождик.

Барри не возражал — он что-то увлеченно втолковывал сэру Генри.

— Прогуляйтесь по лесу, — посоветовал Генри. — Неподалеку отсюда живописная лесная тропа. Она делает петлю и ведет назад, к замку, со стороны коровьего выгона. Как выйдете из дома, поверните направо. Увидите тропинку, по ней и идите. Сначала нужно пересечь луг. Только наденьте резиновые сапожки. В кладовке их целый выбор. Надевайте любые.

Стояли последние дни апреля, и луг успел покрыться травой. Невдалеке паслись овцы, рядом с некоторыми из них крутились ягнята. Тропинка привела в лес, по обеим ее сторонам высились ветвистые елки. Пахло хвоей и сыростью.

Но вот ели сменились буками, могучими деревьями с гладкой светло-серой корой. Облака разошлись, и на деревья упали солнечные лучи, придавая гладким стволам мягкий золотистый оттенок, да и сами стволы стали отбрасывать свет на подлесок и на пробивавшуюся траву — хотя и слабый, но такого же золотистого, розоватого цвета. Зачирикали птицы, беспечно перелетая с ветки на ветку.

Зеленый ковер у подножия деревьев, раскидистые кроны вверху, зеленая перспектива высоких прямых стволов, мягкий свет, разноголосица птиц — все это вместе взятое подняло настроение. Пейтон приободрилась.

И все же возвращаться в замок ей не хотелось. Так бы идти и идти, пока не дойдешь до станции, рассуждала она, а там сесть на поезд и поехать в Эдинбург или Лондон — лучше в Лондон, оттуда ближе до Франции, до Парижа. Но что она будет делать в Париже? Окажется в гостиничном номере и станет впустую сидеть в кресле у телефона или отправится в бар, надеясь, что кто-то ее заметит. Мрачная перспектива.

Да и зачем ей куда-то ехать? Она замужем, они с Барри не бедствуют, у них квартира в Манхэттене, неплохая машина, а у нее — премиленький гардероб… Но только все это не вдохновляет, в ее теперешней жизни тоже нет перспективы.

Тяжкие размышления Пейтон прервало появление всадника, сидевшего на низкорослом коренастом коне с мощным крупом. На всаднике были бежевые джодпуры,[49] высокие черные сапоги и розоватая куртка. В руке он держал хлыст. За всадником на тропу выбежала собака, небольшая, коротконогая, но если у нее и были несовершенства, она тут же их возместила яростным заливистым лаем.

Пейтон отпрянула.

— Прекрати, Хитклиф! — отрывисто бросил всадник. — Не обращайте на пса внимания, — продолжил он, повернувшись к Пейтон. — Он смел лишь тогда, когда его опасаются.

— Но я боюсь его, — растерянно проговорила она и, оторвав глаза от собаки, взглянула на всадника.

Это был мужчина за шестьдесят с высоким лысеющим лбом и розоватым лицом, выдававшим пристрастие к красным винам. Внешностью и манерой держаться он походил на властного человека. Возможно, он, как и Генри, был владельцем поместья.

Пейтон не сводила глаз с незнакомца. Ему ничего не стоит, размышляла она, приняв ее за свою безропотную служанку, овладеть ею прямо здесь, уложив под ближайшим буком. Что ж, она не станет сопротивляться. Ей казалось, она давно с ним знакома и даже отдавалась ему — возможно, это было чувство, схожее с deja vu,[50] и Пейтон вспомнила обольстительного Джермано, который проявил к ней участие, окружил вниманием и заботой. Теперь о ней никто не заботится. Для Барри она — всего лишь неотъемлемый атрибут его повседневной жизни. Но даже если и снова отыщется человек, который станет ей угождать, предвосхищая ее желания, им станет всего лишь на всего какой-нибудь стареющий толстосум, вроде этого незнакомца, ищущий утехи на стороне, которого она быстро возненавидит в той же мере, что презирает себя.

Между тем собака не унималась.

— Пните ее, — посоветовал незнакомец и властно продолжил: — Хитклиф, когда ты вернешься домой, я тебя накажу.

Пес поджал хвост и замолк. Пейтон расхохоталась.

— Приятно, что вы нашли сценку забавной, — проговорил незнакомец, возможно, принявший смех на свой счет. — Полагаю, вы та самая американка, которая вместе с мужем гостит у моего сына.

Пейтон кивнула.

— Тогда мы, вероятно, еще увидимся. Генри обещал навестить меня вместе со всей компанией, собравшейся у него на уик-энд. Буцефал, вперед! — Всадник коснулся лошади шпорами, она взвилась на дыбы, затем поскакала галопом. Собака бросилась следом, и все трое быстро скрылись из виду.

Пейтон вздохнула и пошла дальше. Сценка была закончена и отошла в прошлое; на самом деле в ней не было ничего занимательного, ничего романтического, и все же она внесла какое-то разнообразие хотя бы в один час ее скучной бесцветной жизни.

Когда Пейтон вернулась в замок, женщины хлопотали на кухне, готовя ланч. Пейтон вызвалась им помочь, но ответом послужили снисходительные улыбки и уверения, что справятся без нее.

Стол накрыли на воздухе. Пейтон обвела его взглядом: бутылки с белым вином, салат, отварная свекла, аппетитная ветчина, пышный пирог, бисквиты, по виду пропитанные вином и залитые взбитыми сливками, ягодный пудинг. Нашелся и повод выпить — день рождения Идена, самого молодого из собравшихся за столом, который даже залился краской, когда все дружно запели «С днем рождения поздравляем…».

Но вот стал снова накрапывать дождик, и все перебрались в дом. По телевизору нашлась спортивная передача, и мужчины много не потеряли. И все же Пейтон решилась отвлечь сэра Генри от интересного зрелища.

— Когда я шла по лесу, — сказала она, — на меня выехал всадник. Он назвался вашим отцом.

— Его имя Дункан. Мы немного с ним не в ладах, не сошлись во взглядах на ведение дел в поместье. Прежде, когда отец управлял делами, небрежность и бессмысленные расходы были здесь правилом. Я не стал с этим мириться и взял бразды правления в свои руки. Вот отец и дуется на меня, но зато поместье теперь дает приличный доход.

— Но вы могли нанять управляющего. Почему вы сами занялись хозяйственными делами?

— Сам не знаю, — ответил Генри. — Видно, у меня такое призвание. А почему вы стали работать в туристском агентстве?

— Я люблю путешествовать.

— А муж не возражает против ваших частых отлучек?

— Барри смирился. Сам он не охотник до путешествий, живет по заведенному распорядку. Он всегда хотел стать врачом, но пошел в дантисты, наверное, лишь потому, что зубные врачи принимают больных строго по расписанию. Дантиста не подымают ночью с постели.

— Сейчас не ночь, и если мы подымем его со стула, то, полагаю, он не станет противиться. — Сэр Генри растянул губы в улыбке. — Нас ждет мой отец. Я только что разговаривал с ним по телефону. Кстати, вы заинтриговали его.

Дункан и его жена Эйлин, поразившая Пейтон ожерельем из крупного жемчуга, жили в величественном вытянутом в длину доме с колоннами по фасаду, центральная часть которого была увита плющом.

Чтобы придать своим владениям еще большую привлекательность, Дункан не раз пытался завести оригинальные новшества, надеясь поражать ими воображение визитеров. Однако все его начинания заканчивались плачевно, и Пейтон не удалось ни полюбоваться тюленями (животные подохли в пресной воде), ни побродить по замысловатому лабиринту (тот рухнул, как карточный домик, при первом же порывистом ветре), и потому ей пришлось удовольствоваться обычным застольем.

За столом Пейтон чувствовала себя посторонней. Она не знала людей, о которых шел разговор, и не была в курсе событий, которые обсуждали. К тому же и речь собравшихся за столом была нечленораздельная. Казалось, что рты собеседников забиты мелкими камешками, и говорившие напрягали все силы, чтобы их случайно не выплюнуть.

Отчетливо говорил один попугай, время от времени подававший из клетки резкий с хрипотцой голос. Пейтон улыбалась, глядя на птицу, да разглядывала собак, разгуливавших по залу, одна из которых тоже не осталась к ней равнодушной: попыталась залезть под юбку.

И все же Пейтон была довольна: она попала в иной, доселе незнакомый ей мир, казавшийся раньше недоступным. Да и разве попадешь в великосветское общество, оказавшись замужем за дантистом? Правда, она очутилась здесь благодаря мужу, но всему помог случай.

Ее размышления прервал громкий голос Дункана:

— Завтра утром я собираюсь на биглинг.[51] Кто со мной?

— Я, — вызвалась Пейтон. — А что такое биглинг?

Все рассмеялись. Желающих отправиться на охоту больше не оказалось.

Пейтон подняли в шесть утра. Ее уже ждал Дункан. Рядом с ним стояли выжлятник[52] и трое его подручных, у ног которых крутилась свора собак с гладкой короткой шерстью с черным окрасом, разбавленным у одних желто-коричневыми, а у других — белыми пятнами.

Во дворе было холодно, и Пейтон поежилась. Заметив ее движение, Дункан вынул из сумки термос и, наполнив стаканчик, улыбнувшись, проговорил:

— Кофе с бренди. Согрейтесь.

И в самом деле, Пейтон стало теплее. А вскоре она и вовсе согрелась, шагая вместе с Дунканом по грязному полю следом за умчавшимися с громким лаем собаками, которым полагалось выследить и затравить кролика.

Но вот лай собак стих, и только издали доносился призывный звук охотничьего рожка.

— Охоту нам уже не догнать, — произнес Дункан. — Да и ладно. Хотите посмотреть грот? Он неподалеку, на берегу вон того озерка. Этот грот — мое детище. Я стилизовал его под естественную пещеру.

Грот, выложенный из ноздреватого камня, ракушек и кораллов, на естественную пещеру, в представлении Пейтон, вовсе не походил, но она спорить не стала, тем более что Дункан опять протянул ей стаканчик с привлекательным напитком из термоса.

— Вы еще долго погостите у нас? — спросил он.

— К сожалению, мы сегодня вечером уезжаем.

— Жаль, — процедил Дункан. — Впрочем, можно устроить, чтобы вы приехали снова.

— Это было бы здорово! — простодушно воскликнула Пейтон. Опомнившись, она посчитала, что ее восклицание сошло за американскую непосредственность. — А вы когда-нибудь были в Нью-Йорке?

Дункан медлил с ответом, пожирая ее глазами.

И этот туда же, решила Пейтон. Да только он похож на перезрелую сливу. Небось, мошонка болтается у колен.

— Я не был в Нью-Йорке уже лет двадцать, — наконец ответил Дункан. — Не было надобности. Возможно, еще и съезжу. Скажите, а вы давно замужем?

— Мне кажется, целую вечность. Замужество мне уже опостылело.

— Вот-вот, — Дункан неожиданно оживился. — Я всегда искренне удивляюсь, если кто-то мне говорит, что счастлив в супружестве.

— Мне нравится секс, — доверительно продолжила Пейтон, — но с мужем настоящего удовольствия не получишь.

Дункан рассмеялся.

— Вы весьма непосредственны, — сказал он. — Впрочем, возможно, это знамение времени. Со времен моей молодости многое изменилось.

— А что именно? — поинтересовалась она. Дункан замялся.

— Сразу и не ответишь, — задумчиво произнес он. — Да вот взять хотя бы спиртные напитки. Теперь никому и в голову не придет пить джин с итальянским вермутом. Вкусы испортились, упростились.

Пейтон невольно хмыкнула: своеобразная иллюстрация перемен. Суждение человека из великосветского общества, в котором ей удалось неожиданно побывать, да и то благодаря Барри. И будь она с мужем, то провела бы время иначе — пустилась бы в настоящее приключение, не сравнимое с биглингом, хотя для того и пришлось бы идти в какой-нибудь бар, чтобы завести романтическое знакомство. Но могло случиться и по-другому. Возможно, пришлось бы скучать в гостиничном номере или бродить по музеям, превратившись в туристку.

— Бог мой! — неожиданно воскликнул Дункан, взглянув на часы. — Нам пора возвращаться, иначе опоздаем на ланч. Дорогая, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Вы живете своим умом, у вас яркий характер. Когда будете снова в Англии, но только одна, дайте мне знать. Я с вами непременно увижусь.

Однако снова побывать в Англии Пейтон было не суждено. Вскоре она забеременела и не могла представить себе, что в таком непривлекательном состоянии ей откроют объятия и пылко произнесут: «Вы такая очаровательная. Я не могу без вас жить и возьму вас к себе вместе с ребенком».

Затем она родила, и начались бесцветные будни, связанные с заботой о сыне. Пейтон кормила его, меняла ему пеленки, ежедневно гуляла с ним, ходила с ним по врачам. Казалось, Кэш все время болел — отит, насморк, понос, экзема сменяли друг друга.

Перед тем как родить, Пейтон наивно предполагала, что, разрешившись от бремени, она станет вести размеренную, спокойную жизнь, занимаясь домашним хозяйством и гуляя с ребенком в парке. Действительность посмеялась над ней. Как правило, бессонные ночи, утомительное кормление грудью, неизменно сопровождавшееся отрыжками малыша, грязные пеленки, испускающие зловоние, бесконечный оглушительный плач вечно чего-то требующего ребенка — вот с чем столкнулась Пейтон.

Бессонные ночи сделали свое дело. Она осунулась, подурнела, не подымал настроения и отвисший дряблый живот, а на оздоровительную гимнастику ни сил, ни времени не хватало. Все время занимал Кэш.

Однажды, когда он стал уже ползать, Пейтон расстелила на полу одеяло, чтобы дать ребенку возможность поупражняться. Однако не прошло и минуты, как Кэш перевернулся на спину и без видимой причины заголосил, растирая руками слезы. Его лицо сморщилось, покраснело, мелькнули редкие зубы. Он казался маленьким, сморщенным старичком, капризным и желчным. Пейтон опустилась на пол и, прислонившись к стене, нервически рассмеялась. Потянуло зловонием, но она даже не шевельнулась.

В комнату вошел Барри. Он недоуменно взглянул на Пейтон, затем подошел к ребенку и, подняв его, положил на столик для пеленания.

— Успокойся, не плачь, — мягко произнес Барри. — Сейчас снимем все грязное и хорошенько помоемся. Зачем тебя так укутали? Жара, а кондиционер не работает.

Оставив на столике грязный зловонный сверток, Барри снова взглянул на Пейтон и, забрав ребенка с собой, вышел из комнаты.

Глава двадцать первая

— Я буду нежен, — сказал Джермано, — больше боли не причиню. Наоборот, ты получишь настоящее удовольствие. — Он открыл принесенный с собою тюбик и, выдавив на ладонь столбик белого крема, извлек из трусов свой огромный член и принялся его натирать.

Пейтон легла на кровать, но перед тем как опустить голову на подушку, поймала свое изображение в зеркале, висевшем на двери. Она походила на мотылька, попавшего в вентилятор, — вся в поту, косметика расползлась, прическа распалась, и волосы рассыпались по плечам. В то же время она изнемогала от вожделения.

Но вот пенис снова вонзился ей между ног, и ей опять показалось, что влагалище разрывается. Намазанный кремом член меньше не стал. А вдруг она забеременеет? Джермано презервативом пренебрегает.

Когда Пейтон встречалась с Эрни, она пошла к гинекологу, чтобы поставить противозачаточный колпачок, после чего, перед тем как отдаться страстному португальцу, неизменно вспоминала об унизительной процедуре.

Тогда она, несмотря на уверения медсестры, что доктор скоро придет, долго сидела, расставив широко ноги, в гинекологическом кресле, напоминая индейку, которую собрались фаршировать. В конце концов появившийся гинеколог, похожий на мясника, настроения не улучшил.

— Шире ноги! — резко произнес он. — Еще! Еще!

Закончив осмотр с помощью какого-то аппарата, гинеколог скривил губы в улыбке и, казалось, испытующе посмотрел на нее, словно пытаясь определить, хватит ли у нее сил выслушать неблагоприятный диагноз.

— У вас шейка матки слишком большая, — наконец раздраженно произнес он, словно ничего подобного в практике не встречал. — Я вам поставлю колпачок семьдесят пятого размера.

Джермано перевернулся на спину, увлекая за собой Пейтон; теперь она оказалась сверху, а он, продолжая ее терзать, стал слегка пощипывать ей соски, и от этих легких щипков, похожих на слабое раздражение после комариных укусов, Пейтон пришла в еще большее возбуждение; это было физическое соитие — ни томных вздохов, ни любовного шепота.

Но вот Джермано сдвинул ей ноги, и Пейтон испытала оргазм, но тут же пришла в смущение — ей показалось, что вместе с фонтанчиками оргазма изливается и моча. Однако эта неприятная мысль сразу забылась, ибо Джермано вскрикнул, и по тому, как дернулся его член, Пейтон сочла, что не отстал и Джермано. И впрямь — он прижал Пейтон к себе и затих.

Теперь они лежали, словно приклеенные друг к другу, — как две морские звезды, выкинутые прибоем на камень и сморщившиеся от жаркого солнца, — и Пейтон на мгновение показалось, что она любит этого человека — пусть пожилого, пусть — с объемистым животом, но зато надежного, который не подведет и который может доставить женщине настоящее удовольствие. Она все еще с наслаждением ощущала, как его необычайно огромный член покоится в ее вульве.

Но вот Джермано наконец отстранился и, сев в постели, спросил:

— Выпьем шампанского?

— С удовольствием.

— Если хочешь, закажи себе и закуску. — Джермано спустил ноги с кровати и, прикрыв гениталии простыней, потянулся за буфетным меню, лежавшим на столике.

Открыв карточку, Пейтон поежилась: пицца — 23 доллара, коктейль из креветок — 28, икра — 105.

— Пожалуй, обойдусь без закуски, — сказала Пейтон.

Вводить Джермано в дополнительные расходы она постеснялась.

— Тогда закажи только шампанское, — согласился Джермано. — Поужинаем у Сюзанны. Она великолепная кулинарка, прекрасно готовит местные блюда. Зная, что буду есть у нее, я до этого стараюсь не наедаться. Но сначала нужно помыться.

Пейтон хотелось пооткровенничать, рассказать Джермано о муже, обычном дантисте, об опостылевшем доме, о непрестижной работе, посетовать на скуку и душевную пустоту. Пейтон знала, что он женат, но, может, и его жизнь небезоблачна.

Однако доверительного разговора не получилось. Джермано ушел в ванную комнату.

Едва Пейтон выбралась из машины, к ней с лаем, источая слюну, бросились две собаки. Их остановил окрик Джермано — собаки, видно, знали его, ибо, потеряв интерес к опешившей Пейтон, стали крутиться возле него.

Дом, около которого остановился автомобиль, находился на вершине холма, а к входу вела пологая лестница, по ступеням которой, казалось, скатывалась вода, но когда Пейтон подошла ближе, то с облегчением увидала, что это всего лишь фокус, рассчитанный на обман зрения, — вода, изливаясь из какого-то невидимого источника, падала сзади лестницы.

У входа в дом их встретил слуга. Он провел их через гостиную, посреди которой располагался фонтан, выбрасывавший струи воды из нутра двух стеклянных дельфинов, голубого и розоватого, и привел на террасу, на которой — кто на диване, а кто в кресле-качалке — сидело несколько человек.

Навстречу вошедшим с дивана поднялась крашеная блондинка, чьи светло-желтые волосы напоминали ворох соломы. Протянув руку Джермано и поцеловав Пейтон в щеку, она назвалась Сюзанной, после чего представила ей собравшихся на террасе.

Среди них был и Феликс Родригес. На этот раз он выглядел вялым и апатичным, а на лице его застыло капризное выражение, какое бывает у человека, привыкшего с детства, чтобы все его желания исполнялись, и которому чем-то не угодили.

Рядом с ним на диване сидел какой-то толстяк, имя которого Пейтон пропустила мимо ушей. Он мог бы показаться непривлекательным — грузность не украшает — но его спасала красивая голова, похожая на голову римского императора, и не было бы ничего необычного, если б на ней как знак воздаваемой почести покоился лавровый венок. Тяжелая золотая цепочка поперек жилета и бриллиант, сверкавший на пальце, прекрасно гармонировали с чувственными губами и мощным подбородком.

Невдалеке от них в кресле-качалке сидел рослый, хорошо сложенный, симпатичный молодой человек лет тридцати-тридцати пяти, по виду американец. Сюзанна назвала его Дайланом.

Общество мужчин, помимо Сюзанны, разделяла брюнетка с грациозной шеей, покатыми плечами и пышным бюстом. У нее были темные миндалевидной формы глаза, нежные щеки, изящная складка губ, но лицо ее портил нос, излишне длинный и острый.

— Шампанского? — предложила Сюзанна.

— А можно мне пройти в ванную комнату? — робко спросила Пейтон. — Я хочу умыться с дороги.

— Пойдемте, я провожу вас, — сказала хозяйка дома.

Ванная комната поразила размерами. Здесь размещалась не только ванна, похожая на бассейн, но и душ, несколько раковин, красивая вешалка. На полках стояли многочисленные горшочки с нежными орхидеями.

— Пойдемте, я покажу вам дом, — предложила Сюзанна, когда Пейтон вышла из ванной.

— Здесь бильярдная, — поясняла Сюзанна, водя Пейтон по дому, — здесь гимнастический зал, а это — комната моих сыновей; они выросли и со мной уже не живут.

Пейтон удивленно вскинула брови. Сюзанна выглядела на тридцать, не больше. Трудно поверить, что у нее взрослые сыновья.

Все объяснилось после того, как Сюзанна спросила:

— Вы приехали в Рио сделать подтяжку лица?

— Нет, — растерянно ответила Пейтон.

— Впрочем, вы еще молоды, извините. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Двадцать шесть? И вы проводите время с Джермано? Вам не кажется, что он для вас слишком стар?

— А сколько ему?

— А как по-вашему?

— Пожалуй, за пятьдесят. Может быть, шестьдесят.

— Но он все еще молодится. А вам всего двадцать шесть? Конечно, в такие годы думать о пластической операции рановато. А я подтяжку лица делала себе дважды. Мне уже сорок девять, но выгляжу лет на тридцать, не правда ли?

Пейтон искренне согласилась, и Сюзанна продолжила откровенничать.

— Джермано — мой бывший муж, но, как видите, мы с ним в дружеских отношениях. Я в хороших отношениях и с его новой женой. Правда, она живет в Сан-Паулу, и мы видимся редко. Я тоже устроила свою жизнь. Теперь у меня Дайлан.

Проведя Пейтон через картинную галерею, увешанную полотнами бразильских художников, и показав огромную кухню, Сюзанна остановилась около одной из многочисленных комнат и постучала. Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина в форменном одеянии, около ног которой толпились маленькие собачки.

— Это — Консуэла, моя экономка. — Сюзанна приветливо улыбнулась. — Я зову ее «мамой». Не знаю, что бы я делала без нее. — Почему женщина, которую она зовет «мамой», носит форменную одежду, хозяйка дома не пояснила.

— Впрочем, у меня большой штат прислуги, — проговорила она, позволив Консуэле уйти к себе. — А что делать? Стоит нанять служанку, как она слезно просит пристроить и ее мужа, а через неделю-другую заговаривает о своих братьях и сестрах. Потом доходит очередь до кузин и кузенов. Всем надо на что-то жить. Правда, я и плачу им немного.

Пока Сюзанна водила Пейтон по дому, на террасе накрыли стол к ужину, открыв над ним зонт, а на другом столе, чуть поменьше, появились блюда с закусками. Однако гости Сюзанны, не обращая внимания на еду, нюхали кокаин.

— Пейтон, вам кокаин или сигарету с марихуаной? — спросила хозяйка дома, а затем во всеуслышанье заявила: — Ей двадцать шесть лет, а тебе, Джермано, на ее взгляд, шестьдесят.

Пейтон съежилась, покраснела, не зная, куда глаза девать.

— Как же ты, Джермано, еще ловишь мышей? — не унималась Сюзанна. — Пейтон, ему едва перевалило за пятьдесят. Просто вы еще сами достаточно молоды, и людям намного вас старше непроизвольно накидываете лишний десяток. А по мне, Джермано и пятидесяти не дашь. Пять лет назад я заставила его сделать подтяжку. Морщины у глаз ему еще шли, но шея была ужасна. А теперь посмотрите: упругая, эластичная, прямо на загляденье. И ни одного шрама. — Сюзанна подошла к своему бывшему мужу и задрала ему голову, демонстрируя чудеса косметического искусства.

Тем временем Феликс подмигнул Пейтон и сделал жест в сторону ящичка с кокаином. Пейтон решилась — была не была, пожалуй, можно попробовать, и лучше сделать это сейчас, когда на нее не обращают внимания: на террасе завязался разговор о пластических операциях.

— А мне всего тридцать два, — раздался голос остроносой брюнетки. — Подтяжку лица я пока делать не собираюсь, но мне часто советуют выправить форму носа.

— Ни в коем случае! — запротестовал грузный мужчина, похожий на римского императора. Его тонкий писклявый голос никак не сообразовывался с его внешними данными. — Ваше лицо напоминает лики мадонн с полотен Фра Анжелико,[53] а ваша линия носа — та же, что и у Борджиа.[54]

Белый порошок опаски не вызвал — не яд же, на самом деле. Однако Барри ей неоднократно рассказывал о вреде наркотиков и даже ссылался на какую-то несчастную женщину, у которой то ли от ЛСД, то ли от кокаина стали крошиться зубы. Ладно, решила Пейтон, можно рискнуть.

Риск обернулся кашлем и навернувшимися слезами. Пейтон едва не бросилась в ванную, но сумела сдержаться: проявить на людях слабость показалось неподобающим. Однако спустя короткое время она, к своему немалому удивлению, ощутила неожиданный прилив сил и даже беспечность, ей вовсе несвойственную. К тому же у нее развязался язык, и она стала без умолку тарахтеть, хотя разговорчивостью сроду не отличалась — вряд ли она говорила о чем-то умном, как она потом рассудила.

Пейтон вернулась в гостиницу в три часа ночи. Она не могла сомкнуть глаз и, лежа в постели, апатично смотрела на щербатую восковую луну, перемещавшуюся над сумеречной Корковадо,[55] пока вершину горы не окрасили первые солнечные лучи.

Апатия сменилась смятением. До чего она докатилась? Правда, измена мужу не в счет — с кем не бывает. Тем более что она влюбилась в Джермано и связывала с ним свои надежды на будущее. Но теперь эти ожидания рухнули. Джермано никогда не предложит ей переехать к нему. Теперь она и уважения не заслуживает, не то что любви.

Сама во всем виновата. Как ей могло взбрести в голову предложить Джермано и Феликсу улечься в одну постель вместе с ней? В голове остались лишь обрывки воспоминаний: они пили водку, затем снова нюхали кокаин, потом она сидела у Феликса на коленях, сдуру решив, что Джермано приревнует ее, а приревновав, воспылает к ней страстью.

Сон не шел — в желудке начались рези. Мешанина из водки, шампанского и острых бразильских блюд дала о себе знать. Пейтон стало тошнить. Она встала с постели и побрела в ванную комнату. Склонившись над раковиной, засунула в рот два пальца. Из горла хлынула мерзкая полужидкая масса. Почувствовав облегчение, Пейтон помыла руки, лицо, почистила зубы; затем подошла к ванной, открыла кран.

Оставив ванну наполняться водой, Пейтон прошла в гостиную. В комнате было полутемно, свет пробивался лишь через щель между оконными занавесками. Джермано спал на диване под простыней, его толстый живот ритмично вздымался и опускался. Пейтон вздохнула — ее надежды не оправдались.

Когда ванна наполнилась, Пейтон бросила в воду желтые кристаллики соли. Запахло лимоном. Приняв ванну, Пейтон почувствовала, как по телу разливается умиротворяющее тепло, и ей показалось, что она заново родилась. Она залезла в постель и заснула сном праведницы.

Когда она открыла глаза, было совсем светло. Джермано в номере не было. На столике у кровати стоял небольшой поднос, а на нем кофейник и чашка. Пейтон наполнила чашку и подошла с ней к окну. Небо было безоблачным, и на вершине Корковадо ясно была видна фигура Христа Спасителя с воздетыми и расставленными руками. Но только фигура эта была видна со спины. Пейтон поежилась.

Кофе оказался чуть теплым, но она его выпила.

Глава двадцать вторая

— Пейтон, ты деградируешь, — буркнул Донни. — Превратилась в обыкновенную домохозяйку.

Пейтон опешила: ничего обиднее Донни сказать не мог. Неужели она и впрямь опустилась и теперь пригодна лишь для того, чтобы обихаживать мужа и воспитывать сына? Впрочем, Донни успел накачаться пивом и, возможно, просто чешет язык. И все же обидно. Не для того она приехала во Флориду, чтобы выслушивать едкие замечания.

Было время школьных каникул, и Пейтон, захватив с собой Кэша, которому пошел шестой год, приехала во Флориду, чтобы повидаться не только с Донни, но и с Кэти, своей сестрой, и с двумя своими племянницами, Мирабел и Анитой, которых давно не видела. К тому же теперь у Кэти жила и Нелл.

Пейтон предложила и Барри отправиться вместе с ней, но он категорически отказался, сославшись на занятость на работе. И вообще, он всегда планировал свой отпуск заранее, за полгода, и на этот раз выбрал апрель, намереваясь посвятить время рыбалке в самый жор рыбы.

Отказ мужа Пейтон не огорчил. Проводить отпуск с Барри — скучища. Стоило с ним куда-то приехать, он, изучив дотошно путеводитель, старался осмотреть все достопримечательности «райского уголка», которыми чаще всего оказывались музеи. Однако музейные экспонаты Пейтон не привлекали. Даже среди достопримечательностей Парижа, куда они с Барри как-то ездили на уик-энд, на нее произвели впечатление одни катакомбы, где в многочисленных помещениях, куда вели подземные галереи, были собраны человеческие кости и черепа, привезенные с безымянных захоронений. Никто не знал, кому принадлежат эти кости, пожелтевшие и покоробленные от времени. Кому дело до мертвых? Да и до живых тоже. Кого интересуют их надежды, мысли, стремления? На Барри катакомбы произвели зловещее впечатление.

— Зря потратили время, — заключил он тогда.

Услышав от мужа, что во Флориду он не поедет, Пейтон разыграла негодование, закончившееся просьбой дать денег, достаточных для того, чтобы остановиться в гостинице. Она не хотела утруждать Кэти, в доме которой было тесно и без нее. Кэти жила в Саут-Бич, работая в рекламном агентстве, услугами которого пользовались гостиницы этого городка, и Пейтон надеялась, что сестра добьется для нее скидки.

Кэти развелась с мужем, и ей жилось трудно. Мануэль, ее бывший муж, часто запаздывал с выплатой алиментов, а сама Кэти зарабатывала немного. К тому же кроме детей на ее шее теперь сидела и Нелл. Хватало ей и волнений: дочери подрастали, и Кэти опасалась, что за ними не уследит. Особенно ее беспокоила Мирабел, которой было уже пятнадцать — того и гляди забеременеет. «У нее на уме одни парни», — жаловалась она.

Зато Донни остепенился. Выйдя из диспансера, где его излечили от наркомании, он устроился на работу и, скопив денег, приобрел бар, который держал вместе со своей новой женой. Правда, сейчас ему приходилось в основном хозяйничать самому, ибо его жена была на сносях. С ними жила и десятилетняя Бритни, дочь Донни от первого брака.

Устроившись в гостинице, Пейтон в первый же день пошла с Кэшем на пляж. Однако искупаться не довелось. Затащить Кэша в воду оказалось немыслимым, а попытка оставить сына на берегу закончилась оглушительным ревом. Пейтон могла бы пренебречь его недовольством и пойти искупаться, но она заведомо знала, что такая беспечность выльется в нервотрепку: утешить Кэша будет непросто. И всему виной Барри: он привык потакать ребенку. Вечно уступает ему — лишь бы не плакал. Разве при этом проявишь твердость? Снисхождение и уступки ребенку более по душе. Но только идут ли они на пользу? Ребенок может вырасти эгоистом.

Пришлось вернуться в гостиницу.

Приняв душ и одевшись, Пейтон забрала с собой Кэша и пошла вместе с ним в местный бар, куда обещал прийти Донни. Он уже сидел за одним из столиков и пил пиво. Для Кэша нашлось кресло-качалка. Пейтон заказал ему стакан молока, а себе водку с тоником. Кэш все еще дулся, и даже Донни, как ни старался, расшевелить его не сумел.

— Серьезный мальчик, — заметил Донни и с гораздо большим энтузиазмом стал рассказывать Пейтон о недавно купленном баре, который, как он надеялся, принесет ему весомую прибыль.

— Хочу дать своему заведению какое-нибудь звучное, привлекательное название, но пока ничего в голову не приходит, — заключил он свой рассказ.

— Назови его «У Пьянчужки Донни», — улыбнувшись, сказала Пейтон, без всякой мысли его задеть.

Она просчиталась: Донни обиделся.

— Пейтон, ты деградируешь, — буркнул он. — Превратилась в обыкновенную домохозяйку.

Пришел черед обидеться Пейтон. Впрочем, стоит ли обижаться на брата? Они росли вместе и всегда были в дружеских отношениях. Детьми вместе бегали нагишом и вместе купались. Донни, не стесняясь, писал при ней, и первым пенисом, который ей удалось увидеть, был пенис ее старшего брата. Впрочем, тогда созерцание этого органа привело ее к единственной мысли: писать стоя гораздо удобнее. Созерцание голой сестры навело Донни на более практичную мысль. Ему пришло в голову заработать на ней, и он уговорил Пейтон демонстрировать письку своим приятелям — не бесплатно, а за десять центов за минутный просмотр. Во дворе нашлось укромное место, где Пейтон, сняв трусики, ложилась на заготовленную подстилку. Аппетиты Донни росли, и в конце концов он повысил плату до двадцати пяти центов. Правда, на том дело и кончилось.

Донни проводил Пейтон и Кэша до дома Кэти, а затем, сославшись на занятость, отправился в свое питейное заведение. Кэти, высокая и все еще стройная женщина, хотя и была старше Пейтон на одиннадцать лет, выглядела достаточно хорошо, хоть и успела обзавестись морщинками под глазами. А вот мать выглядела ужасно, и Пейтон даже поначалу подумала, что Нелл ее не узнала. Кэти подозревала, что у матери болезнь Альцгеймера.

Однако присущего ей самомнения у нее не убавилось, и, едва сели за стол, Нелл завела старую песню.

— Я сделала из вашего отца человека. Кем он был? Чидокумо. А кем стал? Чидлом. А чем он мне отплатил? Бегал за каждой юбкой, а однажды я застала его с любовницей. Конечно, я с ним незамедлительно развелась. Но только он и тут меня обманул. Оставил на жизнь какие-то крохи, хотя у него на счете лежали большие деньги. А чьи это были деньги? Мои! Доставшиеся мне по наследству. Ваш отец меня обобрал.

— Ма, успокойся, — сказала Пейтон. — Я разводиться с Барри не собираюсь, а если дело и дойдет когда-нибудь до развода, то непременно добьюсь справедливого раздела имущества. Кроме того, я и сама могу о себе позаботиться работаю.

В комнату вошла Мирабел. Ее высокая, гибкая, грациозная фигура дышала пробуждающейся женственностью. У нее было милое личико, на котором сияли жизнерадостностью глаза и заливались румянцем щеки, придававшие ей вид спелого персика, а на плечи пышными локонами падали темно-каштановые волосы, отсвечивавшие бронзой там, где их касался солнечный луч, падавший из окна.

Пейтон ей позавидовала. Хотя она и считала себя до сих пор привлекательной, былую свежесть она давно потеряла. Знает ли Мирабел, каким сокровищем обладает? Разумеется, нет. А ведь у женщины красота — единственный капитал, но только им толково распорядиться мало кто успевает. Куколка превращается в красивого мотылька, но век его короток.

— Как поживаешь, тетя? — спросила Мирабел.

— Прекрасно, — ответила Пейтон. — А ты изумительно выглядишь: повзрослела, похорошела. Посмотри, даже Кэш уставился на тебя.

— Мирабел, займи Кэша, — сказала Кэти. — Пойди с ним во двор. — Проводив детей взглядом, она воодушевленно продолжила: — А нам не грех выпить за встречу.

На столе появилась фруктовая водка с содовой.

Поднявшись из-за стола и отведя Кэти в сторону, Пейтон произнесла:

— У мамы скоро день рождения. Ты помнишь об этом?

— Я даже уже думала о подарке. Что скажешь насчет вибратора?

— Зачем в ее годы вибратор? — Пейтон опешила.

— Вибратор годится для разных целей. Они продаются даже в аптеке. С помощью вибратора можно делать массаж.

— А что, неплохая мысль. Вхожу с тобой в долю.

Со двора донесся радостный возглас Кэша.

— А где Анита? — спросила Пейтон.

— Шляется где-то. Я ей сказала, что вы приезжаете. Наверное, скоро придет.

— Мирабел превосходно выглядит. Да и ты…

— Не хвали, — перебила Кэти. — Были бы деньги, я действительно привела бы себя в порядок: сделала бы подтяжку лица, занялась бы зубами, а там, глядишь, на меня бы кто и позарился. Замужество — радость невелика, но без мужа приходится еще хуже. Мэнни был не подарок, но он приносил деньги, а иногда вспоминал и о сексе. Так что, Пейтон, не разводись, даже если припрет. Впрочем, хватит о грустном. Скажи, вы надолго приехали?

— До понедельника. Кстати, я не прочь увидеться с братом Мэнни.

— Луисом? Пейтон кивнула.

— Если хочешь, — сказала Кэти, — я позвоню ему, не откладывая. Но только не забудь, завтра вечером мы идем к Донни. Он хочет лишний раз похвастаться баром. С Луисом ты можешь встретиться утром, а с Кэшем я посижу.

Как сообщила Кэти, Луис с радостью согласился встретиться с Пейтон, пообещав свезти ее на «блошиный рынок» и показать местные магазины.

— Уцененных товаров, — добавила от себя Кэти.

На следующее утро она вместе с Анитой пришла в гостиницу и забрала Кэша, который обрадовался Аните не меньше, чем Мирабел. Луис заехал за Пейтон на спортивной машине и, покатав немного по городу, свез ее на «блошиный рынок», а в магазинчике на Линкольн-авеню купил ей за пять долларов ожерелье.

— Коралловое, сувенир из Флориды, — пояснил он.

Пришло время ланча, и Луис остановился у небольшого кафе. Пейтон проголодалась и с удовольствием налегла на салат из латука с беконом, яйцом и сыром. Луис заказал и вино и поначалу крепился, не пил, помня, что за рулем, но в конце концов не сдержался и глубокомысленно заявил, что если выпьет стакан вина, ничего страшного не случится.

На обратном пути в гостиницу Пейтон попросила остановиться у комиссионного магазина. В секции женской одежды на вешалке висели свитеры, юбки, платья — в большинстве растянутые, бесформенные; к тому же от них несло потом.

— Пейтон, пойдем отсюда, — раздраженно произнес Луис. — В этом магазине не продохнуть. Такое чувство, словно ты в битком набитом автобусе, в который затесались бездомные. Вонища невыносимая.

— Потерпи немного, Луис, — ответила Пейтон нарочито капризным голосом. — Я еще не все посмотрела. — Она чувствовала, что нравится Луису, и ей хотелось хотя бы чуточку покомандовать им.

Пейтон обвела его взглядом. Черноглазый, широкоплечий, с коротко подстриженными волнистыми волосами, волевым подбородком и твердой решительной складкой губ, он производил неизгладимое впечатление. Ее тянуло к нему. Наверное, ее поразила стрела Амура, затаенно решила Пейтон, но если этот бог действительно существует, он, видно, не обошел вниманием и Луиса.

Пойти к Донни на вечеринку Луис, сославшись на занятость, отказался, но, расставаясь с Пейтон, спросил:

— Может быть, встретимся завтра вечером? Пейтон кивнула.

— Тогда в восемь, — уточнил Луис. — У нас сейчас много работы, готовимся к презентации, а завтра будем работать и за полночь, но вечером я сделаю перерыв.

На вечеринке у Донни без Луиса было скучно. Скучали и дети: Бритни, Мирабел и Анита. Глядя на них, Пейтон невесело размышляла о том, что их ждет уже в недалеком будущем — по всей видимости, наркотики, исключение из школы за недостойное поведение, потеря девственности, беременность…

Бар Донни, низкопробное заведение, больше похожее на притон, находился на берегу, вдаваясь в море террасой, укрепленной на сваях, над которой летали тучи москитов, издававших унылый звон. Стоял стрекочущий влажный флоридский вечер, пропахший цитрусовыми, морской солью и лодочным бензином. Парни со стянутыми в «конский хвост» волосами пили бурбон и пиво, не обращая внимания на женщин, одетых в синие джинсы и хлопчатобумажные футболки с гофрированными манжетами и треугольным вырезом на груди — стиль начала семидесятых годов, который без изменений опять вошел в моду. На террасе крутились дети, место которым в это позднее время было явно в постели. Они кидали кусочки хлеба и чипсы в воду, поверхность которой была покрыта пятнами машинного масла, да вставляли палки в щели настила — Тиффони, Хитеры, Джейсоны, которые со временем вырастут и сменят у стойки бара своих родителей.

При других обстоятельствах Пейтон не преминула бы познакомиться с каким-нибудь подвыпившим парнем, но перед ее глазами все еще стоял Луис. Вот с кем она бы не отказалась провести этот вечер. Настроение стало портиться. Жена Донни встретила ее неприветливо, а Кэти, изрядно выпив, стала вязаться к какому-то парню, по виду сельскохозяйственному рабочему. Почувствовав смертную скуку, Пейтон взяла такси и, заплатив сорок долларов, вернулась с Кэшем в гостиницу.

Уложив Кэша спать, она и сама стала приготавливаться ко сну, когда в дверь постучали. Пейтон всполошилась — неужели Луис? — а она смыла косметику.

— Кто там? — спросила Пейтон.

Из-за двери послышался бас:

— Коридорный.

Пейтон насторожилась: подозрительный голос. А вдруг это грабитель или насильник? Однако решив, что в случае опасности закричит, Пейтон открыла дверь. Но на пороге и впрямь стоял коридорный. В руке он держал небольшое ведерко с обложенной льдом бутылкой мартини. Пейтон взяла ведерко и увидела лежавшую внутри карточку. На ней было написано: «Надеюсь, тебе понравится это вино. Мы с тобой прекрасно провели время. Луис». Пейтон пить не хотелось, но, расценив красивый жест Луиса как романтическое проявление чувств, она откупорила бутылку.

Луис назначил встречу у моря в живописном, красивом месте недалеко от гостиницы, где берег опускался к воде коралловыми террасами, переходя у самой воды в ступени. На этих ступенях они и расположились втроем — Пейтон, Луис и Кэш, и она, глядя на море, затаенно размышляла о том, что у нее еще будут дети, но только теперь от Луиса, похожие на него, такие же черноглазые, и они все вместе будут жить во Флориде на берегу теплого моря.

А вдруг Луис — гей?

Словно чтобы развеять ее сомнения, Луис застенчиво произнес:

— Ты давно нравишься мне.

— Давно? — удивилась Пейтон.

— Ты произвела на меня впечатление еще в свой первый приезд сюда. Это было… лет пять назад.

— Шесть, — поправила Пейтон. — Но, знаешь, я ничего подобного не заметила и даже полагала тогда, что тебя влекут только парни.

— И девушки тоже.

Пейтон опешила. Он сказал «тоже» — значит все-таки гей.

— А ты спал с какой-нибудь девушкой? — спросила она.

Луис промычал нечто невразумительное.

— У тебя была девушка? Как ее звали?

— Сьюзен, — неохотно ответил Луис.

— А ты спал с ней?

— Хочу на качели, — вмешался Кэш.

Невдалеке среди разбросанных по берегу пальм виднелись аттракционы: карусели, горка, качели… Пришлось идти в парк. Луис занялся Кэшем, усадив его на качели, а Пейтон опустилась на одну из скамеек, стоявших неподалеку, нимало не сомневаясь, что Кэш, устав за день, скоро начнет капризничать.

Так и случилось. Едва Кэша стали снимать с качелей, он заупрямился, несмотря на обещание привести его сюда на следующий день, а затем повалился на землю и заорал благим матом. Луис склонился над ним, намереваясь поднять, но Пейтон остановила его.

— Не поднимай ребенка, — сказал она. — Пусть немного побесится. Увидит, что на него не обращают внимания, и успокоится сам.

Однако Луис поступил по-своему. Он поднял Кэша и сел рядом с Пейтон, устроив мальчика у себя на коленях. Через пять минут Кэш заснул.

— Хороший мальчик, — произнес Луис. — Он просто устал.

— Скажешь тоже, хороший, — вскипела Пейтон. — Несносный мальчишка! Впрочем, его избаловали. Заслуга мужа — потакает его капризам.

— Может, ты пригласишь меня в номер? — спросил Луис.

— Конечно, пойдем! — Пейтон воодушевилась. — Выпьем чего-нибудь. Дай мне ребенка. Я сама понесу его: у тебя на руках он проснется.

Пейтон вся взмокла, но Кэша до гостиницы донесла. Войдя в номер, она положила мальчика на кровать, а сама отправилась в ванную. Когда она возвратилась, Луис, устроившись на кровати, смотрел телевизор. Пейтон позвонила в буфетную. В трубке послышался мужской голос:

— Извините, но сейчас вас некому обслужить. Я в буфетной один. Если хотите, можете прийти сами и взять спиртное с собой.

— За спиртным придется идти самой, — сообщила она. — Что тебе принести?

— Закажи на свой вкус, — равнодушно ответил Луис.

Когда Пейтон вернулась в номер, Луис все еще лежал на кровати. Окинув Пейтон сонным взглядом, он потянулся за бокалом с вином.

— Который час? — спросил он.

— На моих часах половина одиннадцатого, только они, как правило, врут.

— Пожалуй, на работу я не вернусь, — апатично произнес Луис.

— Конечно, какая в это время работа! — воодушевленно сказал Пейтон. — Уже поздно, пора и на боковую. Кстати, тебе не мешает свет?

— Немного резковат. Бьет прямо в глаза.

Пейтон щелкнула выключателем. Комната погрузилась в кромешную темноту.

— Я зажгу свет в кладовке и приоткрою немного дверь, — сказала Пейтон. — Будет уютнее.

— Посмотри, Луис, в двери кладовки дырочки, и они светят, как звезды, — восхитилась она, довольная произведенным эффектом.

— Это отверстия для проветривания, — бесстрастно заметил Луис.

— А мне кажется, они просверлены для того, чтобы подглядывать из кладовки. Оттуда видны обе кровати, а на кроватях занимаются сексом.

Намек не подействовал. Луис взглянул на спящего Кэша и задумчиво произнес:

— У тебя симпатичный сын. К тому же сообразительный.

— Скорее — себе на уме, — ответила Пейтон. — В обществе взрослых старается настоять на своем, а сверстникам всегда уступает.

Луис допил вино, поставил бокал на столик и, откинувшись на подушку, пробормотал:

— Что-то клонит ко сну. Если не возражаешь, останусь у тебя на ночь.

— Конечно! — воскликнула Пейтон. — Мы чудно проведем ночь.

Луис отвел глаза в сторону, а затем скованно произнес:

— Я все же предпочитаю парней.

Пейтон оторопела. На нее как будто вылили ушат холодной воды. Значит, Луис все-таки голубой. Но что за странное удовольствие совать пенис в задний проход другому мужчине? Однако Луис говорил и о девушках. Наверное, сочинял. А что если проявить активность самой: расстегнуть ему молнию на ширинке и, возбудив его член, самой ввести его внутрь?

— У тебя есть презерватив? — спросила она. — Я сама все устрою. Тебе понравится.

— Я, пожалуй, пойду, — Луис спустил ноги с кровати. — Работы невпроворот.

— Ты не хочешь получить удовольствие?

— Извини, обойдусь. Рад был видеть тебя. Спасибо за выпивку.

Когда за Луисом закрылась дверь, Пейтон прошла в ванную комнату и склонилась над раковиной. Ее вырвало.

Глава двадцать третья

Пейтон не знала, что делать. Она не могла вернуться в Нью-Йорк с пустыми руками. В агентстве от нее ждали отчет о порядке приема туристов в Рио, а что она могла представить, если потеряла адрес курортного учреждения, в которое направлялась, и не имела ни малейшего представления, к кому обратиться, чтобы выполнять поручение.

Мало того, она пала в глазах Джермано. Надо же так напиться и одуреть, чтобы улечься в постель с двумя мужчинами! И зачем она соблазняла Феликса? Что, ей мало одного Джермано? Пейтон перечитала его записку. Он извинялся, что оставляет ее одну (деловые встречи, обед с друзьями) и обещал обязательно позвонить.

Пейтон задумалась. Может, все же удастся наладить с ним отношения? Но не сидеть же все время в номере, уподобившись школьнице, с замиранием сердца ожидающей звонка кавалера, который, возможно, и думать о ней забыл?

Придя к этой мысли, она решила сходить в бассейн. Купальный костюм доставил новое огорчение: цельнокроеный, хотя в моде давно бикини, в которые втискиваются даже тучные женщины с отвислой грудью и дряблыми ягодицами. Но другого у Пейтон не было. Надев поверх костюма халат, она вышла из номера.

В гостинице было жарко, но вода в бассейне оказалась холодной. Никто не купался. Не рискнула и Пейтон — не хватало простудиться накануне отъезда.

Пейтон вернулась в номер. Было около часа — время ланча — и Джермано мог вернуться в отель. Переодеваться она не стала, посчитав, что в купальном костюме наиболее соблазнительна. Однако он не пришел, и теперь она рассчитывала на то, что он вернется к шести, чтобы принять душ и поспать перед ужином.

Захотелось есть, Пейтон позвонила в буфетную, заказав кока-колу и «салат Цезаря».[56] Пейтон съела бы рыбу, жаренную на рашпере, но заказать дорогое блюдо она не решилась.

Джермано так и не появился. До шести оставалось около двух часов, и Пейтон сочла за лучшее прогуляться. Но что надеть? Она остановилась на джинсах и кофточке с длинными рукавами, вспомнив совет свекрови, что на улицах Рио следует появляться только в строгой одежде, прикрыв все женские прелести — иначе недалеко до беды: страстные латиноамериканцы своего не упустят. Правда, беда с ней уже случилась, но лишних неприятностей не хотелось. Она и так потеряла в глазах Джермано.

Одевшись, Пейтон вышла на улицу и неторопливо пошла по набережной вдоль берега моря. Под большим тентом стояли столики, за которыми пили пиво или тянули соломинками млечный сок из кокоса. Пива бы Пейтон выпила с удовольствием, но она опасалась, что стоит ей сесть за столик, к ней начнут приставать.

На набережной расположились торговцы, назойливо предлагавшие свой товар, и Пейтон едва отделалась от верзилы, торговавшего платьями, юбками и парео, сшитыми из вискозы с рисунком под тайский батик. Удалось ей увернуться и от мальчишек, навязывавших прохожим конфеты и жевательную резинку.

И все же Пейтон перешла на другую сторону улицы, но и здесь ей стало не по себе — одни шикарные магазины, витрины которых давали ясно понять, что без толстого кошелька сюда лучше не заходить.

Пейтон решилась зайти лишь в супермаркет. В магазине ее внимание привлек местный мед — прекрасный подарок для родителей Барри; подивилась она и упаковкам с икрой, совсем не таким, как в Штатах, к тому же с надписью на незнакомом ей языке; заинтересовалась она и баночным пивом неизвестных ей марок. Поколебавшись, она забрала две банки, а расплатившись за них, преисполнилась важностью: в бразильском незнакомом ей супермаркете она сориентировалась сама, не зная ни местных порядков, ни языка.

В небольшом кафе внутри магазина посетители из бумажных стаканчиков тянули напитки, по виду фруктовые. Пейтон хотелось пить, но меню было на португальском. Поразмышляв, Пейтон вздохнула и направилась к выходу.

Когда она вернулась в гостиницу, часы показывали половину шестого, однако Джермано все еще не пришел. Пейтон открыла одну из купленных банок, но пиво оказалось теплым, невкусным, и другую банку она поставила в мини-бар, хотя в нем не было льда. Лед могли бы принести из буфетной, но звонить, больше ничего не заказывая, она постеснялась.

Пейтон все еще питала надежду, что Джермано ей позвонит и они вместе проведут вечер. Воодушевленная этой мыслью, она занялась собой: приняла душ, уложила волосы феном, сделала макияж. Взглянув последний раз в зеркало, она с удовлетворением улыбнулась: синева ее взгляда стала неотразимой.

Когда же придет Джермано? Но тут Пейтон вспомнила и о муже. Барри может позвонить в ту гостиницу, в которой она предполагала остановиться, а не найдя ее там, чего доброго всполошится и позвонит ей на работу. Лучше самой ему позвонить. Уже половина восьмого — вероятно, он дома.

Однако Барри дома не оказалось, и Пейтон оставила сообщение, в котором, упомянув, что остановилась в другой гостинице, просила мужа не беспокоиться и ей не звонить, ибо уже завтра вечером вылетает в Нью-Йорк.

Позвонив домой и отчаявшись дождаться Джермано, Пейтон подумала, не сходить ли ей поужинать в ресторан, однако быстро отказалась от этой мысли, сообразив, что, не зная португальского языка, попадет в неудобное положение, сначала бессмысленно разглядывая меню, а затем неведомо как объясняясь с лощеным надменным официантом. Сочла она неудобным и заказать ужин в буфетной — Джермано и так сильно потратился на нее. Впрочем, поголодать тоже не вредно.

Ее размышления прервал телефонный звонок. Неужели звонит Джермано? Нет, звонил муж.

— Что произошло, дорогая? — раздался в трубке его взволнованный голос.

— В гостинице, в которой я собиралась остановиться, не оказалось свободных мест, — ответила Пейтон, — и я остановилась в другом отеле. Но здесь прилично, не беспокойся.

— Но ты же бронировала место в гостинице. Как могли тебе отказать? Безобразие! Я бы так этого не оставил.

— Барри, не волнуйся. Я чудесно устроилась. Скажи лучше, как дела у тебя.

— Прекрасно, только у машины полетела трансмиссия.

— Когда ты был за рулем?

— В том-то и дело. Это произошло на шоссе, и мне пришлось целый час ждать техпомощь.

— Это не страшно. Главное, что ты не попал в аварию. А как же ты вернулся домой? — В голосе Пейтон прозвучали тревожные недоуменные нотки.

Барри мог и погибнуть. Она не желала ему плохого, но если бы он насмерть разбился, она бы начала новую жизнь. Джермано мог бы купить ей квартиру в Рио, и она осталась бы здесь. Но откуда такие странные мысли? Бред какой-то. Она останется с Барри, ведь она любит его.

— Меня до дома дотянула техпомощь, — ответил он. — А чем ты сейчас занимаешься?

— Собираюсь выйти поужинать. Вернусь и сразу в постель. Я устала: сказывается смена часовых поясов.

— Не вздумай выходить из гостиницы. Тем более уже вечер. Закажи ужин в буфетной.

— Там дорого.

— Лучше немного потратиться, чем попасть в переделку. В Рио очень опасно. Будь осторожна.

— Барри, не волнуйся. Скоро увидимся.

Пейтон повесила трубку. Барри тревожится за нее, он ее любит. Впрочем, он не знает ее, создал себе иллюзию, и этим доволен.

Пейтон открыла сумку, чтобы достать пижаму, когда телефон опять зазвонил. Пейтон чуть не сказала: «Барри, я соскучилась по тебе», но в трубке раздался голос Джермано.

— Чао! — поздоровался он. — Звоню, чтобы узнать, как ты провела день.

— Прекрасно, — ответила Пейтон.

— А что ты собираешься делать? — Голос Джермано тонул в постороннем шуме — слышались смех и обрывки разговора на португальском.

— Сама не знаю, — сказала Пейтон, рассчитывая на то, что Джермано пообещает скоро вернуться или попросит ее приехать к нему.

— Жаль, что ты не со мной, — услышала Пейтон.

— Мне тоже, — сказала она.

— Сходи поужинать, недалеко от гостиницы ресторан. Хочешь, я закажу тебе столик?

— Идти одной в ресторан неприлично. Пожалуй, я лягу спать. Я еще не отошла от вчерашнего. Кстати, дай мне адрес Сюзанны, хочу поблагодарить ее за радушие. Надеюсь, я вела себя у нее не слишком разнузданно.

Ответ, прозвучавший в трубке, не успокоил: о вчерашнем ни слова. Джермано лишь сообщил адрес Сюзанны, а затем, поинтересовавшись, в котором часу она улетает, пообещал с ней вместе позавтракать.

— Спокойной ночи, — опустошенно сказала Пейтон и повесила трубку.

Несомненно, Джермано считает ее развратницей, которая годится лишь для того, чтобы с ней переспать. Но ее все равно тянет к нему. Почему она не призналась, что без него ей тоскливо и одиноко? Почему не попросила ее разбудить, когда он вернется? Может, лечь на его диван? Но если он придет не один, то сгоришь со стыда. Лучше лечь у себя. Когда Джермано придет, она, конечно, проснется и зайдет к нему в комнату.

Пейтон легла в постель, но заснуть не могла. Окно в спальне было полуоткрыто, и снизу, из какого-то номера, где, видно, устроили вечеринку, доносилось дружное пение. Песня «Теперь, когда мы нашли любовь, скажи мне, как нам с ней поступить» сменилась другой: «Нету женщины, нет и слез».

Эти песни Пейтон слышала на Ямайке во время своего медового месяца, но тогда они казались просто сентиментальными, атрибутом местного колорита, а теперь они неожиданно обрели очевидный смысл, навевая боль и тоску. Она тоже нашла любовь, влюбилась, как школьница, и тоже, как пелось в песне, не знала, что делать с этой любовью. К тому же ее любовь была, без сомнения, безответной. Но плакать она не станет. Безответная любовь — обычное дело. А сколько людей расходится, поклявшись друг другу в вечной любви? Он бросает ее, или она уходит к другому — разрыв, влекущий переживания, несравнимые по своему драматизму ни с какими иными чувствами. Она не доставит Джермано переживаний, с чувствами совладает. Нет женщины, нет и слез — с этой мыслью она и заснула.

Когда Пейтон проснулась, было уже светло. Из соседней комнаты слышался легкий шум. Пейтон вышла из спальни и увидала Джермано. Он был в одних плавках.

— Доброе утро, — произнес он. — Собираюсь в бассейн. Освежусь, переоденусь и сразу отправлюсь в офис. Вернусь в два часа. Как и обещал, ланч за мной. Сходим в какой-нибудь ресторан. Договорились? — Джермано надел халат.

Пейтон кивнула и задрожала, почувствовав эротическое влечение. Дыхание сбилось, во рту пересохло, ноги подкашивались. Что стоит Джермано поцеловать ее в губы, а потом уложить в постель? Но только, видно, у него и в мыслях этого нет. Может, первый шаг сделать самой? Нет, так только испортишь дело. Если он посчитает ее навязчивой, то прости-прощай даже ланч. Джермано уедет в офис и вовремя не вернется. Она больше не увидит его.

Когда Джермано ушел, Пейтон позавтракала, воспользовавшись оставшимся после него кофе и бутербродами, затем оделась и вышла на улицу — пусть не думает, что она будет сидеть в гостинице, с нетерпением ожидая его возвращения.

Магазины еще не работали, и Пейтон отправилась на базар. Базарная площадь, уставленная длинными, казалось, нескончаемыми рядами небольших лавок с открытыми прилавками и навешанными над ними тентами, гудела, волновалась и двигалась. Узкие проходы между торговыми рядами не превышали в ширину нескольких метров, и Пейтон с трудом прокладывала себе путь сквозь толпу. Чем дальше она шла, тем оглушительнее вопили, кричали, спорили, торговались.

На базаре было обилие фруктов и овощей: арбузы, апельсины, бананы, а на одном из прилавков Пейтон увидела фрукты, похожие на миниатюрные яблоки, но только у верхушки с нашлепкой вроде фасолины — анакарды, догадалась она.

Пейтон хотела купить немного фруктов в дорогу, но долго не решалась остановиться у какого-нибудь прилавка. Продавцы — все, как один, мужчины — казались неприветливыми, свирепыми. Но вот на одном из прилавков Пейтон увидела странные зеленовато-желтые фрукты, точь-в-точь такие, что она как-то видела на Ямайке, гуляя с мужем по улице, — тогда Барри купить хотя бы штуку на пробу наотрез отказался, опасаясь за свой желудок. Теперь Пейтон за руку не держали, и она отважилась купить четыре зеленовато-желтых шара, похожих на огромные апельсины, добавив к ним четыре лимона. Покупка обошлась в семь крузейро. Деньги, данные ей Джермано, она почти не потратила, и остаток собиралась ему вернуть.

Но прежде она зашла в магазин, торговавший одеждой, решив приодеться к ланчу. Выбор пал на цветистую мини-юбку и блузку с каскадом оборок и глубоким вырезом на груди. Зашла она и в обувной магазин. Там ее внимание привлекли сандалии на платформе, напоминавшие обувь японских гейш. Подозвав продавца и показав на сандалии, Пейтон, улыбнувшись, произнесла:

— Шестой размер, США.

Покупки порадовали, и Пейтон даже позлорадствовала в душе, что поступила по-своему, вопреки пожеланиям сердобольной свекрови, стремящейся обрядить простецкую непритязательную невестку по своему вкусу. Все! Грейс больше ей не указ. Воодушевленная этой мыслью, Пейтон пошла на набережную и купила парео, заняв себя и приятным раздумьем: какого цвета купить. Она остановилась на красном.

Вернувшись в гостиницу, Пейтон взяла со столиков в вестибюле несколько рекламных проспектов, предназначавшихся для туристов, собираясь представить в свое агентство хоть какие-то материалы. Было бы неплохо увидеть красоты Рио собственными глазами, но экскурсионные группы уже разъехались! Не побывала даже на Шугарлоуф,[57] на вершину которой стремится ступить каждый турист. Можно было бы съездить на Корковадо — это недалеко, — но видеть Христа Спасителя не хотелось ни издали, ни вблизи.

Внезапно Пейтон приспичило, и она поспешила в номер. Однако полностью справить нужду не удалось. Запор! Пейтон поморщилась: надо было в гостях налегать на овощи, а не накидываться на мясо. Услужил, наверное, и кокаин.

Оставив пустую попытку, Пейтон приняла душ, а затем, достав бритву, побрила ноги. На вид получилось сносно, но, проведя рукой по ногам, Пейтон скривила губы: руку слегка кололо — видно, бритва оказалась тупой. Одевшись, Пейтон стала собирать сумку — лучше сделать это заранее, чтобы после ланча не носиться как угорелой, собирая вещи в дорогу. Дорожная сумка снова привела в ужас. Разве сравнишь ее с чемоданом Джермано?

Джермано вернулся только около трех.

— Извини, — сказал он, — попал в пробку. Ты голодная?

— От обещанного ланча не откажусь.

— В гостинице есть ресторан, но лучше пойти в другой, отсюда недалеко. Когда я бываю в Рио, то хожу только туда. Там прекрасная бразильская кухня. Особенно хороши мясные блюда: churrasco, feijoada,[58] да всего не упомнишь. Ты любишь мясо?

— Люблю, — промямлила Пейтон. Неужто у нее вздулся живот и он это заметил?

— Хороша там и рыба — peixada,[59] — продолжил Джермано. — А какая там cachacas.[60] У себя в Штатах ты такой не найдешь.

— Мы прекрасно провели время, — мягко сказал Джермано, раскладывая по тарелкам ароматное мясо, принесенное официантом прямо с миниатюрной жаровней. — Надеюсь, что и ты осталась довольна. Выпей за нашу встречу. Cachaca великолепна.

— А ты? — Пейтон подняла брови.

— Мне еще на работу. Потом, надо беречь печень. В последние дни я ее не щадил.

— Мы еще встретимся? — тоскливо спросила Пейтон.

— Конечно! — воодушевленно ответил он. — Я часто бываю в Нью-Йорке. Как приеду, тотчас же позвоню.

— Буду рада, — сказала Пейтон и, помолчав, понуро продолжила: — Такого, как ты, я никогда не встречала.

Джермано всплеснул руками. Теперь он снова походил на доброго дядюшку.

— Нашла о ком говорить, — добродушно произнес он. — Вот ты на самом деле неподражаема.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… я думал, что ты заносчива… щепетильна, как рядовая американка, а ты оказалась добросердечной и… непосредственной.

— Вероятно, излишне, — сказала Пейтон. — Поверь, при других обстоятельствах я вела бы себя иначе.

— Хорошо, что они не имели место. — Джермано широко улыбнулся. — Как тебе cachaca?

— Приятный, хотя и специфический вкус, — ответила Пейтон и допила водку. Спиртное ударило в голову, и она решилась спросить: — Ты разговаривал с Феликсом?

— С Феликсом? — Джермано напустил на себя удивленный вид. — Я видел его сегодня, и мы договорились в Уик-энд сыграть в гольф. С чего ты вдруг о нем вспомнила? Он тебе понравился?

— Мне нравишься только ты, — ответила Пейтон, бесстрашно подняв глаза на Джермано. — Просто я подумала, что Феликс мог нелестно отозваться обо мне.

— С какой стати? Мы прекрасно провели время. Феликс очень доволен, а я так прямо в восторге. Собираюсь сделать тебе подарок на память о нашей встрече.

— Нет-нет! — запротестовала она. — Ты и так потратился на меня: дал мне денег, купил дорогое платье…

— Пейтон, не возражай. Речь идет всего лишь о безделушке. Хочешь кофе?

— Нет, — она уныло повела головой.

Джермано подозвал официанта и расплатился по счету.

Глава двадцать четвертая

Спустя несколько месяцев после свадьбы Пейтон и Барри отправились во Флориду, чтобы погостить несколько дней у Кэти, ее старшей сестры, давно вышедшей замуж и поднимавшей с мужем двух дочерей — Мирабел, которой шел шестой год, и Аниту двух лет.

Кэти была высокая долговязая женщина с каштановыми волосами и скуластым лицом, походившая статью как тот тип англичанки, который по вкусу британским аристократам.

Муж ее, Мануэль, которого она называла Мэнни, работал компьютерщиком в Майами. Раньше он жил на Кубе, но потом вместе со своими родителями эмигрировал в Штаты. По его словам, они на Кубе оставили особняк, настоящий палаццо, но Пейтон в это не верилось, ибо Кэти и Мануэль жили в убогом, невзрачном доме на окраине Саут-Бич.

Прилетев в Майами, Барри взял напрокат машину, и они поехали в Саут-Бич. Неожиданно у края дороги Пейтон увидела тощую рыжевато-коричневую собаку, трусившую по тропинке, сильно прихрамывая.

— Барри, останови машину! — воскликнула Пейтон. Он обернулся через плечо и меланхолично спросил:

— Что случилось?

— Останови машину! Барри притормозил.

Пейтон открыла дверцу и побежала к собаке. Барри подал машину назад.

— Пейтон, ты что, рехнулась? — недовольно воскликнул он. — Я подумал, что тебе плохо.

— Да ты взгляни на эту собаку. У нее на спине рваная рана. К тому же она хромает.

— И что ты хочешь с ней делать?

— Возьмем собаку с собой, покажем ветеринару. Возможно, Кэти оставит ее у себя или отдаст в хорошие руки.

— Ты, видно, и впрямь сдурела, — сердито ответил Барри. — Не прикасайся к этому паршивому псу. Он укусит тебя. Посмотри, он оскалил зубы.

— Я заверну его. У нас есть одеяло?

— Не знал, что понадобится, — язвительно сказал Барри, — а то бы обязательно захватил.

— Тогда достань из сумки мой свитер. Сев снова за руль, Барри не успокоился.

— У этой собаки наверняка полно блох, а блохи — разносчики кожных болезней. Когда приедем к твоей сестре, позвони в Общество защиты животных. Они заберут собаку.

— Да они усыпят ее! — возмущенно сказала Пейтон. Прошел час, и Барри подрулил к дому Кэти.

— А я уж вас заждалась, — сказала хозяйка дома, широко улыбаясь.

Кэти было тридцать пять лет, но лицо ее, загорелое и обветренное, успело немного сморщиться, особенно под глазами. На ней было простенькое домашнее платье с короткими рукавами, обнажавшими руки, красные и натруженные. Одежду дополнял расписанный цветами передник.

— Я помогу, — торопливо сказала Кэти, увидев, что Барри открыл багажник и полез за вещами.

— Вы взяли с собой собаку? — удивилась она, подойдя к машине.

— Это не наша, — сказала Пейтон. — Мы нашли ее на дороге. У нее перебита нога, а на спине рваная рана. Ее надо свезти к врачу. Ты любишь собак?

— По правде говоря, не терплю. Отнеси пока собаку в гараж, а я позвоню в Общество защиты животных, ее заберут.

— Но ее могут там усыпить.

— Полагаю, если им заплатить, то о ней позаботятся.

Найдя в гараже небольшой рулон ковровой дорожки, Пейтон развернула его и уложила пса на подстилку. В гараж вошла Кэти и поставила перед псом тарелку с каким-то мясом и миску с водой.

— Мясо для гамбургеров, — пояснила она. — Купила детям на ужин. Им осталось, не беспокойся. Пойдем.

В доме было накурено, к тому же пахло чесноком и кошачьей мочой. Барри недовольно поморщился.

Кэти привела их в полутемную комнату, в которой повсюду — на кроватях, диване и на полу — валялись игрушки.

— Мы хотели устроить здесь комнату для гостей, — пояснила она, — но у нас никто не бывает, вот девочки и пристроились тут. — Кэти говорила чуть в нос, голосом состоятельных бостонцев, который, верно, освоила, учась в частной школе, — в те времена у Нелл еще были деньги.

— Извините, что не приехала к вам на свадьбу, — продолжила Кэти, — пришлось ухаживать за свекровью, она в то время болела. Да и, по правде сказать, не было лишних денег. Авиабилеты, гостиница — разоришься.

— Теперь, когда захочешь нас навестить, сможешь остановиться у нас. Мы купили большую квартиру в Верхнем Вест-Сайде.

— Ты писала, я знаю. Рада за вас. У нас удобства не те, но ванная есть. Можете освежиться. Я буду на кухне.

Проводив Кэти взглядом, Барри недовольно проговорил:

— Здесь ужасная духота, а пылища — словно месяц не пылесосили. У меня уже слезятся глаза. Долго я здесь не выдержу.

— Три дня как-нибудь вытерпишь, — ответила Пейтон. — Открой окна, а я пойду к Кэти.

Придя на кухню, Пейтон спросила:

— А где мои племянницы? Я им кое-что привезла.

— Играют с соседскими девочками, — ответила Кэти. — Скоро придут. Хочешь выпить? Неплохое вино. — Она взяла с полки бутылку.

— Нет, спасибо. — Пейтон оторопела: кто же пьет днем? — Если выпью, меня потянет ко сну. Возможно, попозже. Ты маме звонила?

Налив себе полстакана и сделав добрый глоток, Кэти ответила:

— Звонила несколько раз, да все без толку. К телефону она, как правило, не подходит, а если и подойдет, то несет околесицу. Я говорила с врачом, он особо не обнадежил. Звони в больницу сама. У тебя времени больше: ты не работаешь.

— Сейчас работаю, но только по четыре часа. Ищу работу на полный рабочий день, но пока что впустую. На заработок Барри многое не позволишь, да и с его родителями нужно рассчитываться.

— Не думаю, что они надеются с вас что-нибудь получить. Просто хотят, чтобы вы немного поднапряглись.

— Но они не очень богаты.

— Не очень богаты? Ты же писала, что они не поскупились на свадьбу, отвалили целых сто тысяч. По мне, это огромные деньги. Кстати, ты привезла фотографии?

— Привезла. Покажу, когда все твои соберутся. А как Донни?

— Как и прежде, живет с Ларисой. Я видела его месяц назад. По-моему, он опять сел на иглу. Нигде не работает, но что-то приносит в дом. Где он достает деньги, понятия не имею. Вероятно, ворует. Полагаю, он плохо кончит.

— С чего тогда Лариса держится за него? Что она в нем нашла?

— Он видный парень, хорошо сложен. Да и за словом в карман не лезет. В обаянии ему не откажешь.

Разговору помешал Барри.

— Нельзя ли в нашей комнате открыть окна? — спросил он, войдя на кухню. — Я пытался, не отворяются.

— Барри — аллергик, — сказала Пейтон. — Он не выносит табачного дыма.

— Там кондиционер, — ответила Кэти. — Вероятно, забарахлил. Я посмотрю. Барри, хочешь выпить?

— Я не пью, Кэти. Спасибо.

— Барри, ты же выпиваешь иногда за обедом стакан вина, — напомнила Пейтон. — А на Ямайке…

— На Ямайке мы проводили медовый месяц, можно было расслабиться. Но ты же помнишь, во что это вылилось. Меня еле носили ноги.

— Но это было не от спиртного. Ты просто перегрелся на солнце, потом съел какую-то гадость да еще наступил на морского ежа… Боже, как там собака?

Собака, поев, исчезла.

Вернувшись на кухню и сообщив об исчезновении пса, Пейтон возбужденно добавила:

— У собаки перебита нога. Пес пропадет. Пойду его поищу.

Пейтон целый час бродила по улицам, но собаки и след простыл. Дома здесь, на окраине Саут-Бич, выглядели убого. Почти в каждом дворе, покрытом жухлой травой, стояли неказистые мотоциклы, а где — и установленные на автомобильных прицепах не менее неприглядные лодки, ждущие своего часа. Над головой кружили два пеликана, похожие на птеродактилей. Солнце палило немилосердно.

Пейтон вспомнился Уортингтон, где летом стояла такая же изнуряющая жара, а небо даже в солнечную погоду было вечно затянуто сизой унылой дымкой. Там она родилась, там пошла в школу. Учеба особой радости не доставила. Ее первая учительница, высокая костлявая женщина с прыщавой кожей и нездоровым цветом лица, неизменно кричала и за малейшую провинность выгоняла из класса. У Пейтон был плохой почерк, и учительница вечно к ней придиралась, посадив в конце концов за последнюю парту рядом с Мэри-Луизой Питкин, которая постоянно ковыряла в носу, приклеивая козявки к днищу стола. Но то было давно. Ушла в прошлое и жизнь в Уортингтоне.

Отчаявшись найти пса, Пейтон пошла назад. Во дворе ее встретили Анита и Мирабел.

— Как вы выросли! — воскликнула Пейтон. — Вас не узнать. Пойдемте в дом, я привезла вам подарки.

Каждой девочке Пейтон привезла по костюмчику — хлопчатобумажную юбку с оборками и кофточку, отороченную тесьмой. Кроме того, Аните достался игрушечный чайный сервиз, а Мирабел — большая плюшевая лошадка.

— Спасибо, тетя, — звонко ответила Мирабел.

— Спасибо, — еле выдавила Анита.

— Вы прекрасно воспитаны, — улыбнувшись, сказала Пейтон. — А сколько вам лет?

— Пять, — ответила Мирабел.

Анита показала два пальца.

На том разговор и закончился — девочки убежали. Из кухни вышел Мэнни, муж Кэти.

— Пейтон! — воскликнул он. — Рад видеть тебя. Ты замечательно выглядишь. Замужество явно тебе на пользу.

На Мэнни, коренастом брюнете с правильными чертами лица и зачесанными назад редкими волосами, был прекрасно сшитый элегантный темно-синий костюм в узкую полоску. Такой костюм пошел бы и Барри, решила про себя Пейтон. Она не раз пыталась приодеть мужа, носившего, как правило, штаны с большими накладными карманами и рубашку с погончиками, и даже водила его по магазинам, но все, что она ему предлагала, он неизменно осмеивал.

— Ты тоже прекрасно выглядишь, — ответила Пейтон. — А ваши девочки просто прелесть. А где Кэти?

— Принимает душ. Она тебе разве не говорила, что вечером мы все вместе отправляемся в ресторан?

— Первый раз слышу, но от ресторана не откажусь.

— Нас пригласил мой брат, Луис. Он работает вместе с Кэти. Благодаря ему, я и познакомился с ней. Так вот, приятель Луиса Дэвид открывает сегодня клуб и по этому случаю устраивает прием.

— Надеюсь, я не задохнусь там от табачного Дыма, — недовольно пробурчал Барри. Он перевел взгляд на Мэнни и, сменив тон на более жизнерадостный, продолжил начатый с ним разговор, прерванный приходом жены: — Так вот, недавно просматривая наш ведомственный журнал я наткнулся на объявление: дантист продает богатую практику. Я, конечно, связался с ним. Правда, он просит больше, чем я ожидал, но у этой сделки есть и несомненные плюсы: у меня значительно прибавится пациентов, а, кроме того, местонахождение зубоврачебного кабинета словно специально выбрано для меня. Приемная находится недалеко от нашего дома. У меня обширные планы…

Планы мужа у Пейтон давно навязли в зубах, и потому она его без стеснения прервала:

— Мэнни, у тебя есть что-нибудь выпить?

— Пейтон, ты охмелеешь, — вмешался Барри. — С утра ничего не ела.

Мэнни, покрутив бутылку в руке, поставил ее обратно и, обратившись к Барри, спросил:

— А ты в чем пойдешь в ресторан? Если ты не взял с собою костюм, могу дать тебе свой — мы примерно одной комплекции.

— Зачем мне костюм? На мне вполне приличные брюки да и рубашка почти что новая.

Вполне приличными брюками Барри назвал полиэстеровые штаны с немнущейся складкой, но Пейтон вмешиваться не стала, убедившись на собственном опыте, что мужа не урезонишь.

Сама она надела блузку с оборками и черную мини-юбку. Вероятно, она выглядела эффектно. Восхищенный взгляд Мэнни послужил тому доказательством, дай Барри казался весьма довольным, но, скорее всего, — собой: как купец, небрежно кинувший на прилавок дорогой колониальный товар.

Кэти надела шелковое темно-синее платье с глубоким вырезом, но вырез этот ее не красил: она была плоскогрудой, хотя и вскормила двоих детей. Но в золотой цепочке и серьгах она выглядела нарядно.

Девочки вместе с няней смотрели в гостиной ток-шоу по телевизору.

— Хитер, — обратилась к ней Кэти, — мы уезжаем и, полагаю, вернемся поздно. Тебе придется остаться на ночь.

Договорившись с няней, Кэти подошла к мужу.

— Можно ехать, займись такси, — сказала она.

— Зачем брать такси, когда у меня машина? — вмешался Барри.

— Но в ресторане без спиртного не обойтись, — заметила Пейтон.

— Я и капли в рот не возьму, — твердо ответил он.

У клуба их встретил Луис. Увидев Мэнни и Кэти, он отошел от группы парней и возбужденно проговорил:

— Представляете, эта мегера, — он показал на мужеподобную женщину, стоявшую у дверей, — нас не пускает. Говорит, нас нет в числе приглашенных и машет каким-то списком. Подождем Дэвида, она послала за ним.

— Луис, познакомься, — сказала Кэти. — Это Пейтон, моя сестра, а это — Барри, мой зять.

— Рад познакомиться, — дружелюбно произнес Луис. Это был черноглазый, широкоплечий молодой человек с коротко подстриженными волнистыми волосами и волевым подбородком. Он потряс Барри руку, а затем, обняв Пейтон, поцеловал ее в щеку. Объятие, видимо, затянулось, ибо Луис пришел в легкое замешательство и поторопился произнести: — Познакомьтесь с моими друзьями: Мэт… Крис Рой… Питер.

— Вы вместе работаете? — поинтересовалась Пейтон.

— Нет, мои друзья — журналисты, — ответил Луис, — но, как и я, имеют дело с рекламой. Мы знакомы еще со школы. Вы на машине. Лучше поставить ее на стоянку, а то, выйдя из клуба, вы можете ее не увидеть.

— А где стоянка? — процедил Барри.

— В двух кварталах отсюда. — Луис показал направление.

— Барри, мне поехать вместе с тобой? — спросила Пейтон.

— Не надо, ты же на шпильках. Обратно еле доковыляешь.

Барри уехал.

— Луис, почему не заходите? — прозвучал удивленный бас.

С крыльца неторопливо сходил тяжелый крупный мужчина с густыми бровями и смуглым загорелым лицом.

— Дэвид, нас не пускают. Та дама, что у дверей, пускает в клуб только по списку, а нас в нем почему-то не оказалось.

— Это — недоразумение. Проходите, прошу вас. Зал, куда их привел радушный хозяин клуба, встретил вошедших оглушительной музыкой.

— Для начала шампанского? — спросил Дэвид, когда все уселись за длинный стол.

Возражений не поступило. Промолчала и Пейтон, пришедшая в замешательство: рядом с ней сел Луис.

Выпив бокал шампанского, Пейтон не отказалась и от другого, а затем сочла за лучшее водку. О Барри она забыла.

О муже напомнил Луис.

— Что-то Барри не появляется, — обеспокоенно сказал он. — Наверное, та мегера, что у дверей, его не пускает. Пойду посмотрю.

Луис вернулся с Барри, и Пейтон с неудовольствием посчитала, что он теперь пересядет, но нет — он снова сел рядом с ней.

Официант принес холодную рыбу. Поставив блюдо на стол, он остановил взгляд на Луисе, и Пейтон, уловившая этот взгляд, сладострастный и похотливый, сочла, что официант, без сомнения, голубой. Неужели и Луис — гей? Навряд ли, он казался невозмутимым.

— Пойдем потанцуем? — улыбнувшись, предложил он.

— Барри, я потанцую с Луисом? — Пейтон посмотрела на мужа.

Барри благосклонно махнул рукой.

— Почему Мэнни не познакомил нас раньше? — спросила Пейтон, танцуя с Луисом. — Я и раньше к ним приезжала.

— Мы встречались, но я, видно, не приглянулся тебе.

— Никогда не поверю. У Мэнни прелестный брат.

Луис прижал Пейтон к себе.

— Такой обворожительной женщины я еще не встречал, — мягко произнес он. — Я без ума от тебя.

Пейтон промолчала — она приехала с мужем.

Глава двадцать пятая

Невдалеке от ресторана высился огромный универмаг. Джермано привел Пейтон на третий этаж. Они оказались в зале с зеркальными стенами, вдоль одной стороны которого располагались прилавки красного дерева со сверкающими витринами. Под стеклами лежали браслеты, ожерелья, серьги, кольца, колье… У противоположной стены находились примерочные кабины, часть из них была занята. В одной сидела чопорная японка, примеряя браслет; в другой горластый американец, крутя в руке жемчужное ожерелье, что-то втолковывал продавщице; в третьей молодая симпатичная пара выбирала обручальные кольца…

Джермано подвел Пейтон к свободной кабине. Навстречу им поднялась продавщица, женщина лет под сорок с блеклыми невыразительными глазами и усталым лицом. Однако, поднявшись, она мигом преобразилась, растянув губы в улыбке, но улыбка эта казалась фальшивой, неискренней, словно наклеенной на лицо. Взглянув на бейдж продавщицы, Пейтон прочла: Пурима Шринаваси. Пейтон пожалела ее в душе: целыми днями продает драгоценности, а на самой простенькая цепочка; вероятно, еле сводит концы с концами, работая за гроши.

Тем временем Джермано заговорил с продавщицей по-португальски. Кивнув, она спросила у Пейтон, перейдя на английский:

— Вы хотите присмотреть серьги?

— Я не знаю… — Пейтон замялась.

— А у вас мочки проколоты? Пейтон кивнула.

— Ваш друг хочет купить вам серьги с бразильскими самоцветами. Бразилия славится самоцветами. Особенно хороши бразильские изумруды. Кстати, Бразилия — единственная страна, чьи ювелирные изделия можно ввозить в Соединенные Штаты беспошлинно.

Мысль о таможенной пошлине Пейтон даже не приходила в голову. Драгоценностями она избалована не была. Два золотых кольца — одно, правда, с крупным аквамарином, подаренное ей Барри перед женитьбой во время объяснения в ресторане, да еще обычное обручальное — вот и все, чем она могла похвалиться.

— Вам серьги из матового или блестящего золота? — продолжила продавщица.

— Я не знаю… — Пейтон снова замялась.

— Я покажу вам и те, и другие. Подождите минутку.

Пурима ушла, ее сменила официантка, поставив на столик стаканы и прохладительные напитки.

Пурима вернулась с подносом, полным сережек.

— Выбирайте, — предложила она.

У Пейтон разбежались глаза. Что выбрать? Наконец она показала на серьги в виде сердечек с розовыми камнями, обрамленными крошечными бриллиантами.

— Эти серьги действительно хороши, — сказала Пурима. — Они с розовыми турмалинами с эффектом «кошачьего глаза». Розовые турмалины — редкие и очень ценные камни. Они удивительно подходят для серег, подвесок и брошей. Эти серьги стоят две тысячи долларов США.

— Две тысячи долларов? — Пейтон вытаращила глаза. — А эти? — Она показала на серьги с зелеными камешками.

— Семьсот пятьдесят долларов США. Хотите примерить?

Пейтон перевела взгляд на Джермано. Он поощрительно улыбнулся.

Примерив серьги, Пейтон простодушно воскликнула:

— Выглядят превосходно. Буду носить, не снимая ни на минуту. — Пейтон смешалась. — Разумеется, днем, — добавила она и вконец стушевалась.

— Хорошо, — произнес Джермано. — Мы берем эти серьги.

— Не желаете ли взглянуть еще на что-нибудь, сэр? — спросила Пурима.

Джермано попросил показать браслеты. Пурима принесла два браслета из изумрудов. Один стоил семнадцать, другой — из камней поменьше — одиннадцать тысяч долларов. Покрутив браслеты в руках, Джермано перевел взгляд на Пейтон и попросил:

— Примерь, будь добра.

У Пейтон перехватило дыхание: неужели Джермано хочет ей подарить еще и браслет?

Вышло иначе. Выбрав браслет за одиннадцать тысяч долларов и попросив продавщицу показать ему запонки, он сконфуженно пояснил:

— Купил браслет для жены. Всякий раз, когда чувствую себя виноватым, делаю ей подарок.

У Пейтон упало сердце, и не потому, что браслет предназначался не ей.

Поблагодарив продавщицу за превосходные запонки, Джермано, обратившись к Пейтон, сказал:

— Нам пора. У меня еще много дел.

И все нее Пейтон остановилась, оказавшись у секции сувениров. Здесь продавали соломенные корзиночки, забавные статуэтки, бижутерию… Поразмышляв, она купила подарки: агатовую чашу для Барри (он сможет держать в ней скрепки), набор мельхиоровых подстаканников для Леонарда и Грейс, упаковку кофе для матери, кофейные ложечки для Виктории. Покупки потянули на сорок семь долларов (заметив безучастность Джермано, она заплатила за них сама).

Он отдал ей коробочку с серьгами и чек для таможенного контроля.

— Большое спасибо, — сказала Пейтон, поцеловав его в щеку. — Ты так на меня потратился.

— Пустяки, — ответил Джермано. — Надеюсь, будешь вспоминать обо мне, ведь мы прекрасно провели время.

Вернувшись с Пейтон в гостиницу, Джермано проговорил:

— К сожалению, не смогу тебя проводить. До аэропорта тебя довезет Алонсо. Он — прекрасный шофер.

— Конечно, дела прежде всего, — вздохнув, ответила Пейтон. — Благодарю за машину.

Она опустилась рядом с ним на диван и, прижавшись к Джермано, положила руку ему на пенис, наивно предположив, что если введет его в искушение, то он, возможно, не оставит ее и продолжит знакомство. Однако Джермано неожиданно отстранился — правда, достаточно деликатно.

Может, следует быть понастойчивей? Вероятно, Джермано не понимает, что от него не потребуется усилий — она все устроит сама, ему надо лишь лечь на спину. Но если она проявит напористость, он может ее одернуть, выразить недовольство. Джермано не молод, а позади бурная ночь. Возможно, он изнемог, на время опустошился. У мужчин вечно проблемы с пенисом — то он выдает себя вздутием, заставляя смущаться, а то наоборот, когда надо, не дает знать о себе, вызывая еще большее замешательство. Кусок неуправляемой плоти, похожий вместе с мошонкой на индюшачью бороду. Вульва тоже непривлекательна — средоточие кожных складок, но они благопристойно прикрыты.

— Дорогая, — сказал Джермано, — у нас все еще впереди. Мы непременно встретимся, а сейчас тебе нужно в аэропорт, самолет ждать не будет, а мне пора на работу.

— Надеюсь, что мы увидимся, — снова вздохнув, ответила Пейтон.

Проводив ее до машины, Джермано поцеловал ее в щеку — украдкой, как она посчитала.

Приехав в аэропорт задолго до вылета, Пейтон направилась в бар, хотя сроду не бывала в баре одна. Ходить одной в питейное заведение поистине неприлично. Однако Пейтон быстро пришла в себя, заметив за одним из столиков женщину, тоже пребывавшую в одиночестве. Женщина коротала время за рюмкой.

Пейтон заказала порцию шотландского виски, но растянуть спиртное надолго не удалось. Заметив косые взгляды, она стремительно поднялась и направилась в туалет.

И вовремя! Ее трусики оказались в крови. Месячные, и совсем не в урочный день! Правда, значит, не забеременела. И то хорошо! Случись такое несчастье, и поди гадай, кто тебя обрюхатил: то ли муж, то ли Феликс, то ли Джермано.

Но что же делать? Тампоны Пейтон с собой не взяла — полагала, что не понадобятся. Положение спасли бумажные полотенца, лежавшие стопкой на подоконнике. Однако, бумага оказалась шершавой, вызвав легкое раздражение.

Сев в самолет, Пейтон предалась тягостным размышлениям. Она изменила Барри, не устояла перед дорогими подарками. Шлюха! Ничтожество!

Однако у женщины красота — ее единственный капитал, грех его не использовать. Красота дана не навеки. Пройдет несколько лет, сама захочешь покрасоваться, да будет поздно. Другое дело — мужчины: они в любом возрасте нарасхват, особенно толстосумы, похожие на Джермано, который, видимо, в жизни не знал никаких невзгод.

Однако эта мысль не принесла утешения. Она замужняя женщина и должна быть верной женой. Разве взглянешь теперь мужу в глаза? А он, несомненно, потянет ее в постель. Правда, у нее месячные — как кстати! Она сошлется на слабость, на боли в матке. Правда, Барри может настоять на своем, рассудительно возразив, что секс снимет недомогание.

Он посягал на нее почти каждую ночь, но лишь в первые месяцы после свадьбы Пейтон отдавалась ему, испытывая эротическое влечение. Со временем Барри перестал ее возбуждать. Секс с мужем стал ей казаться утомительным восхождением на крышу многоэтажного здания, чуть ли не небоскреба, куда она взбиралась каждый раз полусонная, и даже оргазм, яркое телесное потрясение, не доставлял ей настоящего удовольствия.

Вот, оказавшись в одной постели с Феликсом и Джермано, она действительно получила необычное, ни с чем не сравнимое ощущение. Тогда она, стоя на четвереньках, сосала пенис Джермано, а саму ее трахал Феликс, войдя в ее влагалище сзади. Но только то удовольствие было напрочь омрачено громким смехом Феликса и Джермано, когда они, оставив ее, устроились на диване, вставив в зубы по сигарете. Несомненно, они смеялись над ней, упиваясь собственным превосходством. За удовольствием пришло и прозрение.

Надо быть осторожней, а в знакомствах разборчивей, а то непременно угодишь в глубокую яму, которыми так богата земля. Один неверный шаг, и окажешься под обвалом. Не стоит уподобляться неразумным животным (Пейтон о них читала, да название позабыла), которые, сбившись в целое полчище, несутся к губительному обрыву, чтобы броситься вниз и разбиться насмерть.

Размышления Пейтон прервал стюард, разносивший напитки. Это был смуглый молодой человек с аккуратными бакенбардами и приторной слащавой улыбкой — гей, по разумению Пейтон.

— Виски с содовой, — попросила она.

Стюард скользнул по ней равнодушным взглядом, подтверждая ее оценку, и подал чашечку с содовой и маленькую бутылочку. Она откупорила бутылочку и вылила виски в чашку, отозвавшуюся шипением.

Пейтон хотелось есть. Из кухни по салону разносился запах съестного, но запах этот аппетита не возбуждал. Пейтон порылась в сумке и обнаружила в ней купленные ею в дорогу зеленовато-желтые фрукты, похожие на огромные апельсины. Пожав плечами и придя к мысли, что не отравится, Пейтон содрала с одного из них толстую кожуру, добравшись до мякоти, оказавшейся кисло-сладкой. В животе урчало от голода, и Пейтон за первым умяла все остальные. Вскоре она заснула, но и во сне все еще 0щущала кисло-сладкий вкус съеденных ею неведомых тропических фруктов.

К неудовольствию Пейтон, в аэропорту ее встречал Барри. Пейтон поморщилась. Она собиралась доехать до дому на такси, дома принять ванну, поспать, а затем пойти на работу, чтобы поскорее избавиться от неприятных воспоминаний.

— Я же просила, чтобы ты меня не встречал, — опустошенно сказала Пейтон.

— Я соскучился по тебе, — невозмутимо ответил Барри, — отменил все встречи, чтоб успеть в аэропорт.

Он взасос поцеловал Пейтон в губы и повлек ее за собой, не обратив внимания на багаж, оставшийся у Пейтон в руке. Правда, ее дорожная сумка была на колесиках, и все же Джермано ей бы, несомненно, помог.

— Ты на машине? — спросила Пейтон. — Она же сломалась.

— Отдал ее в ремонт. Машину взял напрокат. Не терпится домчать тебя до дому. — Барри обнял Пейтон за плечи.

Постели не избежать, тоскливо рассудила она. А разве с Барри получишь настоящее удовольствие? Разве его мужское достоинство сравнится с членом Джермано? Наверное, неспроста в прежние времена невесты шли непорочными под венец. Член мужа им было сравнивать не с чем, и те, которым не повезло, даже не подозревали о том, что существуют пенисы куда больше, настоящие монстры, способные довести до умопомрачительного экстаза.

— Как ты провела время? — спросил Барри, устроившись за рулем.

— Превосходно. Правда, сейчас словно вареная. В самолете не выспишься.

— И в этой машине тоже. Не машина, а драндулет. Отец посоветовал мне подумать о «вольво».

— Но эти машины ужасно дороги. Леонард хочет помочь деньгами?

— Скорее хочет сделать подарок. Ведь скоро у нас годовщина свадьбы.

— Откуда у твоих родителей столько денег? Они и так сильно на нас потратились. А через месяц-другой Белинда выходит замуж.

— Отцу виднее. Не станем же мы отказываться от «вольво». — Барри взглянул на Пейтон и положил руку ей между ног.

— Барри, держись лучше за руль, а то угробишь и эту машину.

Барри гнал машину на полном газу, не снижая скорости даже на поворотах, а однажды и вовсе проехал на красный свет.

Он положил руку Пейтон себе на брюки и лишь после покрепче ухватился за руль.

— Можешь расстегнуть мне ширинку, — произнес он. — Мой петушок тебя с удовольствием поприветствует. Он тоже соскучился по тебе.

Любоваться раздувшимся задиристым членом, и впрямь похожим на петуха, напрягшегося, чтобы прокукарекать, желания не было. Пейтон убрала руку.

— Лучше расскажи, чем ты без меня занимался, — попросила она.

— Позавчера ужинал с отцом в клубе, а вчера ко мне приходил приятель. Смотрели вместе спортивную передачу. Угощал его макаронами с сыром, что ты приготовила.

Придя домой, Пейтон обвела глазами квартиру. Обстановка не изменилась, но теперь она казалась невзрачной, бедной, простецкой: голубые стеклянные вазы с засушенными цветами, обтянутая ситцем софа, кресла в бело-голубую полоску, репродукции на стене… А ведь всего лишь три дня назад она гордилась своей квартирой. А как радовалась ковру, только что уложенному в коридорчике перед ванной! Сейчас ковер этот был в волосах, а в ванной часть кафельных плиток готова была обрушиться.

— Пейтон, — послышался голос Барри, — пойдем в спальню. Мне на работу, но мы успеем перепихнуться.

— Барри, у меня сейчас месячные. Мы перепачкаем простыни.

— Ничего страшного. Подложишь под себя старое полотенце.

Пейтон поплелась в спальню.

Глава двадцать шестая

Однажды в туристическое агентство, в котором служила Пейтон, пришло письмо из Техаса от владельца ранчо Сэнди Купера. Его усадьба находилась невдалеке от Биг-Бенда[61] и использовалась владельцем как пансионат для отдыха горожан. Сэнди Купер приглашал к себе двух сотрудников, чтобы принять участие в конце августа в небольшом путешествии в ознакомительных целях, соблазняя в письме просторами прерий, великолепными лошадьми и обещая приехавшим солидную скидку на предоставляемые услуги.

— Барри, может, ты поедешь со мной? — возбужденно спросила Пейтон, придя домой со сногсшибательной новостью. — Никто в агентстве, кроме меня, ехать в Техас не хочет.

— Ты же знаешь, — ответил Барри, — у меня пациенты. К тому же я не могу оставить своих питомцев. Наша команда вышла в финальную часть турнира. Да и прогулки верхом меня не прельщают. Лошади… а у меня аллергия. А рыбы там, видимо, не половишь. Пригласи лучше Викторию. — Он снял очки и стал протирать носовым платком запотевшие стекла. Теперь он выглядел беспомощным и потерянным.

Что же, решила Пейтон, пусть сидит дома, с ним не пустишься в приключение, Джермано, хотя и старше, и то более склонен к авантюрным поступкам. Однако он не звонит. Не звонит и Феликс Родригес. Ей вспомнились его глаза с поволокой, низкий приятный голос… Затем, к ее немалому удивлению, ей представился его член, длинный и тонкий…

Феликс мог бы напомнить о ней Джермано, и тогда бы тот, приехав в Нью-Йорк, ей бы обязательно позвонил. Они пошли бы в шикарный бар, а потом к нему в номер. Она бы снова уступила ему, а потом… а потом опять бы проклинала себя за безнравственность и порочность, растеребив душевную рану, которая едва начала заживать.

Пейтон не могла позабыть Джермано и даже сама пыталась его найти, но только впустую. Название фирмы, с которой Джермано имел дело в Нью-Йорке, она не запомнила. Оно ей только смутно припоминалось, но в телефонном справочнике ничего похожего не нашлось.

А тут еще Барри постоянно старался ублажить своего ретивого петушка. Правда, случалось, он вспоминал о другом своем увлечении и по вечерам садился за стол мастерить искусственных мух, готовясь к рыбалке. Иной раз при этом он засыпал, и тогда Пейтон, неслышно войдя в гостиную, с довольным видом гасила свет, после чего отправлялась спать, умиротворенная тем, что в эту ночь на нее не залезут.

Среди досадных переживаний и изнурительных горестей у Пейтон нашлась и радость: она похудела. Пейтон высоким ростом похвастаться не могла, и потому всякий излишний фунт сказывался на талии. Но и эта радость оказалась недолгой. Пейтон вдруг пришло в голову, что она похудела из-за того, что подцепила венерическую болезнь. Она пришла в ужас. Если произошло такое несчастье, как об этом расскажешь Барри? Однако спустя несколько дней она успокоилась! Никаких симптомов болезни. Да и не могли же Джермано и Феликс ее заразить — порядочные, интеллигентные люди, к тому же оба надевали презервативы.

Пейтон думала о Джермано даже на службе. Уткнувшись в компьютер, она напрочь забывала о том, какие сведения пытается отыскать, вспоминая нежно-чувственный взгляд Джермано, его жадные губы, горячее дыхание и содрогание его грузного тела, приближавшее ее к упоительному яростному оргазму. Неужели он навсегда оставил ее? Неужели не вспоминает? Наверное, так, — иначе бы позвонил. Вероятно, всему виной menage a trois.[62]

Заниматься любовью с мужем Пейтон стало неинтересно. Барри перестал ее возбуждать, но зная, что от его посягательств не отвертеться, Пейтон стала считать за лучшее ублажить мужа заранее — еще до постели, когда он вечером сидит в кресле у телевизора. Она пристраивалась к нему и, расстегнув ему молнию на ширинке, брала его пенис в рот, но, делая заученные движения, она словно не присутствовала при этом, ибо специально слушала телевизор, и только брызнувший ей в рот клейкий эякулят возвращал ее к неприятной действительности.

Сама во всем виновата! Вышла замуж за нелюбимого человека, польстившись на сытую спокойную жизнь. Поступила, как потаскушка. Замужество ей счастья не принесло. Следуя наставлениям матери и стараясь «очаровать завидного жениха», она искренне полагала, что выйдет замуж не только за состоятельного, но и за одухотворенного человека. А кем оказался Барри? Жвачным животным, семяпроизводителем! Других достоинств у него нет!

А любит ли он ее? Вряд ли. Просто считает, наверное, непременным атрибутом семейной жизни. Хоть хорошо, что не воспротивился ее поездке в Техас. Не протестовала и Грейс. Это перед поездкой Пейтон в Бразилию она до крайности всполошилась — как можно ехать без мужа в такую даль, тем более в Рио, где полно любвеобильных страстных мужчин? Теперь Грейс, видно, думает по-другому: да пропади пропадом такая невестка!

Замужество Пейтон счастья не принесло. Но не разводиться же с Барри. Если она оставит его, то снова окажется в Уортингтоне в тесной неказистой квартире рядом с тронутой матерью и братом, наркоманом и уголовником. Придется снова искать работу и рассчитывать лишь на саму себя: прожив с мужем только три года, содержания не получишь. Правда, на жизнь она как-нибудь заработает, с голоду не умрет. Хуже другое: она останется в одиночестве и уподобится многим несчастным женщинам, которые мечутся, как заведенные, в поисках мужа. Для женщины главное: муж, дети, семья. Работа, карьера — дело второстепенное.

Так стоит ли начинать новую жизнь? Правда, Барри не идеал, но с ним спокойно, надежно. Ее нынешняя работа, хотя и монотонна, нудна, но не очень обременительна. Существует и перспектива: можно объездить мир. После Рио сойдет и Техас — в этом штате она еще не была.

Пейтон позвонила Куперу на ранчо. В трубке раздался низкий гнусавый голос, видно, принадлежавший нудному степенному человеку, который пустился в длинный доскональный рассказ о красотах Техаса, о составе участников экспедиции, среди которых будет и журналист, и о неизменном интересе туристов к подобным мероприятиям, которые позволяют им слиться с природой, ощутив себя первыми колонистами. Повествование закончилось обстоятельным наставлением: что взять с собой в дорогу.

Пейтон чуть приуныла: Сэнди Купер представился ей пожилым человеком с брюзгливым невозмутимым лицом, обвислыми усами и лысеющей головой.

Увидев его, она была приятно удивлена. Сэнди оказался красивым молодым человеком с желтыми усиками и серыми выразительными глазами, источавшими нежно-чувственный взгляд.

Накануне отъезда в Техас Пейтон отправилась в салон красоты на Семьдесят вторую улицу. Она часто бывала в этом салоне — без маникюра, педикюра не обойтись. Кроме того, время от времени приходилось выщипывать брови, делать укладку, брить волосы на ногах — говоря по-иному, заниматься безотлагательными делами, о которых мужчины и понятия не имеют и результаты которых обычно не замечают. Не отличался внимательностью и Барри, и если бы у Пейтон спросили, зачем она прибегает к косметическим ухищрениям, то она бы ответила: для себя.

На этот раз Пейтон пошла в салон, намереваясь поставить себе накладные ногти — лучше, как ей сказали, с льняными или шелковыми волокнами, самые модные. Но только она и понятия не имела, что накладные ногти нуждаются в постоянном уходе, их надо поправлять, укреплять, а если снимешь — испортишь ложе.

От опрометчивого поступка ее отговорила Виктория, которая уже год как обосновалась в Нью-Йорке и работала в клинике медсестрой. Встретившись с ней в салоне и решив последовать примеру подруги, Пейтон остановилась на маникюре и педикюре.

В салоне красоты работали кореянки, пересекшие океан в поисках заработка. Однако они работали за гроши, к тому же живя вдали от места работы: кто в Куинсе, а кто в Бруклине, где ютились в жалких лачугах, которые снимали обычно в складчину. Не было слаще и на работе, где они ежечасно выслушивали недовольные реплики напыщенных посетительниц, по виду которых можно было предположить, что они привыкли у себя дома покрикивать на прислугу, хотя если бы они жили в те времена, когда каждый богатый дом не обходился без слуг, они сами были бы в услужении.

Усевшись в кресло рядом с Викторией и опустив ноги в ванночку с горячей мыльной водой, Пейтон спросила:

— Что новенького?

— У меня предменструальный синдром! — выпалила Виктория. — А перед наступлением месячных я всякий раз становлюсь неумеренно чувственной, ты понимаешь. Прямо сама не своя. Я, конечно, нахожу выход из положения, но в этот раз нарвалась.

— На что? — недоуменно спросила Пейтон.

— На огромный, по локоть, пенис! Теперь хожу враскоряку.

Пейтон хихикнула.

— Тебе хорошо смеяться! — вознегодовала Виктория. — У тебя муж. Захотела — пожалуйста. А каково мне?

— И с кем ты провела ночь?

— С Колдером Смитом. Кажется, я тебе рассказывала о нем. Я с ним не часто встречалась да и каждый раз отказывала ему, как ты учила меня. Думала, женится. Ну а в этот раз не сдержалась. А у него оказался огромный член. Но дело даже не в этом. Колдер отказался воспользоваться резиной. Сказал, что с презервативом совсем не те ощущения. Пейтон, если я опять забеременею, то, наверное, спячу. Меня потянет к соленьям, а ты знаешь, я сладкоежка. К тому же опять придется делать аборт. Колдер на мне не женится.

Виктории не раз приходилось делать аборт, ибо каждый ее избранник, узнав, что она беременна, порывал с ней всякие отношения, бесследно исчезнув. Выйти замуж не удавалось. Ей жилось бы гораздо легче в прежние времена, когда девушки блюли свою честь, а те, кто ненароком лишался невинности, могли о замужестве лишь мечтать. Теперь положение изменилось: лучше быть потаскушкой, чем девственницей.

— Ты еще будешь встречаться с Колдером? — спросила Пейтон.

— Не знаю. Вроде он остался доволен и обещал позвонить.

— Со мной тоже приключилась небольшая история, — улыбнувшись, призналась Пейтон. — Я была в Бразилии, в Рио, одна, без мужа, и там не устояла перед обаятельным мужиком.

— Ах ты, блудница! — Виктория весело рассмеялась. — И кто же этот счастливец?

— Назвался Джермано. Он то ли итальянец, то ли испанец, точно не поняла. Несомненно одно: в деньгах не нуждается. Знаешь, он из тех видных мужчин, от которых несет дорогим парфюмом. Но он мне понравился.

Считай, я влюбилась. Кстати, он мне подарил эти сережки. Джермано заплатил за них, не моргнув. Семьсот пятьдесят долларов — представляешь?

— Ты еще увидишься с ним?

— Если не увижусь, то спячу. Но он не звонит, а я забыла название фирмы, с которой он имеет дело в Нью-Йорке. Но если он лишь поманит меня пальцем, я брошу Барри немедля. Но Джермано не дает знать о себе. Я извелась, плохо сплю.

— Осторожней! — вскричала Виктория, сердито глянув на педикюршу, хрупкую кореянку с матовой кожей и чуть зауженными глазами. — Будьте внимательны. Вы чуть не порезали мне палец.

— Виктория, что мне делать? — спросила Пейтон.

— Порази меня гром, понятия не имею. Вопрос не по адресу. Меня неоднократно бросали, но я никогда не предпринимала попытки вернуть прощелыгу. Но если ты потеряла с Джермано связь, тебе остается одно: ждать и надеяться. Возможно, он позвонит.

— Вряд ли. — Пейтон пришла в уныние.

Ей вспомнился фильм, в котором главный герой, потеряв нареченную, которая умерла, уныло ходил по пустоши, в беспамятстве повторяя имя возлюбленной: «Кэти! Кэти!». Воспоминание вызвало и улыбку. Посмотрев этот фильм, Пейтон, тогда ей было около десяти, подкарауливала сестру и из приглянувшегося укрытия отпускала загробным голосом: «Кэти! Кэти!».

Воспоминания прервал таракан, деловито бежавший по полу. Насекомые, не говоря уже о крупных животных, считала Пейтон, обладают тонкими чувствами и отличаются постоянством, не в пример людям, переменчивым и неверным.

— А каков он в постели? — спросила Виктория.

— Доставил мне удовольствие, какого я сроду не получала.

— В самом деле? — заинтересованно сказала Виктория. — А сколько лет этому парню?

— Этот парень — зрелый мужчина. Ему на вид за пятьдесят.

— За пятьдесят? И ты осталась довольна? Но ведь мужчины в годах теряют эрекцию.

— У Джермано пенис что надо. Не меньше, чем у твоего Колдера. И с эрекцией все в порядке. Когда я первый раз ему отдалась, то даже обеспокоилась за влагалище. Мне показалось, что оно разрывается. Как бы там ни было, я осталась довольна. Теперь только о нем и думаю.

— Подавай на развод, — посоветовала Виктория.

Внезапно Пейтон заметила, что на нее уставилась, ухмыляясь, какая-то женщина. Пейтон понизила голос и, пожав плечами, ответила:

— Какой смысл подавать сейчас на развод? Я останусь одна — никакого проку. Нужно ждать предложения от Джермано.

Пейтон презирала себя. В отличие от Виктории, которая спала с каждым, кого подцепит, и не видела в этом ничего достойного порицания, Пейтон считала необходимым придерживаться этических норм, не забывать о моральных ценностях, быть благопристойной и нравственной, но в то же время она досадливо ощущала, что в ней, где-то внутри, сидит похотливое, сладострастное существо, которое терзает ее, стремясь выскользнуть из темницы, но только она, вопреки своему благому намерению, не дает ему вырваться на свободу.

Между тем женщина, привлекшая внимание Пейтон, все еще таращилась на нее. Пейтон взглянула на нее повнимательней — достаточно привлекательная: стройная, с пышными рыжими волосами, даже нос с горбинкой ее не портит; на вид еврейка. Но чего она уставилась на нее, да еще смотрит с явным неодобрением, а, пожалуй, и со злорадством? Выпучила глаза, словно краб. Наверное, подслушивает. Виктория говорит громко, никого не стесняясь.

Не постеснялась Виктория и взъяриться на педикюршу:

— Я же просила поосторожней! Вы отхватите мне полпальца. Идиотка! Вы что, не понимаете по-английски?

Из салона красоты Пейтон и Виктория отправились в бар. Бар был полон народу. Мужчины пришли сюда посмотреть спортивную передачу по телевизору или просто после работы выпить по кружке пива, а женщины, несомненно, исключительно для того, чтобы подцепить кавалера.

Пейтон обвела женщин глазами: все — блондинки, в большинстве крашеные. Дань моде. Раньше этой данью служили корсеты, потом — юбки с каймой на два дюйма ниже колен, теперь — белокурые волосы. В баре брюнеткой оказалась лишь Пейтон. Перекрашиваться в блондинку у нее намерения не было. Да и зачем? Таким, как у нее, волосам, шелковистым, иссиня-черным, позавидует всякая.

— А я не рассказывала тебе, какая история приключилась с Меган и Эмили? — громко спросила Виктория, усевшись с Пейтон за столик. — Это — мои подруги, ты их видела как-то. Так вот, послушай, умрешь со смеху. Эмили подарила Меган вибратор, да не простой, а с пультом дистанционного управления. А дело было на вечеринке в каком-то кафе. Меган не удержалась и, решив его немедленно испытать, отправилась вместе с Эмили в туалет. Но им помешали, и Меган, успев его только вставить, оставила вибратор в себе. Ну вот, а дальше, когда Меган с кем-то заговорила, Эмили стянула у нее из сумочки пульт и включила вибратор, который тут же заверещал на весь зал. Представляешь, что было? Все стали недоуменно оглядываться, а Меган, как она потом мне призналась, была готова провалиться сквозь землю. Правда, Эмили вовремя выключила вибратор. В результате Меган и Эмили разругались, хотя Эмили и божилась, что не имела понятия о каверзности вибратора. Недавно я их все-таки помирила.

К столику подошли трое парней, явно привлеченные красочным рассказом Виктории. Двое были пожарными, а третий — очкарик — на вид клерк.

— Вы слышали мой рассказ? — спросила Виктория. — Забавный случай, не правда ли? Что может наделать в расхожем месте необычный предмет. У меня тоже есть кое-что необычное. Держу пари на пять баксов — не догадаетесь.

— Попробуем, — ответил очкарик. — Игра в вопросы и ответы — идет?

Через несколько минут парни сдались.

— У меня соски размером около дюйма! — объявила Виктория.

— Вы говорите об околососковых кругах или имеете в виду сами соски? — со знанием дела спросил очкарик, видно, не раз слюнявивший страницы порножурналов.

— Разумеется, о сосках, — ответствовала Виктория.

— А разве бывают соски в два дюйма? — удивился один из пожарных. — Да и глядя на вас, такое трудно предположить.

— На мне бюстгальтер. Конечно, соски следует возбуждать. Скажите, когда вы трахаетесь с девицами, вы пользуетесь резинками?

Все трое кивнули.

— Правильно, без презерватива нельзя. Надо думать о женщине, а не только о собственном удовольствии. А некоторые парни и вовсе со странностями. Недавно я встречалась с таким. Так вот, едва мы оказались в постели, он, ухмыльнувшись, спросил, есть ли у меня сексуальные штучки-дрючки.

— Он спрашивал о вибраторе? — поинтересовался очкарик.

— Что тот парень имел в виду, я так и не поняла. Я ему ответила, не стесняясь: у тебя своя штучка-дрючка, ей и орудуй. А прощаясь, он заговорил о любви втроем. Просил меня пригласить подругу, чтобы я с кем-нибудь для начала развлекла его лесбийской любовью.

— И вы согласились? — спросил очкарик.

— Особенно не упрямилась. Я не противница лесбийской любви. Могу заниматься сексом и с мужчиной, и с женщиной.

— А вы? — очкарик взглянул на Пейтон.

— Я — замужняя женщина.

Парни расхохотались. Допив пиво, они переглянулись и направились к выходу.

— Укатились, и ладно, — сказала Виктория. — Эти парни не в моем вкусе. А что касается лесбийской любви, то она меня не прельщает. Просто иногда иду парню навстречу и приглашаю с собой подругу, чтобы доставить ему удовольствие.

— А что будешь делать, если Колдер не позвонит? — спросила Пейтон.

— Ждать и надеяться, как и ты.

Глава двадцать седьмая

Пейтон не мыслила жизни без Сянь Жуна. Каждая минута, проведенная без него, казалась ей тягостным испытанием. Наконец-то ей посчастливилось: отыскалась родственная душа, близкая ей по духу, даже в постели. Как она раньше не понимала, что полноценный истинный секс — это не только физическое соитие, но и духовная близость между партнерами?

Но вот Сянь Жун неожиданно сообщил, что уезжает в Милан по неотложному делу. Пейтон успокоилась лишь на следующий день, когда Сянь Жун предложил присоединиться к нему.

— Если согласна, — добавил он, — полетишь через два дня после меня. За это время я устроюсь в Милане.

Разве могла Пейтон не согласиться? Сянь Жун был тем единственным человеком, которого она искала всю жизнь. Но любит ли он ее? Он не молод. Несомненно, она у него далеко не первая.

Пейтон вспомнила, как, когда ей было около двадцати, она на вечеринке выпила лишнее и оказалась в постели с мужчиной, которому было за шестьдесят. Расставаясь с ней, он сказал: — Вы доставили мне настоящее удовольствие. Помню, когда мне было около восемнадцати, меня соблазнила наша служанка с такой же прелестной грудью, как и у вас. — Тогда Пейтон так и не поняла, сравнил ли этот любитель воспоминаний ее со служанкой или похвалил ее высокую грудь.

К разочарованию Пейтон, встретив ее в миланском аэропорту, Сянь Жун отвез ее на окраину города, где она поселилась в тесной грязной квартире, деля кров с десятью иммигрантками, приехавшими в Италию в поисках сытой жизни.

Придя в отчаяние, она позвонила мужу.

— Пейтон, ты где? — послышался встревоженный голос Барри. — Я звонил тебе. Мне сказали, ты выехала.

— Я в Милане.

— В Милане? Что ты там делаешь?

— Я устала. В Гонконге было много работы. Прилетела в Милан немного встряхнуться.

— Когда ты приедешь? Знаю, я виноват. Связался с Рэчел, прости. Надеюсь, ты не подашь на развод?

— Приеду, поговорим. А как дела у тебя?

— К сожалению, хуже некуда. Та пациентка, о которой я тебе говорил, не удовлетворилась страховкой, хочет получить еще и с меня. Но я же предупреждал ее в свое время, что у нее слабые десны и имплантированные зубы, вероятно, не приживутся. Мой адвокат предлагает пойти с этой вздорной особой на мировую, но я не хочу. С какой стати я ей должен платить? Пусть подает в суд.

— Барри, послушайся адвоката. Зачем доводить дело до судебного разбирательства? Огласка повредит твоей репутации. — Дав мужу этот совет, Пейтон поняла, что совершила ошибку. Зная природу Барри, следовало сказать, что пусть улаживает дело в суде. Тогда бы он пошел на попятный.

— Хочешь, я приеду к тебе на уик-энд? — спросил Барри.

Услышав о намерении мужа, Пейтон нарисовала себе малопривлекательную картину: они весь день осматривают достопримечательности Милана, а затем обедают в ресторане, и Барри, ковыряя вилкой в котлете, спрашивает, нет ли в ней чеснока, напомнив, что он аллергик.

— Барри, ради двух дней не стоит совершать утомительный перелет, — ответила Пейтон. — Все, я заканчиваю: говорю с автомата, здесь очередь. Я тебе еще позвоню. — Она повесила трубку.

Какой смысл возвращаться домой? Когда-то замужество означало для нее сытую жизнь, благоустроенную квартиру, завидное положение в обществе. Теперь все эти блага, к которым она раньше стремилась, казались атрибутами бесцельного прозябания сродни жизни в стеклянном ящике, установленном в общественном месте на потребу толпы. Но даже если она не вернется, то возьмут свое годы, и она окажется под обломками здания, которое собирается возвести.

В Милане то и дело пришлось искать внимания Сянь Жуна, уподобившись жалкой, обездоленной собачонке, ищущей ласки неприветливого хозяина. Его усмешка, даже тычок были лучше пренебрежения. Не так ли раньше она добивалась взаимопонимания с сыном, считая, что его грубость лучше молчания?

Сянь Жун чередовал внимание с грубостью и однажды ему ничего не стоило презрительно заявить:

— Ты хочешь от меня лишь любовных утех. Я сам для тебя — ничто, тебе неведомы голод и нищета. У тебя на уме одни развлечения, а за развлечения надо платить.

Слабые протесты не помогали.

Сянь Жун не был политическим беженцем, не был и бизнесменом, в чем уверил ее, когда они только что познакомились. Теперь она знала определенно: он — вор. Он сам рассказал о своем занятии, попытавшись скрасить свое признание брошенным заверением, что ворует лишь у богатых.

— Потерянные деньги для них сущие пустяки, а утраченные вещи — тем более, — безмятежно заметил он. — Купят новые, не моргнув глазом.

Услышав признание Сянь Жуна, Пейтон была шокирована, однако ее чувства к нему нисколько не изменились. Она даже просматривала содержимое украденных дамских сумочек, после того как деньги и кредитные карточки перекочевывали в карман Сянь Жуна. В сумочках чаще всего оказывались кожаный кошелек, дорогие очки от солнца, миниатюрный фотоаппарат, записная книжка, авторучка, пульверизатор, пилочки для ногтей, губная помада, зубная щетка, гигиенические тампоны, жевательная резинка, лекарства от аллергии, билеты на обратный авиарейс. Обычные вещи обыкновенных людей, схожих друг с другом, как муравьи в одном муравейнике.

В одной из сумочек победнее среди потертых рецептов и бумажных салфеток нашелся конверт с фотографией и запиской: «Дорогая Триша, это мы проводим медовый месяц в Аль-Плано, Чили. Полны незабываемых впечатлений. Напиши, скоро ли приедешь в Нью-Йорк. Марси и Дэн». На фотографии — молодая женщина и мужчина, оба сияют от счастья.

Пейтон тяжко вздохнула. Ее семейная жизнь тоже началась с медового месяца.

Сянь Жун работал в группе из четырех человек, а местом совершения краж чаще всего становился аэропорт. В этом случае два человека из группы, прилично одетые, расхаживали по залу или у входа в аэропорт, следя за пассажирами с багажом, а двое других находились в автомобиле, один — за рулем, другой — на заднем сиденье, дежуря у мобильного телефона. Когда один из следивших за пассажирами замечал оставленную без присмотра тележку с привлекательным багажом, он подавал условный знак своему напарнику, а тот звонил компаньону в автомобиле, призывая быть наготове. После этого первый хватал с тележки чемодан или сумку и передавал украденное второму, который устремлялся к машине. Если первого пытались уличить в краже, то он легко отговаривался — похищенной вещи у него не оказывалось.

По другому сценарию двое первых останавливали у входа в аэропорт пассажира с приглянувшимся багажом и задавали ему вопрос, в это время третий хватал с тележки лежавшую сверху вещь и бежал к стоявшей неподалеку машине с распахнутой дверью.

Сянь Жун и его сообщники в одном месте подолгу не промышляли и постоянно переезжали из страны в страну, из города в город, пользуясь фальшивыми паспортами, которые для них изготавливали в Китае.

Эти сведения Пейтон получила от Сянь Жуна, в иные подробности своего воровского бизнеса он вдаваться не стал. Впрочем, ее волновало совсем другое — неустроенность быта, хотя она и отдавала себе отчет, что пробудет в Милане всего несколько дней.

Пейтон жила в неприглядной пятиэтажке на окраине города вблизи железной дороги, и она засыпала и просыпалась под лязг и грохот составов. Район был населен иммигрантами, большинство которых составляли албанцы. Встречались здесь и китайцы, индусы, турки, арабы, персы, болгары, выходцы из Западной Африки — люди, приехавшие в Италию в поисках заработка. Комнаты были грязные, кровати — с продавленными матрасами, а в ванную, совмещенную с туалетом, лучше всего было не заходить. Не лучше выглядела и кухня: облупленные стены, грязный, в потеках пол, засаленная плита, в раковине окурки. Белье приходилось стирать в прачечной-автомате,[63] нещадно пожиравшей монеты, чтобы выдать взамен серую рвань.

Комната, в которой ютилась Пейтон, походила на проходной двор. Люди приходили и уходили, и ей было не разобрать не только, чем они занимаются, но и кто из них здесь постоянно живет. По вечерам на кухне невесть откуда бравшиеся мужчины, от которых невообразимо несло чесноком, резались в карты, сопровождая игру крепкими выражениями.

В то же время всего в часе езды отсюда находились шикарные магазины, продававшие одежду от модельеров, стильную обувь, дорогую косметику. Окажись их постоянные покупатели в том убогом предместье, куда закинуло Пейтон, они бы, вероятно, сочли, что попали на другую планету.

Пейтон никогда не обращала особого внимания на китайцев, как, впрочем, и на других азиатов, казавшихся ей бесполыми существами — сексуально они не привлекали ее — ив этом отношении она походила на тех мужчин, которые не задерживают взгляда на женщинах с невыразительной грудью. Однако после того как она познакомилась с Сянь Жуном, ее представления разительно изменились, и теперь по крайней мере китайцы стали казаться ей наиболее привлекательными мужчинами, неприрученными, как дикие кошки, и потому особенно соблазнительными.

Но разве приручишь Сянь Жуна? Он относится к ней неровно: то внимателен, ласков, а то унижает на людях. И все же он сделал ей дорогие подарки, преподнеся с самодовольным выражением на лице норковое манто, элегантные брюки беж, кашемировый свитер, туфли на шпильках. Правда, все вещи, разумеется, были крадеными — Пейтон в этом нисколько не сомневалась.

Он давал ей и деньги, и она побывала у маникюрши, парикмахера, визажиста, стала походить на богатых женщин, которые все свободное время проводят на тех нескольких улицах, где расположены шикарные магазины.

Но только в глазах Сянь Жуна Пейтон, видно, много не выиграла, ибо он преподнес ей еще и сумочку — и где он только такую выкопал — страховидную, из свиной кожи. Хуже того, он настоятельно попросил, пожалуй, даже потребовал, чтобы Пейтон ею только и пользовалась, хотя сумочка эта явно не подходила к норковому манто. Видно, этим он хотел подчеркнуть, что Пейтон всего-навсего содержанка, а не дама из общества. Впрочем, Пейтон противиться не пыталась: не так и плохо стать творением скульптора, если скульптор приветлив.

Однако былая приветливость Сянь Жуна таяла на глазах, и даже в постели его прежняя нежность сменилась нескрываемой грубостью. Когда он приходил к Пейтон, то выгонял всех из комнаты и, больше ни слова не говоря, залезал к ней в постель. Это был грубый секс без чувственной подготовки, совсем не похожий на общение с Сэнди, когда он изображал из себя радушного гинеколога. Оказавшись в ее постели, Сянь Жун будто садился за руль машины и, вставив ключ зажигания, мчался на полном газу вперед по наезженной колее, которой служило ее влагалище. До ее ощущений ему не было дела.

Сянь Жун приезжал даже ночью, когда Пейтон спала. Впрочем, разбудить ее не составляло труда. Разве крепко уснешь, если за окнами беспрестанно проносятся поезда, а в самом помещении то и дело шумят водопроводные трубы, своим утробным урчанием заглушая даже громкие голоса возбужденных игроков в карты?

Ночью Пейтон скорее дремала или находилась в том неуравновешенном состоянии, в котором пребывают молодые монахи, приверженцы учения «дзэн», когда, готовясь к многодневному бдению, спят все меньше и меньше.

Однако стоило прийти Сянь Жуну, Пейтон стряхивала дремоту, и как только его яростный член вонзался ей между ног, вскрикивала от непомерного вожделения, присущего даже животным, не наделенным мыслительными способностям, к примеру, актиниям и медузам, испытывающим в брачный период сексуальное возбуждение, которым их наградила природа, в немалой мере компенсировав им отсутствие разума.

Это был грубый секс, и все же Пейтон ждала его с нетерпением, а ночами, проведенными в одиночестве, ей казалось, что она умирает. Ее целителем был единственно Сянь Жун, она зависела от него и потому не стала протестовать, когда однажды он жестко проговорил:

— Сегодня еду с друзьями в аэропорт. Отправишься вместе с нами. Погляжу, на что ты способна. А пока подготовься. Сними свитер, бюстгальтер, надень вот это и покажись.

Пейтон поплелась в ванную комнату. Пол был мокрым, в моче, в моче был и стульчак, который мужчины не удосуживались поднять; повсюду валялись обрывки скомканной туалетной бумаги; на ванне и раковине — темно-желтый налет. Надеть на голое тело пришлось блузку из белого шифона, тонкого, как паутина, с отложными манжетами.

— Накинь на плечи манто, — сказал Сянь Жун, когда Пейтон, переодевшись и наведя макияж, вышла из ванной.

Удовлетворенно кивнув, он привел ее в комнату, где за грязным столом, уставленным пивными бутылками, сидело трое мужчин, проводивших время за картами.

Как Пейтон позже узнала, их звали Вэй Хао Дзян, Шиув Энг и Ло Лао Це, или Учитель Ло, как его еще называли, видимо, потому, что он носил представительные очки. Увидев ее, мужчины оставили карты и, вытаращив глаза, уставились на ее пышную грудь, едва прикрытую полупрозрачным шифоном. Сянь Жун обратился к ним на китайском, и все трое дружно расхохотались.

— Я им сказал, что если кто и обратит на тебя внимание, то заметит лишь твою грудь, лицо не запомнит, — пояснил Сянь Жун. — Из тебя выйдет неплохая наводчица. — Он подошел к Пейтон и ущипнул ее за сосок.

Пейтон съежилась, побледнела. С какой стати он ее оскорбляет? Наверное, потому, что она старше его. Была бы она моложе, он вел бы себя иначе. Надо постоять за себя. Нельзя допускать, чтобы тебя безнаказанно оскорбляли. Выход один — уйти. Но уйти она не могла.

Пришло время, и все уселись в машину. Мужчины курили, и Пейтон задыхалась от табачного дыма. Она была голодна — с утра ничего не ела. Сянь Жун пообещал ее накормить, но, как он выразился, лишь после работы. Однако он не сообщил главного: проведут ли они вечер наедине, а расспросить его она не решалась. Когда, казалось, ей стало нечем дышать, она попросила приоткрыть немного окно. Окно открыли наполовину, заставив ее закутаться.

— Когда придем, станешь прохаживаться у входа в аэропорт, — сказал Сянь Жун. — Заметив нужный объект, позвонишь по этому номеру телефона. — Он протянул ей бумажку. — Запомни его. Сообщишь кратко и ясно: что за объект и где он находится.

Высокая стройная блондинка лет тридцати, одна из этих неврастеничных англичанок, с самоуверенным выражением на лице катила перед собой тележку, полную багажа, направляясь во входу в аэропорт. На тележке лежали чемодан из крокодиловой кожи с красочными наклейками компании «Кьюнард»,[64] позволявшими допустить, что женщина — бывалая путешественница. Поверх чемоданов лежала дамская сумочка, а рядом с ней — ноутбук.

То, что нужно, решила Пейтон, идя следом за женщиной. Остановившись, она достала мобильник и, набрав нужный номер, тихо произнесла:

— Блондинка. Регистрационная стойка номер шестьдесят один.

Через минуту к блондинке подошел Шиув Энг, импозантный и благодушный. Блондинка остановилась. Теперь Пейтон рассмотрела ее получше: волосы уложены аккуратными волнами, прозрачная бледность кожи, глаза — холодные и бесстрастные, взглянула на Шиув Энга с подлинно аристократической небрежностью. В ее внешности было что-то знакомое. Наконец Пейтон сообразила: женщина похожа на Тинкл, жену лорда Бэттен-Бауэра, в поместье которого она как-то гостила с Барри. Конечно, это была не Тинкл, и все же Пейтон едва ее не окликнула, чтобы предостеречь от опасности.

Возможно, она так бы и поступила, но в это время подошедший к тележке Ло Лао Це схватил дамскую сумочку, намереваясь похитить и ноутбук, но компьютер, задетый сумочкой, заскользил по крокодиловой коже экзотичного чемодана и грохнулся на пол. Ло Лао Це передал сумочку Вэй Хао Дзяну и вместе с Шиув Энгом растворился в толпе.

Блондинка подняла крик. Ее лицо исказилось от боли и тупого недоумения, напомнив Пейтон лицо несчастного Кэша, когда он малым ребенком плакал навзрыд. Тогда к его слезам она относилась бесчувственно, равнодушно, теперь сама чуть не плакала. Как она могла спокойно принять участие в воровстве? До чего докатилась! Вернуть бы назад минувшие годы! Она бы прожила их иначе, даже если бы это и означало не повстречать Сянь Жуна.

Сянь Жун с сообщниками уехал, оставив Пейтон одну. Правда, еще в машине он пообещал сводить ее в ресторан, сказав, что зайдет за ней, но до назначенного им времени оставалось более трех часов, и Пейтон решила, что перед тем как трястись в автобусе, возвращаясь в свою халупу, неплохо промочить горло в баре аэропорта.

Пейтон не спеша пошла в бар, прокладывая себе путь сквозь толпу, когда заметила устремленный на нее пристальный взгляд элегантно одетого седого мужчины с морщинами на широком выпуклом лбу и глубокими складками на щеках. Подойдя к ней, он широко улыбнулась и радостно произнес:

— Пейтон?

— Да, — недоуменно проговорила она.

— Не узнаешь меня? Я — Джермано. Надо же, я недавно отправил тебе письмо и вдруг встречаю тебя в Милане. Я писал тебе, что буду скоро в Нью-Йорке. Бог мой! Ты нисколько не изменилась. Да нет — стала еще красивее.

— Спасибо, — сказала Пейтон.

Джермано сильно состарился, она бы первой не узнала его. А она, выходит, не изменилась. Пейтон повеселела.

— Ты тоже только что прилетела? — спросил Джермано. — А где твой багаж?

— Я живу в Милане уже несколько дней, а в аэропорту оказалась случайно.

— А я подумал, тебя снова обворовали. — Джермано весело рассмеялся. — Никогда не забуду, как мы познакомились в Рио. Тогда у тебя стянули деньги и кредитную карточку. Я часто тебя вспоминал и, поверь, сожалел о том, что доставил тебе несколько неприятных минут.

— Если что и было плохого, — покраснев, ответила Пейтон, — то в том я виновата сама. Я тоже часто вспоминала тебя. Думала, встретимся.

— Извини, закрутился: дела, неприятности, передряги, потом умерла жена…

— Сочувствую, — промямлила Пейтон.

— А ты все еще замужем?

Пейтон кивнула.

— А в Милане одна?

— У друзей.

— А где живешь?

Пейтон нехотя назвала район города.

— Эва, куда тебя занесло. Хочешь, я сниму тебе на ночь номер в гостинице?

Пейтон задумалась. Заманчиво принять горячую ванну и оказаться в чистой, теплой постели. Может, позвонить Сянь Жуну и сказать, что заночует в гостинице? А лучше вообще не звонить — показать, что свободна, независима от него. Пусть немного помучится, если она ему дорога.

Не дождавшись ответа Пейтон, Джермано спросил:

— Тогда, может, поужинаешь со мной?

— Не откажусь, с утра ничего не ела.

— Вот и прекрасно. Пойдем, меня ждет машина. Я только закину вещи в гостиницу, а потом мы отправимся в ресторан, лучший в Милане. Правда, чтобы туда попасть, нужно заказать столик загодя, но я знаком с хозяином заведения. — Джермано вынул из кармана мобильник и, набрав номер, заговорил с кем-то по-итальянски. Закончив разговор, он деловито сказал: — Все уладил. Нас ждут.

Пейтон удовлетворенно кивнула.

— На скольких языках ты говоришь? — поинтересовалась она.

— На немецком, португальском, французском, итальянском, английском, испанском и чуть-чуть на арабском.

— На семи! — восхитилась Пейтон. — Просто не верится.

Расплатившись в ресторане по счету, Джермано спросил:

— Поедешь домой?

Пейтон выпила лишнее и добираться до дому на автобусе была просто не в состоянии: за полтора часа растрясет, а то и вырвет — позору не оберешься. Но денег на такси не было. Попросить у Джермано? Но он и так сильно потратился: выложил больше пятисот долларов, одна бутылка вина стоила двести (ей удалось заглянуть в карту вин).

Опять замерещились чистые простыни, пушистые полотенца, горячая ванна, уют шикарного номера.

— Хочу остаться с тобой, — ответила Пейтон.

На этот раз Джермано снял однокомнатный номер, но зато эта комната имела внушительные размеры, а кровать напоминала королевское ложе.

Едва войдя в номер, Пейтон направилась в ванную комнату, которая тоже поразила размерами. Здесь размещалась не только ванна, похожая на бассейн, но и душ, раковина, красивая вешалка. Это светлое просторное помещение нисколько не походило на ту грязную убогую ванную, в которой ей приходилось мыться в последние дни, нередко топчась в коридоре, если дверь оказывалась закрытой. Да и вряд ли та ванная отвечала своему назначению, ибо горячей воды в ней, казалось, не было отродясь, а холодная — из-за постоянных поломок — шла с перерывами.

Помывшись и высушив волосы (в ванной нашелся фен, вещь, еще недавно казавшаяся обыденной), Пейтон вернулась в комнату и, раздевшись, легла рядом с Джермано, успевшим залезть в постель. Его член оказался мягким, а усилия Пейтон не помогли.

Отстранив ее руку, Джермано проговорил:

— Отложим до утра.

— Хорошо, бэби, — сказала Пейтон и отвернулась к стене, решив, что положение может и утром не измениться, и тогда ей не придется изменять Сянь Жуну, которого ненавидела за беспредельную власть над собой, в то же время считая, что не может жить без него.

Остаться верной Сянь Жуну не получилось. Утром Джермано потянул ее на себя, и Пейтон, сев ему на ноги, довела его до оргазма. Сама она, правда, не преуспела, и ей пришлось удовлетвориться мыслью о том, что она отомстила деспотичному Сянь Жуну за поруганное достоинство.

За завтраком Джермано предложил Пейтон переехать к нему и, добавив, что будет занят весь день, спросил, сохранился ли у нее номер его мобильного телефона, который он сообщил ей в письме.

— Я тебе позвоню, — сказала она, хотя знала, что обещание не исполнит.

Спустившись с ним в вестибюль, Пейтон остановилась у витрины одного из гостиничных магазинчиков, заметив за стеклом красивый кожаный чемодан, напоминавший те чемоданы, что она видела накануне в аэропорту у похожей на Тинкл женщины.

— Тебе понравился чемодан? — улыбнувшись, спросил Джермано. — И в самом деле неплох. Хочешь такой?

— Он, наверное, дорогой.

— Зайдем, поглядим.

Из магазина Пейтон вышла с чемоданом в руке.

Выйдя с ней из отеля и поцеловав ее в щеку, Джермано пообещал поставить в известность регистратуру, что Пейтон будет жить вместе с ним, и потому она может прийти в гостиницу еще днем и, взяв ключ, ждать его в номере.

Пейтон было приятно, что Джермано относится к ней серьезно и готов показываться с ней на людях.

Но ее ждал Сянь Жун.

Глава двадцать восьмая

С чемоданом в руке Пейтон направилась к автобусной остановке, смирившись с тем, что придется трястись в автобусе — денег на такси не было. Неожиданно ее схватили сзади за волосы, заставив вскрикнуть от боли. Это был Сянь Жун. Он выхватил из ее руки чемодан и, сдавив, словно клещами, локоть, повлек за собой, ни слова не говоря. Он безмолвствовал и в автобусе, хотя Пейтон и попыталась с ним объясниться, миролюбиво произнеся:

— Не сердись. Я вчера ужасно устала и, случайно встретив знакомого, провела ночь у него в гостинице. Принять горячую ванну и хоть раз по-настоящему выспаться — вполне естественное желание. Ты же не хочешь, чтобы я запаршивела.

В квартире, где она ютилась все последние дни, Пейтон встретили насмешливые взгляды мужчин, игравших в проходной комнате в карты. Сянь Жун втолкнул ее в спальню и стал орать по-китайски, видно, осыпая Пейтон ругательствами, ибо игроки за стеной разразились злорадным хохотом.

Затем он ударил ее в живот. У Пейтон перехватило Дыхание, она едва не упала. Сянь Жун нанес новый удар и повалил ее на кровать. Затем, содрав с нее юбку и трусики, он вонзил ей пенис в задний проход, заставив содрогнуться от боли и унижения.

— Нет! Нет! — заголосила она. — Мне больно. Пожалуйста, прекрати. Я люблю только тебя, тебя одного.

Уговоры не помогли. Пенис неумолимо и методично ходил взад и вперед, вызывая резкую боль. Но вот ей в прямую кишку брызнул эякулят, и мучение прекратилось.

Немного придя в себя, Пейтон взглянула на Сянь Жуна. Он смотрел на нее с презрением.

— Ты не знаешь, что такое любовь! — гневно воскликнул он, вытирая пенис о простыню.

— Вот твоя доля, возьми, — Сянь Жун кинул на одеяло несколько измятых бумажек. — Я собирался бросить свое занятие, устроиться на работу и жить вместе с тобой. Но ты мною пренебрегла, и теперь между нами все кончено. Забирай деньги и отправляйся домой, в Америку. — Он стал собирать свои вещи, запихивая их в сумку.

— Не уходи! — задыхаясь, взмолилась Пейтон. — Я виновата, прости.

Сянь Жун не ответил и, забрав сумку, вышел из комнаты.

Пейтон упала духом. На глаза навернулись слезы. Но вот дверь отворилась, и вновь появившийся Сянь Жун бросил через порог:

— В душе я считал, что мы с тобой — муж и жена. Не получилось. Прощай.

Легче не стало. Пейтон вытерлась простыней и залезла под одеяло. Усталость, опустошенность, перенесенное унижение взяли свое, и Пейтон заснула.

Она проснулась, когда стало темнеть. Помывшись холодной водой, одевшись и уложив чемодан, Пейтон вышла на лестницу, где собравшиеся подростки, как обычно, нюхали клей. От дурманного запаха затошнило, и Пейтон поспешила на улицу.

Оставалось ехать к Джермано. Он ей поможет, не оставит одну. В его глазах она все еще молода. Она больше не станет ютиться в жалкой тесной квартире, пропахшей табаком и кунжутным маслом, деля кров с иммигрантами. Она будет жить в шикарных отелях, спать в мягкой постели, плескаться в бассейне…

Когда Пейтон добралась до гостиницы, в которой остановился Джермано, стало совсем темно. Она вошла в вестибюль и направилась к телефону, чтобы позвонить ему в номер. К ней подошел охранник и спросил что-то по-итальянски.

— Извините, я говорю лишь по-английски, — ответила Пейтон и машинально почесала затылок.

Голова ее была грязная, волосы спутаны, все тело ломило, под правым глазом красовался синяк. Она не помнила, чтобы Сянь Жун бил ее по лицу — возможно, сама обо что-то ударилась, но только и в том виноват один он, не чета обходительному Джермано.

Тем временем охранник взял Пейтон за локоть и, подняв ее чемодан, повлек за собой. Пейтон решила, что ее хотят выпроводить, но охранник подвел ее к регистрационной стойке.

— Чем могу помочь? — спросил консьерж по-английски.

— Я хочу позвонить своему другу. Он живет в вашей гостинице.

— А как его имя? — консьерж усмехнулся.

Пейтон не сомневалась: ее приняли за обычную проститутку. Но разве проститутка придет в шикарный отель, если у нее под глазом синяк? Да и потом, разве не видно по чемодану, что она приличная женщина?

— Джермано Шмидт, — ответила Пейтон., — Правда, у него двойная фамилия. Шмидт… нет, дальше не помню. — Она старалась говорить убедительно, но только с подбитым глазом произвести благоприятное впечатление, видно, не удалось. Консьерж по-прежнему ухмылялся.

— Сейчас посмотрю, — лениво произнес он. Его пальцы заскользили по клавиатуре компьютера. — Нет, — оповестил он, оторвавшись от монитора. — Такой постоялец в списке не числится.

— Но я вчера была у него.

— Может, проживал и уехал? — Консьерж опять уткнулся в компьютер и наконец произнес: — Да, он уехал сегодня утром.

— А он не оставил записки? — Я — Пейтон Эмберг.

— Нет, мадам, нет, — ответил консьерж с холодным достоинством на лице.

— А куда он уехал? Он не оставил адреса?

— Сожалею, мадам. Вам вызвать такси?

Ближайший поезд отправлялся в Антверпен. В этом бельгийском городе Пейтон никогда не была, и все же она купила билет, почти не раздумывая — лишь бы поскорее выбраться из Милана, забыть о горестных неудачах и унижении.

В купе оказалось жарко, к тому же пахло кислятиной, перемешанной со сладковатым запахом дезинфицирующего состава, которым, по всей вероятности, травили мышей, тельца которых теперь, видимо, разлагались в скрытых от глаз проемах. К этим запахам примешивался и третий: запашок неудобоваримой еды, которую, вероятно, поглощали в соседнем купе. Окно не открывалось.

Поезд тронулся, и Пейтон улеглась спать, но сон, как назло, не шел. Теперь чесалось все тело, и она нисколько не сомневалась, что оно в синяках. Скорее бы приехать в Антверпен, снять номер в гостинице, принять горячую ванну, отмыться от грязи, в которую она по глупости вляпалась…

В ближайшей от вокзала гостинице цены оказались не по карману: триста долларов в сутки — таких денег у нее не было. Пейтон пожалела, что приехала в Антверпен. Должно быть, хуже только Стокгольм с его добропорядочными людьми, не способными даже на малейшее сумасбродство. Если и здесь такие же благопристойные нравы, то она в Антверпене не задержится. Она привыкла в поездках, вдали от дома, быть содержанкой, и не считала это грехом, давно распростившись с несбыточными иллюзиями.

С чемоданом в руке Пейтон брела по улице, непроизвольно вглядываясь в прохожих, спешивших на службу. Казалось, что это люди с другой планеты — приличное одетые, бодрые, со свежими лицами. Они, несомненно, вовремя легли спать, хорошо выспались, позавтракали (черный кофе, мюсли) и теперь направляются на работу в чистые просторные помещения, где нет ни тараканов, ни вшей.

Но вот и аптека. Купив упаковку тампонов, Пейтон снова обвела взглядом витрины, но средства от вшей видно не было. Что делать? Продавщицы наверняка по-английски не говорят. Объясняться с помощью жестов? Но не станешь же чесать себе голову! Позору не оберешься. Вокруг покупатели.

Пейтон вышла на улицу. Чемодан оттягивал руку. Она еле шла на подгибающихся ногах. Голова чесалась, тело ломило. Мало ей вшей, так еще и неурочная менструация! Прежде чем вернуться в гостиницу, следует найти туалет — тампоны она купила, и то хорошо.

Пройдя два квартала, Пейтон остановилась у небольшого кафе, напоминавшего своим видом американскую забегаловку, — щель, на языке завсегдатаев. Барри назвал бы его притоном. Но и в притоне должен быть туалет.

Пейтон зашла внутрь. За одним из столиков сидело несколько негров. Она опустилась на стул, сев за ближайший свободный столик. Негром оказался и хозяин кафе. Увидев, что он подходит, Пейтон постаралась приветливо улыбнуться. Оказалось, напрасно.

— Мадам, — угрюмо произнес негр, — я не могу вас обслужить.

— Простите, — пролепетала она, — но я неважно себя чувствую. Можно я что-нибудь закажу? Я ненадолго.

— Сожалею, мадам. Но вам лучше уйти. Прошу вас. — Он показал на дверь.

Кровь просочилась сквозь трусики, потекла по ногам и закапала на пол, грозя превратиться в лужицу. Будь хозяин кафе хотя бы чуть поприветливей, Пейтон пришла бы в ужас и протерла бы пол, но его грубость парализовала ее. Неужели к ней так относятся из-за ее внешнего вида? Неужели не разобрать, что с ней случилось несчастье?

Пейтон раздраженно пожала плечами, потянулась за чемоданом и чуть не упала, зацепившись ногой за стул. Выйдя на улицу, она со злостью пробормотала:

— Ничего себе, хорошенькое местечко! Чертова щель!

Двадцать пять лет замужества — когда-то такой огромный отрезок семейной жизни казался невероятным, немыслимым. Когда Пейтон выходила замуж за Барри, она даже не задумывалась над тем, что связывает себя определенными обязательствами. Подвернулся завидный жених, она и не упустила его, не думая с последствиях. Впрочем, замужество не тяготило ее, хотя и счастья не принесло. Жизнь катилась по наезженной колее — все те же семейные заботы и хлопоты, все та же работа в туристском агентстве без надежды на карьерное продвижение.

Не сумел преуспеть и Барри, несмотря на свои обширные планы. Правда, у него прибавилось пациентов, и ему даже пришлось пригласить в помощники другого врача, но больших успехов добиться не удалось. Он как был рядовым дантистом, таковым и остался.

Зато постепенно он пристрастился к иудейским обычаям, хотя раньше был не очень религиозен. Он стал питаться одной кошерной едой и специально для этой еды купил второй холодильник и набор столовой посуды.

Религия для Пейтон была пустым звуком, и все же она терпимо относилась к верованиям мужа, получившим неожиданное развитие. Она кормила его кошерной едой, а когда отмечался Йом-Кипур,[65] непременно ходила с ним в синагогу, хотя День искупления не имел для нее особенного значения — она и так постоянно каялась во всех своих прегрешениях, не получая, впрочем, прощения.

Проповеди раввина и пение кантора утомляли ее, и, выстояв час-другой, она выходила на улицу, чтобы размять затекшие ноги. Потом возвращалась, чтобы под конец с удивлением ощутить, что служба умиротворила ее, приобщив к истинно верующим, не отстав от которых, она произносила «Аминь». Она целовала мужа и Кэша, которого в его школьные годы неизменно брали с собой, и выходила вместе с ними на улицу, теперь казавшуюся заполненной одними евреями, приходившими в синагогу, как правило, всей семьей.

У Пейтон тоже была семья, но только добропорядочной семьянинкой она себя не считала, хотя, вероятно, и могла бы ею стать, если бы вышла замуж за любимого человека.

Барри не был ее героем, и она не раз ему изменяла, но она порой полагала, что небезгрешен и Барри. Временами он вел себя отчужденно, был замкнут, неразговорчив, и ей тогда приходило в голову, что у него появилась другая женщина. В этих случаях Пейтон говорила ему:

— Если ты со мной разведешься и женишься на другой, то уже в скором времени эта другая женщина, показавшаяся тебе приятной и обаятельной, станет тебя раздражать не меньше меня. Ничего не изменится, а меня ты все равно будешь помнить всю жизнь.

Белинда как-то посетовала на то, что ей зачастую приходится отказывать известным киноартистам, претендующим на главные роли в фильме, что для них — особенно для стареющих знаменитостей — является настоящей трагедией.

— Впрочем, — рассудила тогда она, — от этого не уйти, незаменимых не существует. Один человек безболезненно, без труда, заменит другого, и никто этого не заметит. Об ушедших быстро забудут.

Пейтон с этим не согласилась. Каждый человек самобытен, считала она, и не заслуживает забвения. Случайное знакомство, случайная любовная связь и то остаются в памяти.

Чемодан оттягивал руку, и Пейтон на минуту остановилась у витрины какого-то ресторана, увидев за стеклом на подносе замороженных устриц, открывших, казалось, в предсмертном крике створки перламутровых раковин.

Неужто и ее жизненный путь близится к завершению, и она больше не испытает настоящего чувственного влечения с непременным ответным чувством? Годы берут свое. Век женщины короток. Другое дело мужчины: они в любом возрасте нарасхват, особенно те, что с немаленькими деньгами.

У женщин из низов, таких, как она, единственный капитал — внешняя привлекательность, только не каждой суждено им воспользоваться. Не преуспела особенно и она, упустив немало возможностей.

Пейтон вспомнила, как в вагоне подземки увидела однажды прямо перед собой мясистую, покрытую густыми черными волосами огромную руку с вызывающе крупным перстнем на среднем пальце. Тогда она почувствовала эротическое влечение и наверняка бы не отказалась, чтобы эта рука покоилась рядом с ней, на ее подушке. В ней было что-то сальное, непристойное, но в то же время и притягательное. Она могла бы принадлежать восточному деспоту, необузданному и страстному. Она упустила его.

Впереди тоскливые будни. Теперь ей не пленить индийского махараджу, не побывать в его роскошном дворце, не посидеть под шелковым балдахином на спине у слона. Теперь ей не поплавать на фелуке по Нилу в обществе соблазнительного чернокожего суданца в высоком тюрбане и с кривой саблей у пояса.

И все же ее не обошли приключения, в которые она пускалась, правда, одна, не рассчитывая на Барри, который при одном виде крестьянина с мачете спешит убраться подальше. Зато он работает, не ленясь. У него хорошие руки. Его уважают. Только уважает ли он ее? Скорее всего, считает, что она всего-навсего атрибут его повседневной жизни, одна из составляющих его достижений — рыбка, пойманная в реке, разве что не на муху.

Тяготили ее и другие мысли. Кэш вырос и зажил самостоятельной жизнью. Она видела его редко, а когда видела, ей казалось, что он к ней невнимателен. Правда, она и раньше зачастую не находила с ним общего языка. Приезжая домой из школы, он обычно говорил о машинах, о компьютерных новшествах, о своих спортивных успехах. Пейтон слушала, но поддержать разговор, как правило, затруднялась, и еще тогда посчитала, что Кэш отдаляется от нее, проводя большую часть жизни в своем собственном мире, естественном для мужчин, а для нее — непостижимом и недоступном. Вряд ли на него стоило обижаться — с таким же успехом можно ругать собак за неумение разговаривать. И все же Пейтон подсознательно ощущала, что в отчужденности Кэша виновата только она.

На другой стороне улицы, чуть вдали, она увидела вывеску неказистого на вид бара. СТЕЛЛА АРТУА ЛАГЕР — сумела разобрать Пейтон, хотя неоновыми огнями вспыхивало лишь: СТЕЛЛА, СТЕЛЛА, СТЕЛЛА.

Пейтон иронически усмехнулась: «стелла» означало «звезда», а ее собственная звезда, кажется, закатилась. Да и что она освещала? Погоню за плотскими удовольствиями. Вероятно, в прежней жизни она была мужчиной, а в этой — питалась лишь целлюлозой и даже не понимала, какой должна быть на вкус истинная еда. Сколько времени — минут, часов, дней — прошли в немыслимом страхе, словно бы она постоянно пыталась не соскользнуть с крутой крыши, за которую еле-еле держалась, вцепившись в нее ногтями.

Пейтон вздохнула. Придется проявить активность самой, непривычная роль для женщины.

— Мне кажется, мы с вами родственные натуры, — вкрадчиво сказала она, — и могли бы весело провести время. Вы понимаете, что я имею в виду?

Пейтон смутилась и выжидательно посмотрела на парня. По тому, как он хмыкнул, стало ясно, что ее поняли. Парень выпустил из ноздрей дым, бросил окурок на тротуар и, растирая его ногой, медленно произнес:

— Не возьму в толк, почему вы обратились ко мне, — он окинул ее пристальным взглядом с головы до пят, затем шмыгнул носом и потянулся за поставленным на тротуар рюкзаком. Надев лямки на плечи, он зашагал прочь, растворяясь в сером, промозглом воздухе. Пройдя несколько шагов, он обернулся и, усмехнувшись, добавил:

— Мадам, вы годитесь мне в матери. Вам не меньше пятидесяти.

Пейтон приняла воздаяние.

Примечания

1

Здесь и далее речь идет о кредитной карточке, все счета по которой должны быть оплачены в конце каждого месяца. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Армия спасения — религиозная филантропическая организация, существующая на пожертвования. Основана в Лондоне в 1865 году, действует во многих странах мира, в том числе и в США.

3

Лонг-Айленд — остров, на котором расположены районы Нью-Йорка Куинс и Бруклин. Далее к востоку находятся еще несколько городов и поселков, некоторые из них являются популярными летними морскими курортами.

4

Коулун (Цзюлун) — город в Гонконге (Сянгане).

5

«Мэйфлауэр» — корабль, на котором в 1620 году в Америку прибыли первые поселенцы.

6

Кибуц — сельскохозяйственный кооператив в Израиле.

7

«Отвертка» — коктейль из виски, джина или водки с соком лайма.

8

«Манхэттен» — коктейль из вермута, ржаного или кукурузного виски со льдом и вишенкой.

9

Сент-Огастин — город во Флориде.

10

trousseau (фр.) — приданое.

11

Кейп-Код — мыс на юго-востоке Массачусетса.

12

День благодарения — официальный праздник в память первых колонистов Массачусетса. Отмечается в последний четверг ноября.

13

Собор Святого Петра — собор в Ватикане; Ангкор — камбоджийский комплекс древних дворцов и храмов; Стена плача — святилище в Иерусалиме.

14

Ко-ко-ко — кудахтанье курицы; шир (англ. Shire) — графство.

15

Мэдисон-авеню — модная торговая улица в Нью-Йорке.

16

Скарабей — навозный жук. В Древнем Египте служил символом созидательной силы, считался священным и приносящим счастье.

17

Воротник «поло» — высокий, при необходимости отворачивающийся воротник, плотно прилегающий к шее.

18

Qui (фр.) — да.

19

Пиниевые орешки — пиниоли, семена итальянской сосны пинии; похожи на кедровые.

20

Шеф-салат (англ. Chef Salad) — мясной салат с помидорами, яйцами и сыром

21

Алая буква «А» — в Америке в прежние времена — символ позора прелюбодейки; прикреплялся ей на грудь.

22

«Алая буква» — роман Натаниела Готорна (1804–1864).

23

«Клайнфелд» — магазин в Куинсе, районе Нью-Йорка.

24

Батик — ткань, раскрашенная кустарным способом в специальной распространенной в Индонезии технике «батик» с применением воска.

25

Хампти-Дампти, у нас известен как Шалтай-Болтай, персонажи детского стишка.

26

Шотландка — пестрая клетчатая ткань.

27

Дэвис Бетт (1908–1989) — американская киноактриса, лауреат премии «Оскар» (1938). Снималась также в фильмах «Иезавель», «Лисички», «Все о Еве» и многих других.

28

Шестой размер женской обуви в США соответствует в Европе тридцать седьмому размеру.

29

Лурд — город на юге Франции у подножия Пиренеев, бальнеологический курорт.

30

Шаттл — зд. автобус, курсирующий между аэровокзалом и городом.

31

«Сакс» — модный и дорогой универсальный магазин в Нью-Йорке.

32

Стрип — бульвар в Лас-Вегасе, на котором сосредоточены отели и казино.

33

Никель — монета в 5 центов.

34

Рино — город в Неваде, один из центров игорного бизнеса.

35

Бурбон — американский сорт кукурузного виски.

36

Гинкго — крупное, похожее на тополь дерево с двулопастными листьями и плодом величиной со сливу.

37

Бейсбольная открытка — открытка с фотографией какого-нибудь известного игрока и сведениями о нем на оборотной стороне.

38

«Личный кошелек» королевы — ассигнования на содержание монарха из государственного бюджета.

39

Уилтшир — графство на юге Англии.

40

Зубная волшебница — сказочная фея, которая оставляет монету взамен выпавшего зуба, спрятанного ребенком на ночь под подушкой.

41

Имеется в виду итальянская паста, то есть блюдо из макарон.

42

Al dente — итальянский термин, вошедший в профессиональную лексику кулинаров. Буквально выражение переводится как «к зубам» и означает, что паста отварена не до готовности, а так, чтобы чувствовать ее на зубах.

43

Ремора — морская рыба отряда прилипалообразных; на ее голове имеется присоска, с помощью которой она прикрепляется к крупным рыбам; питается остатками их корма.

44

Раджастан — штат на северо-западе Индии.

45

«Доктор Живаго» — американский фильм, поставленный по роману Б. Л. Пастернака и вышедший на экраны в 1965 году. В фильме снялись Омар Шариф и Джулия Кристи.

46

Au pair (фр. — наравне) — помощница по хозяйству — иностранка, овладевающая языком, работая за стол и квартиру.

47

Тинкл (англ. Tinkle) — звон колокольчика.

48

Шенди — смесь простого пива с имбирным или с лимонадом.

49

Джодпуры — бриджи для верховой езды.

50

Deja vu (фр.) — дежа вю, обман памяти, явление ложной памяти.

51

Биглинг — псовая охота с биглами; бигл — порода охотничьих собак, то же, что гончая.

52

Выжлятник — в псовой охоте: охотник, ведающий гончими.

53

Фра Анжелико — итальянский художник XV века.

54

Борджиа — аристократический род, игравший в Италии XV–XVI веков видную политическую роль. Носы в этом семействе были длинные и прямые.

55

Корковадо — гора в черте Рио-де-Жанейро.

56

«Салат Цезаря» — холодная закуска из листового салата и вареных яиц.

57

Шугарлоуф (англ. Sugarloaf) — гора близ Рио-де-Жанейро; в буквальном переводе Сахарная Голова.

58

Churrasco (порт.) — мясо, поджаренное на углях; feijoada (порт.) — блюдо из фасоли и вяленого мяса.

59

Peixada (порт.) — рыбное блюдо.

60

Cachaca (порт.) — водка из сахарного тростника.

61

Биг-Бенд — Национальный парк в Техасе.

62

Menage a trois (фр.) — здесь: любовь втроем.

63

Прачечная-автомат — прачечная самообслуживания с жетонными или монетными автоматами.

64

«Кьюнард» — крупная английская судоходная компания; обслуживает линии между Великобританией и Северной Америкой.

65

Йом-Кипур — День искупления, иудейский праздник. В этот день надо молиться о прощении грехов, совершенных в истекшем году.