Андрей Ефремов

Неумолимая жизнь Барабанова

Я потерялся, потерялся совсем. Спроси меня кто-нибудь, что я делал последние десять лет – ведь ей Богу же, наговорю вздора. Иной раз кажется, что старик держится за жизнь куда крепче меня. Что же касается моих деяний, то некоторое отношение к живой жизни имеет лишь Манечка Куус и ежедневное приготовление пищи. Но стряпаю я из рук вон. Будь старик поразборчивее… впрочем, у нас обоих нет выбора.

Жизнь без выбора – великое благо. Разве можно было хоть кого-нибудь сманить, скажем, в кругосветное путешествие, пока земля оставалась плоской? Насморочное состояние мозгов сужает мир до безопасных размеров. Честное слово, напишу это на двери. Но главное: Кнопф – орудие судьбы! Да это оскорбительно, наконец! Я тоже хорош – не видел человека лет двадцать и на двадцать первый год обойдешься. Зачем бежал, зачем кричал? Но – вру, прекрасно знаю, зачем. До этой встречи я и не думал, что с человеческим лицом случается такое. Я же ясно видел: не Кнопф. Но я его узнал в новом лице. Я тогда подумал, что Кнопф наконец-то дорос до своей фамилии. Надо было, надо было ему это сказать. Глядишь, и поссорились и расплевались бы тут же. Но земля уже перестала быть плоской, я попался на новое лицо Володьки Кнопфа.

В школе Кнопф носился со своей немецкостью, как с писаной торбой, хотя не только немцем, но и евреем-то, наверняка, не был. Он выговаривал свою фамилию, как выговаривают название мудреного механизма, и рыхлое лицо его при этом становилось влажным и розовым. Теперь, же двадцать лет спустя, зачатки твердости и регулярности разрослись и срослись, и как льдом оковали лицо Кнопфа. Хотя мне-то в тот день он как раз улыбался.

Мы забрались в его маленький, похожий на злого жука автомобиль и аккуратно двинулись вдоль университетской набережной. Мне, помню, ужасно хотелось, чтобы Кнопф сказал что-нибудь распространенное, что-нибудь кроме «привет». Отчего-то я был уверен, что вот он и заговорит с акцентом.

Мы миновали биржу, не спеша, перебрались на Петроградскую сторону, и Кнопф неожиданно сварливо сказал:

– Ума не приложу, что ты тут делаешь? – Никакого акцента у него, конечно, не было. Я же вместо того, чтобы достойно ответить грубияну и, наконец, разойтись с ним, пустился в путаные объяснения нашей совместной со стариком жизни. Извиняет меня одно – слишком долго не говорил я ни с кем просто так.

Мы продолжали свой неспешный путь, а Кнопф расспрашивал меня без снисхождения. Наконец, он остановил машину и сказал, что знает способ моего возрождения к новой жизни.

– Смени все, – сказал он, закуривая черную, длинную сигарету. – Остальное изменится само собой.

Наверное, я ответил ему недостаточно молодцевато. Кнопф посмотрел на меня с сожалением и распахнул коробочку с сигаретами. Мне не следовало этого делать, к тому же я не курю, но я не устоял. Боюсь только, что я слишком неуклюже копался в лакированной картонке.

Дома я почистил зубы и забыл о Кнопфе.

Назавтра мне позвонила Машенька Куус и сказала, что мной интересовались. Явился в издательство элегантный господин и, держа в руках последнюю отредактированную мною книгу, хвалил редактуру самым энергичным образом.

– Потом мы пили кофе и говорили о вас, – повинилась Машенька.

– Негодяй хватал вас за коленки, – сказал я мрачно. Машеньке нравится, когда я изображаю ревность, она захихикала, и разговор окончился благополучно. Но скажите на милость, какой ненормальный будет интересоваться редактором? Интеллектуальное извращенство. Плохо же было то, что от изумления я не спросил у Машеньки, когда будут платить. Сбила она меня.

Через неделю объявился Володька Кнопф. Я же точно помнил, что телефонами мы не обменивались.

– Чудак! – отщелкал в трубке Кнопф. – Сидишь в своей берлоге, как сыч, и думаешь, никто не найдет?

– Кнопф, – сказал я ему, – сычи не живут в берлогах. Что тебе? – Так и следовало разговаривать с ним с самого начала, но теперь уж было поздно. Он весело сказал, что хочет получить ничтожную справочку. При этом справочку Кнопф непременно хотел получить у меня дома. Не могу рассказать, как мне стало тошно, когда я понял, что Кнопф вот-вот приедет. С досады я пнул табуретку, и она отлетела с грохотом.

– Не суетись, – сказал Кнопф, – старому другу довольно будет чашечки кофе.

Убить меня мало! Ведь я же потащился в магазин за кофе. Это и называется – вить веревки.

Когда я вернулся, автомобиль-жук уже стоял у нашего подъезда. Я вспомнил, что не давал Кнопфу адреса и расстроился еще больше.

За два марша до своей двери я услышал, как Кнопф препирается со стариком.

– Я Кнопф, – толковал Кнопф. – Владимир Викторович Кнопф.

Про старика можно говорить, что угодно, но пока одна Машенька Куус сохранила душевное равновесие в разговоре с ним. Что бы он ни говорил ей, она только пуще хохочет. Кнопф хохотать не умел.

С минуту я наслаждался кнопфовым бубнением. Потом прошел разделявшие нас ступени, отодвинул его, вытащил из кармана похожий на острогу ключ и протолкнул его в скважину. Дверь отворилась. Взгляд старика некоторое время шарил по косяку, потом утвердился на мне, и осторожная осмысленность появилась в нем.

– К тебе приходила мадам, – сказал он. Кнопфа он еще не видел, но ощущал его присутствие и оттого был неспокоен. – Лезла, – сказал старик. – Я велел, чтобы позже…

В кухне Кнопф уселся на зыбкую табуретку.

– Нет слов, – сказал он. – Так жить нельзя. Сам же в дурку загремишь. Сдал бы ты его куда-нибудь…

Старик бесшумно возник в дверях, шевельнул разросшимися бровями и припечатал:

– Не велик барин. Сам дорогу найдет!

Кнопф бестолково задвигал руками по столу и принялся корчить рожи в окно. Старик запугал его с самого начала. Я бы с удовольствием полюбовался происходящим, не вмешиваясь, но Бог его ведает, до чего может дойти старик на просторе, а Кнопф мне нужен был живой. В конце концов, я имел право знать, зачем он меня домогался.

Я подошел к барометру и постучал по стеклу. Старик отвел взор от изнемогающего Кнопфа и уставился на меня.

– Давление падает, – сказал я значительно. – Это время надо переждать. Старик моргнул и с сожалением посмотрел на недоеденного гостя.

– Лягу. – сказал он. – Полежу. С давлением шутить не приходится. – Зашаркал прочь, обернулся и с вдруг неожиданной силою потряс в воздухе пальцем.

Пока я грел воду для кофе, Кнопф пришел в себя. Он выхлебал, что было в чашке, сказал, что кофе – дрянь и что жить в психушке может и интересно, но уж больно, как бы это сказать…

– Если хочешь знать, – оборвал я его, – это говорит о незаурядной крепости моего духа.

– Тебе он понадобится, твой дух, – сказал Кнопф зловеще. – Славянскую расхлябанность необходимо преодолевать без пустых сожалений.

Вот как! По-моему, он даже щелкнул зубами. Зря я не дал старику натешиться. Кнопф тем временем и сам почувствовал, что его занесло. Он взмахнул рукою, не то прощая мои слабости, не то отметая их.

– Я был у тебя в издательстве, – объявил он многозначительно и примолк. Может быть, мне следовало выразить изумление или восторг – не знаю. Я пил кофе. Кнопф надулся. Мой одноклассник явно готов был уйти, но отчего-то не мог. Будь я посообразительней, призадумался бы тогда же, но зрелище растерявшегося Володьки Кнопфа тешило меня несказанно. Между тем мой гость в ожидании желанной реплики начал снова:

– Я был у тебя в издательстве…

И тут меня осенило.

– Кнопф, разбойник, так это ты строил Машеньке куры?

Кнопф заалел.

– О тебе говорят много хорошего, – выцедил он. Вместо благодарности я обозвал его интеллектуалом-извращенцем, и это ему понравилось.

– Ты писатель, – сказал Кнопф с дружеской укоризной.

– Не тычь мне в лицо мои слабости! – разозлился я. – И потом – кто тебе позволил выведывать, разнюхивать, кадрить моих подружек, черт тебя дери! Ты хоть можешь сказать, о чем моя книга? Ну, так вот и забудь, что я писатель, пока не прочтешь ее.

Кнопф снова покраснел. Этот отроческий инстинкт сильно сбивал меня с толку, пока я не понял, что краска на щеках моего одноклассника сродни бурчанию в животе или потным ладоням у прочих людей. Не более того.

– Ты таишься, – принялся он снова скулить. – Не хочешь разделить с друзьями свой успех. Забыл, забыл, как, не щадя своей стипендии, праздновали окончание сессии…

Скулеж этот был Кнопфу удивительно к лицу. Все его презрительное джентльменство никуда не девалось, напротив – в устах обновленного Кнопфа оно приобретало благородный страдальческий оттенок.

– Брось, Володька, – махнул я рукой, – на мой гонорар нельзя купить даже дверцу для твоей тачки.

Он крутнул шеей и с сожалением уставился на меня.

– Себя надо уважать, – сказал он назидательно, и Бог знает что приготовлено было у него еще, но в кухню вошел старик. У себя в комнате он мучился из-за того, что не успел разглядеть Кнопфа в прихожей, а в кухне у нас светло. Изо всех сил глядя мимо Володьки, он обошел его, как обходят лужу, намочил под краном указательный палец и разгладил брови. Он оглядел Кнопфа со спины и сварливо сказал мне:

– Я ухожу гулять. Не вздумай расположиться со своей мадам у меня в комнате.

До Кнопфа, наконец, дошло, за кого его принимают. Он скрючился и обернулся к моему родителю. Глаза их встретились, и мне на минуту стало жалко Кнопфа.

Свою усыхающую хитрость старик комбинирует с нарастающим безумием. Как ему это удается – не постигаю.

– Кнопф, – окликнул я, – не стоит так убиваться. У старика пропасть фантазий, ему не уследить за всеми. Однажды он целую неделю держал меня за своего начальника штаба, который загремел под трибунал. Обошлось, как видишь.

Кнопф перестал корчиться, но зато понес какую-то чушь про чувство собственного достоинства, потом объявил, что мой общественный статус накладывает на меня обязательства, из которых отчетливо он смог объяснить одно: «одеваться, Александр, надо прилично. Не гопник же ты, в самом деле».

– …а денег-то и нет! – заключил он неожиданно, и, решив, видимо, что сказал достаточно, умолк. Одним словом, Кнопф вел себя по-дурацки. Я же из-за своего проклятого любопытства не выставил его вон. Что ж, зато теперь у меня есть время разобраться во всем, что случилось.

Не дождавшись от меня ответа, Владимир Викторович Кнопф решил, по-видимому, что пора переходить к делу, и грянул:

– И вот что я тебе, Александр, скажу: иди-ка ты к нам работать.

Я, честно говоря, ожидал чего угодно. Я бы даже не очень удивился, вздумай Кнопф дать мне денег. Однако приглашение на работу было настолько из ряду вон, что я невольно задумался: а нет ли тут какого-нибудь подвоха? Но взгляд моего одноклассника был прям и светел.

– Мерси, – сказал я, все еще подозревая недоразумение. – А не забыл ли ты, Владимир в пылу наших бесед, что я – писатель? Хорошо ли тебе вдолбила это обольстительная Маня Куус? – Потревоженная мыслью, кожа на лбу Кнопфа шевельнулась, но я не дал ему сказать. – Писатель, к твоему сведению, человек порченый. Писатель не может хранить верность жене, благодетелям, отчизне… Писатель с трудом хранит верность самому себе, да и тут норовит отколоть штуку. Ты глядишь в ясные писательские глаза, твоя душонка радуется благородной нищете его, ты уже видишь, как он незаметно и скромно несет свою ношу на чей-то там алтарь… Берегись, Кнопф! Только о себе способен думать этот потертый человечишко. О себе да о своей рукописи. Он возьмет любое жалованье и никогда не будет благодарен. Не связывался бы ты, Вовка, с писателями.

И тут я увидел, что Кнопф стоит. Оттопырив локоть и держа перед собой пустую чашку. В светлых глазах его при этом висела легкая дымка.

– О-о-о! – простонал он, потряхивая головой. – О-о-о! Ты нужен нам позарез, Александр! Ты нужен нам.

– Прекрати завывать, – потребовал я. – Старик может подумать что угодно. Хочешь с ним разбираться? Теперь давай вспомним. Когда-то я действительно был инженером, но с тех пор у меня в голове остался только закон Ома, да и то в превратном толковании. Как писатель я могу заинтересовать полторы тысячи человек в Питере, столько же в Москве, десятка два студентов в Новосибирске и одну растерянную вдову в Североморске. В толк не возьму, чего тебе надо, Кнопф?

Кнопф задвигал лопатками, точно собираясь взлететь, и с непристойной страстью сказал:

– Тебя.

– Слышал бы старик твои признания… Ну да ладно. Скажи мне, чем ты занимаешься?

Странная задумчивость разлилась по новому лицу Кнопфа. Он потупился и вздохнул.

– Смелее, – подбодрил я его, – не то мне придет в голову что-нибудь ужасное.

В глазах его вспыхнуло пламя.

– Учителем, – сказал Кнопф. – Я работаю учителем.

– Царица небесная! – воскликнул я глумливо и тут же устыдился. Губы у Кнопфа надулись, как в те времена, когда одноклассники не хотели признавать его немцем.

– Значит ты так? – проговорил он. Он даже засопел, как это делают мальчишки перед дракой. Деловые соображения, однако, взяли верх, Кнопф перестал сопеть и проговорил устало:

– Вот уж учу. Физкультуре.

– Не ври. – сказал я Кнопфу строго. – Доверчивых людей обманывать грешно.

Но недаром, недаром Кнопф оброс новым лицом! Он живо объяснил свой метод. Циничных подростков требовалось непрерывно ошеломлять.

– Беру кирпич и разрубаю ладонью!

Я немедленно объявил, что не стану рубить кирпичей, как бы дело ни повернулось. На это Кнопф еще раз показал возможности нового лица, и улыбка прямо-таки змеей проскользнула у него по губам.

– Хо-хо! – Негодяй так и сказал: «хо-хо». – Во первых, Шурик, кирпичами там есть кому заниматься, а во-вторых, за такие деньги многие не то что кирпич… Эх, да чего там…

Вот: это было последнее предупреждение. Я еще мог выставить его за дверь. Однако Кнопф не стал держать паузу.

– Ты будешь говорить, Шурик. Два часа в день. А за это… – Искуситель выхватил неведомо откуда лоснящийся прямоугольник визитки и, защемив его меж вытянутых пальцев, подержал у меня перед глазами. Бледными карандашными линиями среди дубовых, крытых золотом листьев вырисована была сумма. Пожалуй, и я бы не решился назвать ее вслух. Сомнений не было – на моем пути встретился соблазн.

Взгляд Кнопфа в который раз уже обегал кухню, умудряясь при этом ни на секунду не терять меня из виду. У меня же вызрела единственная мысль: «Будут знать!» И хоть я ни за что не смог бы объяснить, кого мне предстоит потрясти, но мысль набирала силу, так что в конце концов и Кнопф почуял ее.

– Едем? – не то спросил, не то скомандовал он.

В сумраке прихожей перемещался старик, ощупывая стены. Он наткнулся на Кнопфа, подержал его за рукав, помял в пальцах ткань и вдруг встревожился, принялся бороздить воздух свободной рукой. Я вытянул ладонь, поймал его пальцы, аккуратно стиснул их.

– Уходишь, – сказал старик сварливо и отпустил Кнопфа. – Я не буду ждать тебя. Так и знай!

Кнопф грохотал каблуками вниз по лестнице.

Даже и сейчас сердце мое обмирает сладостно, как возьмусь перебирать первые дни своего искушения. Не деньги, нет! Не сумма, начертанная Кнопфом на визитке, и тут же, кстати, изведенная пухлым ластиком – меня искушало ожидание необычайного. Разве это сказочное жалованье не было залогом дальнейших чудес? Деньги, которых я еще не держал в руках, уже обернулись зыблющимся комфортом Володькиного автомобиля, упоительным ароматом сигареты, которую я мусолил в пальцах, не решаясь раскурить, но главное – тонкая прозрачная пленочка, отделявшая меня от прочих, не известных Кнопфу людей. И ведь я не возлюбил своего немецкого друга (да Бог с ним в конце концов, если ему так хочется быть немцем!), и точно так же, как час назад, били в глаза суетливость его и вздорность, но вот: он был посланником. Где-то там ожидали именно меня, и это мое несомненное избранничество даже Кнопфу сообщало обаяние предвкушения. Клянусь! – попади мы тогда в аварию, или расстройся все из-за вмешательства иных сил, Кнопф был бы любим мною по самый край жизни – искренне и горячо.

Но мы добрались без приключений. По плоскому добротному фасаду между первым и вторым этажом вытянулись в ряд медальоны с загрязнившимися писательскими профилями. Мощные литературные носы словно стремились прорвать тонкие обводы медальонов и вернуть классикам свободу.

Внутри Кнопф поймал за плечо чистенького розового мальчика, который трусил по коридору.

– Что за движения! – сказал он. – Ты, Букашин, бежишь, как пенсионер за трамваем. Дыши увереннее, ставь ногу тверже. – Покосился на меня и отпустил Букашина. Мы прошли коридором, в котором плавали примерно те же запахи, что и машине у Кнопфа. У черной высокой двери он остановился.

– Смотри, сказал Кнопф, – ты любишь шутить. – И вдруг придвинул губы к самому моему уху. – Не все тебя поймут, как я… – Он толкнул дверь, и массивная створка отворилась с приятным чмоканьем.

– Добро пожаловать, Александр Васильевич, – раздалось навстречу, и у левой стены кабинета явился мне маленький коренастый человечек. Он благосклонно смотрел на меня, а вокруг его головы разливалось многоцветное сияние. Я обернулся, но Кнопф, увы, исчез.

– Дело сделано, – проговорил сияющий человечек, – А Владимира Викторовича Кнопфа ждут дети. Не озирайтесь, я представлюсь вам.

Я понял, откуда сияние. По искусно сложенной из цветных булыжников горке рассыпался игрушечный водопад. Водяная пыль висела над ним, а невидимый светильник наполнял это облако играющим светом. Хозяин кабинета тем временем оставил сияющее облако и перешел к просторному замечательному столу. Он опустил маленькую белую ладонь на столешницу, подобную полированному граниту, склонил голову. Нет, человечком его, пожалуй, называть не стоило.

– Ксаверий Борисович Кафтанов. – затем обвел рукою кабинет и прибавил: – Директор этого всего. – Придвинул к себе папку, отвел блестящий затвор и вынул из нее два плотных белых листа.

– Взгляните, – сказал Ксаверий Борисович, – оцените наши усилия. – Темная столешница походила на омут, два листа бумаги подплыли ко мне. – Мы не совсем особенная школа, – проговорил Ксаверий. Я поднял глаза от бумаг. Он ревниво следил за мною!

Господи ты, Боже мой! Может быть, вся жизнь моя пошла бы иначе, подай мне кто-нибудь эти листки лет десять назад. Весь я, смешной, нескладный, обидчивый, злой, бессмысленно добрый, грешный без корысти, но не бездарный, нет, не бездарный ни в коем случае! – глядел из этих строчек. И хоть ни имя мое, ни фамилия не упоминались ни разу, спутать было нельзя. Несколько упоительных кулачных поединков под лестницей Дома писателей, запальчивые петиции, к подписанию которых я склонял кого ни попадя, сосуществование с престарелым родителем, две-три книги, тихонько вышедшие в свет, и смерть…

Я взглянул Ксаверию в глаза, и надо думать, взгляд мой выражал искреннее восхищение. Кафтанов коснулся лба.

– Поверьте, – сказал он, – вы первый, о ком написано так много. Треть страницы вмещает человеческую жизнь с легкостью. И уверяю – герои остаются довольны не меньше вашего. Полагаю, быть писателем и исписывать страницу за страницей нечеловечески трудно. А? – и он засмеялся радостно, точно сдал тяжелый экзамен. – Но скажите мне, не тревожит ли вас это исследование?

Лукавый Ксаверий! В тот день я не мог думать ни о чем, кроме суммы, что посулил мне Кнопф, ручаюсь – Кафтанов видел, как эти цифры прыгали у меня в глазах, и резвился. И тут я отчетливо понял, что моей нищете приходит конец. А иначе, с какой бы стати и Кнопф, и этот кабинет с водопадом, а главное – проворные глаза Ксаверия Кафтанова. Наконец томление стало таким острым, что не в силах выносить его, я сказал, указывая на листки:

– Вздумай вы напечатать это, литературе пришел бы конец.

Наши взгляды встретились, и я с замиранием сердца понял, что попал. Нужно было продолжать, не останавливаясь, и я на мгновение испугался. Но вдохновение восхищенного хама подхватило меня, и нужные слова нашлись.

– Вы спросили, не тревожит ли меня это исследование? Но как может тревожить рассказ о собственной жизни, в котором каждый твой шаг переложен столь многими смыслами, а каждое слово истолковано столь тонко и многозначно. Мало того, что в вашем, ну-у… исследовании человек предстает живым, он кажется поистине неисчерпаемым. Дайте десяти разным людям прочесть эти две страницы, и в воображении каждого возникнет свой герой. Каждый из моих двойников овладеет сознанием читателя, и уже не на бумаге, но в сокровенной глубине личности разрастется один из тех романов, семена которых разбросаны на этих страничках. – Здесь подлое вдохновение сделало паузу, после чего и голос мой зазвучал иначе, и слова пошли иные. – Восторги восторгами, – проговорил я, пощипывая бровь (жест, заимствованный мною у старика в пору его расчетливого жуирования между шестьюдесятью и семьюдесятью), – но меня как профессионала занимает вопрос: чья это рука?

Нынче, когда многое уже произошло, а многое должно вот-вот случиться, я говорю совершенно определенно: Ксаверий Кафтанов занимал свое место по праву! Моя не совсем глупая лесть была уместна, я видел, как расширялись его зрачки. Написанное на листках было его делом, и писательские разглагольствования не были Ксаверию безразличны, но ни движением, ни звуком он не выдал себя.

Да! Кафтанов был решительно на своем месте. Ангел ты или адское исчадие, готовность пройти до конца свой путь сама по себе дает опору как окружающим, так и противостоящим. В тот день я вступил в число окружающих Кафтанова.

Мы благополучно обошли вопрос об авторе моего жизнеописания, так что даже и оставшись безответным, он не повис бессильно в воздухе, но как изящный арабеск венчал мой ритуальный танец.

– Так вот школа, – молвил директор, опираясь о свой берег стола. Необычная школа. Удивительная школа. Пусть меня приговорят к позорному наказанию посреди школьного двора, если хоть где-нибудь есть такое же заведение.

Он внимательно поглядел на меня и, как видно, снова разглядел у меня в глазах проклятые цифры.

– О, не тревожьтесь, – сказал директор, – Кнопф просто не смел назвать большую сумму. – Он придвинул к себе лоснящийся прямоугольник бумаги и вывел на нем умопомрачительное число. Голос мой на некоторое время иссяк. Когда же гортань и небо увлажнились, я кое-как дал понять Кафтанову, что нобелевский комитет еще не обращался ко мне и что прочими писательскими регалиями я тоже пока не отмечен. Кафтанов совершенно серьезно сказал, что будущее неизвестно никому, и качнул бронзовый колокольчик с двуглавым орлом.

– Хотите верьте, хотите нет, – проговорил он. – Колокольчик из гимназии, где учился цесаревич.

– В Царском, против Орловских ворот, – сказал я машинально, и Ксаверий с удовольствие кивнул. Между тем оказалось, что звонил он недаром. В кабинет проник Кнопф с маленьким подносом.

– Алиса? – проговорил Ксаверий Борисович, глядя, как роняет Кнопф сухое печенье на бездонную полировку.

– Рыдает Анюта Бусыгина, – отрапортовал Кнопф.

– Что ж она все рыдает? – сдержанно удивился Ксаверий. Кнопф тем временем расставил между нами все, что было на подносе, и вышел.

– Рыдания эти… – сказал Ксаверий. – Не знаю, что бы я делал без Алисы.

– Психотерапевт? – поинтересовался я. Кафтанов отвел взгляд от чашки.

– В известном смысле… Впрочем… Да Господи, что это я! Вы у нас теперь психотерапевт, Александр Васильевич.

Нет, я не захлебнулся тяжелым маслянистым кофе. Мне кажется, что в тот момент я без сомнений и трепета принял бы императорский венец. Проклятая сумма загипнотизировала меня. Я не просто готов был продаться, я узнал эквивалент своих достоинств, и восторг охватил меня. Очень приятна была и одна коротенькая мыслишка: жалованье мое было куда больше, чем у Кнопфа.

Ксаверий Борисович тем временем следил, как управляюсь я с рассыпающимся печеньем. Но за столом меня оконфузить непросто, и он снова заговорил.

– Гардероб ваш… – сказал он, склоняя голову к плечу. – Вы теперь сможете купить почти все, что продается в этом городе…

Разговоры о моих одеждах – ненавижу! Все должно быть удобно, а я не виноват, что все становится удобно, когда его износишь наполовину. Болван Кнопф тоже имел наглость…

– …и я просто не смею ограничивать вас в выборе. Но вы бы меня крайне обязали, сохранив свой стиль хотя бы для занятий.

Вслед за этим Ксаверий Борисович объявил, что теперь мы отправимся смотреть школу.

Главное: я не люблю детей. Вернее сказать – я их ненавижу! Самые маленькие (их-то и называют ангелочками) непрерывно орут и превращают осмысленную взрослую жизнь в мешанину из дня и ночи. Я знаю, у меня была дочь… То есть, она есть. Ох, дочь моя…

Потом ребеночек становится на ножки и начинает хватать ручками. Чтобы сломать, заметьте. При этом некоторая часть его энергии уходит в вопли, но постепенно он целиком погружается в стихию разрушения. Книги, игрушки, мебель, посуда, обувь, папа с мамой, мирно спящая кошка, другой разрушитель и крикун, которого родили по соседству – все отдано на разграбление и поток. Но – погодите. Настоящее наказание начинается, когда в несовершеннолетних мозгах вызревают первые мысли. Мысли эти до крайности просты, но опасны. Теперь юная особь разрушает мир, используя законы природы и технические достижения. Иные растленные педагоги называют это процессом познания. Что ж, как видно, и у них динамит вместо мозга. К тому же в пору отрочества негодяи и негодяйки снова начинают шуметь. Деморализованные родители снабжают их подходящей электроникой. Мне кажется, человечество еще поставит памятник благодетелю, который найдет способ заключить эту орду в резервации. А чтобы не слишком страдала планета, я бы устроил эти резервации на высокогорных каменистых плато. Пустыня Гоби – что за местность!

Как прекрасен будет мир! О!

Мы с Кафтановым проходили коридорами, но детей я что-то не видел. Впрочем, скорее всего, Ксаверий показывал мне замысловато перестроенное школьное здание. Кабинеты, лаборатории, комнаты, комнатушки, лестнички, закрученные винтом… Где-то, конечно, они скрывались, но справедливости ради надо сказать, что ни шума, ни мерзкого запаха немытых детей не было и помину.

– Нам не хватает индивидуалистов, – говорил Ксаверий, – я, конечно, не про себялюбивых тупиц, настоящий индивидуалист это тот, кого не загонишь в стадо. Настоящему индивидуалисту тошно от того, что все доказывают теорему Пифагора одним и тем же способом. Настоящий индивидуалист рано или поздно найдет свое доказательство. Только не нужно, не нужно запрещать младенцу спать ногами на подушке, есть кашу левой рукой и каждый день ходить в ясли новым путем! – Ксаверий юркнул в какую-то дверцу и спустя мгновение выскочил из темного угла шагах в пяти передо мной. – Мелочь? Многие так и считают. Но если и внутри школы каждый ученик – стоит ему только захотеть – отыщет свою тропу, ручаюсь, какая-то заслоночка откроется в детской голове.

И тут коридор внезапно распахнулся, а шаги наши стали звучать глуше. Молодая дама в фиолетовом, обняв за плечи девочку лет четырнадцати в спортивном костюме, строго глядела на нас. Девочка, как видно, только что плакала. Она подносила к лицу ладонь, дама наклонялась к ней, и в узкой девочкиной ладони тут же оказывался душистый носовой платок. Аромат, распространяемый батистовым прямоугольником, я почувствовал сразу.

«Без сомнения, это Алиса». – успел подумать я про даму с платочком.

– Вот они – рыдания, – сказал Ксаверий.

– Никаких рыданий, – отрезала дама. При этом она цепко оглядела меня сквозь очки, но Ксаверий и не подумал представить нас друг другу. – Девичьи слезы, – пояснила она, и до меня снова долетело батистовое благоухание. – Мы отправляемся к Кнопфу, – проговорила дама твердо, и они двинулись к видневшейся в отдалении лестнице. Девочка оставалась беззвучной, и я заметил лишь ее удивительно легкую поступь. Да, первая встреча с детьми Кафтанова не насторожила меня никак.

Пространство, где властвовал детскими душами Владимир Кнопф, помещалось в подвале. Хотя подвалом это помещение можно было назвать лишь потому, что именно здесь прекращали свое движение всевозможные ступени, лестницы, трапики и трапы. Подобно карманному водопаду в кабинете Ксаверия, они стекались в изящную лоханочку гимнастического зала.

С удивлением и досадой обнаружил я, что Кнопф в этом подвале совершенно на своем месте. Он переходил от одного подростка к другому, касался их двигающихся, сокращающихся тел, и в детских движениях проступала вдруг совершенная законченность. Тут-то я и вспомнил: Кнопф учился на биофаке. Он обожал мучить на свой лад все живое. Даже у его раскормленной кошки стояла в глазах неизбывная тоска.

Не знаю, зачем я стал пересчитывать детей. Возможно это была бессознательная имитация заинтересованности: Ксаверий все-таки стоял рядом, а дети отныне должны были интересовать меня не на шутку. Их было тридцать. То есть я насчитал двадцать девять, но где-то брели по ступенькам Алиса в строгом фиолетовом и плачущая девочка. Они, кстати, задерживались, и пусть я стану учиться у Кнопфа, если Ксаверий не из-за этого держал меня здесь и чрезвычайно искусно демонстрировал директорскую озабоченность гимнастическим убранством. Иногда движением головы или взглядом подзывал Кнопфа, и тот, не медля, но и без унизительного проворства подходил к нам. Наблюдая их неспешные эволюции я вдруг ощутил странное облегчение. Словно предусмотренная судьбой неприятность утратила свою злокачественность. Нет, передвигавшиеся по залу дети, несмотря на свою стерильность, по-прежнему сулили опасности и подвохи, а их молчаливая сосредоточенность могла обмануть кого угодно, только не меня. Но все-таки облегчение было настолько явным, что даже уверенный Кнопф перестал вызывать раздражение. И тут же пришла ясность: передо мной были все дети. И по новому неспешный Кнопф, и Ксаверий Кафтанов, занятый не вполне понятным мне ожиданием принадлежали этим детям безраздельно. Да, я пускался в авантюру, ступал на минное поле, но мин на этом поле было меньше, чем ожидалось. Меня еще томило беспокойство, я еще пытался предвидеть грядущие беды, но не было привычного раздражения. Раздражение – сигнал. Раздражение означает, что душа разбудила мозг, и, Бог даст, этот складчатый студень сделает свое дело. Но здесь, среди канатов, брусьев и обтянутых кожей гимнастических коней душа моя оставалась в оцепенении. В этих дистиллированных детях не было ничего едкого. Они не совершали лишних движений, не хохотали визгливо, не кричали невпопад. Мальчики и девочки, разведенные в разные концы зала, не казались отлученными друг от друга злой волей Кнопфа – так было удобней, только и всего. Время от времени какой-нибудь из мальчиков оставлял свое место и переходил на девичий конец, чтобы, вовремя протянув руку, поддержать девочку. Мне, кстати, показалось, да нет – так оно и было: ни одна из девочек не просила о помощи. Потом я заметил, что мальчики подходили не к кому попало. У каждого из них была избранница, и только ей бывала протянута рука, и только ему доставалась улыбка юницы. И еще: в этом зале не было неуклюжих девочек.

Итак, я разглядывал всех и напускал на свой разум любопытство, чтобы разбудить его. Во всяком случае, я старался.

В противоположном конце зала отворилась дверь, и в сопровождении Алисы возникла девочка. Всеми своими незаконченными рукописями клянусь – над головой Ксаверия Кафтанова полыхнуло то же сияние, каким он изумил меня у своего водопада. Он тут же утратил интерес и к Кнопфу, и к мерно двигающимся под его присмотром детям.

– Ну что же, детей вы видели, – сказал он, следя, как фиолетовый силуэт Алисы исчезает в темном проеме.

Ксаверий Борисович, как старательный новобранец сделал поворот кругом и шагнул через порог. Я же задержался. Один из мальчиков отложил гантели, поднялся с наклонной скамьи, на которой безжалостно терзал свои мышцы, и скорым шагом подошел к девочке. Откровенно говоря, странность этого детского собрания была очевидна, и удивить меня было бы нелегко. Но когда мальчишка коснулся заплаканного личика ладонями и нежно поцеловал девочку в обе щеки, я остолбенел. Положим, дети бывают разными. Во всяком случае, есть много разных способов, которыми они могут привести меня в бешенство. Но сейчас этот уверенный в себе мальчишка без идиотских кривляний и ужимок действовал так, как не решился бы ни один из его сверстников, оскверняющих мир за пределами круга, в котором властвовал Ксаверий Кафтанов. Подросток не может быть нежным, он ранит окружающий мир то ли из пустой жестокости, то ли для того, чтобы память о нем оставалась хотя бы в шрамах. Все прочее нарушает законы природы. Но Ксаверий не повел и ухом. Он уже стремился дальше, и нежничанья этой пары не заинтересовали его. Кнопф, тот просто переждал ласки, причиняемые одним ребенком другому, и тут же под его присмотром девочка принялась разминаться. Прочие дети остались безмятежны. Я вышел вслед Кафтанову.

– Вы видели почти все, – сказал он, пока мы бок о бок поднимались по неширокой лестнице. – Кое-что удивило вас, но держались вы прекрасно. – Мы оказались в нешироком мрачноватом коридоре. Ксаверий протянул руку, коснулся выключателя, и все осветилось.

Поначалу я едва не испустил возглас. Что-нибудь вроде: «О!» или «Вот тебе и на!» Однако присутствие Ксаверия было благотворно. Я сдержал плебейский порыв и изумился молча. Было чему. Последний раз я видел доску Почета… Я заходил к Евгении в контору лет пятнадцать тому. Необъятная, обрамленная фанерными пилястрами плоскость простиралась за спинами охраны. Фотограф был искусен и лукав. Распластанные на доске лица равномерно ряд за рядом сводили взгляды к центру. Невидимые лучи сходились у застывшего взгляда, исходившего из центра доски. Я прошелся туда-сюда по метлахским плиткам, из простого любопытства пытаясь попасть в фокус, где сходились лучи. Господи! Я же до сих пор помню этот удар. Он пришелся в центр грудины, но не причинил мне боли. В голове у меня отдалось монотонное, унылое, но несомненно могучее пение. Не было никакой возможности различить отдельные голоса. Заунывный гимн проходил сквозь меня могучим мутным потоком, и, помню, кое-какие досадные мелочи смылись в тот день у меня из памяти.

Нет, то, что я увидел здесь, могло показаться доской Почета только на переходе из сумрака в яркий свет. Искусство фотографа не насиловало детские взгляды, и ничто не мешало рассматривать лица. Обездвиженные, немые дети, пожалуй, даже радовали глаз. Ксаверий между тем молчал, словно приглашая к особенно пристальному рассматриванию. Однако его взгляд был опущен долу, чтобы своими перемещениями по доске не указать мне нечто скрытое в расположении лиц. Кафтанов снова экзаменовал меня.

Вот вопрос – на что я могу согласиться за неплаченное еще жалованье?

Но не буду на себя наговаривать. Не одни только грядущие платы заставили меня внимательно разглядывать это собрание лиц. В чередовании прямоугольников фотобумаги таился отчетливый, но из-за сложности с трудом уловимый ритм. Верхняя часть медленно раскручивающейся воронки – другое сравнение мне не пришло тогда в голову – и эта воронка начинала раскручиваться всякий раз, когда у очередного созерцателя просыпалось любопытство. Наживка, на которую клюнул я, оказалась проста. Я перетасовал, прикрыв глаза, отпечатавшиеся в памяти лица, и мальчишеские тотчас улетели с легким карточным шорохом. Полтора десятка девочек смотрели на меня, среди них не было и двух похожих, но иное сходство объединяло их. Я вгляделся так пристально, что едва не вызвал их к жизни из плоскостного фотографического бытия, и когда тайна их похожести вдруг открылась, едва не расхохотался прямо у школьного алтаря.

Все оказалось так просто, что я ощутил легкую судорогу скуки. Все девочки были из разряда первых красавиц класса. Этот тип славен тем, что школьные красотки совершенно лишены способности эволюционировать на пути прелести и обольщения. С получением аттестата жизнь обольстительных эфемерид заканчивается, и кем только они ни становятся… Да по большей части никем они и не становятся. Мне, порой, кажется, что природа отвела этим девочкам не слишком благодарную роль бессознательных наставниц будущих мужчин. Первые вожделения, робкие поползновения, ревность – все эти науки преподают они своим одноклассникам, чтобы те сдавали экзамены совсем другим прелестницам.

Ксаверий решил, что пора о себе напомнить. Он кашлянул в кулачок и заглянул мне в лицо. Однако лицо мое выражало такую заинтересованность, что прервать размышления директор не решился. Удивительно дело, следуя за Ксаверием, я все время видел себя со стороны, словно другая моя ипостась брела за мною по школе. Было бы очень обидно признать, что появление этого соглядатая связано с той суммой, которую сообщил мне Кафтанов в кабинете, но что ж тут поделаешь?

Тем временем молчание длилось, и я продолжал разглядывать лица, точно разыскивал что-то раз виденное, но затерявшееся.

Еще одно удивительное свойство первых красавиц – рядом с ними почти никогда не разглядишь остальных. А если этих остальных – всего одна? Да к тому же видел ты ее только зареванную. Вот так во время затянувшейся паузы я и отыскал Анюту Бусыгину, что рыдала под присмотром великолепной Алисы. И тут же весь этот пасьянс, как говорят в таких случаях, разошелся.

Закусивший губу отрок, который сосуществовал с изображением Анюты, был без сомнения тот, кто с привычной нежностью встречал ее заплаканную в гимнастическом зале. И все прочие пары, разбросанные по бархатистой поверхности стали ясны. Я же от изумления потерял контроль и хлопал глазами, уставясь на Ксаверия Кафтанова. Ксаверий Борисович встретил мой взгляд, и в карих глазах его затеплились огоньки. Мне еще не приходилось встречать человека, который понимал бы других, как Кафтанов. При этом покоящаяся мысль или тайный умысел, выношенный и отложенный до лучших времен, оставляли Ксаверия безмятежным, но быстрый поворот мысли, внезапная догадка или стремительный расчет – все это действовало на него, как ночной шорох на ловчего кота. Да он и был хищник. С тех самых пор, как я познакомился с ним, меня не оставляла уверенность в том, что мои мысли вдруг стали пахнуть. Этот аромат живущего мозга будоражил Ксаверия особенно сильно, если мысль бывала близка к осуществлению или же в движении своем овладевала всей силой хозяйского интеллекта. Собственные побуждения Кафтанова касались в основном гигиенической сферы, но он забывал и пить и есть, когда рядом с ним работало чье-то воображение. Несомненно – в Кафтанове пропадал политик.

– Какими странными путями приходят к нам люди, – проговорил Ксаверий Борисович, не отводя разогретого взгляда. – Вы и Кнопф – казалось бы, что общего? А вот поди ж ты! Я вижу, вы кое-что поняли в наших детях…

– Чертовщина! – сказал я с нерасчетливой откровенностью. – Я видел… мне почудилось… да этого не может быть! – О как я хотел в ту минуту, чтобы всемогущий Ксаверий отменил все мои пророческие видения. Но директор в ответ на мой лепет лишь тонко улыбнулся.

– Я очень рад, – сказал он, когда мы вернулись в кабинет, наполненный звуками падающей воды. – Вы поняли многое, и мне придется объяснять лишь то, что нельзя увидеть. Только чего же вы испугались, Александр Васильевич? Неужели того, что эти дети составляют пятнадцать пар и что их взаимное влечение несомненно?

– Они дети, – проговорил я назидательно и, честное слово, сам собою залюбовался. – Есть пределы, и преступать их… – Ксаверия, по моему, тоже проняло.

– Бог ты мой, – сказал Кафтанов. – Кнопф меня предупреждал, но я не думал, что это случается… с таким чувством. Впрочем, понимаю, избыток воображения, с ним запросто не сладишь. Вы увидели многое, но не успели понять, где кончается сделанное нами и где начинается придуманное вами. С чего, ну с чего вы взяли, что наши дети состоят друг с другом в несвойственных их возрасту отношениях? Благородно ли подозревать нас – положим вы знаете только меня и Кнопфа – так благородно ли, разумно ли подозревать коллегу Кнопфа в столь изощренной безнравственности?

– Кнопф – вне подозрений, – сказал я честно.

– Вот видите! – обрадовался Кафтанов. – Тогда я о главном. Дети танцуют, дети рисуют, дети берут производные, да мучают животных, наконец! Родители (из тех, что поумней, понятно) следят за детскими проказами и распихивают своих чад по танцклассам, студиям, спецшколам. И недаром! Глядишь, мальчуган еще штанов толком не застегнет, а уже математик. А другой на одной ноге крутится так, что смотреть страшно. Что же мы? – Ксаверий стремительно вернулся к столу, речь его стала спокойней уверенней. – Мы полагаем, что не с балетом и не с физикой строит человек свое счастье. То-то и оно, Александр Васильевич. Скажите, может быть, писательство приносит счастье?

Я подумал минутку и ответил, что мне счастливые писатели не попадались. Ксаверий этому ужасно обрадовался, он сказал, что и среди педагогов нет ни одного счастливого особенным педагогическим счастьем. Мы стали безжалостно перебирать всех своих знакомых, и оказалось, что, во-первых, используй мы свои связи с толком, жизни наши давно текли бы молоком и медом, а во-вторых, что никто из наших знакомцев не обрел счастье в трудах. Хотя среди них случались и симфонические дирижеры, и гинекологи, и нефтяной магнат. Был даже один полководец, чью фамилию, как я ни просил, Ксаверий назвать отказался. А по мне разумней было бы попридержать магната.

Когда же мы успокоились, Кафтанов сказал, что разделять свои убеждения и жить в согласии, это и есть счастье. Еще горячась и желая сказать Ксаверию приятное, я добавил, что сами по себе убеждения не значат ничего.

– Вот мы и договорились, – сказал Ксаверий радостно, – Найдите человеку человека, и задача – решена.

– Мать честная! – вскричал я. – Вы хотите сказать, что эти мальчики и девочки…

– Да! Да! – Ксаверий Борисович расцвел от моей догадливости. – Какой смысл изощрять разум, оставляя в одиночестве душу? Принято думать, что любовь семиклассника не стоит ничего, а кто проверил, кто изучил всесторонне его избранницу? Может статься, что в его усовершенствованной жизни уже не будет ничего подобного. И к чему тогда все науки? Искусство понимать друг друга, вот чем мы занимаемся здесь. При этом никакого насилия. Отроки выбирают себе подруг, не подозревая о нашей школе. Сердечная склонность – вот основа! Внимательные родители приходят в этот кабинет и получают подробнейшие инструкции. Степень склонности их сына должна быть установлена несомненно.

– Знаете, – сказал я, – в некоторых семьях случаются дочери…

– Мы смотрим на семью традиционно, – сказал Ксаверий. – Отрок выбирает, юноша покоряет, мужчина защищает и ведет!

Вдохновение просияло на лице Кафтанова, я же быстренько сообразил, что вся эта домостроевщина обозначает, между прочим, что о моей дочери здесь не знают ничего. Тем временем Ксаверий Борисович овладел собой, и карие глаза его стали сосредоточенны и остры. Ручаюсь – он учуял мои размышления.

– Спрашивайте, – сказал Кафтанов, – вам пора спрашивать.

Он выслушал меня и по-моему остался доволен.

– Внимание, – сказал Ксаверий. – пятнадцать пар, которые собрались здесь, пришли из мира, где детскую любовь скрывают, таят, а чаще – маскируют. При первой возможности юное существо начинает исступленно любить. Любить так, словно дата конца света уже определена…

Вздумай я отвечать ему, у нас получился бы интересный диспут, но я уже чувствовал необходимость отрабатывать жалованье и слушал терпеливо.

– Вот вы, – сказал Кафтанов, – вы помните свою любовь в седьмом классе? И как она закончилась?

– Как водится. Меня отлупили в школьном сортире. Избранница слишком ценила возвышенное и прекрасное, ее рыцарем не мог быть лупленый в сортире.

– Вы горевали? – участливо спросил Ксаверий.

– Ужасно.

– И все-таки вы сказали «как водится», – молвил Ксаверий. – Бессмысленная жестокость и тогда была для вас непреложным законом. Уверяю вас, нынешние дети точно так же не верят, что мир терпелив. Если бы я, Ксаверий Кафтанов мог хоть на полчаса отменить закон всемирного тяготения или доказать им, что биссектриса перестала делить угол пополам, они бы поверили, что я управлюсь и с теми законами, к которым они успели привыкнуть. Но – увы! – Ксаверий Борисович поник как бы в печали и перевел дух, а я подумал, что пламенная речь Кафтанова славно отрепетирована. Мысль эта, помнится, опечалила меня откровенным цинизмом, ведь Кафтанов и гневался и радовался совершенно искренне, а я, выходит, оказывался прожженным циником. Тут надо сказать, что первая же моя встреча с Ксаверием не то что бы перевернула мир, но многолетняя моя неприязнь к детскому народу приобрела какой-то вопросительный оттенок. Впрочем, мне кажется, что этот инкубатор женихов и невест мог привести в изумление многих, очень многих.

– Итак, – сказал Ксаверий Борисович, выдержав паузу, – что же придется делать вам? Я вижу, что вы уже догадались, но не хочу устраивать испытания. Скажу просто: вы, наконец, покажете детям, что усомниться можно во всем, к чему они привыкли в своей прежней жизни. Во всем – о чем трубят на всех углах. Колумб открыл Америку? Вздор, ленивый генуэзец выдумал все. Он добыл вахтенный журнал викингов…

– У викингов не было вахтенных журналов, – ляпнул я. Ксаверий принял это сообщение с интересом.

– А что у них было? – спросил он, но тут же махнул рукой. – Какая разница, впрочем… Потом вы принимаетесь за Шекспира и доказываете детям, что Шекспир всего лишь ширма, за которой таится лицо куда более значительное. Вы, наконец, беретесь за естественные науки и разворачиваете перед детьми череду грубых заблуждений и наивных ошибок. Вы развенчиваете все, до чего можете дотянуться.

Голова моя пошла кругом, я хлопнул ладонью по столу и сказал:

– Стоп!

Кафтанов умолк в изумлении, но несказанные слова еще несколько мгновений гнали рябь по его лицу.

– Как это стоп? – проговорил он наконец. – Отчего стоп?

– Да оттого, что все кончится в психушке. Я-то, положим, в психушку не попаду, писательский мозг, Ксаверий Борисович, и не такое выдержит. Однако за детей не поручусь.

Раздосадованный Ксаверий замахал на меня ладошкой и капризно выкрикнул:

– Прежде надо дослушать, дослушать! – Но тут же успокоился и сказал, что все это пустяки. Что всего-то и требуется объяснить детям, как многоразлично истолкование мира. – Ну, представьте, вас ожидает испытание: в полном мраке пройти по бревну над пропастью, на дне которой, как водится, острые камни. То есть вас об этом предупредили. Вы сами выбрали эту пропасть, это бревно, этот мрак. Но штука в том, что вы единственный из всех заранее запаслись неким миниатюрным приборчиком, и теперь мрак, в котором вы идете по своему зыбкому пути, – прозрачен. И что же вы видите? Да нет там, черт возьми, никаких острых камней! А обещанная пропасть не более, чем поросший лозою овраг.

Вы меня понимаете, Барабанов? Вы как и прочие вступили в борьбу потому, что были уверены – выигрыш стоит жизни. А может наоборот – жизнь без выигрыша пустышка? – Ксаверий Кафтанов хихикнул, но тут же спохватился. – Одним словом, Александр Васильевич, вы один знаете, что падение не смертельно, и что в случае чего вы к этому обрыву еще вернетесь, было бы желание. И все прочие бревна и бездонные пропасти к вашим услугам. Оцените преимущества, которые вы даете детям, Барабанов!

– Ксаверий Борисович, – сказал я как можно тверже. – Я мизантроп, и это мое свойство подходит вам как нельзя лучше. Но мизантроп еще не злодей. Пропасти, знаете ли, случаются и бездонные и с камнями…

– Нет, это мне нравится! – воскликнул Кафтанов. – Я приглашаю писателя, предлагаю ему побыть сказочником, а он мне толкует о злодействе. Вы вооружите детей на все случаи жизни, чтобы и самому… – Ксаверий замялся, – незатейливому ребенку стало ясно: жизнь многообразна, как меню в хорошем ресторане. У тебя расстраивается желудок от спаржи? Спроси себе баранью котлетку. А заодно уж помни, что и все прочие выбирают блюда на свой вкус. Уважай и терпи. – Кафтанов понизил голос и подался вперед, – незаменимо в семейной жизни.

Где-то я читал, что во время второй мировой войны сэр Уинстон Черчилль потребовал себе из Австралии живого утконоса. Судьба утконоса было печальна, но так оно и следует. И не в этом дело. А дело в том, что слушая Ксаверия, я решил, что мне в этом странном заведении выпало быть утконосом. Но именно тогда возмечтавший о бесполезном Ксаверий показался мне особенно симпатичен.

Еще минуту или две мы любезничали, завершая разговор, но стоило мне подняться, как оказалось, что служба моя началась, и уйти из школы раньше завтрашнего утра мне не удастся. Непонятным мне способом Ксаверий вызвал в кабинет Алису, поручил меня ей и уж тогда отпустил.

Алисе я внушил отвращение с первого взгляда. Уже в кабинете у Ксаверия она смотрела на меня, как на помоечного пса, который втерся в приличный дом. При этом ее неприязнь была бесстрастна. И я, было, решил, что дамочка не переносит мужчин вообще. Но нет, с забегавшими в ее светелку педагогами она была мила и даже бойко постреливала глазами из-за очков, представляя нас друг другу.

– Ветрущенко. – говорила она, обращая приветливый взор к аскетическому господину, – Николай Павлович. Физика. – Потом, качнув в мою сторону сверкающей волною каштановых волос. – Александр Васильевич, – и смотрела вопросительно, точно не она минуту назад вколотила в компьютер мою фамилию. После того, как ритуал повторился раз пять или шесть, пришел Кнопф.

– Кнопфу – мое почтение, – сказал я нахально.

– Привет, Барабан, – отозвался забывшийся Кнопф и получил от Алисы взгляд такой силы, что немедленно исчез, оставив по себе легкий аромат гимнастического зала. Быстрые Алисины пальцы защелкали клавиатурой, словно косточками несчастного Кнопфа, а я решил, что довольно мне сидеть болваном. Дело в том, что лет пятнадцать назад один редактор, веселый циник и бабник, научил меня замечательному средству против дамочек. «Мысленно, Шурик, мысленно, разнимаешь дамочку на части и каждую часть по очереди рассматриваешь так и сяк. Ну, словно хорошая хозяйка в мясной лавке. При этом, Шурик, о каждом фрагменте необходимо сказать пламенно и искренне. В уме. Хамить – упаси Бог! Лапать – ни в коем случае. Рожу при этом держи постную, все чувства – внутрь. Действует безотказно. На ком ни проверял, все как шелковые».

Я сидел, сложив руки на коленях, и смиренно отвечал на вопросы какой-то фрейдистской анкеты. Алиса отстучала очередной ответ, фыркнула и снова напустилась на клавиши. Но, как видно, мое занятие беспокоило ее все сильнее. Она, наконец, с чувством толкнулась носком туфельки, и крутящееся кресло развернуло ее ко мне. О! О! О! От такого гнева впору было бежать без оглядки. Но и похорошела Алиса от внезапного движения чувств необычайно. Она ударила кулачком по подлокотнику и прерывающимся от ярости голосом проговорила:

– Прекратите, негодный вы человек!

Я с готовностью умолк, но Алиса свирепо фыркнула и велела мне не валять дурака.

– Вы поняли! Вы все прекрасно поняли! – сказала она, подавшись вперед, и я чуть было не смягчился, так она была хороша. Дело, однако, требовалось завершить, и глядя в пылающее лицо, я проговорил про себя, что требовалось. Теперь уже слезы вскипели у нее на глазах.

– Пусть, – сказала она, приложив кончики пальцев к надбровьям, – пусть я позволила себе лишнее, но вы… Ах, как это нехорошо! Я же просто капризничала. Всякая женщина может капризничать… – Она повернулась к монитору, щелкнула клавишами, и все мои ответы исчезли с экрана. – Вздор, вздор, вздор, – проговорила Алиса. – К чему мне опрашивать вас, если Ксаверий и так все решил. Но имейте в виду, что я могу доставить массу хлопот. И я не хочу, чтобы то, что было, было еще раз. Будемте сдержаны. Где вы только выучились этой гадости!

Из маленького, скрытого в шве под коленом кармашка я выудил крохотный с дамский мизинец стилет. Я положил клинок перед Алисой. Глаза ее вспыхнули, она выдвинула лезвие из ножен. Таким дамочкам ничего не нужно объяснять. Бисерное клеймо «Toledo» было увидено и оценено.

– Вы начинаете с дежурства, – проговорила Алиса бархатным голосом и поднялась. В вестибюле против входных дверей она показала меня седому оплывшему охраннику. – Дети уехали? – спросила его Алиса. Охранник стукнул переплетом амбарной книги, показал ей запись.

– Кнопф увез детей в Эрмитаж, – проговорила Алиса.

– Кнопф – парень на все руки, – сказал я. Алиса чуть заметно улыбнулась и сказала, что Кнопф лоялен и расторопен.

– Вы тоже будете расторопны, – пообещала она, ступая на лестницу. Лестница эта свернутая спиралью вокруг гладкого металлического ствола, была завешена густой бородой традесканции, так что я замешкался и оказался у Алисы за спиной. Мы поднимались круто вверх, и я целомудренно любовался плешью охранника, поблескивавшей между ступеней. Когда до конца лестницы оставалось полтора оборота, он поднял голову, и глаза наши встретились. Охранник перевел взгляд выше, потом снова высмотрел меня в листве и неожиданно погрозил пальцем.

Сквозь люк, прорезанный в паркетном полу мы вышли на следующий этаж и оказались в небольшой квартирке. Три двери располагались полукругом, звук хлопочущей воды доносился из-за одной. Лицо Алисы мимолетно омрачилось.

– Здесь ночует дежурный педагог, – сказала она. За средней дверью оказался диван, жесткий даже с виду, крохотный столик с телефоном и стул.

Потом мы снова сошли к охраннику и снова поднялись на второй этаж обыкновенной школьной лестницей. Здесь, переходя от кабинета к кабинету, я попытался понять, каким образом выгорожены те апартаменты, в которых мы с Алисой побывали только что. Однако все перестройки были выполнены столь тщательно, что симметрия этажа казалась идеальной.

В противоположных концах коридора, перегибавшегося буквой «П», были убраны стены двух аудиторий, и с этих пространств две винтовые лестницы уходили выше. Я поставил ногу на пупырчатую железную ступеньку, но Алиса сказала, что лестницы ведут в спальни, и сейчас в отсутствие детей, туда нет ходу. Вот оно!

– Сколько времени существует школа? – спросил я, спускаясь. Алиса сдвинула очки и взглянула на меня поверх стекол.

– Забавно. – сказала она. – Ну скажем, шесть лет.

– Никогда ничего не слышал о вас. Положим, вам это и не требовалось. Как и мне. Не постигаю другого: при таких вольностях в школе порядок, как в крематории. Даже на этих чертовых стенах не написано не одного слова. Связываете вы их, что ли?

– Никто никого не связывает. А скажите-ка лучше, откуда у вас такое ироническое отношение к Кнопфу?

Для меня женщины с интуицией обольстительны не менее, чем для иных натуральные блондинки. Я молча следовал в двух шагах позади Алисы, любовался и размышлял. На полпути она обернулась, коротким властным движением подбородка указала мне место.

– Идите рядом, друг Кнопфа.

– Не будь Кнопфа, в мире воцарилась бы пауза. Что же касается иронии, это просто замаскированная благодарность. Не кидаться же мне ему на шею.

– Между прочим, он предупреждал, что вы, господин Барабанов, не любите детей.

– Низкий ему поклон. Свои неприглядные черты не следует скрывать.

Мы остановились около второй винтовой лестницы.

– Вы говорили что-то о вольностях, – напомнила Алиса. – К вашему сведению: там был вход в спальни мальчиков, здесь живут девочки.

– Конечно, – сказал я скучным голосом. – Детская порочность очевидна, и глупо было бы не принять меры.

Не удержался, черт…

Резиновый половик у дверей квартиры был сдвинут и сдвинут энергично. Скопившийся в резиновых складках прах стал виден и лежал серенькой волной. Это могло значить одно – стремительная Маня Куус дожидается меня.

В самом деле, Маня сидела в кухне, в боевой рубке нашего со стариком полузатопленного быта. Кстати сказать, она единственная, кто может уговорить старика открыть двери. Прочим папенька отвечает, что никого нет дома.

Итак, Манечка пила чай с сухариком, а старик шаркал вокруг. Временами он терял ее из виду и твердил свое, склоняясь к холодильнику. Манечка же из-за его спины смотрела на меня и хохотала.

Медленно, как орудийная башня, старик развернулся, разглядел меня в сумраке прихожей и сообщил, что заходила молодая дама. «И не одна» – добавил он, отыскивая взглядом мою гостью. На Маню это не произвело впечатления, и старик ушел к себе, вздыхая.

Ужасно люблю, когда барышня Куус заходит ко мне! Я стал сооружать завтрак на двоих. Маша удивительно компанейская девушка, она знает, каково наспех глотать куски под укоризненным взглядом собеседника. Но она вдруг сделалась грустна.

– Александр Васильевич, – проговорила она с печальным пафосом. – Я все знаю: вы ушли. Вы ушли насовсем. Ах… Теперь Пеклеванов все время будет пить мой чай и рассказывать гадости о своих женах.

Я рассеял щепотку соли над яичницей, подошел к барышне Куус и крепко поцеловал ее в щеку. Целовать Маню – одно удовольствие. Манины щеки упруги, прохладны и душисты. Я поцеловал ее еще раз.

– Яичница, – сказала Маня. – А тот, что приходил с костяным лицом… Ах. Он противный! Я знаю, это он вас сманил. В издательстве все грустят. Хоть вы у нас и не в штате, но все равно. Один негодяй Пеклеванов радуется. Он говорит, что раз вы теперь в частной школе, то деньги будете грести лопатой. «Уж теперь-то он мне как миленький долг вернет!» А еще говорит, что вы скрытый Гумперт. А при чем тут Гумперт? Вы же не ботанику преподавать будете.

Барышня Куус удивительное создание! Где еще найдется девушка, которая так непринужденно перепутает Гумбольдта с Гумпертом? Будь у меня свое издательство, сманил бы Манечку. Писатели рядом с Манечкой распускают хвосты и теряют бдительность. Однако каково? Уже и в издательстве знают, куда меня сманил Кнопф. Неудивительно, что Ксаверий собрал такое досье.

– Манечка, – сказал я, любуясь, как аппетитно и проворно убирает она яичницу, – Пеклеванов – благородный человек. Скоро год, как я должен ему сто долларов, а он молчит и терпит.

– Ах вы бедненький, бестолковый, – сказала барышня Куус, но тут же фарфоровые глаза ее потемнели. – Доллар-то растет, – заключила она свирепо. Вслед за этим выяснилось, что она принесла рукопись с корректорскими вопросами, и что вопросы эти нужно разрешить немедленно. «Напоследок, Александр Васильевич, чтобы никто ни словечка». Мы перешли в комнату, разложили исчерканную верстку на столе, и здесь в который раз произошло то, чему мы с Маней не перестаем удивляться.

Моя барышня повернулась ко мне той щекой, которую я не успел поцеловать в кухне, и я – приник. Минут через пять или десять свойственная возрасту осмотрительность взяла верх, я перевел дух и пролепетал:

– Маня… Верстка…

Моя чухонка ласково сказала «дурак» и сбросила то немногое, с чем не успел расправиться я.

Ох, погибель моя! Когда я впервые увидел барышню Куус без одежд, я, помнится, умилился до слез. Плоть ее светилась, как облако в солнечный день, а весела была так, словно и не было на земле грехопадения. Порой кажется, что и наши соединения для нее сродни детской беготне по теплому песку или купанию в медленной речке. Всего-то и разницы, что для одних забав Творец дал ноги, для других руки…

Мы опомнились, когда за дверью подал голос старик. Требовательно и зло кричал он в телефонную трубку:

– Ксению Павловну! Немедленно Ксению Павловну! Поищите на третьем этаже.

– Боже мой, – встрепенулась Маня, – кого это он?

– Маму, – сказал я.

Маня опечалилась, задумалась, опечалилась еще больше и принялась утешать меня. У Мани к утешению особая склонность и большой талант. Я знаю двух-трех мерзавцев, которые злоупотребили Маниной добротой. Теперь и они знают меня.

– Милый, – сказала барышня Куус, – миленький мой… Теперь к тебе нельзя будет зайти попросту. Ты будешь богатый и важный, ты наймешь своему папаше сиделку.

– Стоп, – сказал я. – Это тебе мерзавец Кнопф насвистел про мои богатства?

– Он не мерзавец, – горячо вступилась Маня, он мне свой телефон сказал.

Бываю дни, когда мне кажется, что взять Марию Эвальдовну в жены – мое предназначение. Ну, что-то вроде долга перед матерью природой. Но в этот раз накатило особенно сильно. Я думаю, дело в Кнопфе.

– Маня, – сказал я и поцеловал круглую коленку, – выходи за меня. Мне не нравится, что к тебе таскается черт знает кто. Теперь вот еще этот воспитатель юношества…

– Стой, стой. – затрясла Манечка разрушенной прической. – Погоди. Вот я какая дубина стоеросовая. К нам же вчера приходил налоговый дядечка по твою душу.

Странная получалась вещь. Вчера вечером в издательство «Коллоквиум» пришел налоговый инспектор и битый час плел свою интригу с единственной целью – выяснить у Марии Эвальдовны Куус подробности моего семейного положения. В ход были пущены некоторые обольщения. «Конфеты принес, пирожные принес, коньяку плоскую бутылочку».

– Маня, Маня, – сказал я, пирожные с незнакомыми мужчинами это черт знает что! Теперь я не удивлюсь, если окажется, что ты ела эклеры, сидя у него на коленях…

Глаза у барышни Куус сделались строгими, она отбросила простыню и села. Тут нашему серьезному разговору едва не пришел конец, но она обняла себя за плечи и строго сказала:

– Так вот вы как, Александр Васильевич! А я-то все пирожные от вашего имени в корректорскую отдала, а сама только капельку коньяку, да и то из вежливости.

Итак, обратный переход свершился, и мы с Маней снова на «вы». Замысловатое существо, это она придумало такое чередование, и – спасибо ей – ее «ты» для меня подобно внезапно открывшейся наготе. Ура вам, барышня Куус!

Тем временем, облачаясь, она рассказала, что инспектор допытывался, нет ли у меня детей, поскольку им-де учинили жестокую проверку по поводу всяких льгот.

– А я и не помню, – сказала Маня, защелкивая замочек между лопаток.

– Вы, мадемуазель, не не помните, вы не знаете, – строго заметил я. – Юным девицам ни к чему такие подробности из жизни пожилых вдовцов.

Евгения была прозорлива, и жизнь наша осталась непрозрачной для посторонних именно благодаря ей. Хотя иной раз кажется, удочери я Ольгу, и многое пошло бы иначе.

Маня лихо управилась с волосами, поймала свое отражение в стекле серванта, полюбовалась собою так и сяк.

– Он говорил, что если у кого дети, то все будет замечательно. А сколько ребеночку лет, не имеет значения. Александр Васильевич, а почему у вас нет детей?

– Мария Эвальдовна, – сказал я, – не тревожьтесь. Стоит вам выйти за меня, и в положенный срок сомнения развеются.

День был омерзительный. Злокачественная петербургская осень, когда даже дети своим существованием не оскорбляют природу, когда вся эта природа и без них осклизла и зловонна.

Перед школой под носатыми барельефами стояла Алиса.

– Я поджидаю Ксаверия, – сказала Алиса. – У вас сегодня первое занятие. Погода омерзительная. Идите, идите внутрь.

Я прошел мимо охранника, уселся у двери в Алисину светелку и задумался о странном ритуале встречания. Неподалеку по гулкому метлахскому полу расхаживал печальный человек. Странный то был человек. Уверенно и звучно ступал он, но на меня взглядывал с тревогой. Руки его были крупны и красивы, но совладать он с ними не мог: выхоленные пальцы то сходились в замок, то сворачивались в кулаки, то начинали прижиматься к ладони по одному, словно он считал шаги.

Вот что: больше всего он был похож на человека, которому назначили свидание и теперь опаздывают немилосердно. К тому же у него была удивительная седина. Седые волосы не подкрашивали густую и жесткую шевелюру, а выбрызгивались белыми хохлами по-сорочьи. Посидев под его взглядом минуты три, я убрался в дальний конец коридора и принялся наблюдать за Алисой сквозь узенькое окошко. Пока пестроголовый расхаживал, она предавалась своему странному ритуалу. Из-под широкого, как Исаакиевский купол зонтика Алиса всматривалась в перекресток, где светофоры дразнили автомобили красным. Наконец она что-то там разглядела и без спешки пошла к краю тротуара. Красный автомобиль остановился рядом с нею. Неожиданно величественный Ксаверий высился за рулем. Алиса чуть присела и, покачивая зонтиком в сторону школы принялась говорить. Ни с того, ни с сего в голову мне пришла мысль, что пока Алиса не сбудет с рук мотающегося по коридору джентльмена, Ксаверия мы в школе не увидим. И тут же в вестибюле раздались торопливые шаги, и давешняя моя знакомица, Аня Бусыгина подбежала к хохлатому посетителю.

– Ты здесь. Уже?

Мужчина судорожно вздохнул, несколько раз быстро поцеловал ее строгое личико, поднял девочку на руки и так сделал несколько шагов по вестибюлю. Потом он поставил ее на ноги, и Аня при этом придержала юбку и строго взглянула на меня. Посетитель напротив, позабыл о моем присутствии.

– Ни слова, ни слова, ни слова! – взял Анину ладонь, поцеловал ее. – Ну хоть бы смеху ради несколько слов на бумаге.

– Не люблю, – сказала девочка. – Я и маме…

Она отделила два пальца от отцовской пятерни и до конца разговора не выпустила их.

– Не любишь, – с горечью сказал он. А по мне так лучше совсем не писать, чем так. Мамаше своей по электронной почте пиши, вот что. Или тебе все равно?

Тут я впервые увидел, как улыбается Аня Бусыгина.

– Нет, – сказала она, – ты же знаешь, что нет.

– Тогда пиши, – неожиданно сварливо проговорил хохлатый и стал вырывать из Аниного кулака пальцы.

– Не злись, – сказала Аня, – ведь уйдешь же сейчас.

– Потому и злюсь. Но все-таки знаешь, твоя мамаша здорово придумала с этой подписью. Не будь этой бумаги, Алиса бы сегодня меня и на порог не пустила. Алиса, ух! – Он издал нечто среднее между смешком и фырканьем. – Вот придумал на свою голову. А как Сережа?

– А что Сережа? Ты хочешь знать, не обижаю ли я его? Или ты вообразил, что он меня может обидеть?

– Да Господи, я спросил. Просто спросил.

В руках у пестроголового откуда ни возьмись, появилась бумага. Бумага хрустнула, разворачиваясь, пестроголовый легонько коснулся документа пальцем.

– Тут.

С брезгливой гримаской Аня поставила подпись.

Минуты через три из школьных недр без зонтика и с пластмассовым корытцем, где тесно стояли дискетки вышла Алиса.

– Будем прощаться? – проговорила Алиса, ни к кому в особенности не обращаясь. Но отец и дочь тут же поднялись.

– Алиса!

– Да! – сказала Алиса, окидывая пришельца взором. – Я Алиса и я все знаю. Анюта!

Девочка неожиданно порывисто обняла пестроголового и исчезла. Вряд ли я ошибся, у обоих глаза были на мокром месте.

Алиса, не глядя, протянула в мою сторону корытце с дискетами.

– Спиридон, – произнесла она и решительно встряхнула ключами. – Посетителя проводить. С зонтиком. До машины. – И уже вонзая в скважину ключик. – Пишите. Дочь радуется вашим письмам.

Осыпанный дождем охранник Спиридон вернулся, поставил свой двуручный зонт в углу, и Алиса успокоилась.

– У закрытых школ свои законы, – молвила она, располагаясь у компьютера. Мне показалось, Алиса была рада даже моему присутствию. В этой скоротечной встрече было для нее что-то тягостное, тревожное, что-то опасное. Опасность, похоже, миновала, но несказанные слова томили ее.

– Через час у вас дебют. – Некоторое время щелканье клавиш одиноко рассыпалось в Алисиной комнатенке, потом она оторвалась от клавиатуры и с некоторой, как мне показалось, досадой проговорила:

– В толк не возьму, что вы им скажете?

Я нахально ответил, что не знаю и пригласил Алису послушать. Очаровательная дамочка свирепо фыркнула и снова напустилась на клавиши. И тут в дверь уверенно постучали.

– Оставайтесь, – шепнула Алиса, хотя я и не думал сниматься с места. – Не пожалеете. Да-да! – произнесла она отчетливо, и дверь отворилась и впустила ребенка в очках с невзрачной черной челочкой. Лет двенадцать было дитяти.

– Александр Васильевич Барабанов, – ваш новый педагог, – продекламировала Алиса. Тот немедленно повернулся ко мне и благовоспитанно оцепенел.

– Петр Лисовский-сын, – и направился к факсу. Факс присвистнул, ребенок заправил в него листок, и дело пошло. Плевать ему было, что на него таращатся, как на дрессированную мартышку. Из механизма тем временем выполз ответ, ребенок склонил продолговатую головенку, полюбовался росписью и тут же заслал бумагу еще куда-то.

Ах, черт возьми! Если все они тут такие, лучше удавиться. Лисовский-младший распрямил свои свитки, упрятал их в папочку, с достоинством дернул очкастенькой головкой Алисе и мне и ушел. Я не удержался, высунулся из-за двери и посмотрел ему вслед. Твердо и размеренно ступая, отрок удалялся. Неожиданно он застыл, отвел за плечо свою невзрачную папочку и с непостижимой ловкостью метнул ее в зияющую пустоту коридора. Отчетливо шурша, папка описала эллипс, и Лисовский-младший, вскинув левую руку, остановил ее.

– Никогда не подглядывайте за детьми, – сказала Алиса ворчливо.

– Алиса, друг мой, Алиса, – сказал я проникновенно, как мог. Алиса оставила компьютер и беспокойстве посмотрела на меня. – Скажите мне откровенно, неужели у этого ребенка тоже есть э-э… пара?

– Во-первых, Барабанов, – сказала она назидательно, – никогда и ни от кого в этих стенах не требуйте откровенности. Имейте в виду, в ответ могут потребовать вашу откровенность и очень настойчиво. Во-вторых, у Петра Лисовского есть, как вы выразились, пара. И без всяких «э-э». Петр Лисовский-младший будет замечательным супругом.

Через час по лесенке за спиной у охранника Спиридона я поднялся на третий этаж. Я совсем не думал о том, что стану говорить, отчего-то мне казалось куда более важным разыскать детей. Алиса попросту забыла назвать аудиторию, я же не захотел ее спрашивать. Капризы, полагаю.

Итак, я стоял в пустом, прохладном коридоре и слушал. Дети должны были шуметь. Им надлежало скандалить, глумиться над беззащитным толстяком, лгать во всеуслышание… Но тихо было в коридоре.

Итак, я стоял и разглядывал свое невнятное отражение в паркетных шашках, когда шорох, наконец, долетел до меня. Странно, но в этом шорохе было что-то от тихого звона. Я сделал несколько осторожных шагов и оказался в перекладине школьного коридора, перегибавшегося буквою «П». У окна, выходившего в закрытый двор, вполоборота ко мне стояла Аня Бусыгина, и передвигая горшки с цветами, производила тот самый звенящий шорох. Серенький уличный свет перемешивался с электрической белизною плафонов, и лицо ее казалось неестественно бледным. Темные, почти черные волосы скрывали щеку. Изогнутый блестящий край их походил на лезвие. Я приблизился еще. Девочка была так занята, что не видела меня.

Ну, конечно же! Там во дворе кто-то был и этот кто-то ждал. Я решил, было, что девочка откроет окно, но она не осмелилась. Лишь коснулась шпингалета и тут же отдернула руку. Потом поднялась на цыпочки и поводила ладонями над головой. Снизу ей, как видно, ответили, и Аня принялась выбрасывать пальцами на обеих руках числа. При этом она по детской старательности проговаривала знаки своего семафора.

– Семь, – говорила она, подавшись лицом к стеклу и вскинув над головой руки. Затем подняла кулаки и несколько раз прижала их к стеклу, точно хотела внушить что-то важное тому, внизу. Еще несколько комбинаций, и снова два поднятых кулака завершили серию. Помню, тогда я впервые заметил на Аниной руке серебряное колечко с малахитом.

Мне вдруг страшно захотелось глянуть вниз, хоть я был уверен, что знаю, кто там. Я придвинулся и взглянул ей через плечо. Так и есть. Давешний пестроголовый посетитель внимательно следил за манипуляциями в окне.

Руки у пестроголового были подняты, и как раз тогда, когда я увидел его, он мерно поднимал и опускал их, что означало, видимо, согласие или подтверждение. Вдруг вскинутые ладони застыли, и девочка стремительно обернулась. Увидев меня, она не проронила ни звука. Страха и смущения на ее лице я не заметил тоже. Гнев, какого мне не приходилось видеть ни разу, гнев высочайшей пробы пылал передо мной ледяным пламенем. Даю на отсечение левую руку, в тот миг я не удивился бы ни темнице, ни плахе.

Мало-помалу гнев сменился презрительным спокойствием.

– Вам не поверят. Ни одному слову.

– Это твой отец? Спиридон не даст ему уйти со двора.

– Ха. Спиридон. Ха!

Она быстро вытянула руку и надломила цветочный стебель, глядя мне в глаза.

– К тому же вы сломали орхидею. Алиса обожает орхидеи.

Я посмотрел вниз. Пестроголовый стоял посреди двора.

– Здесь строго.

И тут появился мальчик. Он обошел меня и стал рядом с Аней. Бешеные его глаза не сулили ничего доброго, но куда ему было до своей подруги.

– Вы не будете следить за ней, – проговорил он. Я посмотрел на странную пару, поднял левую ладонь и поклялся не следить ни за кем. Не знаю, поверили они мне тогда или нет, но тут все дети появились и закричали разом и устремились в класс, увлекая за собой таинственных детей. Я же еще задержался у окна. Внизу по безлюдному двору расхаживал охранник. Он подволакивал ногу, но даже и при этом держался по-звериному легко. Я принялся расставлять на подоконнике цветочные горшки, и охранник внизу тут же остановился. Он поднял голову. И я успел заметить толстые черные усы.

Я сказал:

– Будем учиться лжи.

Если детей больше трех, действовать надо решительно и беспощадно. К этому они во всяком случае не были готовы. Впрочем, была загвоздка: по именам я знал только двоих. Классного журнала на столе не было. А может быть, его здесь и не полагалось. И тогда я попросил поднять руки тех, кто знает мое имя.

Руки поднялись с готовностью, и оказалось, что паства не теряла времени даром.

– Э! – воскликнул вдруг мальчик с парты от окна, и присыпанное бледными веснушками лицо его порозовело. – Если учиться лжи, то вы – не Барабанов?

– Непременно учиться и непременно Барабанов. Мои предки не прощают вольностей со своей фамилией.

– Тогда предки, – сказал мальчуган требовательно, и одобрительный шум перекатился по классу. Мысль о педагоге-самозванце пришлась по сердцу всем.

– Извольте, – сказал я, – славный наш род возник при императоре Петре, когда барабанный мастер Парамон наловчился разводить зайцев для барабанных шкур. Швед Скалле, который делал барабаны для потешных полков, задумал погубить моего предка и подговорил Меньшикова устроить барабанное состязание. Преображенский полк стоял в трех верстах от Скалле с его барабанами, Семеновский на таком же расстоянии от Парамона. По выстрелу из мортиры полки начинали маршировать каждый к своему барабанщику, а заслышав дробь, должны были остановиться. Чем дальше от барабанщика остановится полк, тем лучше барабан.

– Класс! – сказал кто-то. – А кто стрелял из пушки?

– Из пушки стрелял царь, – ответил я строго. – Тут на кого попало положиться было нельзя. Но дело в том, что еще накануне ночью негодяй Скалле прокрался в амбар, где лежали барабаны Парамона, и облил их едучим составом. Теперь шкуры должны были полопаться, едва Парамон ударит в барабан. Но не тут-то было!

Я мельком взглянул на Аню Бусыгину. До меня только сейчас дошло, что все это говорится для нее. Но лицо ее было спокойно. Одно изумление становилось все заметнее в темных глазах. Не будь сломанной орхидеи…

– Но тщетно швед надеялся одолеть Парамона лукавством. Его барабан гремел, как гром Господень, а Семеновский полк встал от барабана на полверсты дальше Преображенского. Вот тогда-то царь Петр и повелел Парамону зваться Барабановым. Что касается Скалле, то он продал свои барабаны и стал учить дворянских детей танцам и благородным манерам. У него было поразительное чувство ритма.

Юный Лисовский, который все это записывал, оторвался от бумаги.

– Что-то тут не то, – сказал он. – Чего-то тут не хватает… Его нареченная перестала точить карандаши и посмотрела на младшего Петра с обожанием. – Ну, Петр, ну, барабаны, ну, швед… А почему шведская жидкость Парамону барабаны не разъела?

Нет, не зря у Петра Лисовского папочка послушно улетала и прилетала, нужно было выпутываться.

– Все просто, – провозгласил я. Все просто и в то же время таинственно. В нашей родовой легенде говорится, что Парамон Барабанов подсыпал своим зайцам в капусту порох. Отчего и шкуры становились прочными и гремучими. А тайна заключалась в том, как заставить зайцев жрать порох с капустой. Парамон Барабанов унес этот секрет в могилу.

Скептик Лисовский сказал решительно:

– Не было смысла. – Эти зайцы с порохом… Это же изобретение. А в могилу? Глупо.

– Сегодня у меня на все есть ответ, – сказал я. – Сын Парамона Феоктист втайне от отца пустил барабанную кожу на бубны, а бубны продал цыганам. Отец пришел в ярость – и вот результат.

Невесты с женихами в меру посмеялись. Потом снова подал голос веснушчатый.

– По моему, надувалово.

Он все-таки решил выжать ситуацию до последней капли. Что ж, это и требовалось.

– А как же я, Александр Васильевич Барабанов? Ведь я же есть. А капуста с порохом? Вы готовы поставить эксперимент на зайцах?

Лисовский побегал туда-сюда по бумаге карандашом и странное, очень странное выражение появилось на его личике.

– Порох, – молвил удивительный ребенок задумчиво. – В те времена порох был только дымный…

Мне стало не по себе, и я заговорил уверенней и громче.

– Пусть надувалово, как говорит молодой человек у окна. Но разве история Парамона Барабанова кому-нибудь мешает? Или может быть царствование Петра Великого милее вам без барабанных дел мастера?

– Так не было же его! – заговорил мне на радость спутник Анюты Бусыгиной. Уже и в глаза ему можно было смотреть без опаски.

– Почему Парамона не было – вот вопрос? – проговорил я, останавливаясь у Аниной и его парты. Под рукой у мальчика лежала тетрадь. Сергей Крестов – вот что было на обложке. – Да, почему? – повторил я. Прежде всего, я выпустил этого Парамона с его барабанами, как таракана из спичечного коробка. Минуту назад не было никого, и вдруг – на тебе! Исторические личности так не являются, это каждый дурак знает.

Тут я обнаружил, что в глазах Анюты нет и следа недавнего изумления. Она слушала меня так, словно я говорил о нашем ближайшем будущем, о том, что произойдет едва ли не завтра. Я успел подивиться этому лишь мимоходом, как вдруг у меня в памяти восстали цифры, которые девочка выбрасывала на пальцах перед окном. Их явление было так настойчиво, что я замолчал, вернулся к столу и на клоке бумаги записал их. Класс между тем ждал.

– К тому же вы почувствовали, что во всей этой истории с барабанами есть у меня какой-то свой интерес. Это подозрительно, и скорее всего я выдумал и Парамона, и коварного шведа… И стоит вам сейчас закричать хором: «Ты лжешь, негодный Барабанов!», как сразу не станет ни Скалле, ни Парамона. Останется ровное пустое место, а на нем я – Барабанов. И если вас не смущает массовое уничтожение лиц и событий – действуйте.

– Ерунда, – сказал мальчик, сидевший передо мной и покосился на девочку рядом. Ее хорошенькая мордочка была поднята ко мне, глаза же опущены. – Что есть, то и есть. А больше ничего нет. Вот я трогаю парту – она есть. Можно твердить, как попка: «парты нет, парты нет». Но она от этого никуда не денется.

– Дело за малым, – сказал я. – Потрогать Парамона или убедиться, что он дух бесплотный.

И тут глаза заблестели у всей стаи. Все-таки, все-таки, все-таки! – в этом инкубаторе счастливого супружества учили, не шутя. Ай да Ксаверий!

Веснушчатый мальчик у окна поднялся, тусклый петербургский воздух обтек его подобно дождевым струям.

– И все будет по-нашему? – обратился он ко мне из своего свинцового сияния. Я же молчал. И тогда он, оглядев четырнадцать пар, сказал им: – Все будет по-нашему.

– Со мной, – добавил я. Меня вдруг взяла досада, что это «по-нашему» произнес не Сергей. – Слышите, со мной! Я же клянусь оставить неприкосновенными законы Ньютона, таблицу Меделеева и следствие из теоремы Пифагора. Да хранит их Господь! К тому же нет никакого толку тревожить мироздание и подкапываться под его законы. Нет в них ни добра, ни зла.

Вот так люди и договариваются до костра и дыбы. Медный гул вдохновения раскатился в сырых небесах – игра удалась. Но я взглянул на Лисовского, и совесть запустила в меня одну из своих игл. Мальчик лихорадочно писал. Увы, я не мог сказать ему, что история с порохом и капустой всего-навсего шутка. Я уже не владел ей.

– Напоследок, – сказал я, – вот вам история о том, как правда оказалась бессмысленным злом, а ложь утешила всех.

И тут выяснилось удивительное. Мои дети знали о существовании не только Ланселота и Гвиневеры, но и Тристрама с Изольдой. При этом, правда, мне пришлось толковать им о несчастном короле Марке, ведь он, бедняга, скорее всего, не вписался в идеологию Ксаверия. Надеюсь, что и я не развалил ее…

– Итак, злобное сердце Феи Морганы не давало ей покоя. День и ночь думала она, как бы ей досадить благородным рыцарям, ведь они все, как один ненавидели Моргану за ее черное колдовство, и никто не хотел служить ей, как это было принято между рыцарями и другими дамами. Скажем просто: колдунье Моргане было до смерти завидно, тем более, что она приходилась сестрой благородному королю Артуру и вовсе не была уродкой.

Поколдовав однажды от души, Фея Моргана наделила волшебной силой рог, из которого пьют на пиру и в дороге. Теперь из этого рога могла напиться только та дама, которая никогда не изменяла мужу.

Тут паства заерзала. Супружеские измены в идеологию Ксаверия Кафтанова не входили также. Я поспешил дальше.

– «Дело сделано», – сказала себе Моргана, – «Посмотрим, что из этого получится?» И с тем она пустила этот рог по свету. Ей, конечно, хотелось удружить своему брату, пресветлому королю Артуру, но в дело вмешался один из странствующих рыцарей, что в изобилии сновали тогда по дорогам. Рог угодил во дворец короля Марка.

Случайно, совершенно случайно я взглянул в сторону Сергея. Его легкое мальчишеское тело, оставаясь за партой, несомненным образом обозначило охотничью стойку. Он выронил Анину ладонь, а в глазах его раскручивалась карусель, великая травля набирала силу. Я вспомнил надломленный стебель орхидеи, но только на миг. Отчего-то спешить надо было и мне.

– Хотел бы я знать, что сделает каждый из вас, окажись он на месте Марка? – сполохи легкого беспокойства опять пробежали по лицам. – Но лучше не задумываться об этом, навряд ли у Ксаверия Борисовича припрятан волшебный рог.

Ну, так вот, король Марк не устоял. Он собрал сто благородных дам, которые себе на беду мешкали при дворе, не исключая супруги своей Изольды, и приказал им всем немедленно пить из волшебного рога. Интересно, почему это король ни с кем не посоветовался? Ведь Марк любил покалякать со своими баронами… А может, он боялся, что его отговорят?

Как бы там ни было, дамы отведали вина из рога. Но лишь четыре из них напились, не облившись. «Увы, – сказал тут король Марк, – это нам страшное оскорбление».

Еще бы! При этом заметьте, он почему-то не сказал, что в несчастном роге нет никакого волшебства, и что вся история с Феей Морганой – грубая провокация. Похоже, у бедного короля просто не было выбора. И Марк решает сжечь на костре всех. Потому что если разобраться, и в самом деле – позор.

Я прервался, чтобы перевести дух, и тут же одна из дев голосом сладким, как карамель, втолковала мне, что маленькая дверь в стене между доской и окном скрывает все необходимое для педагога. Я потянул на себя замечательно плотно пригнанную дверцу и обнаружил за ней пузатый сифон. Сифон был исправен, стакан чист, и я с удовольствием, хотя может быть, слишком поспешно, напился. Несколько капель одна за другой упали с подбородка на рубашку. «На костер!» – немедленно сказал кто-то. Чего-то в этом роде я и ожидал. Я оторвался от стакана, и раздался голос Сергея.

– Это просто. Они боятся мужей, боятся короля, тут у кого хочешь задрожат руки.

– Тогда почему костер? К чему такие крайности? Разве король не понимает, какого страху он нагнал на бедных дам?

Тут Сергей с досады сказал словцо, а я хоть и сделал вид, что не расслышал грубость, все-таки минутную паузу выдержал. Увы, Анюта не повела и бровью. Наука мне, наука!

Тогда я подошел к телевизору, укрепленному на подвижной консоли между окон, включил его и выбрал новости. Тотчас через экран пошли чьи-то танки, и кургузые солдаты зашагали по обочине шоссе. Диктор стремительно перемомол несколько географических названий, и картинка сменилась. Я выключил аппарат.

– Вы можете доказать мне, что именно это происходит именно там? А я утверждаю, что все это было на Карельском перешейке. Или вот еще лучше: компьютерная импровизация. Высокоорганизованная электроника без устали комбинирует танки, автомобили, джунгли, поп-звезды, водопады, вулканы, совещания… Остается выбирать нужное и ткать день за днем этот превосходный гобелен. Но тогда получается, что леди Моргана по сей день не оставила своего занятия. Только король Марк знал, что она есть и не сомневался в ее силах, а мы с вами неслыханно упрямы.

– Есть люди, которые были на войне, – запальчиво сказал Сергей. – Есть люди, которые видели. Чертовы вулканы трясут землю. Из них льется огонь.

Но кто бы мне сказал, почему им так дорога эта мешанина из убогих, убитых, одетых, голых, торжествующих, военных, гражданских, футбольных? А они уже натопорщивались, глядя на меня. Не стоило дальше громоздить одно на другое.

– А теперь я скажу вам, как поступали те, для кого Фея Моргана была ничуть не менее реальна, чем колодец во дворе королевского замка или непутевая супруга короля. Сто баронов, я подчеркиваю – сто (потому что те четверо, у которых жены благополучно справились с рогом, наверняка остались посмотреть, чем все кончится), объявили Марку, что не согласны посылать своих жен на костер. Эти сто придумали замечательный выход. Они в один голос сказали Марку, что Фея Моргана отъявленная дрянь. Что эта колдунья только и думает, чем бы досадить благородным рыцарям, и что теперь ей не поздоровится, если кто-нибудь из баронов встретится с нею. И что бы вы думали? Король Марк немедленно простил несчастных дам, а бароны, чтобы не испытывать судьбу развезли их по замкам. – Тут мои пятнадцать баронов начали роптать. – Погодите, – сказал я, – вы еще не поняли, как бароны спасли короля Марка. – «Пусть колдует Моргана, – сказали они, – раз уж с этим нельзя ничего поделать. Но мы не хотим, чтобы наши жены горели в костре, а потому утверждаем: они добродетельны. Не то что сама Фея Моргана. Чего она только не подстраивала своему брату, благородному королю Артуру. Тьфу!»

Знаете, господа, я вертел эту историю так и сяк и не мог взять в толк, что произошло во дворце у короля Марка. Магия и колдовство были в тогдашнем мире такой силой, о которой не смел забывать никто. Моргана колдует, и тайные грехи становятся явными. Может быть грешницы оправдываются? Нет. То ли они и в самом деле грешницы, то ли знают, что с колдовством не поспоришь. Облилась? Не обессудь. Всех на костер. Но тут являются бароны и так далее… Так в чем же дело, спрашиваю я? Разве колдунья не знает истины?

– Колдунья знает истину по определению, – строго сказал Петр Лисовский.

А я-то думал, что он остался далеко позади с порохом и зайцами…

– Колдунья владеет уникальной технологией получения информации. – соседка, девочка белая, как булка, подала Петру заточенный карандаш, и он погрозил им классу. – Каждый средневековый дебил знал, что колдунья знает правду. Думаете эти тетки не оправдывались, потому что им было стыдно? Да ничего подобного! Просто знали они, что никто им не поверит.

– Стало быть, на костер? – спросил я, надеясь на ответ Лисовского, но участь несчастных дам не слишком занимала его. Он склонил очки к бумаге и строчил.

– Черт вас подери! – сказал я. – Если бы бароны размышляли так туго, гореть бы неверным женам ясным пламенем.

– Ой, да, – проговорила быстроглазая девочка, соседка веснушчатого у окна. Сладкое предвкушение ужасного было в ее голосе. – А вот с кого бы король начал? Нет, вы погодите, вы не гогочите. Жена у него изменница! Корону опозорила, в огонь ее. А вдруг что-то не так… – она повернулась к Лисовскому. – Ведь ты, Петька, хоть что-то да врешь про свою информацию. Не сожгли же никого. – добавила она с некоторым разочарованием. – И кто-то угрюмо сказал:

– Дураки.

– Дураки, – согласился я, – конечно, дураки.

– Можно было не жечь. – заговорил Сергей. – Можно было отправить куда-нибудь далеко. Чтобы знали.

– И самим отправиться вслед. – Какой грустный получился у нас разговор, и уже нельзя было остановить его. – Ребята, а что бы вы сказали, признайся нам бароны, что они просто любили своих жен. И король Марк тоже любил свою Изольду куда больше истины, больше всех истин, которые могли добыть все волшебники на тысячу миль вокруг. И дело не в том, верили они Моргане или нет. Уж наверное верили… Дело в том, что они верили себе. Ну, попросту говоря, эти бароны знали, что им не прожить без своих жен, а еще они знали, что не хотят жить по указке Морганы. Да здравствует Моргана, с которой может справиться только любовь!

Никак не вспомню, когда я последний раз говорил так много. Я снова достал сифон, напустил в стакан пузырей, напился и вместе с платком вытянул из кармана бумажный лоскут. «7:7.40» расползались по нему обрывающиеся каракули. Я поглядел вслед теснившимся в дверях ребятам. Аню еще можно было окликнуть, но эти цифры достались мне случайно, как выпадает при переезде мелкая вещица из кузова. Но вещицу можно вернуть, а выпалывать мысли в мозгу я еще не научился.

Последним у дверей оказался Лисовский. Его наперсница ступала позади, с восторгом глядя в макушку великого человека. Пара, однако, не успела выйти в коридор. Строевой голос Кнопфа раскатился по этажу, и сам Вовик Кнопф появился в дверях и объявил экскурсию в запасники Эрмитажа.

– Мы будем смотреть доспехи, – сказал Кнопф, надеясь воспламенить и мой интерес. И тут я увидел охранника, того самого, что хромал по двору. Он возник беззвучно, цепким взглядом окинул помещение и уверенно направился к Анюте. Теперь его хромота была куда заметней. Кнопф тут же послал мне прощальную улыбку и очутился рядом с Аней.

Кнопф удивительно усовершенствовался. Он словно выскочил перед охранником из-под паркетной шашки. И, будь на его месте человек, владеющий своим увечьем не так искусно, он, скорее всего, грянулся бы на пол.

– Анатолий, – проговорил Кнопф отчетливо и строго. – Вы остаетесь за Спиридона.

– Алиса… – начал было хромой Анатолий. Но голос Кнопфа заледенел. Он сказал, что в прерогативы охраны не входит толкование Алисиных слов. Он дождался, пока охранник двинется к лестнице и в спину ему сказал, чтобы тот не смел находиться на посту без трости. Потом, надув грудь, как шпрехшталмейстер на арене, он объявил детям обед, не успев выйти из роли, милостиво кивнул мне и удалился, подергивая плечами. Дивен был Кнопф.

Дети тем временем покружились в четырех стенах и мало помалу стали исчезать. Аня оказалась рядом со мной незаметно, и я едва успел сложить на лице своем любезное внимание.

– Вы все соврали? – спросила она, взглядывая исподлобья. – Зайцы не могут есть порох. А иначе этот ваш предок Парамон садист и больше ничего. – Я набрал в грудь воздуху, но, слава Богу, не успел сказать никаких глупостей. Анюта вдруг подалась ко мне и быстро проговорила:

– Не надо вам в Эрмитаж. Рыцарское железо – неприличные глупости. Кнопфу нравится, мальчишкам нравится. Дрянь. Лучше всего ходить по улицам. – Где-то за тридевять винтовых лестниц прокричали Анину фамилию. Она склонила голову к плечу, шагнула назад. – И по дворам, – сказала она. – А про орхидею я не скажу.

– Погоди, – сказал я, – Постой. Мы с тобой пойдем вместе.

Анюта затрясла головой, точно в волосы ей залетела пчела.

– Нет! – проговорила она. – Нет. Нет. Нет. А вы погуляйте от моего имени. Раз Анатолий не сможет, то вы. Вы успеете.

Дома я заварил остатки кофе и стал думать о сегодняшнем дне. Самым удивительным во всех этих сценах было родившееся вдруг твердое убеждение, что все вокруг давным-давно договорились и после этого приняли меня в свою игру. Теперь я мог уходить, приходить, пропадать, находиться – игра шла с моим участием. Кто-то там включил часы, и игровое время отстукивало минуты и моему вранью, и сломанной орхидее… Кстати, Анюта сказала, что я успею. Я слизнул с ложки сладкую кофейную гущу, придвинул к себе телефон и навертел номер «Коллоквиума».

– Мария Эвальдовна, – сказал я, – голова моя лопается, руки трясутся. Скажите, душа моя, что-нибудь ласковое.

– Писатель вы мой, – сказала Манюнечка, – я вас люблю.

Глаза у меня зачесались.

– Любовь, Манюнечка, чувство сложное, – сказал я строго. – Сегодня люблю, а завтра является налоговый какой-нибудь инспектор, и – прости.

Пауза была долгой.

– Дурак, – сказала Манюнечка, и добавила, – вы. Больно мне этот инспектор нужен. Я хромых усатых боюсь. А у него еще на пальцах наколка. Фу!

Мы проговорили минут десять. Обида и ревность взаимно извели друг друга, моя ненаглядная звонко поцеловала решетку телефонной трубки, и тем кончилось.

Снова я извлек из кармана лоскут бумаги с цифрами и принялся разглядывать собственную уродливую скоропись. Не было сомнений, что смысл в этих цифрах таился. Ясно было и то, странная девочка чего-то ждет от меня – «погуляйте от моего имени». Оставалась самая малость – связать размашистую цифирь с предложением прогуляться. Похоже, в лице Кнопфа меня и в самом деле встретила судьба.

«Итак, начнем с конца, – как говорил один пропойца-литературовед, – чтобы знать, стоит ли читать начало». Две точки, которые Аня изобразила кулачками, явно отделяли финал. 7.40 – время, 7.40 – сумма, 7.40 – пресловутый танец, 7.40 – номер дома и квартиры. Сумму отбрасываем, наш путь лежит не в магазины. Номер дома и квартиры правдоподобно, но без улицы лишено смысла. Пресловутый танец – очевидная глупость. Вот! Как раз для первой семерки седьмая линия В.О. Но тогда время прогулки расплывается, как бензин по луже. Да и далек Васильевский остров от владений господина Кафтанова. Тут я подумал, что будь на моем месте другой, он непременно принялся бы расспрашивать Аню, но я-то знал, чем кончаются такие расспросы. Нет, лучше уж я так…

Начнем снова. Если место моей прогулки далеко от школы, то я не берусь его определить, и все теряет смысл. Значит оно у самой школы. (Я тут же вспомнил анекдот про дурака, который, потерявши рубль в темном переулке, ищет его под фонарем). И значит, семь либо семь сорок это время, и это – несомненно. Я поднял валявшийся на полу у стенки путеводитель, распахнул его на странице, где помещался план окрестностей Литейного и живо обнаружил, что в доме номер семь никаких встреч быть не могло. Оставалось, как говорил император французов «ввязаться в бой».

В половине седьмого я был около школы и, благополучно избежав неловких встреч, пустился кружить по дворам. Петербургские дворы осенью хороши именно тем, что в них скверно. В конце концов, чахоточная слизь, покрывающая все, отваживает от гулянья даже детей. И в пространствах между брандмауэрами становится тихо. Тишина – великое благо.

Итак, я переходил из одного двора в другой, словно шел по нескончаемой коммунальной квартире. Мне навстречу попались две-три развалюхи под вывесками «Кафе», танцевальный класс, откуда слышалось дробное топотание и полумертвая биллиардная. Без четверти семь я перескочил на другую сторону улицы и обнаружил, что в тамошних дворах жизнь носила отпечаток определенности. Во всяком случае гонимая слякотью публика не толклась, как мошкара у лампы, но по-муравьиному осмысленно двигалась. Это, конечно, не был людской поток, скорее – ручеек, но в его русло можно было ступить, и я это сделал. Дождик начался, но капли не долетали до земли, а сходились в клубы и качались над асфальтом. Потом движение оборвалось.

«7.40.» было выставлено черными выпуклыми буквами на белом прямоугольнике, и походило это не то на остановившиеся электронные часы, не то на кусок автомобильного номера. Вход под вывеской был устроен попросту: свирепая пружина била дверью о косяк, и черные цифры вздрагивали. Я взглянул на часы – было без минуты семь – и вошел.

«Заведение „7.40.“ работает до 7.40.» – уменьшенное подобие уличной вывески стояло на стойке. Украшений в заведении не было, и вызывающая стерильность евростандарта не ранила глаз. Впрочем, не было и грязи.

Оставалось ждать, и я уселся за столик.

Сигналы точного времени отзвучали за стойкой, дверь ударилась о косяк, и утренний пестроголовый вошел в заведение. Собственно, пестроголовость его была скрыта отличной и, кажется, очень дорогой кепкой. Кепку он снял не прежде, чем оглядел зал, но я-то узнал его сразу. Он подсел к столику, где два посетителя лет сорока молча тянули пиво. В заведении и вообще молчали и не засиживались. Усевшись, посетители словно впадали в оцепенение, которое кончалось вместе с напитком. Кое-кто читал, но и чтение здесь было ничем иным, как способом продлить оцепенение. Во всяком случае, мне не приходилось видеть в «семи сорока» человека, который перегибал бы газетные листы, перебираясь на следующую полосу. Здешние завсегдатаи предпочитали оберегать себя от неожиданностей.

Тем временем, хозяин, худой еврей без возраста, пошептался с пестроголовым и подошел ко мне. «Есть пиво, – сказал он, – Кофе. Чай. Горячих блюд не подаем. Разве булочку с сосиской или горячий бутерброд». «Кофе, – сказал я. – Очень крепкий. Как можно крепче». Хозяин серьезно кивнул носом, забрал праздно стоявшее блюдечко и отошел. Едва он отошел, оказалось, что пестроголовый внимательно смотрит на меня. Нисколько не смущаясь тем, что я обнаружил его разглядыванья, он отпил из чашки и оглядел все столики. Теперь он был куда уверенней, чем в школьном вестибюле утром.

Оценив посетителей, он встал, взял чашку с кофе и перешел ко мне.

«Вы служите у Ксаверия недавно», – сказал пестроголовый. Я сделал глоток, кофе был ошеломляюще крепок. «Э, послушайте!» в неярких, серых с прозеленью глазах мелькнула тревога. – «Лучше скажите сразу, если вас прислал сюда Ксаверий».

«Вы не поверите, – сказал я. Мне, грешным делом, очень понравилось то, что он встревожился. – Меня прислала Аня».

«А!» – он несколько раз ударил в столик указательным пальцем. – «Так это вы маячили за плечом у Аниты. Ваше счастье, что я тогда не мог добраться до вас!»

«Считайте, что добрались», – сказал я. И тут ударила дверь, и в заведение ввалились мокрые милицейские. Приспособления для водворения порядка были разложены на столиках На свободных местах хозяин расставил кофе и плюшки, и опять стало тихо. Одна только рация хлопотала о чем-то.

«Все удивительно кстати, – молвил пестроголовый, – но вряд ли этих ребят привели сюда вы. Вот что, скажите-ка мне, как вы расшифровали Анькину азбуку?»

«Там нечего было расшифровывать», – пожал я плечами, – «Семь, семь сорок, остальное – чуть-чуть везения».

«Верно, верно» – сказал собеседник. – «Когда Анька была маленькой, она не вылезала из больниц и со скуки придумала эту азбуку. После работы я приходил к ней под окна, и она на кулаках рассказывала все». – Пестроголовый послал улыбку в дальний угол. – «Теперь – ваша очередь. Для начала: где Анатолий, почему вместо него пришли вы?»

«Семь сорок, – ответил я. – Нашему хозяину пора закрывать лавочку».

Милиционеры с громом разобрали автоматы и ушли. – «Здесь много местечек», – сказал я, – «Пару-тройку могу показать. Скоротаете время».

«Мы отлично посидим вдвоем», – сказал он, допивая кофе, – «Вы непременно расскажете мне все. Школа Ксаверия организована удивительно».

«Вы педагог?»

Пестроголовый расхохотался.

«Еще какой! Даю частные уроки».

К нам беззвучно подошел хозяин, и мы расплатились. При этом собеседник мой положил в плошку сумму, совершенно несоразмерную своему заказу.

«Удачи, Наум!» – сказал он и потрепал хозяина по костлявому плечу. Мы вышли из заведения, прошли двор, миновали две-три сквозных парадных и оказались перед собором, в ограду которого впаяны сопряженные по три пушечные стволы.

«Будете смеяться», – сказал пестроголовый. – «Когда я приехал навестить Анюту первый раз, подумал, что это артиллерийский музей».

Мы перешли дорогу и остановились у входа в европеизированный подвальчик.

«Ручаюсь, это одно из ваших местечек. Вы, питерские обожаете, чтобы вам меняли пепельницы и подавали ножи. Идем?» – Он подтолкнул меня к ступенькам, но я шагнул в сторону и встал у ограды. «Какого.?» – искренне изумился пестроголовый. – «Ты пришел к Науму, ты знаешь про Анюту, и ты думаешь, я тебя отпущу? Или тебя самого не разбирает узнать, как ты влип?» При этом собеседник мой чиркнул себя пальцем по горлу, и мне стало смешно.

В это трудно поверить, но иногда я необычайно смешлив. К тому же мне с каждой минутой любопытнее становилось все, что касалось Ксаверия и школы.

Мы миновали бамбуковую портьеру и уселись неподалеку от телевизора. Спутник мой расстегнулся и красиво забросил ногу на ногу, но стоило расположиться с удобствами мне, как торчавший с испода столешницы гвоздь подло впился в ногу. Тем временем толстая девушка в переднике потянулась было привернуть звук, но спутник мой отогнал ее движением ладони.

«Мы услышим друг друга», – объяснил он, – «а прочие обойдутся».

Я спросил, почему он так несуразно щедро расплатился за кофе. Пестроголовый вопросу не удивился.

«Друг, – сказал он, – должен ведь кто-то платить за то, что сожрали милицейские. А мне с руки. Я могу купить сто таких Наумов. Но в том-то и штука, что он – один. Считай, что я спасаю редкий вид. К тому же у меня предчувствие, что Наум вернет мне все. С тех пор, как мы познакомились…»

Тут я перебил его и сказал, что не худо бы познакомиться и нам.

«Будь по-твоему», – качнул он пестрой прической и протянул над столиком широкую белую ладонь. – «Олег Заструга».

«Отродясь не слыхивал такой фамилии».

«У Анюты материна фамилия, а подробности тебе ни к чему».

Тогда представился и я. Господин Заструга поиграл с моей фамилией.

«Отец, – сказал он, – тут чего-то не то. Ксаверий не берет к себе с такими фамилиями. С твоей фамилией в пожарной команде хорошо».

Я отпил из рюмки едкого коньяку и решил не рассказывать историю о капусте с порохом. «Ну, да Аллах с ней, с фамилией». – проговорил Заструга. Он оказался предусмотрительней меня, обнюхал коньяк и опустил рюмку. «Пункт первый, – сказал он. – Что Шура Барабанов знает про Анатолия? Почему Шура Барабанов пришел туда, куда должен явиться Анатолий? Пункт второй. Откуда Шура Барабанов взялся, и что он делает в школе у Кафтанова? Что ты преподаешь?» – спросил он с некоторым раздражением и все-таки выпил омерзительный коньяк.

«Не знаю», – сказал я честно, и Заструга неожиданно легко принял это.

«Верю, – сказал он. – Ксаверий еще не то отчебучит. Я думаю, ты у него вместо попа. Поначалу он попа сулил, да, видно, не срослось. Стало быть, ты. Ну, смотри…» Он с ненавистью покосился на рюмку и снова принялся расспрашивать. Нельзя сказать, чтобы это напоминало допрос, но я пришел сюда, чтобы разузнать хоть что-то о диковинном Ксаверии и его школе, а вместо того был осаждаем настойчивым Застругой. Заструга наверняка знал куда больше моего, но подозревал, усиленно подозревал, что и мне известно нечто важное. Мы кружили друг подле друга, как два боксера, у которых не хватает духу начать правильный бой. Наконец, я рассказал, что знал об Анатолии, и Заструга принялся въедливо выяснять, усат ли этот Анатолий, хром ли? Когда все замеченные мною приметы совпали, Олег Заструга с неожиданной яростью потребовал ответить, есть ли у Анатолия наколка на пальцах и что она изображает? Мне тут же вспомнился недавний разговор с Манечкой Куус о налоговом инспекторе, и я спросил своего упорного собеседника, не знает ли он за Анатолием склонности к мистификациям и переодеваниям.

«Не юли!» – сказал мне на это Заструга. – «Ты говоришь, что про заведение Наума и про Анатолия узнал случайно. Бывает, отец. Но хоть убей меня, не поверю, что явился ты в „Семь сорок“ случайно. Знаешь, как с деньгами: случайно найти куш – поверю. А вот потратить случайно, это уж извини… Я ведь почему тебе не верю? Потому что ты не просто что-то узнал. Ты, черт настырный, узнал да и сразу шуровать начал».

Я, было, принялся повторять, что Аня прислала меня, но Заструга поднял кулачище и, перемалывая ярость свою, проговорил, что не так Анюта проста, чтобы первому встречному…

Ну, не говорить же мне ему было про короля Марка и Фею Моргану. Это вышло бы еще чище, чем с порохом и капустой.

В конце концов, пестроголовый сам себя успокоил. Он достал толстую, как банан, сигару, потребовал себе коньяку. «Эй!» – сказал он буфетчице. – «Ты слышала, коньяку, а не керосину». Затем, сопя, выудил из кармана сверкающую гильотинку, снял с сигары целлофановую кожуру и усек ее скругленный кончик. Потом макнул сигару в коньяк, раскурил и сказал, что теперь я могу рассказать все без помех.

«Какие помехи? – обозлился я. – Просто-напросто вы мне не верите. Вот я – да. Я готов выслушать вас, я страшно хочу выслушать вас… Скажите, Заструга, у Кафтанова в школу ученики и в самом деле набраны попарно?»

«Откуда ты такой взялся?» – с какой-то странной брезгливостью отозвался Заструга. – «Будь ты олух, не нашел бы ты „Семь сорок“. А если уж нашел, как не поймешь, что молчать тебе нельзя? Ты вот что возьми в расчет…»

Он пересел поближе и зачавкал сигарой. «Ты вот что…» – повторил он, поднося тоненькое газовое пламя к потухающему табаку. – «Ты уж пойми, что нет тебе резона со мной отмалчиваться. – Он перекосился, убирая зажигалку в карман, и колено крепко уперлось мне в ногу. – Нет резона». – повторил он.

И тут я почувствовал, что-то отвратительно твердое, упершееся мне в живот. – «Погляди. – Сказал пестроголовыйю – Полюбопытствуй».

Если бы я был богатый, я бы непременно купил себе такой револьвер. С таким револьвером… Злодей Заструга вдавил коротенькое дуло мне в аппендикс, и тут, полагаю, со страху (что уж теперь стесняться) и от неожиданности в животе у меня разразилась вулканическая музыка. Собеседник в изумлении уставился на меня, и дульце чуть отъехало от брюха. «Виноват, – сказал я. – Виноват». – И тут же, сильно дернув ногой вверх, наколол руку с револьвером на гвоздь.

Этим арсенал моих боевых искусств исчерпывался, и будь на месте Заструги опытный боец, у которого не потеют ладони, и пальцы не дрожат, ни черта бы у меня не вышло!

Однако мы сидели, придвинувшись друг к другу, как голубки. Заструга шипел от боли и тряс поврежденной рукой, а на полу между нами лежал короткоствольный шестизарядный. Буфетчица медленно отвела глаза от телеэкрана.

– Что-то у вас упало, – сказала она. И добавила: – посуду не побейте.

И тут я наступил на револьвер и сдвинул его на свою сторону. Обалдевший от своей неудачи Заструга не сразу понял, что произошло. Он повозил туда-сюда ногой по полу, поднял ко мне посеревшее лицо и одними губами изобразил:

– Верни. Отдай.

– Возьми. – ответил я ему таким же манером. – Киллер недоделанный.

– Сейчас я нагнусь, – свирепо прошипел пестроголовый, – и откушу тебе ногу.

Я взял со стола вилку и сказал, что засажу ему в шею все четыре зуба, если он только сунется под стол. Заструга попытался лягнуть меня, но я ждал этого, и свободной ногой удачно заехал ему по лодыжке.

– Возьми чего-нибудь поесть-попить, – велел я пестроголовому, когда он поуспокоился. – Сидим за пустым столом. Подозрительно.

– Отдай! – с силой сказал Заструга, когда буфетчица отошла. – Я без него, как без рук.

– Я тебе отдай, а ты мне в брюхо стволом? Нет уж. Теперь моя воля.

Вот так и я перешел с ним на «ты». Но поистине удивительно было, что прижатый к полу револьвер и в самом деле работал на меня. Я спросил Застругу:

– Анюта – дочь?

Оказалось дочь, но не родная.

– Имей в виду, я за нее такое сделать могу…

– Знаю, – сказал я, – знаю. Отвечай быстро, почему с дочкой не наговорился? Почему она будто в заключении, а вместо нее хромой, усатый…

– Маткин берег! – непонятно выругался Заструга. – Это ж не объяснить. Это же самому нужно отцом… Я же ее увижу и за первые сутки не одного дельного слова не скажу. Буду ее мороженым кормить, за пальчики трогать, потом поведу ее какой-нибудь цветок выбирать. А было бы время, я бы ее у знакомых спать уложил. Уложил бы спать, а сам слушал, как она дышит… Нет уж, чего мне себя даром мучить, когда времени у гулькин нос – с комариный хвост, а так Анатолий передал бы все, что требуется.

– А бумагу подписать, это что нельзя было отложить? Ну, до той поры, когда времени на все хватит.

– Не выдумывай, – сказал пестроголовый, – не зли меня.

Я шевельнул ногой, постучал по полу револьверным дулом.

– Фу! – выдохнул Заструга. – И что ты ко мне прицепился? Что за наказание такое?

Честно говоря, на минуту мне стало стыдно. Я загонял в угол сильного, уверенного человека только потому, что нечто мне удалось увидеть, чуть-чуть услышать и кое о чем догадаться. Но нет, было еще что-то важное, что заставило меня разыскивать заведение «Семь сорок», плести истории по короля Марка и Парамона Барабанова… Ксаверий Кафтанов с его школой и приговоренными к супружеству детьми – вот что это было. И я, оказавшийся ни с того, ни с сего фрагментом Кафтановских замыслов. И была еще девочка, которая не любит писать писем, которая отчего-то поверила мне и велела идти сюда.

– Ну, хватит, – сказал я. – Хочешь верь, хочешь нет, но меня прислала Анюта. Ты ничего не хочешь ей передать?

– Я ломаю переносицу с одного удара.

Сказано было искренне, а значило это скорее всего, что я правильно спросил.

– Если ты такой же боксер, как и стрелок, я не боюсь.

– Пристрелить тебя надо было во дворе, вот что.

– Ну, ну, – сказал я ободряюще. – Только имей в виду, Анатолий не придет. Кнопф поставил его на пост. А Анюте что-то непременно нужно узнать. Ага? – Собеседник мой вздохнул так, что кофе в чашке покрылся рябью. – Теперь объясни, почему этот Анатолий не может позвонить тебе по телефону, отправить факс? У Кафтанова есть факс.

И тут выражение лица у господина Заструги съехало, как съезжает декорация из пространства между кулис, уступая место иным картинам. Ну, скажем, цветущий сад сменяется бандитским притоном. Машенька Куус явилась моим мысленным очам, потому что новое лицо Заструги было куда страшней револьвера. Однако в виду явной опасности мое расхлябанное писательское сознание оживилось. В самом деле, трудно допустить, что Анюте или Анатолию запрещено звонить пестроголовому и утешать его. Стало быть, хозяин револьвера приехал сюда не для того, чтобы шушукаться в заведении у Наума.

– А ведь ты знал, что Анюту не выпустят с тобой в город, – проговорил я и отведал, наконец, коньяку. – Ты побыл в школе, и более не требовалось ничего. Не постигаю, правда, зачем Аня махала тебе кулаками в окошке?

Заструга зарычал. Собственно, это было не рычание, а тот рокот, который родится в груди у больших псов и предшествует настоящей ярости. И тут спасительное вдохновение посетило меня.

– Дружище Заструга, – проговорил я, ощущая сквозь подметку округлость барабана. – Удивительная догадка пришла мне на ум. А что если твоя Анетта, как бы это выразиться, девочка – наоборот? Все прочие безропотно воплощают доктрину Кафтанова, вызревают для супружеских радостей, а мадемуазель Бусыгина сама по себе. Посуди сам: Ксаверий ведет меня по этой площадке молодняка, рассказывает с восторгом о том, как мальчики девочек выбирают (я, кстати, верю, что Ксаверий все это сам придумал и собирается еще человечество осчастливить). И тут – Анюта. Думаешь, на нее глядя, можно поверить, что ее кто-то там выбрал, привез, поместил…

Свирепость, исходившая от Заструги, подобно скверному запаху, сошла мало-помалу на нет, и великая усталость зачернила глубокие складки на лбу его и щеках. Заструга тихонько выругался.

– Ты меня старше лет на пятнадцать, – сказал он, – а соображение у тебя… – и махнул рукой безнадежно. – А вот если бы я был не я, то лежать бы тебе сейчас где-нибудь в мусорном баке. – Заструга шумно завозился, отъехал от столика. – Говоришь, Кафтанов платит хорошо? А ты вот что, ты в случае чего имей в виду, что мои деньги получше будут.

С тем он и ушел. Сунул буфетчице деньги и сгинул. Лишь минуту спустя дошло до меня, что сижу я тут с недопитым коньяком и с револьвером под столом и пытаюсь понять, как быть. К стыду своему должен сознаться, что кроме револьвера мне поначалу ничего не лезло в голову. Желание скрыть его понадежней в кармане куртки вытеснило все прочее, и лишь одна мысль помимо этой удержалась в мозгу, жгла его немилосердно: «Кончатся патроны, что делать будем?»

Ресторанный бизнес в Голландии далек от процветания. Он подвержен сезонным конвульсиям, череда скандалов с отравленной провизией взрывает благолепие тамошних харчевен и крушит меню, соразмерные, как псалмы.

Ресторанный бизнес в Голландии это что-то вроде войны в колониях. Обыватель прочитывает сводки между яичницей и кофе, роняет смятую газету и внутренним оком инспектирует свое пищеварение. Иное дело тот, кто получает известия в конвертах, изгвазданных почтовыми штемпелями.

Дочкины письма лежат в распухшей коробке из-под зефира. Черт! Это тот самый зефир, который мы ели с ее Ван дер Бумом или как его… Несчастная коробка схвачена крест-накрест рыжими резинками, но не от того, что корреспонденция обильна. За два года на мою долю пришлось восемь писем и шесть открыток. Как же: два Рождества, два Новогодия, пара дней рождения. Рождественские открытки приходят в назначенные протестантам сроки, и я полагаю, что это Ван дер Бум дает сигнал моей ненаглядной. Полагаю также, что в этом нет ни злого умысла, ни экуменического промысла, просто парню понравился мой зефир, а существование православного Рождества дочь моя скрыла от своего нареченного. Кстати, вопрос: обвенчались эти ресторанные деятели или как? В коробке под резинками об этом ни слова. Когда из Голландии придет юбилейный десятый конверт, я, наконец, выброшу из коробки квитанции об уплате того-сего. А пока – пусть побудут вместе.

О дочке мне лучше всего думается в ненастье. Я тащусь под дождем и выстраиваю просторные, полные света палаты, где они с Бумом встречают меня, и какие-то перспективы блещут сквозь колоннады. Все несомненно идет к нашему объединению под сенью европейского благоденствия, но тут является старик. Он входит, как посланник подземного царства, с укором глядит на наши восторги, и светлые палаты рассыпаются. Они рассыпались уже столько раз, что я порой ощущаю, как тяжелы эти груды обломков. Как-то старик замешкался со своим явлением, и моя улыбка успела разгневать старушонку в пышечной, что таится позади костела святой Екатерины. Старушонка дожидалась своей плошечки с наструганной ботвой и взглядывала на меня очень неодобрительно. По-моему, она даже назвала меня придурком. Вполне заслуженно. Кстати, неизбежное явление старика в тот раз состоялось именно по этому слову.

Когда я вошел, старик выпытывал у барышни Куус, какое мне положено жалованье. По каким-то признакам он смекнул, что я переменил службу и мучился, подозревая меня во внезапном и неправедном обогащении.

Манечка подняла растопыренную ладонь и глядела из-за отцовского плеча так нежно и печально, что сердце у меня зашлось, и я на минутку прислонился к стене.

– …говорит, что ходит в библиотеку, – долдонил старик, – но мы-то с вами знаем, какие бываю библиотеки. Вот они, денежки, куда идут.

Манюнечкин взгляд преисполнился тепла и печали настолько, что даже старик развернулся на табуретке, высмотрел меня и проговорил:

– Заждались. Все толкуем, не случилось ли чего?

Мы стояли в прихожей, и Манечка прижималась к моей отсыревшей куртке. Потом она разомкнула молнию.

– Он все время говорит про деньги, – молвила барышня. – Уж я и так и этак, ничем его не собьешь.

– У ветерана чутье, – проговорил я в завитки над Машенькиным ухом. – Ксаверий выдал мне жалованье. Его размеры непостижимы. Знаете, барышня, я хочу купить вам что-нибудь вызывающе роскошное. Что вы скажете насчет белья, помрачающего разум?

Пока мы целовались, старик тихими стопами прокрался к себе в комнату и принялся там свистеть и ходить кругами.

Я высыпал свое жалованье на тахту. По моему Манюнечка испугалась. Эти деньги неловко было называть зарплатой. Он топорщились, расслаивались, издавали едва уловимый запах тлена. Я выхватил из шелестящей груды сколько выхватилось и сказал, что мы отправляемся кутить. Моя душенька извлекла у меня из кулака то, что казалось ей лишним, вернула это к остальным деньгам и все вместе затолкала в футляр с пишущей машинкой. Полагаю, что в тот миг души ее чухонских предков пролетели над нею тихими ангелами.

Однако в пределах выделенной суммы Машенька скаредничать не стала.

– Мы пойдем туда, где спокойно и прилично, – сказала моя подружка уверенно. – Мы пойдем к педикам, Александр Васильевич!

Боже правый! Барышня Куус и педики – в мою поседевшую башку такие комбинации едва вмещаются. Оказалось, однако, что нежная моя Манюнечка совершенно права. У педиков было дорого и пристойно. Мы сели подальше от динамиков и принялись пировать. В тот вечер Манюнечка была хороша несказанно, и если бы не специфика заведения, от соискателей бы не было отбою. Дело в том, что я куда больше гожусь на роль папаши барышни Куус, нежели ее обожателя.

Я заказал шампанского, а барышня, потупив очи, попросила ананасов и икры. Вот! Вот он потаенный темперамент! Я поцеловал барышнины пальчики, она же глянула на меня так, словно не мы с нею целовались час назад у меня в прихожей. Даже официант не посмел ничего сказать. Он лишь вильнул телом и ушел за добычей.

– Манечка, прелесть моя, откуда этот шик? Или на ваших хуторах селились опальные бароны? Или самому Маннергейму ваша прабабка подавала напиться?

– Нет. – сказала Манечка твердо. – Не было баронов. А вот дядя у меня – генерал. Иван Кузь.

Наверное, мое изумление было слишком явным, потому что барышня сказала, что в моем возрасте надо же понимать, что советский генерал не может зваться Юхан Куус. И мы с Манечкой выпили за генералов, и за Ксаверия Кафтанова, и за жалованье мое. Барышня Куус велела мне ни в коем случае не показывать заработанные деньги старику.

– Он помрет, – прошептала Манечка прижимаясь ко мне. – А так-то он у вас хороший.

Гомосексуалисты вели себя тихо, ледяное шампанское впивалось в небо, барышня Куус вдруг вспомнила, что сроду не пробовала устриц, и ей чуть было не принесли удивительное угощение. Все изгадил вихляющийся официант. Он так долго собирался с духом, что наши устрицы достались двум нежным юношам по соседству. А впрочем, не уверен – не до того нам было с Манечкой.

Однако через час я стал замечать, что моя подруга с раздражением вертит недопитый бокал и среди черных крупинок икры брезгливо выискивает что-то.

Насмешливая уверенность пристала мужчинам в таких случаях. Сведущие люди говорили мне также, что только последние идиоты вникают в причины женских капризов и печалей. Каюсь, каюсь, каюсь! Отчаяние мое при виде печальной барышни Куус сильнее доводов рассудка. Подозреваю, что в такие минуты бедная Манюнечка, глядя на меня, искренне раскаивается в своей слабости к иным из мужчин. Но в тот вечер я без труда преодолел душевную смуту. Битый час просидеть среди мужчин и никто! никто! даже искоса не взглянул – такое хоть кого выведет из себя.

Я сказал:

– Бог с ними, с педиками. Давайте уйдем. Рано или поздно кто-нибудь в оскорбительной форме пригласит меня танцевать, и вам придется защищать мое достоинство и честь.

Манечка звонко поцеловала меня, нежные юноши зашипели, и мы вышли.

Жилистый старикан в гардеробе долго хлопотал, расправляя что-то у барышни на плечах. Потом он дал Мане карамельку, и девочка моя развеселилась. Мое пальто старикан подавал, будто в нем был пуд весу, перекосившись на правую сторону и кряхтя от натуги. Притворщик! Не сомневаюсь, что он обшарил карманы. Я сунул ему в сухую ладонь десятку.

Дождь прекратился, вода висела в воздухе, и волны тумана ходили вокруг фонарей. Барышня Куус посмотрела вдоль блестящей, точно лаком залитой улицы.

– Какая сырость! Давайте погуляем, Александр Васильевич.

И тут я сообразил, что стоит нам пройти из одного переулка в другой и мы окажемся у Кафтановской школы.

– Мария Эвальдовна. – сказал я, – Шире шаг!

Мы беспрестанно целовались и когда дошли до школы, туман уже рассеялся, и в воздухе шныряли ледяные сквозняки. Манечка сказала, что школа чудо как хороша. Она так хороша, что мне следовало бы тут работать, даже если бы в ней учились сплошные педики.

– Педики, – заключила она неожиданно, – тоже люди.

Шампанское, шампанское…

Мы миновали фасад с едва различимыми носатыми барельефами, и я уже хотел показать Манюнечке окна Ксаверия, как вдруг из-за тяжелой парадной двери раздались звуки жестокой драки. Истошный крик, звуки разрушаемого стекла… Манечка замерла, вцепившись в мой рукав.

– Мы досмотрим, – проговорила она, вздрагивая, – и убежим дворами. – И тут же грохнула дверь, и на осветившиеся ступени школы выкатился Анатолий. Резко ударив о плиты тростью, он вскочил, и в ослепительном медицинском сиянии я увидел, что лицо его залито кровью. Кровь шла потоком, левая половина лица более походила на лаковую маску, но это, похоже, вовсе не тревожило Анатолия. Перехватив трость в правую руку, он прижал левую ладонь к свитеру под ребрами и, жадно хватая воздух – мы слышали скрежещущее дыхание! – стал спускаться. Рана его была жестока, в эти секунды на ступенях я не заметил даже хромоты. Всего раз Анатолий оступился, и в ругательстве, что вырвалось у него была такая тоска, что на сердце у меня стало темно и холодно. «Уйдем!» – попросила Манечка беззвучно, но вот уйти-то я и не мог.

Когда Анатолию оставалась одна ступень, дверь, теряя остатки стекол, распахнулась, и тучный охранник, который встретил меня в первый приход, возник на крыльце. До сих пор не знаю, отчего его звали Ректором. Что же касается сноровки, ему, по слухам, не было равных. На школьном крыльце, освещенном, как операционный стол, он без колебаний занял ту единственную точку, в которой электрическое сияние не столько освещало, сколько размывало его фигуру. Анатолия он, судя по всему, не успел заметить, тот уже скрылся за каменной боковиной крыльца, но дыхание раненого слышали даже мы с Манечкой.

Ректор взмахнул правой рукой, и из кулака его вылетела суставчатая, непристойно вздрагивающая пружина, увенчанная сверкающей сферой. Он легко сбежал вдоль боковины крыльца и, коротко, страшно вскрикнув, оказался лицом к лицу с Анатолием. Впрочем, Ректор не спешил начинать схватку, он лишь безостановочно двигался, держась к Анатолию боком. Онемевшая от ужаса Маня безжизненно повисла у меня на руке.

Тем временем Ректор принялся крестить пространство вокруг Анатолия страшным своим бичом, словно заключая того в магический круг. Сверкающая пружина секла вечерний холод, а Анатолий терял силы. Он все больше клонился вперед прямо под удары, а Ректор, чтобы не изувечить его, отступал шажок за шажком.

– Ой, нет, – сказала Манечка, – не такой уж он и раненый. – Она уже освоилась и только мертвой хваткой держала меня повыше локтя.

Ректор на секунду замер, и холодный пот прошиб меня. Он услышал Маню.

– Эй, – заорал Ректор и принялся крестить воздух еще свирепей. – Эй! – крикнул он громче, словно призывая подмогу, и, наконец, обернулся в нашу сторону. Мы не успели заметить, как Анатолий нанес удар. Раздался ужасный хряск, и Ректор повалился, как мешок. Черная трость жутким бивнем торчала у него изо рта. Не сдерживая стона, Анатолий нагнулся, с трудом освободил свое оружие, и тут хлопнула дверь. Крыльцо осталось пустым. Как видно, это была одна из тех неприметных дверок, которые так любил Ксаверий. Анатолий не стал медлить и, ударяя тростью в асфальт, двинулся на нас. И тут появились еще двое. Первым делом они кинулись к Ректору, но в тот же миг, разом выпрямившись и развернувшись, оказались за спиной у Анатолия.

Теперь он стоял в двух шагах от нас, а те двое медлили. Наверное, они ждали, когда Анатолий упадет. Он и в самом деле качнулся вперед, но вместо того, чтобы упасть, ловко подобрал трость и хотел перехватить ее для драки. Трости он не удержал, и она со звоном откатилась к ногам охранника. Это был Спиридон.

– Ну и все, – сказал тот, – и нечего…

Анатолий качнулся, словно пытаясь удержаться на ногах, переступил, качнулся снова, и я понял, что эта пауза для меня. Я вынул из кармана револьвер и бросил его Анатолию.

Вряд ли они поняли, что случилось. Анатолий вынул летящий револьвер из воздуха, медленно повернулся и дважды выстрелил. Обе пули пришлись в Спиридона, второй пустился бежать, но Анатолий выстрелил еще раз, и охранник темной грудой упал рядом с Ректором.

Анатолий медленно повалился вперед. Я подхватил его, он уперся мне в плечо, устоял, выпрямился. Я подобрал трость и сунул ее Анатолию в руки. Трость была тяжела нечеловечески.

– Что тут поделаешь? – выговорил Анатолий. – Проныры видели все. Вы тут осторожнее… – сказал он, исчезая в ближайшей подворотне и жутко улыбаясь половиной лица.

Кнопф явился, как указательный палец, прохрустел стеклами на крыльце, сбежал по ступеням и ничему не удивился.

– Вот история, – сказал он, подергивая лицом. – Представляю, как ругался бы бедняга Ректор. И этим двум балбесам говорено было, было говорено!.. – Тут он разглядел барышню. – Ты, Барабан, молодец. Могу поспорить, он таскал вас к педикам.

Не будь Манечка так потрясена, она бы за это «таскал» устроила Кнопфу выволочку. Кнопф присел, оглядел убитых и с восхищением сказал:

– Обоих балбесов в сердце. Но в Спиридона стрелял дважды. Зачем? Нервы, Барабан, нервы. Он въехал Ректору в пасть своей штуковиной и переломил шею. Тут разнервничаешься. Постой, – он прекратил сыщицкие манипуляции и уставился на меня, напряженно соображая. – Что ты здесь делаешь?

Манечка искоса следила за мной.

– Гуляем, сказал я, – удивляясь своему спокойствию. – Я простодушен, Володька. По мне, школа, где платят такое жалованье, уже достопримечательность. Ergo, я показываю Марии Эвальдовне достопримечательность после ужина с шампанским.

– Мария Эвальдовна, – сказал Кнопф, доверительно понижая голос. – Я – Кнопф.

Ручаюсь, он уже внес Манечку с ее гулким отчеством в какие-то свои иерархии. В дальнем конце улицы побежали по асфальту карнавальные блики милицейских огней.

– Ступайте, – сказал Кнопф. – Марии Эвальдовне вряд ли… Но твой адрес… – Лицо его костенело на глазах.

Мы с барышней Куус молча дошли до первого переулка и свернули. Она вдруг выпустила мою руку, уткнулась мне в плечо и горько-горько заплакала. Я стоял неподвижно, редкие прохожие обходили нас, словно и не было никакой стрельбы, а Манечка все плакала и плакала, пока слезы у нее не кончились.

– Всех, всех, всех! – повторяла девочка моя и дергала подбородком, будто пыталась что-то проглотить. Наконец, в нежном ее горле разошлись все клубки и комки, барышня Куус вздохнула судорожно и произнесла:

– Александр Васильевич, этот, который всех перебил… Это он из налоговой службы. – Она подняла мокрые глаза, вгляделась мне в лицо, точно отыскивая что-то. – Он и вас, он и вас убьет! – проговорила Маня и снова зарыдала. Горько, Безудержно.

«Александр Васильевич, – говорит мне иногда барышня Куус, – я вами так горжусь, так горжусь!» Чаще всего моя девочка решается на признания во время очередного гриппозного поветрия, когда я лежу простертый болезнью, а Манюнечка врачует меня самозабвенно. Иной раз она объясняет свою гордость: «вы добрый и красивый». Кто бы мог подумать, что эта любовь окажется взаимной…

Однако в тот раз я впервые подумал, что у барышни Куус и в самом деле появился повод для законной гордости. Едва ли минуло полчаса, как на наших глазах один тяжелораненый человек с моей помощью сноровисто и бесповоротно уложил троих и ушел. И вот после всего этого ужаса я не только не потерял способности оценивать и взвешивать, но и занялся этим не на шутку. Манечка еще всхлипывала, а я уж толковал ей о нравственной деградации. Я говорил, что дубина Кнопф не способен ценить человеческую жизнь, что Анатолий куда как не прост, и что нет никакой уверенности в том, что он преступник.

Бедная моя девочка ничего этого не слышала, и за это я благодарен ей более всего. Мы дошли до ее дома, вздрагивающими губами она прижалась к моим и, уже оторвавшись, сказала быстро и словно в забытьи:

– Ах, как плохо, Александр Васильевич, как плохо. Вы меня целовали, а в кармане у вас пистолет… Может быть убежим?

На моей памяти барышня Куус собиралась в побег третий раз. Но сегодня я не стал поднимать ее на смех. Я спросил:

– Куда?

Манечка в ответ расплакалась, я стал ее утешать, и идея побега заглохла. Кроме того надо было расходиться. У дома барышни Куус мне нельзя задерживаться. Родители Мани мягкосердечны и легковерны. Однажды на издательском междусобойчике в их квартире я по-приятельски за кухонным столом выпил водки с папашей Эвальдом. Он дружелюбно молчал, я отечески похваливал Машеньку. Хотел бы я знать, кому понадобилось раскрыть Эвальду Карловичу глаза?

– …и ни разу не дали выстрелить!

– Маня, Маня, – сказал я, – ну подумай, мы бы с тобой стреляли, тешились, а чем бы стал стрелять Анатолий?

Глаза ее снова наполнились слезами, и мы простояли под неохватным тополем еще минут пятнадцать.

Почему целый месяц я носил револьвер при себе? Я носил его сначала в удобном кармане осенней куртки; потом, когда водяной прах, повисший над городом, осыпался наждачным снегом, я переложил его в тесный карман тяжелого пальто, и когда вода опять потекла по улицам, я не стал переодеваться.

Иной раз, вернувшись домой, я шел в кухню, оставляя грязные следы, с грохотом выкладывал револьвер на кухонный стол, касался его, и таинственная сила, исходившая от ловко скроенного металла, перетекала мне в пальцы. На людях я боялся опустить руку в карман, где лежал он, притаившись, как зверь в норе. Я бы не удержался и вытащил его на свет.

Кстати о стрельбе: не будь в барабане патронов, этот предмет не имел бы надо мною такой власти. С каждым выстрелом из него уходила бы жизнь. Нет, ни о каких потешных стрельбах и речи быть не могло.

Переход от Васильевского острова закончился, я вышел на платформу Гостиного и с неповоротливой толпой стек в переход. В изогнутом туннеле молодой человек продавал муравейник в прозрачном ящике. Я остановился, он тут же открыл заслоночку и всыпал муравьям сухих блестящих хвоинок. Так и есть! Я приметил эту плоскую кожаную кепочку в соседнем вагоне сквозь стеклянную дверь, и вот она маячила поблизости. Мне теперь мания преследования была бы в самый раз. Я оставил повелителя муравьев, быстро миновал переход и остановился перед раскладной витриной с очками. Кожаная кепка зазевалась в переходе минуты на полторы. Черный лоснящийся блинчик выплыл из туннеля и причалил к газетному киоску. Мой поезд зашумел, подходя к станции. «Ну, – сказал я оправам, которые таращились на меня прекрасными пустыми глазницами, – глупостей не бывает в самый раз. Глупостей бывает только мало. Тьфу!» И побежал к своему поезду.

Петербургская зима страдает осложнениями тяжелой осени. Иной раз климатические обмороки тянутся вплоть до Нового года, и это, пожалуй, единственное, в чем можно упрекнуть наш климат.

Нет, в самом деле, я люблю это место. Петербургский климат тем и хорош, что его склизкая мерзость не обрушивается подобно стихийному бедствию, но с настойчивостью тихого коммунального алкоголика точит ваше житье. Полагаю, что лет через сто пятьдесят петербургский тип оформится совершенно. Мир изумится! А впрочем, изумляться-то будет некому: вряд ли кто-нибудь выживет… Что ж, значит я люблю это место еще крепче и, покуда хватит сил, буду ходить под этими дождями.

У дверей парадного стоял старик. Он что-то нащупывал в луже наконечником трости и давил с увлечением. Поздно было для стариковских прогулок, слишком поздно. Я глядел сквозь мокрые веники кустов, и меня разбирала злость. Нас непременно посетила идея! Нас посетила идея о визите к давно скончавшимся родственникам, или о деньгах, которые нам должны там и тут, или о немедленном переезде в Ригу… Черт побери! Идеи старика стоят одна другой. Если, конечно, он попросту не потерял ключ от квартиры.

Я подошел к нему и строго спросил, что он тут делает. Старик мертвой хваткой вцепился мне в руку, и ледяной холод пробрал меня сквозь рукав. В волнении он принялся мутить лужу тростью.

– Приходили проверять документы, – выговорил он – Паспорт. Нарушения. Прописки нет. Меня выселят, а ты и рад. – Тут я увидел, что на ногах у старика сверкают галоши и испугался. Оказывается, в сегодняшнем дне еще оставалось место для страха.

Последние пять лет он надевает галоши, когда хочет припугнуть меня уходом из дому. Что ж, поначалу я пугался так, что за это мне простится многое. Но в тот раз напуган был старик. Он сказал, что рискнет пойти домой, если я пойду первым.

На площадке, пока я выуживал зацепившийся за подкладку ключ, старик прятался у меня за спиной. Наконец, ключ удалось выдрать из складок, и тут обнаружилось, что дверь не заперта. Я обернулся в ярости. Ссутулившись по-пингвиньи, старик таращился на свои галоши, точно их сияние укрепляло смущенный дух.

– Дверь, – сказал я отчетливым ледяным голосом. – Почему ты не запер дверь? – В ответ старик понес какую-то околесицу о документах, нарушениях и моих кознях. Я толкнул дверь и запустил его в квартиру.

Минуту или две мы толкались на половике. Наконец я запер дверь и разделся. Старик стоял у вешалки, пристраивал свою шапку. Потом он сдвинулся, и стал виден кухонный стол в мусоре и крошках. Черт с ними с крошками! У стола, закинув ногу на ногу, сидел нахохлившийся человек. Спокойно и с интересом наблюдал он эволюции старика у вешалки. Заметив меня, привстал и красиво склонил голову.

Возможно, я сказал что-то неподобающее, не вспомню. Стена слева вдруг резко придвинулась, больно ударила в голову. И я упал.

Очнулся от омерзения. Старик трогал меня за лицо и нес какую-то чушь насчет неправильного питания. Неизвестный подхватил меня под мышки и помог встать.

– Нам нужна женщина, – сказал старик, заглядывая в лицо пришельцу. – Многое наладится. – Пришелец опешил и отступил в кухню. Я вошел следом, придерживая ушибленное место. Мне пришло в голову, что было бы здорово усесться напротив и с грохотом выложить на стол револьвер. Просто выложить и терпеливо ждать, пока он заговорит. Поздний гость посмотрел на меня сочувственно и сказал:

– Ну и день выпал вам, Александр Васильевич. Такие дни, благодарение Богу, случаются не слишком часто.

В голове у меня началась музыка, я качнулся на табурете и глупо спросил:

– В метро – вы?

Он развел руками.

– Кто мог догадаться, что в такую погоду вы отправитесь пешком? Я потерял вас на выходе, занервничал и оказался у вас дома первым.

– Старик никому не открывает. У вас ключ?

– Я сказал, что пришел по поводу квартплаты.

Явиться в двенадцатом часу ночи для бесед о квартплате – да они со стариком нашли друг друга!

– Ваш отец сказал, что вы минуту назад вышли к соседям, и он тут же позовет вас.

– Ну, – сказал я, прикладывая медное донышко турки к голове, – мы встретились наконец. И что?

Мой гость перегнулся через стол.

– Анатолий не может оставаться у меня, – сказал он. И тут я его узнал.

Охранник, как положено, сидел на месте, стекла в двери были целехоньки, в вестибюле стояла прохладная тишина. Кнопф возник, когда я проходил Алисину светелку. На лице его лежала скорбь, он взял меня под руку и придержал.

– Дела, Александр, – сказал он сокрушенно, – дела… – и внезапно оживился. – Причем заметь, ты-то как ловко вывернулся. Тебя-то кто ни видел, всем каюк. – Мысль эта Кнопфу понравилась, он толкнул меня в бок. – Вот скажу я, что это ты всех угрохал, а тебе и крыть нечем.

– Скажи! – разозлился я, и Кнопф печально вздохнул.

– Говорил уже… Данную версию отвергли как не имеющую под собой почвы. Чтобы вот так, с одного удара Ректора уконтропупить… Нет, Барабан, у тебя кишка тонка. Но тех двух оболтусов ты мог, очень мог… – Кнопф опять задумался и сказал, что сегодня мне придется рассказать детям что-нибудь бодрящее и укрепляющее.

– Не подведи, Александр, – добавил он, и я снова разозлился. Мало мне тройного убийства, мало мне всего, что было потом, так еще и Кнопфа в начальники получить!

Простодушно, как только мог, я спросил, не передал ли Кнопф свои физкультурные часы Ксаверию? Взор Кнопфа помутился на мгновение, но тут же обрел обычную прозрачность.

– Чудак, – сказал он. – Ксаверий на посту. Ксаверий надеется… Слушай, – оборвал он себя. – Если разобраться, то влип ты в это дело по самое сказать нельзя.

И дальше бодрой скороговоркой Владимир Кнопф доложил мне, что коли я единственный свидетель злодейского убийства, то охранник Анатолий непременно меня найдет.

– Б-бах! – сказал Кнопф. – На пороге собственной квартиры. Как тебе?

Я опечалился, и Кнопф тут же посоветовал мне не падать духом.

– Прохвост Анатолий не знал твоего адреса. – сказал он.

Облегчение, которое я почувствовал, было совсем как настоящее. Дурной симптом: по-видимому, я изолгался вконец.

На лице у Кнопфа проступили большие и малые кости, весь он одеревенел и принялся толковать о детях и о моей ответственности. На счастье в коридор вышла Алиса и призвала Кнопфа. На душе у меня стало полегче. Далеко вверху огромным гулким шаром катились голоса.

Я вошел в класс, как в огненную реку. Клянусь Машенькиным мизинчиком – так оно и было. Едва переступив порог, я чуть не выложил им все. Невидимое пламя бушевало. И мне показалось, что в нем трещат инструкции Кнопфа.

Черта с два! Плевать им было на то, что произошло в самом деле. И полустертые контуры трупов на асфальте были только орнаментом детских фантазий. Будь я проклят! Каждого из них распирала собственная гипотеза.

– Вот, – сказал Лисовский Петр, – вы будете нас судить.

Оказалось, каждая пара готова представить собственные измышления по поводу стрельбы и душегубства.

Строго подергивая бровками, Лисовский объяснил про чистоту эксперимента.

– Спали мы – это раз. Окна у нас во двор – это два. Вы, Александр Васильевич, в третьих, тоже… за событиями не поспеваете.

По поводу этого «тоже» я хотел было возмутиться, но не стал. Мне в тот момент стало ясно, что репутация растяпы может оказаться очень кстати при дворе Ксаверия.

– Мы вам напишем каждый по-своему, – терпеливо толковал Лисовский. – Вы из этого сложите чего-нибудь, а там поглядим… – добавил, подумав, – Если не возражаете.

Я сел. Три трупа, невесть куда исчезнувший человек – и что же? Все это лишь повод для игры воображения. Дети зашуршали бумагой. Любовь к писанию приходит с годами, и извращение это – удел немногих. Здорово же их разобрало!

Я осторожно покосился в сторону Анюты Бусыгиной, и глаза наши встретились. Попался! Попался! Девочка и не думала писать. Не отпуская моего взгляда, она медленно встала. Сосед ее в недоумении оторвался от своих листков.

– Я не люблю писать, – сказала Аня спокойно и медленно. – У меня все предположения кончаются в середине. Я расскажу, позвольте.

– Рассказывать легче! Да, легче! – яростно проговорил мальчик у окна. А соседка Лисовского Петра хлопнула ладонью по парте и даже толкнула своего господина. Тот совершил сложное движение бровями, но смолчал.

– Ах, вы не поняли, – отчетливо проговорила Аня. – Мне ничего не надо. Я расскажу, и от этого не останется ни словечка.

Значит и тут была какая-то игра. Значит и они уже распорядились мною!

Боюсь, я оглядел их не очень ласково, но им было не до того. Они утихли и склонились к бумаге, только Аня стояла упрямо подняв подбородок.

– Ну, – сказал я ей, – Ну же.

– У Воловатого пистолета не было. Кто разрешит врачу пистолет? Будь у него пистолет, Анатолий отнял бы его и перестрелял всех троих тут же.

– Ха! – молвил Лисовский презрительно.

– Вот тебе и «ха», – отозвалась Анюта. – Стал бы он ждать, пока ему Ректор бок проткнет.

– Ладно, пусть согласился кто-то. – А на улице? Где он на улице ствол взял?

– Сообщница, – проговорила Бусыгина, и все перестали писать.

– Ой, Анька, ой! – сказал Сергей, в изумлении глядя на свою нареченную. Прочие дети глядели на меня. После того, как стало ясно, что моей реплики не будет, Аня качнула косо срезанной блестящей прядью и повторила:

– Да, сообщница! Если там никого, откуда пистолет? Все же слышали, как сегодня утром Кнопф и менты вкручивали друг другу.

– Не может быть, чтобы тетка, – сказал от окна веснушчатый Павел.

– Вот и запиши у себя на бумажке, что не может быть! – обрезала его Бусыгина. – А я говорю – тетка! То есть она не то чтобы тетка… – тут девочка отчего-то покраснела. – Она такая… довольно молодая и довольно симпатичная. Она блондинка, но вся в черном, и черный берет на ней. И Спиридон ее поэтому в темноте не увидел. А если и увидел, то подумал, что это так… Это ерунда. Что ему тетка в берете? Между прочим, Анатолий тоже думал, что это ничего особенного. Он ее хоть узнал, а все равно не надеялся, у них уговора не было.

Опять я почувствовал, что в этом представлении мне отведена роль бестолкового зрителя. Я достал карандаш и постучал в сосновую столешницу. Строгая солидность – вот что требовалось мне.

– Да, – сказала Аня. – Да. И она сначала сама перетрусила, а когда Анатолий чуть не упал (ведь Ректор его проткнул, все же это знают), она ему с перепугу просто трость подала, как будто они в метро или в автобусе…

Белокожая соседка Лисовского (никак я не мог ее имени запомнить!) вскинула голову.

– Твой Анатолий, Анечка, из трости, видать, стрелял. Он их перестрелял, а блондинка его увезла.

– … а потом, – Анюта, казалось, ничего не слушала, – у нее мозги страхом прочистило, и она ему пистолет перебросила. – и глядя мне прямо в глаза, – Потом они разошлись.

– Вот так и разошлись, – спросил я, – и никто ее не сцапал?

– Никто. Все лежат, она от страха трясется. Она вне подозрений.

Так. Окна выходят во двор. Будь у нее вместо глаз телескопы, она и то шиш бы там разглядела. На дворе известно что, на дворе трава, на траве… Господи, она же мне, дураку, растолковала, что этот сообщник я. Да и некому кроме меня, потому что сообщница трясущаяся это барышня Куус. И берет, и все остальное… Некому кроме нее быть. С каким, однако, удовольствием эта девочка расписывала барышнин ужас… Стало быть, все-таки видела. Или рассказали. Вот если рассказали, дело дрянь. Лучше бы тот, кто рассказал, сдал меня куда следует. Потому что в здешних делах разбираться у меня головы не хватает.

– Ну, – сказал я омерзительно бодро. Уж дальше-то молчать неприлично было. – Ваш конкурс, полагаю, удастся. Вы же конкурс задумали. Задумали конкурс! Так пишите. Пишите!

Тут на мое счастье открылась дверь, и в класс вступил Кнопф. Кнопф четкий, молодцеватый, без тени сомнений. Кнопф – спаситель.

– Прошу прощения, господа, – проговорил он. – Ксаверий Борисович срочно ждет Александра Васильевича. – и исчез. Ах, Кнопф!

Я прошел туда-сюда перед детьми, пожелал им легкости слога и вышел. На полпути между классом и лестничной клеткой меня окликнули. Предо мною от лестничной площадки махал руками Кнопф, а позади звучал мальчишеский голос. Я повернулся спиной к Кнопфу и увидел подбегавшего Сергея. Он протянул мне пухлый блокнот, который – я точно это помнил – лежал передо мною на столе.

– Вы забыли, – сказал мальчик.

Я хотел сказать, что блокнот не мой, но Кнопф разразился укоризнами, и я скорым шагом пошел к нему. Сюжет заминки не прошел незамеченным.

– Стареешь, Барабан, – сказал Кнопф, скача по ступенькам, – Не та головушка…

Внизу мы наткнулись на Алису, которая, прищурившись, оглядела меня и предупредила, что к Ксаверию пока хода нет. Кнопф немедленно исчез, озабоченно приговаривая, а мне Алиса сказала:

– Вам повезло, участник событий. Воловатого увезли на скорой. И не окажись поблизости Ректор, был бы наш доктор четвертым трупом.

Тут где-то вдалеке хлопнула дверь, и рядом с Алисой возник Кнопф.

– Ждут Лисовского, – сказал он значительно и наставил на меня подбородок. – А вот хотел бы я знать, почему ты ничего не спрашиваешь? Или тебе, Барабан, детишки все рассказали? Или ты сам все знаешь?

Как можно яснее и короче я объяснил, что происходит в классе. Алисе все это понравилось ужасно.

– На бумагу – и забыть! – приговорила она. – Вон из головы! Вы, Барабанов, неоценимый человек. Но дети и в самом деле не знают ничего. – Она сделала два шага и толкнула дверь с крохотным красным крестиком. – Представьте себе, Анне Бусыгиной становится плохо с сердцем. Ничего страшного, у подростков это бывает. К тому же Воловатый на месте, и Анна спускается к нему. Воловатый ее слушает, успокаивает, дает двадцать капель чего положено, и тут врывается Анатолий. Своей жуткой тростью он глушит Воловатого и собирается тащить Бусыгину…

– Куда?

– Ах, Боже мой, да откуда я знаю? Тут Ректор, потом остальное… Словом, вы знаете.

– А Анюта?

– Ну что Анюта? Анюта в обмороке. В вестибюле Воловатый лежит, а в кабинете она. – Алиса толкнула медицинскую дверь еще раз, и та неожиданно отворилась. – И что это значит, Владимир Георгиевич? – спросила Алиса, медленно наступая на Кнопфа.

– Ключа нет, – Кнопф сделал круглые глаза. – Ключ у Воловатого в халате, Воловатого увезли.

От гнева Алиса даже хрюкнула.

– Кнопф, – сказала она угрожающе тихо, – мало того, что дети без медицинской помощи… – Но тут послышался бархатный звон, и она немедленно исчезла в кабинете Кафтанова.

– Видал? – молвил Кнопф, оживая. – Не баба – конь. Я бы таких замуж отдавал, за прапорщиков. Дети… Дети… А скажи мне, писатель Барабанов, вы же писатели умные, почему это похититель детей является в санчасть аккурат тогда, когда объекту похищения требуется медицинская помощь?

Наверное я не совладал с собой, и недоумение нарисовалось на лице слишком явно.

– Витаешь, – разозлился Кнопф. – Порхаешь. А знаешь ты, сколько эта Бусыгина стоит?

– В том-то и дело, старичок, что нет, – сказал Кнопф задумчиво и выставил вперед растопыренную ладонь. – Я тут подсуетился, разузнал кое что на скорую руку. Анатолий, гадюка, между нами говоря, очень аккуратно Воловатого тюкнул. Врачик наш быстро оклемался это ты на заметку возьми. – он загнул указательный палец, – И вот доложил он мне, пока я с него кровушку стирал, что Анна Бусыгина до его кабинета едва-едва доплелась. И сердце у нее выскакивало, и давление давило… – уложил в ладонь рядом с указательным средний. – Нет, тут все чистенько. – Снова бархатный звон прошел мягкой волною, и Кнопфа будто сквозняком к двери Ксаверия потянуло. Уже исчезая, он втолкнул меня в медпункт. – Помещение, Барабан, должно быть под контролем. – И исчез, растворился.

В первую минуту я разозлился и хотел уйти, чтобы Кнопф не смел и думать распоряжаться мною, но вместо того подошел к окну. Нет! Решительно ничего не могла увидеть отсюда Анна Бусыгина. Я смахнул с подоконника стеклянные крошки и подумал, что непременно скажу Кнопфу, что стекляшки эти напоминают стекло от градусника. Пусть одноклассник мой покрутится, пусть поищет ртуть. Вообще, Вова Кнопф для Ксаверия – клад. Он и детей тренирует, он и охранников наставляет. Или, скажем, в школе бой, стрельба, а Кнопф не спит, он и тут на месте.

Стоп, стоп, стоп. В этой медицинской горнице не было и намека на спальное место, а представить себе, чтобы у Ксаверия в хозяйстве кто-то спал, скрючившись на стуле… Нет, уж настолько-то я порядки Кафтанова постиг. И тут же сквозь стеклянные стенки медицинского шкафика я увидел узенькую белую дверь. Высокая каталка перекрывала подступы к ней. Я оглянулся и, чтобы освободить руки, метнул свой блокнот на стол Воловатого. Блокнот в полете растопырился, и плоский ключик выпал из него и со звоном упал на пол.

Я сцапал этот ключик (по-моему, он еще не отзвенел), одним изумительно точным движением сдвинул каталку и мягко отомкнул дверь. Превосходные замки были у Кафтанова в школе.

Так и есть. В крохотной комнатушке стояла койка вроде той, на которой я некогда спал в казарме. Я протиснулся мимо нее к узенькому окну, прижался лбом к стеклу. Крыльцо, полустертые силуэты на асфальте – все было прекрасно видно. Ну да об этом можно было и догадаться.

Злость взяла меня. Неужели и девчонка с малахитовым колечком на бледном пальчике собирается вертеть мною? Отсюда, из этой амбразуры, она смотрела, как один, задыхаясь и падая, уложил троих. Она разглядывала барышню Куус и, верно, уже тогда придумывала, как загнать меня в угол… Снова звон в коридоре. Я выскочил из опочивальни в кабинет, запер дверь, вернул на место каталку и принялся вертеть в пальцах ключик.

Кнопф, раздувая ноздри, возник на пороге.

– Ты, Барабан, оглох? – спросил он свирепо, и, кажется, собирался продолжить, но увидел ключик.

– Где? – проговорил он с натугой. – Где взял? – и помахал рукою перед лицом, словно разгоняя дым.

Мой рассказ о том, что ключик лежал под стеклянным шкафиком, не понравился Кнопфу решительно.

– Крутишь, вертишь, – проговорил он с угрозой. – Я кабинет обшарил.

– Как угодно, – ответил я. – Только по-моему у подоконника на полу осколки градусника.

Кнопф свернул голову на сторону, вернул ее в нормальное положение и серьезно проговорил:

– У тебя, Александр, хватка. Только Ксаверию сейчас не до ртути. Ты в нем зверя-то лучше не буди. Вот он тебя ждет, а ему прежде про ключик расскажу. Нашел ты его, дескать, вот тут. – Он указал на эмалированную плошку, где тускло отсвечивали разнокалиберные стальные лезвия. – Его тут и не увидеть. А у меня к тому же – астигматизм.

Кнопф ожил, гоголем прошелся вдоль медицинских шкафиков, но, заслышав новый звон, опрометью выскочил в коридор. На этот раз я уселся за стол Воловатого и, чтобы скоротать время раскрыл блокнот. Очень жаль, что я не успел познакомиться с доктором до того, как Анатолий огрел его своей чудовищной тростью! На этих замусолившихся, закрутившихся по углам страничках оказались все, кто имел неосторожность хоть раз обратиться к доктору Воловатому. Насколько я успел понять нравы этого пансиона, доктор был человек отчаянный. Узнай о его мемуарах Кнопф или Алиса, и Воловатому было бы несдобровать. Но углубиться в чтение я не успел. В вестибюле зацокали Алисины каблуки, и я проворно спрятал блокнот под свитер.

Наврал Кнопф. Ждали, конечно не меня. То есть, Ксаверий Кафтанов совершил необходимые приветственные эволюции, и даже четверо мужчин в пухлых креслах доброжелательно пошевелились. Но пустовало пятое кресло, и каждый, находивший в кабинете, время от времени взглядывал на него. Мне даже стало казаться, что в пышных складках черного седалища соткался фантом. По-моему его присутствие ощущал не только я. Гости в креслах застегнули пиджаки, а Кафтанов убрался подальше от водопада, и сияние над головой потухло.

Наконец, телефонная трубка на столе у Ксаверия пискнула, он послушал, сыграл бровью и сказал:

– О! Подъезжает.

Один из четырех выбрался, было, из кресельных складок, но сосед придержал его.

– Бога ради, не надо, – сказал Ксаверий поспешно. – Никаких встреч, никаких проводов. В нужный момент распахнуть дверь кабинета, встретить на пороге. Не более того.

Телефонная трубка снова ожила.

– Прошу прощения, – сказал Ксаверий. Он стал у двери и принялся слушать, и каждый волосок его шевелюры, и каждая складочка на лице слушали тоже. Потом донесся звук парадной двери, и приглушенное постукивание двинулось на нас через беззвучие вестибюля. Гости Кафтанова поднялись из кресел, Кафтанов же поднял руку, точно собираясь махнуть невидимому оркестру. Раз-два-три – один за другим он загнул пальцы на руке и толкнул дверь.

Великий Ксаверий! Сделай он это позже, и задыхающийся, измученный путем от входа человек оказался бы в унизительной близости от коренастого, розовощекого Ксаверия Кафтанова, поспеши он, и гость три-четыре лишних шага боролся бы у нас на глазах со своим изувеченным телом.

– Степан Степаныч! – молвил Ксаверий, и словно бы пытаясь уберечь от нахлынувших чувств необходимую долю официальности, добавил: – Господин Лисовский!

Преодолев сопротивление перекрученного позвоночника, гость поднял навстречу Ксаверию приветливое загорелое лицо.

– Ловкач Ксаверий, ух, ловкач! – не то похвалил, не то укорил он, и, упираясь двумя тростями, двинулся дальше. О, как страшно шел этот человек! Он нырял и извивался при каждом шаге, словно протискивался по узкому коридору, стены которого были усажены лезвиями. Я почти почувствовал, как эти лезвия кромсают его несчастное тельце.

– Милости, милости прошу! – пел Ксаверий, а четверо образовали что-то вроде почетного караула. Степан Степанович протиснулся своим страшным коридором и аккуратно опустился в кресло.

– Алиса, – проговорил он, разместив по сторонам свои подпорки, – Где же Заструга, Алиса? Ну, на меня ему глядеть мало радости, но как же на тебя не посмотреть?

Алиса улыбнулась и сказала, что подаст кофе. Ксаверий покивал ей и, не теряя сановитости принялся кружить около гостей.

– Плохие дела, – сказал один из них.

– Хуже некуда, – сказал другой.

– В детей пока не стреляют, но ведь и напугать можно до смерти.

– Форменная измена. Ведь этот негодяй Анатолий был человеком Заструги.

– Девочка едва очнулась. Мне доложили. – Лисовский оглядел сидящих в креслах. – У наших детей после этой ночи в голове делается черт знает что. – И все посмотрели на меня.

– Вот именно, – спохватился Ксаверий, – именно к такому повороту мы оказались готовы. – Он выбросил в мою сторону руку, точно нож метнул. – Позвольте рекомендовать: Александр Васильевич Барабанов! Писатель и издатель.

– Вот как? – раздалось из одного кресла.

– Все-таки странно, – заметил другой гость.

– Нет-нет, – ласково улыбаясь вывернутым лицом, успокоил их Степан Степанович, – мне докладывали. Вы выручите наших ребятишек, ведь так? – Алиса, сосредоточенно улыбаясь, подала кофе, и он свое невесомой ладонью погладил Алисино запястье. По всему выходило, что я должен рассказывать, как я хорош, и что деньги мне можно платить без колебаний. Мерзко мне это показалось так, что я едва не ушел прочь из кафтановского кабинета. Но уйдя из кабинета, я ушел бы и от девочки с бирюзовым колечком. Я никогда бы не узнал, для чего мне был вручен плоский ключик в блокноте Воловатого. И я сказал:

– Я не могу отпускать грехи, но я могу говорить о них так долго, что совести становится скучно. И сделать так, чтобы никому не было страшно, я тоже не могу. Но зато я могу перезнакомить детей со всеми страхами на свете, и тогда они уже не будут вздрагивать и просыпаться по ночам. «Ага, – скажет ребенок своему страху, – ты уже есть в моей коллекции». Или напротив: «Ну-ка покажись, я не видал такого еще. Где у тебя главный ужас?» И возьмет его в коллекцию и повесит бирку. А с биркой, согласитесь, какой страх?

Как не понравилось Ксаверию то, что я сказал! Мне даже показалось, что он побледнел слегка. Но четверо из кресел покивали мне, и директор успокоился. Лисовский допил кофе. Руки у него были маленькие, точеные.

– Впервые в жизни я согласен платить, ничего не понимая. Пусть он говорит с детьми о чем угодно. Если с ними не говорить о чем угодно, они что угодно придумают сами.

Один из четырех дернул в мою сторону подбородком и спросил, как мне идея обучения по парам. Я честно ответил, что не видел ничего подобного, что это без сомнения новое слово в педагогике. Тут я покосился на Ксаверия. Глаза его настороженно мерцали. Но куда интереснее было напряженное ожидание в глазах Алисы. Тогда я добавил про раннее становление и про осуществление имманентных идеалов. Кафтанов тонко улыбнулся и поиграл бровями, а у Алисы по лицу скользнула чуть заметная гримаса презрения. Тогда я на нее не обратил внимания. Тем более, что гости к моему облегчению, услышав про имманентные идеалы, разом от меня отвернулись.

– Очень хорошо, – молвил Лисовский. – Однако в школе убыль. Трое погибли на посту, один ушел неведомо куда.

– Его ищут, – ввернул Ксаверий, – Кнопф без отдыха прочесывает город.

– Мы выслушаем Кнопфа, – сказал Степан Степанович. – Будет время и для этого. А сейчас я повторяю: в школе убыль. Дети – в опасности. Господин Заструга, – тут Лисовский протянул ладонь, и ему подали телефон. Переступая по кнопкам, он набрал номер, и все мы терпеливо послушали долгие гудки. – Вот. Господин Заструга не отвечает. Я взял ответственность на себя и привез пополнение. Алиса, деточка, позови их.

Я поймал взгляд Ксаверия, кивнул в сторону двери, и тот, радуясь моей догадливости, выпроводил меня с почетом. Навстречу мне через вестибюль цепочкой прошли четверо.

Странное дело: оказывается, я успел позабыть дорогу к «Семи сорока». Я кружил по дворам, пока, наконец, не пристроился за спиной одного из тех странных существ, что трусили в заведение, и хоть с опозданием, но явился. В зале вместо Наума хозяйничала тихая девушка с решительными серыми глазами. Узнать она меня не могла, мы никогда не виделись прежде, но едва я вошел, она меня приметила и словно невзначай смахнула крошки с ближайшего к прилавку столика. Я уселся послушно и заказал кофе. Почему-то, глядя на эту особу, я совершенно успокоился.

Между тем, как я попивал кофе, она переходила от столика к столику, а время шло. Потом черный телефон с надтреснутым корпусом звякнул, она сняла трубку. Поговорив, она прошла между столиками, на ходу прибавила громкости репродуктору, остановилась около меня.

– Парадная слева, – проговорила она, получая деньги. – Как выйдете, так и слева. Квартира тридцать три, Наум ждет. – Наверное, ей показалось, что я замешкался, и в серых глазах мелькнула тревога. – Э, – она коснулась моего рукава. – Я не ошиблась, не дай Бог? Вы – Барабанов? – Но, вглядевшись мне в лицо внимательней, успокоилась, так что я, помнится, непременно решил спросить Наума о своих особых приметах.

Наум отворил мне, едва я коснулся звонка. Квартира была порядочная, и прежде чем дойти до кухни, мы миновали два поворота.

– Ситуация ужасающая, – сказал Наум и принялся барабанить костяшками по дверце холодильника. – Анатолий в сознании, но ничего не говорит. Твердит только, что вы знаете все.

На столе стояла бутылка немецкого пива. Наум поймал мой взгляд, замахал руками и сковырнул с него колпачок. Пива я хотел, вот что. С самого утра. Я напился и рассказал все, как было. Лицо у моего хозяина посерело, и он на удивление грубо выругался.

– Ладно, – сказал он, – теперь вы увидите остальное.

Мы прошли коленчатым коридором и вошли в прекрасную, освещенную по-вечернему комнату. На диване под пестрым пледом лежал Анатолий. Рядом с ним стоял старый, прямой, как палка, еврей.

– Он спит, – сказал старик, – И все, как будто неплохо. – Потом поглядел себе под ноги, покачал головой. – Ах, Ноник, Ноник… – и ушел.

Я вернулся в кухню, и когда Наум возник на пороге, спросил его:

– Ноник – это вы?

– А кто по-вашему? – неожиданно огрызнулся Наум.

– Этот старик-врач, он, по-моему, ваш отец?

– Ну хватит, хватит, – проговорил с досадою Наум, – чем меньше мы друг друга знаем…

– У вас квартира хорошая, – сказал я мстительно. Все-таки он злился на меня совершенно напрасно.

– Да, – Наум, наконец, сел и принялся раскачиваться. – У меня отличная квартира, у меня отец врач, Анатолий к тому же пришел прямо ко мне. Но я не могу, поймите, Барабанов, я не могу, чтобы он тут лежал. Я – женюсь.

– Та сероглазая в заведении?

– Ну, да, да!

– Она требует, чтобы вы избавились от Анатолия?

– Фу! Светлана не требует ничего. И как можно избавляться от человека? Просто мы женимся.

– Поздравляю. Пиво еще есть?

– Нет, вы поймите: У нее в Череповце мама и две сестры. Так неужели матери выдать дочку в Петербург и оставаться там? Нет же. Через три дня они приеэжают.

– Вы отчаянный человек, Наум.

Наум откупорил пару бутылок, и на некоторое время разговор прервался. Потом я сказал:

– Но вы же видели моего отца. И вообще, при чем тут я?

– Хватит! – сказал Наум коротко и жестко. – Вы отдаете Анатолию револьвер Заструги, вы приходите ко мне в заведение на свидание с Застругой, и вы хотите меня убедить, что в этом деле вы сбоку припека? – Он вдруг рявкнул: – Откуда револьвер?

Конечно, я облился пивом. И тут же разозлился, стал хлопать себя по штанам так, что брызги полетели на Наума.

– Да, револьвер Заструги. Только я этот револьвер у него отнял. Да, отнял! И тогда около школы… Словом, все случайно. – Я чуть было не сказал о свидетелях, но вовремя сообразил, что барышню Куус упоминать здесь не стоит. В досаде на мое упрямство Наум испустил форменный змеиный шип, и тут же из комнаты донеслось громкое звяканье.

– Все вы! Все вы! – выкрикнул Наум яростно. Звяканье зазвучало настойчивей. – Делать нечего, – сказал он, – пошли.

В коленчатом коридоре я придержал его за локоть и спросил, каким образом меня узнала его невеста. Отчего-то мне приспичило выяснить это немедленно. Наум шумно выдохнул, наморщил лоб, и сумерки, подобно пыли собрались у него в складках лица.

– Господи Боже мой, – сказал он. – Столько всего, а тут еще и это… Послушайте, Барабанов, неужели никто вам не говорил, что у вас взгляд маньяка?

В комнате Анатолий мерно колотил стволом револьвера по высокому кувшину с морсом. Когда мы вошли, он сунул револьвер в глубокую плетенку с мелкими красными яблочками.

– Даром кричишь, Наум. Я проснулся, его ты не убедил. Один шум.

– Попробуй сам.

Анатолий кое-как уселся в постели и показал мне, чтобы я сел рядом.

– Скажите, – спросил он, – Кнопф на самом деле ваш знакомый?

– Ну да, одноклассник.

– Школа… Но школа кончилась, а вы продолжали видеться.

– Вот еще. Мы встретились совсем недавно.

– Кнопф поджидал вас?

В нетерпении Анатолий подался ко мне.

– Вот уж нет. Все было случайно. Но раз я здесь, может быть, вы объясните, что за стрельба приключилась около школы?

Анатолий внимательно посмотрел на меня и тихо и настойчиво, как ребенку ответил:

– Александр Васильевич, стрельба началась, когда вы принесли револьвер. Я, конечно, от своей вины не отрекаюсь, но вы-то зачем это сделали? В моих обстоятельствах стрелять бы начал любой. Ладно. – Он слабо шевельнул кистью. – Вы слушайте внимательно. Я скажу главное, а на подробности будет еще время.

Заслышав о будущих подробностях, я фыркнул, хотя отметил уже, что Анатолий о барышне Куус молчит.

– Вы говорите, что с Кнопфом встретились случайно. Тогда, может быть, вы слышали что-нибудь о Евгении Желиховской? С ней Кнопф тоже собирался встретиться случайно, но отчего-то не вышло.

Черт! Черт! Черт! Вот тут-то я почувствовал, что попался по-настоящему. А впрочем, и тогда, когда Кафтанов читал мое житие, должен был, должен был сообразить, что такие романы за неделю не пишутся.

– Допустим, – сказал я, – допустим, я знал эту женщину.

– Ох, – выдохнул Анатолий, – По части ножа Ректор был большой грамотей. А Кнопф и не сомневался, что вы знали эту женщину. И Алиса. У нее в компьютере, в папке «Барабанов» был файл «Евгения», в этом файле было пусто.

– У меня множество знакомых.

В глубине комнаты Наум ударил стулом в паркет.

– Он упрямый, как осел, – сказал Наум свирепо.

– В этом есть расчет, – отозвался Анатолий. – Александр Васильевич, – продолжил он, – Я не знаю, кто такая Евгения Желиховская, и Алиса осталась ни с чем. Но ведь это не все. То же самое не смог выяснить Кнопф.

– Вы успели забраться в компьютер к Кнопфу?

– Нет, Кнопф осторожный зверек. Он отказался от компьютера. Я проверил его записи. Знаете, где он их прятал?

– В тренажере, – буркнул я.

– Ну и ну, – покрутил головою Анатолий. – Иной раз кажется, что у вас соображение, как у ребенка, а иной раз… В общем Кнопф раскопал адрес Евгении Желиховской. Совершенно самостоятельно. И было это задолго до вашего появления в школе. Зачем бы это? Хотите я скажу вам его? Можно даже попросить Наума выйти, хотя это и свинство.

Я сказал ему «нет» из одного упрямства. На самом деле мне страх как хотелось знать, какой из Женькиных адресов зацепил Кнопф. Но это почему-то очень обрадовало Анатолия. Он даже вытянул руку, что очевидно далось ему с трудом и потрепал меня по плечу.

– Вы уж поверьте, я человек опытный, но тут и мне стало интересно.

Я удержал его руку, разглядывая татуировку.

– Налоговый агент в «Коллоквиуме», – сказал я. – К сожалению мне не положено никаких льгот.

– Может быть да, может быть нет, – отозвался Анатолий. – Зато мне известно, что Евгении Желиховской нет в живых.

Ни разу не названная барышня Куус присутствовала теперь в разговоре.

– Но я об этом молчу, и пусть Кнопф ищет.

Пауза длилась так долго, что Анатолий опустился на подушку и закрыл глаза. Лицо его подергивалось в такт боли, скакавшей в боку.

– Итак, – сказал я, – ничего случайного в нашей встрече с Кнопфом не было. События происходят с моим участием, но я в них ничего не понимаю. Может быть и в тот вечер я пришел к школе не сам, может быть и это было интрига Кнопфа?

Наум снова зашумел стулом. Анатолий раскрыл глаза и сказал:

– Вот, вот. Мы с Наумом не знаем, что и думать. Спокойно, – сказал он, увидев, что я заворочался. – Я же видел вас. – И мне тут же захотелось укрыть Манечку в глухих чухонских дебрях. А Анатолий тем временем запустил руку в плетенку с яблоками и достал револьвер. – Вот он, – сказал Анатолий. – Эту машинку я сам покупал Олегу, я его пристреливал, я его узнаю в темноте наощупь. Я его узнаю по запаху. Они же пахнут по-разному, как люди после обеда. Все жрут одно, а пахнут по-разному. Так и тут. Десять человек начнут садить патронами из одной коробки, а я узнаю ствол по запаху.

– Вот и делай после этого добрые дела, – сказал я, и Анатолий посмотрел на меня удивленно.

– Разве у вас был выбор?

– Да когда же вы, наконец, поймете, что все случайно! Застругу своего спросите!

Наум рассмеялся, и даже Анатолий изобразил подобие улыбки.

– Ну, нет, – сказал Наум, – извольте вы теперь понимать, что вам у Олега Заструги пистолеты отнимать не положено. Такого просто быть не может. Это как сахар соленый! И если этот ствол у вас в руках, значит Заструга сам, своей волей его отдал. А тогда опять – зачем?

– Зачем? – повторил я глупо. Наум подхватил свой стул, приблизился, уселся на него верхом.

– Перст судьбы, Барабанов, – сказал он. – Считайте, что вас назначили.

Я вдруг вспомнил, что дома у меня нет первого, что Манечка, должно быть обрывает телефон, и такая усталость навалилась, что впору было лечь рядом с Анатолием.

– Ладно, назначили. А куда, кем?

– Излишние подробности, – сказал Наум, наезжая на меня стулом. Все – потом. Сейчас главное – переселить Анатолия.

Я представил себе, как мы заносим Анатолия ко мне в квартиру, как навстречу этой процессии выходит старик…

– Убивайте меня на месте, – сказал я, – ко мне нельзя.

– Нельзя… – повторил Наум, как эхо. – А к вам, между прочим, никто и не собирался. Мысль вот в чем…

Мысль была, как ни посмотри, странная. Но если учесть, что у моих сообщников времени было совсем немного, то придумали они не так уж плохо. Коротко говоря, весь их замысел основан был на том, что я – писатель. И получалось даже не глупо.

– Вы писатель, – снова ехал на меня Наум, оседлав стул. – И знакомства у вас не такие, как у всех людей. Верно?

Я вспомнил художников Кострова и Прохорьянца.

– Пожалуй, – сказал я. Наум подпрыгнул на стуле.

– Значит, вы найдете такой способ исхода, который другим и в голову не придет. И место найдете. Такое место, такое место…

На Садовой линии в витрине строили кукольное Рождество. Волхвы еще лежали в коробке, но младенец, вол и овца уже расположились в тесной пещерке. Темноглазая девушка, хорошенькая и проворная, не глядя на меня, разыгрывала зиму в Палестине. Она осторожно ступала между своими палестинцами в тулупах, поднималась, садилась на корточки, ловко обирая юбку вокруг колен.

– Вот он где! – раздалось внезапно. – Он любуется на продавщиц. – Барышня Куус поцеловала меня сердито, и мы стали вместе глядеть на витрину.

– Ах, я ужасно люблю, когда их расставляют. В один прекрасный день они оживут, но я совсем не понимаю, что из этого получится. А, Александр Васильевич?

– Маня, Маня, сколько их по всему свету. Ну, подумайте, что будет, начни они оживать. – Я обнял ее и осторожно поцеловал. Теперь уж девушка из витрины смотрела на нас во все глаза. То-то.

Когда мы подходили к дому, Машенька сказала, что у меня изнуренный вид.

– Я буду кормить вас, – объявила моя девочка и потрясла пластиковым мешком. Оба мы прекрасно знали, чем кончаются такие проекты. Уже и лифт распахнул двери на моем этаже, а мы все целовались.

Старик вышел из комнаты, оглядел нас и скрылся. Маня сбросила ботиночки и, мелькая пятками, вбежала в кухню.

– Вот!

Вызолоченная открытка переливалась у нее в руке.

– Вам-вам, – сказала барышня Куус. – От кого бы?

Верхняя часть открытки с изображением Рождественского вертепа была отрезана, и только натруженные ноги волхвов остались на неровной земле. Этаким образом дочь моя еще не шутила, а представить себе забавляющегося Ван дер Бума я не мог решительно.

– Где конверт? – спросил я старика. Тот подвигал складчатой кожей на лбу и без препирательств извлек конверт из груды газет. По его словам выходило, что вскрыл он конверт по ошибке. «Я ожидаю известий» – проговорил отец, значительно пошевеливая складками на лбу. Я спросил его, куда делся кусок открытки, и он, не моргнув глазом, ответил, что так оно и было. Барышня Куус, воспитанная девочка, разглядывала ноги волхвов, не прикасаясь к открытке. Мне почудилась печаль в ее глазах.

– Мария Эвальдовна, – попросил я, – взгляните, что там сохранилось? – Манюнечка перевернула глянцевую картонку.

– …лую, – прочла она. – Твоя Оля. – Прочитав, она положила обрезок на стол и уткнулась в окно. Я махнул старику, и тот ушел, торжественно ступая. Потом я аккуратно развернул Манечку лицом к себе, и слезы выкатились из переполненных глаз. – «лую», – выговорила она, стараясь глядеть на улицу. – Это «целую». Кто вас целует черт знает откуда? Что за Оля?

Убить меня мало. Я схватил в комнате альбом в рыхлом плюше, распахнул его перед Манечкой.

– Ну, гляди, – сказал я. – Вот она, Оля.

Дочь моя так на меня похожа…

Барышня Куус сидела против меня, переворачивала страницы альбома, и они стучали, как фанерки.

– Да, да, у вас была красивая жена. И дочь у вас красивая. Но этот, который из Голландии – нет. Нет-нет. – Манечка перебросила еще страницу. – Вот она разрезала открытку… Знаете, Александр Васильевич, к вам оттуда приедет посланец, и этот кусочек с ногами будет пароль. И на другой стороне станет настоящее «целую».

Мне эта история с паролем совершенно не понравилась. К тому же старик был у меня под сильным подозрением, а дочь моя не стала бы слать открытку ради поцелуя.

– Манюнечка, – сказал я, – для поздравления это рановато. Хоть к Новому году, хоть к Рождеству. Нет, милая барышня, как тут ни крути, а дитя мое собралось в гости.

Маня принялась загибать пальчики, и когда кулачок сложился, проговорила:

– Вы меня с ней должны познакомить.

– Будь по-твоему, – сказал я, – только не обижайся, если она примет тебя за сводную сестру.

Манечку это не смутило.

– А где они будут жить? – Она снова прижала к ладошке мизинец, добавила к нему безымянный. – Знаю. Знаю, знаю, знаю. У художника Варахтина был инсульт. Вы к нему в больницу ходили. Значит Варахтину мастерская сейчас не нужна.

Манечка еще говорила, но все уже стало на свои места.

– Верно? – спросила она, и немыслимая голубизна светилась у нее в глазах. Однажды мы с нею ночевали у Варахтина в мансарде. – Варахтин даст вам ключ, – продолжала Барышня Куус, – и дело в шляпе.

Я расцеловал ее и тут же накрутил варахтинский номер. Я говорил, а довольная Манечка перепархивала у меня за спиной с места на место.

– Завтра, – сказал я, – положив трубку.

Уже была глубокая ночь, когда я вернулся домой, проводив Манечку. Бесшумно я прошел в комнату старика. Он сосредоточенно спал, засыпанный газетными страницами. Я выключил свет, вышел, и покопавшись в своем секретере, отыскал палехскую шкатулку с лаковыми медведями. В шкатулке лежал отцовский осколок в папиросной бумаге и уродливый ключ с напаянной вместо головки гильзой от нагана. Варахтин обожал гильзы. Он паял из них органы, скорострельные петровские «сороки», поставивши гильзы на крохотные лафеты, делал осадные орудия…

Странно, что я забыл об этом ключе так основательно. Странно, что я не сказал Манечке о смерти Варахтина. И совсем уже странным был мой сегодняшний разговор с автоответчиком в пустой Бобиной квартире. Когда настанет Страшный суд, мне особо пропишут ижицу за барышню Куус. Я снял трубку, набрал ее номер, переждал два гудка, положил трубку на рычаг и стал ждать. Телефон задребезжал.

– Машенька, – проговорил я в телефонное ситечко, – я очень люблю вас, Машенька.

И все-таки погано было на душе.

Дверь мне отворила череповецкая невеста. Не дожидаясь, пока я сниму куртку, она умчалась в заведение и, спустя три минуты вернулась с Наумом. От него шел кофейный запах, и пивной дух примешивался к нему.

– Ступай, – сказал Наум невесте. – Ступай, ступай. – и отдал ей ключ от заведения. Мы прошли в комнату, где лежал Анатолий, и я сказал, что надо собираться. Наум тут же захлопотал и, надо признать, захлопотал умело: в огромную распахнутую сумку толково улеглись вещи на все случаи жизни. Потом он застегнул сумку и сказал, что нам предстоит выйти из дому так, чтобы Анатолия не увидела ни одна душа.

– Да, – сказал Анатолий. Он перелистывал какой-то омерзительный глянцевый журнал, а на нас не смотрел. Я начал уже закипать, но Наум сказал, что у них все решено, и осталось лишь приложить силу. Он сказал Анатолию «пора», и тот, вздрагивая от боли, выбрался из-под одеяла. Анатолий был совершенно одетым. Он опустил в карман револьвер и, держась за нас с Наумом, двинулся в кухню. Там он, кривясь и на глазах бледнея, втиснулся в опрокинутый шкаф-пенал, а Наум ловко обложил его подушками о обмотал ремнями. Тем временем я натянул на себя синий рабочий халат с пуговицами, как кукольные блюдца. Мы снесли наш саркофаг во двор, где фырчал потертый «Фольксваген» с прицепом.

– Ваша невеста не теряла времени, – сказал я Науму, но он, похоже, и не слышал меня.

– Ради Бога, ради Бога, – повторял он, прикручивая пенал к низеньким бортам. Когда мы тронулись, и прицеп громыхнул на щербатом асфальте, узкое лицо Наума стало влажным. Желая отвлечь его, я спросил, не придет ли Анатолий от толчков и тряски в ярость и не станет ли палить?

– Ну, нет же, – ответил Наум, словно дивясь моей несообразительности. – Патронов всего три, кругом шкаф… Он будет стрелять только в крайнем случае и наверняка.

– Как это – наверняка?

– Да в себя же. В себя, Барабанов.

Когда мы выползали из череды дворов, Наум велел мне перебраться на заднее сиденье. Он посмотрел, как я устраиваюсь и протянул мне замусоленную книжонку. Книжонка называлась «Путешествие из Петербурга в Москву» и представляла собой многословное описание автомобильного пути в столицу.

– Нагнитесь, читайте, – толковал Наум. – Читайте, читайте. Не хватало еще, чтобы вас кто-нибудь узнал.

Мы отъехали подальше от школы и долгим кружным путем двинулись на Петроградскую к Бобе Варахтину.

– Наум, – окликнул я, когда мы заложили петлю до зеленой колоннады Московских ворот. – Где же великий Заструга? Почему раненый Анатолий засунут в шкаф и трясется по городу? Почему, наконец, я должен трястись вместе с ним и читать всякие глупости?

Наум сверкнул злым глазом и сказал, что Анатолий не оправдал доверия, что Заструга рассчитывал вырвать Алису из школы.

– Ого! Выходит, господин Заструга не может забрать дочку из школы по-человечески?

– Заструга делает свое дело, – отозвался Наум. – Его людей можно вывести из строя, но за него обстоятельства.

– И обстоятельства, надо полагать, непреодолимые?

– Ну, да. Разве собирались вы колесить по городу с таким вот шкафом в прицепе? И, однако же, вы едете со мной.

Я вспылил, потребовал остановиться, и машина стала у тротуара. В черных ветвях вокруг князьвладимирского собора плавали вороны.

– Ступайте, – сказал мой спутник, – только не забудьте попрощаться с Анатолием.

Я выругался и захлопнул дверцу.

– Вот я и толкую, – проговорил Наум, – обстоятельства непреодолимые.

До варахтинской мансарды пенал с Анатолием я тащил на спине. У Бобы на лестнице пройти с таким грузом вдвоем – немыслимое дело. В мансарде мы с Наумом опустили шкаф на пол. Наум постучал в дверцу.

– Толя, – позвал он, – Слышишь ты? Это мы.

Долгий, сдавленный стон раздался в ответ.

– Он терпел, – сказал Наум. Мы размотали ремни и открыли дверцу. Анатолий молча пошевелил посеревшими губами, потом выговорил:

– Я чуть не сдох. Ты здоровый мужик, Барабанов, но лучше бы ты пристроил меня под самосвал. Минуту-другую он отлеживался в шкафу, потом перебрался на низкую широкую лежанку Бобы.

– Хозяин не явится? – спросил он, однако услышав, что Варахтина нет в живых, остался очень недоволен и долго расспрашивал меня, как приключилась Бобе смерть. – Ладно, – сказал он, озирая скошенный потолок и окошко, выходящее на крышу. Сквозь окошко глазел на него взъерошенный кот.

– Ступай, – велел он Науму. Наум порылся в сумке, выложил на одеяло два радиотелефона и ушел. Когда я вернулся в комнату, к телефонам добавился револьвер.

– Слушай меня внимательно, – сказал Анатолий. – Слушай меня, пока я не вырубился. – Однако вместо разговора протянул мне трубку, откинулся на плоскую Бобину подушку и умолк. Молчание было таким долгим, что мне показалось – он уснул. Я вышел в коридорчик и набрал номер барышни Куус. Она уже взяла трубку, когда Анатолий позвал меня. Голос его был так страшен, что я немедленно дал отбой и кинулся в комнату. Бледный, почти что белый, Анатолий лежал, закусив губу. В месиве из теплого белья, сухих супов и мелких консервных банок, похожих на боеприпасы, я разыскал таблетки.

– Растрясли вы меня, – сказал Анатолий, вытирая лоб краем несвежей простыни. – Совсем худо. Знаешь, ты девчонку свою сюда не путай. Только в самом крайнем… – Взор его остановился на прокопченном зеве камина. – Топится? Ты организуй мне огня. Ноги стынут.

– Я уйду, – сказал я, когда пламя взревело и завесило желтым полотнищем черные кирпичи.

– Иди, – сказал он равнодушно. – Я тебя вызвоню. На вот. – Он протянул револьвер, и ладонь моя сразу узнала его. Три рыжие патрона сидели в барабане. – Наум перестраховщик, – объяснил Анатолий. – Но он прав. Засветиться на боеприпасах легче легкого. А тебе и трех патронов много.

– Для чего это мне их много? – спросил я, снова начиная злиться. – Чего вы меня с места на место переставляете? Вот я плюну сейчас и уйду!

– Откуда ты уйдешь? – чуть слышно спросил Анатолий. То ли боль мучила его, то ли он терял силы. – С чердака с этого? Само собой, уйдешь. Кроме тебя отца кормить некому. А с поезда не соскочишь. Раньше надо было думать, когда тебя Кнопф к Кафтанову, как бычка на веревочке привел. А теперь они тебя не выпустят, нужен ты им. Кнопфа на всякий случай берегись. – Он опять замолчал, глядя, как огонь истребляет деревянные обломки в камине. – Вот кабы ты догадался, зачем ты Кнопфу? – Анатолий с болезненной гримасой перегнулся, подобрал с полу деревянный кубик с облезлым изображением яблока и движением почти неуловимым метнул его в огонь. Пересушенная деревяшка громко щелкнула, распалась натрое, и огонь охватил обломки.

– Теперь смотри, – сказал Анатолий. – Анюту я увести не смог. У меня таких проколов сроду не бывало. Но ты возьми в расчет, что Ректор! Ректор, Барабанов, это знаешь что? Я был с ним в Африке. Ему смолоду было все едино: что жить, что не жить. Ты столько грибов не собрал, сколько он людей угробил. А я его положил. Положил!

Но не мне Анатолий говорил все это. Он словно втолковывал кому-то, кого не было в мансарде, отчего случилась такая неудача. Даже румянец появился у него на лице то ли от досады и волнения, то ли от жаркого дыхания камина. И тут головни раскатились, и раненый отвел взгляд от огня.

– Я чушь несу, – сказал он, – а ты слушаешь. Плохо Барабанов. У тебя, может, совсем времени нет, а может, осталось немного. Ректора уже в крематории поджарили, забудь про Ректора. Анюта за тобой, понял? – Он завозился, сел повыше. – Револьвер мне дай.

Я протянул ему револьвер, и он как-то особенно ловко взял оружие. Он повел стволом, как другой бы погрозил пальцем.

– Ректора нет больше, а ты вытащишь Анюту. Знаешь, Барабанов, сдается мне, что это и для тебя лучше. У Кнопфа с Кафтановым кирпич на твою шею имеется, не сомневайся. Делай свою игру. Делай сейчас, а то не успеешь. Ну, понял ты?

Снова щеки Анатолия посерели, точно подернулись пеплом.

– Покажешь Анке револьвер, – проговорил он, – все поймет. Выведешь ее, спрячешь. На первых порах сюда приведешь, буду ей вместо сторожа. Только силой не пытайся. Тебе с охраной не равняться, обидеться не успеешь, а уже – кранты. Придумаешь что-нибудь, ага? Только смотри, если с Анкой какая-нибудь хреновина приключится… Ты уж лучше своего папашу заранее в богадельню сдай.

– Погоди, – остановил его я, – а если я в ваши дела лезть не собираюсь и не полезу. И околевай ты здесь без меня и выздоравливай самостоятельно.

– Стань передо мной, – сказал Анатолий без гнева и снова повел коротким стволом и поймал у меня на животе какую-то клеточку, в которой ударил такой холод, словно невидимая ледяная игла прошила мне потроха.

– Отвечай, – велел он, – сделаешь по-моему или нет? Только не говори, Барабанов, нет, а то я застрелю тебя, и никто уже не придумает тогда, что делать.

Я был, как жук, на этой ледяной игле и сказал, что любой нормальный человек на моем месте согласится, чтобы только унести отсюда ноги и не видеть больше ни Анатолия, ни Наума.

– Наума ты больше не увидишь. Ты без разрешения шагу к нему в заведение не сделаешь. Что же касается прочего-остального… знаешь, я ведь тебе и вправду покоя не дам. Стало быть, ты меня застрели, чтобы я не знал, как над тобой Кнопф шефствует, и как ты ему Анюту сдаешь.

Потом, я помнится, кричал и даже бил ногами в трухлявый пол. Но быстро стих, потому что одна мысль поразила меня, и, кажется, Анатолий тоже понял, что успокоился я недаром. Он вернул мне револьвер и сказал, неожиданно развеселившись, что славно было бы, если бы я поделился с ним своей догадкой. И тогда я напомнил ему про издательство «Коллоквиум» и про его разговоры с Манечкой касательно детей явных и скрытых.

– Ты говоришь, она меня узнала тогда у школы? Глазастая девочка, у меня же кровищи было на поллица. Но что с того? Я ничего не узнал в тот раз в издательстве.

– Погоди, погоди. Ты хотел знать, нет ли у меня детей, так? Или иначе, ты искал, на что клюнул Кнопф. Ты с самого начала не верил, что Кнопф искал просто говоруна. Опять не так! Говорун – это для Кафтанова, у Кнопфа – свой интерес.

Анатолий даже прижмурил глаза, так ему понравились проблески моего сознания. Он поощрительно похлопал себя по коленке, покивал мне.

– Стало быть, все дело в детях. Только ты у меня детей не обнаружил, а Кнопф меня к Ксаверию привел…

Удивительное дело, я говорил так уверенно, будто вся интрига была открыта передо мною.

– Да, – молвил Анатолий. – Тогда-то я и решил, что Кнопф – пустая голова, и попался.

– Мы оба, – сказал я и всыпал в камин порцию деревяшек. Из-под хлопьев пепла выскочил огонь, и тени запрыгали по кирпичной кладке. – Согласись, что Кнопф обскакал тебя, и все встанет на свои места. Ты понял? – И пока в огне трещали и лопались ножки от стульев и обломки книжных полок (где Боба брал их?), я рассказал ему кое-что.

– Вот оно! – сказал Анатолий, когда я дошел до обрезка Рождественской открытки. – Делай, что хочешь, Барабанов: пиши, звони, телеграфируй, но чтобы дочери твоей здесь не было! И что за бред – открытки обрезать?

Тут до меня снова дошло-доехало, что я во всем происходящем ни черта не понимаю. Кто такой Заструга? Что за фигура Кнопф? И главное – при чем тут дети? Анатолий, однако, рта мне раскрыть не дал.

– Дай-ка вон то блестящее, – сказал он и нацелил палец на длинную сосновую полку, где теснилась Бобина артиллерия. Колесо с тридцатью стволами по кругу приглянулось ему.

– Признайся, – сказал он, – попалил вы тут. Небось, как на грудь примете, так и пошла пальба?

Я сказал, что Боба, случалось, показывал класс, но никому другому стрелять из своих пушек не позволял.

– Вот, – сказал Анатолий, – Только так. Только так. – Он поднял орудие вровень с глазами и стал целиться. Я попрощался, но он, кажется, не заметил этого.

Телеграмму в Голландию я отправил тут же, но, как видно, недоступное пониманию беспокойство точило меня, и я поехал на центральный переговорный.

Народу в зале было до странности много. Я уселся ждать и обнаружил, что в ближайшей кабине обосновался Кнопф. Надо было немедленно уйти, но Кнопф стоял лицом к публике и тут же заметил меня. Он на секунду перестал орать в трубку и сделал такую гримасу, точно дожидался меня уже битый час. Потом он продолжил свой истошный разговор, и скоро всем вокруг было ясно, что Кнопф говорит с Веной, и что там, в Вене, не все благополучно. Пожалуй, даже кто-то умер. Три минуты спустя он выскочил из кабины и, хочешь, не хочешь, пришлось занят его место. Мне надо было плюнуть на Кнопфа и звонить Ольге, но я посмотрел на его улыбку, и руки у меня опустились. Вы когда-нибудь видели улыбающийся рыцарский шлем? Я набрал номер таллиннского дядюшки, поздравил его с грядущим католическим Рождеством и злой на себя вышел из кабины.

Гулко ударяя в разноцветные плиты, Кнопф зашагал рядом.

– Вообрази, Барабан, – сказал он, когда мы вышли на Невский, – Стерва Алиса не дала позвонить из школы. Ну, с чего бы ей быть такой стервой? Может, надо было ее за задницу ущипнуть?

– Кнопф, – спросил я, давно ли у тебя в Вене родня?

– Ну-у… – он сделал руками такое движение, точно подхватил спустившееся с небес облако. – Понимаешь, Шурик, это не то чтобы родственники… Скорее… близкие люди. Да, близкие люди! Ты пойми, какая ситуация, какой момент. А какие дети у Ксаверия на руках! И тут Заструга как последний раздолбай…

Вряд ли Кнопф проверял меня тогда, но, оказывается, я был готов и к этому.

– Заструга? – переспросил я, и лицо мое изобразило напряженное припоминание.

– Шурик, – с усталой укоризною проговорил Кнопф. Он даже замедлил шаги. – Нельзя так жить. Засунул голову в самое дно и ничего не видит. Заструга, к твоему сведению, Ани Бусыгиной отец. Воротила. Магнат. Ну вот, что ты таращишься? Думаешь, у нас в школе один такой? Может, ты еще не знал, что Анатолий, который троих грохнул, от Заструги был поставлен Анюту стеречь?

Кнопф еще поругался на Застругу, сказал, что стыдно ему пропадать черт знает где, когда лучшие охранники выбиты, а прочие норовят разбежаться. Если бы не четыре молодца от Лисовского…

Тут он внезапно остановился и сказал, что я его совершенно сбил с толку, что ему нужно было отзвониться в Прагу, а не шляться туда-сюда по Невскому.

Мог поручиться уже тогда, а теперь знаю точно: про этот пражский звонок выболтал Кнопф в увлечении. Только я, один я из теперешнего окружения моего одноклассника знал, каким он был прежде. А потому новый Кнопф и хотел, чтобы я забыл его прежнего, а видел бы только нынешнего – молодца и хвата с лицом, похожим на забрало. То есть сам Володька прекрасно знал, что пройдет немного времени, и его детский лик жестоко будет истреблен в моей памяти, но в том-то и дело, что терпения Кнопфу не хватало.

Я поглядел некоторое время, как рябенькая кепка Кнопфа лавирует среди теснящихся головных уборов, и пошел за ним. Я ни минуты не сомневался, что он говорил с Веной, но тут же еще и Прага – это было бы чересчур. Отблеск опасного могущества чудился за этими переговорами.

Скорым шагом я пустился догонять его, но сообразил, что в телефонном зале Кнопф непременно углядит меня. Тогда на углу около кафе, имеющего наглость зваться «Волфъ и Беранже», я достал из портфеля безобразный сатиновый халат и напялил его поверх куртки. Потом я снял шапку, и ветер тут же сделал все, что надо с моей прической.

На этот раз Кнопф разговаривал по-человечески, из чего я заключил, что истошные его крики были рассчитаны только на меня. Маскируясь среди посетителей, я смотал с себя шарф, собрал его в ком и, приблизившись к кабине, соседней с Кнопфом, ссутулился и стал протирать стекло.

Да! Он говорил с Прагой. И мне бы нипочем не догадаться об этом, ведь говорил-то он по-русски. Но адрес. Кнопфу диктовали адрес, и, записывая его, он не мог не полакомиться. Мой одноклассник выговаривал эти созвучия вслух, и странно было слышать, как запинается он о названия мостов и улиц. Нет, Гашека Кнопф не читал… Потом прозвучала фамилия – Смрчек. Я узнал ее. В разговоре с Веной Кнопф говорил о похоронах какого-то Смрчека, и хоть тот разговор происходил на английском (я завидовал, завидовал!), но произношение было самым незатейливым, и фамилия была та же, несомненно. Потом Кнопфу стали диктовать номер телефона, и он повторял цифры. Номер был длинный, и меня охватила паника. Пятясь, натыкаясь на зазевавшихся граждан, я скрылся за рядом кабинок и распахнул портфель. Все зря. В тот день я взял его с собою только ради халата. От досады и раздражения я, кажется, даже зарычал, и случившаяся рядом дамочка отшатнулась. Я хотел извиниться, но побоялся, что зыбкий ряд цифр не выдержит сказанного слова, прошел через зал и остановился около городских таксофонов. Малец интеллигентного вида возник около, и я выхватил у него телефонную карту.

Машенька сняла трубку, и я принялся диктовать. После каждой цифры она говорила «да», и я слышал, как стучит шариковая ручка. У барышни Куус на столе лежит стекло.

– Все, – сказал я ей. И голосом чужим и далеким Машенька произнесла:

– Да, конечно, Софья Александровна, мы верим гомеопатам. – Эти иносказания могли значить только одно – мой кредитор Пеклеванов крутился около стола. Некстати вспомнилось, что до сих пор я не вернул ему долг. Но Машенька уже перестала импровизировать и совсем другим голосом сказала:

– Боже. Боже мой, Александр Васильевич, я сейчас сойду с ума и умру. Что с вами? Где вы?

Кепка Кнопфа растворилась между Конюшенными и я почувствовал нестерпимый голод. Время еще оставалось. Я спустился в сумрачный погребок. Из-за стойки на меня уставился хам с приклеенной к черепу прической и спросил «Чего надо?»

– Смерти ищу, – сказал я хаму и велел приготовить бутерброд с сыром и салями. По-моему он больше всего боялся, что я открою портфель, и успокоился только когда я выскреб из кармана сотенную. Я велел ему добавить тоненький огуречный пластик, прикрыть все ломтем булки и вышел на улицу.

Мы с Машенькой встретились на другой стороне Невского у ног Барклая. Она набежала на меня, ударилась о мою грудь, и на совесть сделанный бутерброд улетел на газончик.

– Миленький мой, Александр Васильевич, да что же вы на улице едите?

– Есть хочу, – отвечал я, пытаясь в то же время рассмотреть, что там с бутербродом. Из-за памятника выступило крупное грязноватое животное, вильнуло хвостом и без спешки завладело моим обедом.

– Ничего, ничего, – лепетала Машенька, – она вашу колбасу щеняткам понесла.

– Какие щенятки, Маня? Это же кобель.

– Все равно, – отвечала она между поцелуями, – все равно.

И тут я увидел, что она плачет.

– Да-а, – сказала барышня Куус, – я же думала, вы с ума сошли. Цифры, цифры, цифры… Диктует, диктует, диктует… А Пеклеванов, змей негодный, вокруг меня, вокруг меня ходит. А увидела, думала сердце остановится. Вот сейчас, сейчас увезут ненаглядного на Скорой, и поминай, как звали…

– Глупая девочка, – сказал я, – С какой стати на Скорой? И зачем ты все время плачешь?

– На себя-то посмотрите, – сказала Манечка рассудительно и даже отступила на шаг, чтобы не мешать. Чертовщина! Ужасный сатиновый халат так и остался на мне. Недаром струсил тот прилизанный за стойкой.

Мы затолкали халат в портфель. Девочка моя внимательно меня оглядела, отыскивая следы безумия, и личико ее прояснилось.

– Я так рада, – сказала она, – я так рада, что вы не спятили. – Мы проходили сквер перед собором, и Машенька, вцепившись мне в рукав, двигалась каким-то невероятным скоком.

– О! О! О! – восклицала она и заглядывала мне в лицо так, что только оказавшись под рукой Кутузова, я вспомнил.

– Манюнечка, а где тот номер, что я диктовал вам?

Тень набежала на лицо барышни Куус, она порылась в кармашке и достала сложенный издательский бланк. Номер телефона гирляндою висел над названием издательства.

– Она не могла подождать, пока вы запишите номер. – Манечка глядела прочь, туда, где веселый храм стоял над грязной водой. – Она уехала в собственной тачке, а вы кинулись мне звонить, потому что на старости лет память никуда не годится, плохая память! – Машенька обернулась, чтобы посмотреть, подействовала ее импровизация, а меня вдруг охватил настоящий ужас. Потому что не было никакой импровизации, потому что звезды, планеты и магнитные бури устроили так, что она поверила в соперницу на тачке и ждала теперь, что я разгоню этот бред. Но как разгонишь бред? Отыскать Кнопфа, приставить к нему револьвер и велеть рассказать все о Праге и Вене? Да, этот бред будет посильнее. Но что мне делать потом: стрелять в Кнопфа и идти каяться к Кафтанову?

Близился час пик, и Невский проспект закипал. Я взглянул в сторону Конюшенной, словно надеясь увидеть там Кнопфа. Потом стиснул вялые Машенькины пальцы и припустил.

Я вихрем промчался до Большой Морской, и только слышно было, как у меня за плечом сталкивается с прохожими и лепечет извинения Манечка. У дверей переговорника я хотел отпустить ее руку, но раздумал. Хватит. Веселый добрый доктор убедил меня когда-то, что все плохое позади, и я ушел, и Женькина ладонь осталась одна-одинешенька на сером одеяле, как на вытоптанной лужайке.

«Тащит меня! Волокет!» – ярилась барышня Куус, однако руки не вырывала. Я выбрал служащую девушку посимпатичнее и протянул ей лист с записанным номером.

– Что это за номер? – спросил я.

– Я дура, – сказала Машенька, едва мы вышли на улицу. – Нет дура! – повторила она. Вы можете поколотить меня прямо тут, прямо сейчас.

– Вы коварная, мстительная особа, – ответил я. – Вон тот милиционер на углу, он, не медля, наденет на меня наручники, а то и пристрелит в подворотне, чтобы ухаживать за вами без помех.

– Вам хочется поколотить меня без свидетелей, – промолвила барышня Куус, странно улыбаясь. – К тому же, Александр Васильевич, я оставила вас без обеда, – барышня схватила меня за локоть и скорым шагом двинулась к Невскому. В угловом гастрономчике с низким потолком мы купили сыру, мягкого непропеченного хлеба и удобную фляжку водки.

– Маня, – сказал я, но девочка моя затрясла головой, словно боясь, что я собью ее с какой-то важной мысли.

Мы прошли мимо Исаакия, перешли Мойку и двинулись к Сенной. Плоская бутылочка в портфеле издавала такие звуки, словно кто-то уже пил нашу водку, шумно и жадно глотая. Манюнечка шла неторопливо и, кажется, вовсе не слушала меня. Внимательно и строго она оглядывала дома, которые мы проходили, иногда приоткрывала двери парадных и тянула меня дальше. Все это сильно походило на то, что мы собрались в гости по забытому адресу, и я, помнится, даже спросил об этом Марию Эвальдовну. Не сказав ни слова, она сосредоточенно взглянула на меня и крепко, что было сил сжала мою ладонь.

Тем временем мы вошли в улицу Пржевальского, и в том ее конце, который Сенная уже захлестывает своей суетой, Манечка толкнула тяжелую дверь.

– И кто здесь живет? – спросил я, поднимаясь за нею по исшарканной лестнице. Пройдя третий этаж, Манечка остановилась.

– Не знаю. Понятия не имею. Здесь хорошие подоконники. Садитесь.

Широкое окно у нас за спинами глядело во двор, и там, в придвинутой под острым углом соседней стене светилось ранним светом кухонное окошко. Дама моих лет, щурясь и отбрасывая руку, курила в том окне. Дама докурила, резким и точным движением метнула окурок в форточку, усталый презрительный взгляд ее задержался на мгновение на мне, и плотная занавеска разделила нас.

Манечка уложила сыр на бумаге желтой маслянистой розеткой, склонила голову к плечу.

– Как она посмотрела на вас, Александр Васильевич…

– Но вы, Манечка и не глядели в ее сторону.

– Нужно поспевать везде, – строго пояснила барышня Куус. Я достал флягу с водкой и отвинтил золотой колпачок. – Очень хорошо, – сказала моя подруга, – мы завинтим ее, и вы унесете домой, что останется. – Она уложила сыр на хлеб и подала мне, – Пейте.

Я успел еще подумать, что такие пиры никогда не нравились мне, но Маня смотрела строго.

– Ваше здоровье, Машенька.

– Нет, – сказала она, – вы просто пейте, а скажу я.

Я дважды глотнул. Водка была на славу. Манечка забрала у меня бутылку и, глядя перед собою произнесла:

– Я пью за вас, потому что вы терпите мою дурацкую ревность, потому что вы придумали, что делать с моим бредом, потому что как бы я ни бредила, вы всегда придумаете, что делать.

Сердце у меня защемило, я хотел расцеловать мою ненаглядную, но она вскинула раскрытую ладонь, и я остался на подоконнике.

– И не мечтайте, – сказала Машенька, – я буду ревновать вас всегда. – Лицо ее напряглось, и она осторожно глотнула. И тут же послышались шаги. Мужик в необыкновенно глубокой ушанке остановился на площадке третьего этажа и внимательно глядел на Маню, застывшую с фляжкой в руке.

– Хо-хо! – сказал мужик неожиданно. – Охо-хо! Давай, девчонка! – подмигнул из-под шапки, – Не гляди, что седой. Мужик без седины, что огурец без соли! – Щелкнул чем-то на своей двери, и белый медицинский свет оледенил площадку. Тут он лязгнул ключиком, и, сверкнув голой головой, исчез. Остолбеневшая Машенька сделала еще глоток.

– Вот он как… – проговорила она в задумчивости и завинтила фляжку. Потом положила мне руки на плечи, пригнулась и поцеловала. Потом еще, еще и еще… Я попробовал усадить Машеньку на колени, но она вывернулась.

– Потуши свет, – прошептала она. – Прожектор. Ненавижу…

– Манечка, – спросил я, когда мы спускались в метро, – А если бы кто-нибудь вошел?

– Некому было ответила она. – Мы с тобой там. А больше некому.

Барышня Куус – зоркая девочка. Она сказала:

– Александр Васильевич, у вашей парадной что-то странное: бегают, машут руками и все – молча.

Сердце у меня сжалось от предчувствий, я нащупал в кармане ключ. Ускоряя шаг, Манечка прижалась теснее.

– Я здесь, – сказала она. – Я здесь и никуда не денусь.

У парадной на скамейке стояли чемоданы, и Ольга трясла ладонями перед носом своего Ван дер Бума.

– С приездом, – сказал я.

Черт! Черт! Черт! Я совершенно не владею собой. Дочь отстранилась, посмотрела изумленно.

– Ну, что ты, папаша? Я же приехала. Все обошлось.

Ван дер Бум склонил свою длинную голову с юными залысинами.

– Привет, – сказал он довольно чисто и принялся разглядывать Машеньку. Дочь моя сказала:

– Папаша… – и косясь на Машеньку, сообщила, что старик как в воду канул. Я запустил их с Бумом в квартиру и смотрел, привалившись к стене, как они бестолково дергают туда-сюда свои чемоданы. Нужно было решить, где искать старика. Манечка вышла из его комнаты с разнокалиберными блестящими книжечками в руке. Дочь взглянула на лоснящиеся обложки и проговорила с неожиданной яростью:

– От них и в Хорне проходу нет, они и тут, иеговисты несчастные! – и она прибавила какое-то голландское слово, и Ван дер Бум встрепенулся и ответил ей по-ихнему.

– Именно, именно, – сказала Машенька. – Он к ним ходит, а они к вам подбираются!

И тут взгляды двух моих девочек встретились, и о чем-то они договорились, что-то такое молча решили между собой. Я сказал, что ухожу искать, и Машенька бросила иеговистские брошюры на тумбочку.

– Я с вами, – молвила она, пробираясь меж чемоданов. И тут в замке заерзал ключ, потом отворилась дверь, и старик явился. Он оглядел набитую людьми прихожую.

– Прошу прощения, – сказал он и отступил на площадку.

– Дедуля, – проговорила Ольга жалобно. Видимо, старик переменился слишком сильно. Голос ее задрожал, глаза залил влажный блеск. Она растолкала нас, выскочила за стариком, втащила его в квартиру. По-моему, он даже узнал ее. Во всяком случае, не шарахался, дал усадить себя на стул и сказал:

– Я провалился. Лужа. Тонкий лед. Сволочь!

Оленька запричитала, принялась стаскивать с него набрякшие суконные боты. Тем временем старик вытащил из карманов еще две книжонки.

– Поручено ознакомиться, – он почему-то сурово взглянул на Ван дер Бума. – И вернуть.

Оленька запустила руку в стариковы боты и вытащила оттуда что-то яркое.

– Новое дело! – сказала она возмущенно, – А мы-то с Эдуардом ждем, мы-то надеемся. А они тут стельки из открыток нарезают.

Вот так так! Ван дер Бума зовут Эдуардом. С чего бы?

– Скажи лучше, с чего ты зовешь его своим дурацким Бумом? Как разозлился на него, что я за него пошла, так и придумал своего дер Бума. Теперь запомни: твой зять – Эдди ден Ойл.

Но ты меня не сбивай. – Оля выложила на кухонный стол кусок открытки, и мы уставились на обезображенных волхвов. – Зачем ты отдал открытку деду? Почему не позвонил? Ладно хоть люди невредные попались, так сошло.

Оленька очень добрая девочка, но мифа о моей бытовой недотепистости придерживается накрепко. Впрочем, было время, когда и я считал так, но пожил со стариком и знаю: не хуже я других. Но сейчас было важно не это. Более всего я боялся, что барышня Куус обидится за меня. На ясном ее личике появилось такое ангельское выражение, что мне стало не по себе. Машенька, однако, кротко взяла со стола открытку и перевернула ее.

– Ай! – вскрикнула она, – Господи! Я помню этот телефон.

Так оно и было. Номер телефона, по которому мне следовало звонить, совпадал с пражским номером Кнопфа.

Первая моя замечательная мысль была: запрятать Оленьку с мужем. Запрятать так, чтобы сорок тысяч Кнпофов не смогли бы их отыскать. Тут же, помню захотелось остановиться и понять, с чего это я решил прятать своих детей именно от Кнопфа?

Итак, в Вене скончался некоторый господин Смрчек, о чем по телефону узнает Кнопф. Затем Кнопф звонит в Прагу, где смерть пана Смрчека (а он, видать, в самом деле чех) тоже кому-то интересна. И что тут особенного? Где и быть родственникам чеха Смрчека, как не в Праге? Но чертов телефон! Зачем моей дочери в голландском Хорне, чтобы я звонил в Прагу?

– А?

Две женщины остались на земле, которые знают, что я спрошу, раньше, чем слова станут друг за другом. К Оленьке эта прозорливость перешла от Евгении и только после ее смерти. Что же касается Марии Эвальдовны, то здесь сердце мое замирает…

– Папа, – сказала Ольга, – и охота тебе мучиться? Не позвонил да и ладно. Раз мы с Эдди здесь, значит, они тебя другим способом проверили.

И Ван дер Бум, то есть, черт его дери, Эдди! – согласно качнул туловищем. А у Манечки опасно посветлели глаза, и она тишайше спросила, кто нас проверял и по какому праву.

– Ну, нельзя же так, – огорчилась Ольга и рассказала интересные вещи.

В ихнем треклятом Хорне, куда господин ден Ойл увез Оленьку, русских прежде не бывало. Прозорливый Эдди прикинул следствия, выждал время и ресторанчик свой, который из-за близости порта назывался «Трюм», перекрестил в «Ольгу-матушку». Теперь в Хорне имелась русская кухня, и случалось, багровые борщи приносили рестораторам десяток-другой гульденов сверх ожидаемого. Словом, Оленьку в Хорне знали.

Так прошел год, потом еще один, как вдруг невесть откуда взявшееся сообщество славян-эмигрантов объявило конкурс среди выходцев из России. Требовалось написать сочинение «Почему я уехал».

«Главное, что приз», – объяснила дочь.

– Конкурентов у меня в Хорне нет. Приз – мой. Получаю приз, покупаем кофеварку.

Как бы не так! Оказалось, что денег братья-славяне не дадут. Билет на самолет до родины и обратно – вот как повернулось дело.

«А ты, папаша, звонишь в Прагу и говоришь: все, дескать, в порядке, дочь свою люблю и жду».

– Эдди, дружище, – спросил я, – как же вы без кофеварки?

Но зять мой совершенно Ольгиным жестом махнул рукой из-за затылка и на европейский манер нежно проговорил:

– Фейг-на.

Помню, я чуть не закричал, таким ясным было ощущение беспросветного ужаса. Нужно было уговаривать, кричать, гнать их из дома в аэропорт, но вместо того я сказал, что все замечательно и что завтра, самое позднее послезавтра они с моим задушевным знакомым отправятся на Соловки. Или нет, сказал я, лучше, гораздо лучше, если они отправятся с барышней Куус. Без барышни Куус мне будет одиноко и тоскливо, но дети мои запомнят эту поездку надолго. Мария Эвальдовна, Машенька, такой попутчик, лучше которого пожелать нельзя.

– Эдди, – сказал я, – вы не в силах вообразить, что вас ждет в этом путешествии!

Я суетился, как плохой затейник. Что-то рассказывал о Соловках, где не был никогда в жизни, обещал Машеньке выхлопотать отпуск в издательстве и только не смел взглянуть на Ольгу. Я знал, что увижу, и боялся увидеть это.

Наконец, Ольге надоела моя суета.

– Не скачи и не прыгай. Сядь. – попросила она. – Успокойся, папаша, я уже поняла, что нам с Эдди нужно уехать. Но почему на Соловки? И при чем тут Маша? Может быть нам лучше собрать вещички и свинтить на фиг с милой родины?

«Да! – чуть не закричал я ей в ответ. – Да, дитя мое, вам нужно бежать отсюда, сломя голову и затаиться в Хорне, и варить борщи, и забыть про братьев-славян». Но вот беда – срезанная наискось прядь покачивалась у Олиной щеки, и легкая тень подрагивала на коже, как у другой девочки, и ни одну из них я не мог выбрать.

И тут явился старик, снаряженный по-походному, и спас положение.

– Ухожу. – сказал он твердо. – Мне нет больше места, я ухожу.

– О-о, – сказал Эдди и что-то прибавил по-голландски вполголоса. Оля привстала и всмотрелась в деда.

– Папа, – сказала она, – дедуля взял наш чемодан. – Придумай что-нибудь.

– Я ухожу, – повторил старик.

– Ты взял лекарства?

Старик тряхнул чемодан, внутри что-то громыхнуло, и он посмотрел на меня с легким презрением.

– А белье? Ты взял теплое белье?

Неуверенность отразилась на отцовском лице. Я высвободил чемоданную ручку из его ладони.

– Мы все проверим вместе.

Под крышкой поверх мягкого покоился лазерный проигрыватель. Я постучал по корпусу и спросил:

– Ты думаешь, им это понравится?

Старик принялся бестолково елозить руками и бормотать, я же достал из мягкой толщи фотоаппарат и послал отцу долгий укоризненный взор.

– Я хочу сказать тебе, что с этим к ним нечего и соваться.

– Понимаю, – отвечал старик, – Подложили. Подозреваю кто. Мы переждем. Передай им, что я задержусь у тебя.

Подрагивая пальцами, точно отрясая прах, он отступил от чемодана. Я же, механически перебирая душистое содержимое, наткнулся на рамочку с фотографией, такую глубокую, что больше она походила на оконную амбразуру в старом доме. И Ольга тут же проговорила:

– Да, да! – это тебе.

А я остолбенел. На узенькой паперти, перед распахнутыми стрельчатыми дверями стоял зять мой ден Ойл, а с ним… Это было невероятно, да я и видел, что этого нет, но Ольга была противоестественно схожа с Анютой Бусыгиной.

Оля забила в ладоши и закричала:

– Попался!

– Вау! – сказал Эдди.

– Ну что ты? – Оля вырвала у меня рамку. – Это игра. Понимаешь, игра. У Эдди сестренка – визажист. Вот она из меня и сделала такую Лолиточку.

– Да! – сказал Эдди. – Она – Лолита. Раз. Потом – пф-ф! И она «Ольга-матушка». Два. И все идут смотреть. Great!

– Ага. – сказал я. – Что здорово, то здорово.

Ребята разбирали чемоданы, успокоившийся старик шлепал у себя тапками и свистел, а я, скрючившись, сидел на табуретке и не мог взять в толк, что же произошло? Словно явился кто-то деятельный и связал девочку из кафтановских фантазий (девочку плачущую, девочку переламывающую бледный стебель цветка) с моей Олей и с невинными затеями юных протестантов на берегу чужого моря.

На минуту или две безумие овладело мною. Мне почудилось, что именно там, в Хорне, сестренка моего зятя пальчиками легкими, как бабочкины крылья, набросила на Оленьку чужую судьбу.

– Эдди! – закричал я, – Эдди!

В кухню, однако, вбежала Манечка, и в ее душистых объятиях я притих. «Вы же знаете, Александр Васильевич, я с вами», – проговорила барышня Куус, и сердце толкнулось несколько раз у моего уха. Я выглянул из-под Машенькиного локтя. Почтительно склонив длинную голову, зять мой стоял в дверях. Машенька поцеловала меня и отступила.

– Эдди, – спросил я, – как зовут твою сестру?

Он нацелился взором на свой венчальный снимок, просиял и сказал «Мария», и барышня Куус взяла альбом и рассмотрела портрет внимательней. От этого имени мои подозрения почему-то рассыпались, но вернулся недавний страх. Похоже было, что все мы стоим у неприметной дверочки, и за ней неизвестные люди говорят о нас что-то неразборчивое. В любую минуту они могут обо всем договориться и зазвать нас внутрь, и исполнить свои приговоры.

– Скажи мне, Эдди, – спросил я, – что, посылала Ольга свое фото на конкурс вместе с сочинением?

Эдди качнулся в сторону комнаты, однако Олю звать не стал. Задрав подбородок и внимательно глядя перед собой, он замер и стоял так, пока вся моя фраза не впиталась в его голландские мозги.

– Да, – кивнул он, – такие conditions.

Я послал ден Ойлу воздушный поцелуй, и он ушел к Ольге. Та уже в нетерпении щелкала плечиками в шкафу и двигала по полу чемодан, у которого, как видно, не поддавался замок.

«Итак, – сказал я себе, – Итак, итак, итак». Мне вдруг нестерпимо захотелось снова созвать всех в кухню, покаяться, рассказать, как мы все увязли, услышать, что сам-то я ни в чем не виноват… Но если разобраться, каяться было не в чем. Разве только в том, что я тут же с порога не отправил своих детей в Хорн. Но этого-то я и не мог, фотография в глубокой рамочке уже явилась из чемодана. К тому же безопасность далекого Хорна была сомнительна. Ведь разговаривал же Кнопф по телефону с Веной и Прагой. Отчего и в северной Голландии не оказаться его собеседникам?

– Папа! – Оля вошла в кухню, укутанная в какую-то длинную домашнюю тунику. Эдди, тоже одетый по-домашнему, теснился за нею. Оля поцеловала меня и поставила у моих ног ковровые туфли. Потом она обернулась к мужу, взяла у него коробочку, схваченную лентой орденской расцветки и протянула барышне Куус. Это было славная импровизация. Машенька залилась румянцем, а я сунул ноги в туфли и перецеловал всех.

– Что теперь? – спросила Оля. Я кивнул Машеньке, и она выставила из холодильника все, что хоть как-то напоминало праздник.

– Остановись, папаша, – сказала дочь. – Мы ведь и съедим и выпьем, а с чем ты останешься в Новый год?

Тогда я забрался в холодильник сам и добыл оттуда похожую на таблетку баночку крабов.

– Это что, – сказала барышня Куус, – Мы вот с Александром Васильевичем к педикам ходили…

Ольга расхохоталась так, что старик у себя в комнате перестал свистеть. Выбралась из-за стола, обняла Машеньку, поцеловала звонко.

– Ты богатый! – сказала она, сверкая глазами. И я на миг снова ощутил, что Кафтанов благодетель, Кнопф – смешной недотепа, а зять мой – Ван дер Бум.

– Наливай, Бум, – сказал я.

Мы выпили и заели со смаком. Дочь перекусила пупырчатый корнишон и сказала, что если я и вправду разбогател, нечего деньги проедать.

– Вкладывай, – посоветовала она, водя вилкою над столом. – Вот, например, наш ресторан… Скажи, Эдди.

– Great!

Оленькина рука с вилкой сделала нырок, подцепила белый с розовым крабовый лоскут.

– Все по справедливости, – сказала она, – и на вывеске ты тоже будешь. Да!

Я покосился на барышню Куус. По-моему, идея с рестораном очень ей понравилась. Я налил по второй, и мы, наконец, выпили за ресторанный бизнес на побережье.

– Фотку повесь немедленно, – велела дочь, – а то я тебя знаю…

Я взял рамку и стал прикладывать ее к стенкам. – Ну, не в кухне же, – сказала Ольга, – При этом они с Манюнечкой странно переглянулись.

В прихожей стоял старик. Он приставил к уху ладонь и вслушивался в шум разговора. Завидев меня, приложил к губам указательный палец и повел головою, показывая, чтобы проходил. Господи Ты, Боже мой, что сейчас складывалось у него в голове!

В комнате я уселся на краешек тахты. С обратной стороны рамки отодвинул задвижечку, вынул фото, из брошенного на спинку кресла пальто достал револьвер и сильно ударил рукояткой в стекло.

В кухне без меня успели выпить и неловкость мою простили легко.

– Папаша пьян, – сказала Ольга. Я сел между ней и Манечкой, и обе тотчас опустили головы мне на плечи.

– Оленька, – спросил я, – ты сама покупала билеты?

– Папаша пьян, – повторила дочь, – папаша не помнит. Мы получили билеты в Амстердаме, в аэропорту.

– И обратные?

– И обратные.

Мои голландцы хмелели на глазах. Нужно было спешить. В берестяном кармашке на стене я отыскал обрезок открытки.

– Звони, – велел я Оле. – Звони, благодари, проси обменять билет. Скажи, что родной отец задерживает тебя на две недели. Тебе не нравится?

– Great! – сказал Эдди, а дочь влепила мне шумный пьяный поцелуй. Потом она пристроила на столе телефон и накрутила пражский номер. Говорили по-английски. Минуты через полторы Оленька ударила трубкой по аппарату.

– Буквоеды! – выдохнула она. – Договор. Мерзавцы! Куда ты смотрел? – напустилась она на Эдди и прибавила кое-что по-голландски, так что с Ван дер Бума хмель соскочил. Впрочем, договор у ребят был с собой. В этой бумаге братья-славяне по-английски сообщали, что полученные у них билеты обмену и возврату не подлежат. Эдди и Оленька негромко заспорили по-голландски, я же призадумался, и мысли мои были невеселыми. Выходило, что и день, и час отлета из России определены кем-то неведомым. Но если спокойно подумать, в этом не было ничего особенного. Любое заграничное турне имеет финал. А иначе – это уже скитания. А скитания – это совсем другая история. Да, не было причин тревожиться из-за того, что ребятам предстоит вернуться в Хорн в назначенный день. Но что мне было делать с назойливым мельканием Кнопфа около их поездки? Что-то здесь от меня ускользало…

Я попытался представить себе злодейства, соразмерные, так сказать, Владимиру Кнопфу. Получилось собрание смехотворных гадостей, и вот тогда-то я и понял, что ни черта я не знаю о Кнопфе. Я машинально наполнил рюмки, чуть-чуть придвинулся к Машеньке и снова стал думать о Кнопфе. Теперь я искал основу его злодейств не в нем, вернее всего, корень злоумышлений таился в школе. И не просто в школе, а в самых дебрях кафтановской педагогики. Кстати сказать, рафинированный Кафтанов со своим презрением к «коллеге Кнопфу», как и я, не понимал в нем ни черта…

Тут я почувствовал, что Оленька буравит мне локтем бок, а прочие с полными рюмками дожидаются моего возвращения в застолье. Оказалось, что и старик уже сидит у стола, и Эдди отчаянно подмигивает ему.

Выпив, все ужасно развеселились. И даже ощущая несоразмерность этого веселья, я вместе со всеми летел куда-то, теребил зятя, кричал ему что-то из историй Оленькиного детства. Воспитанный Эдди кивал, вздувал нижнюю губу. «Great!» – говорил он мне. И тут же сам рассказывал что-то старику. Оленька с барышней Куус тесно придвинулись к углу, и дочь моя рассказывала барышне что-то обо мне. Ах, как сверкали глаза у Машеньки!

Наконец, я заставил себя замолчать, дождался, пока слабеющее внимание Эдди сосредоточилось на старике, и вышел из кухни.

В комнате я надел пальто, и карман с револьвером приветственно хлопнул меня по ляжке. Я взял денег, уложил фотографию детей и вернулся в кухню. Машенька обернулась на звук моих шагов.

– Да-да, Александр Васильевич, – сказала она, – Уже пора, уже вечер.

Оленька сделала широкий прощальный жест и зевнула.

На улице у самой земли сновал легкий морозец, и нога оскальзывалась на ледяных кляксах. Мы с Машенькой прокатились по застывшей луже, она спрятала лицо у меня на груди и проговорила:

– Александр Васильевич, миленький, это все школа. Они к вам присосались, а зачем? Вы – добрый… Ну, ладно, если вам не нравится, что вы добрый, пусть вы будете какой-нибудь другой, только вы же все равно… ничего не понимаете. Этот ваш Кнопф, он же с вами сделает, что хочет. Он глупый, вы умнее в тысячу раз, но он что-то знает. А вы – как маленький мальчик.

Я успокаивал Манечку, как мог, и когда мы расставались у ее дома, голос ее был чист и свеж. Впрочем, на улице стемнело, и трудно было заглянуть в Манечкины глаза.

* * *

Под уличным фонарем я достал трубку и набрал номер мансарды. Анатолий отозвался быстро, но голос у него был недовольный.

– Какие разговоры, – сказал он, – приезжай.

Удивительно. Мне показалось, что он занят, и ему не терпится вернуться к своему занятию.

– А приехал бы ты часа через полтора, а? – и явно обрадовался, услышав, что раньше, чем через два часа я до мансарды не доберусь. Тут же под фонарем я поймал грязный «Фольксваген», и через двадцать минут мы затормозили у школы. В Алисиной комнатушке горел свет.

Не знал я тогда, не знаю и сейчас, что я надеялся услышать у Алисы. Верне всего в школу меня погнали Машенькины слова о том, что «Кнопф знает». Но неужели же я думал, что этим своим тайным знанием Вова Кнопф делится с Алисой? Однако шел-то я к ней.

Из-за Алисиной двери доносился ее голос, но слов было не разобрать. Двери у Кафтанова в хозяйстве были хороши. Я подумал, что Алиса говорит по телефону, и решил не мешать ей. Алисина речь длилась, длилась, и мне начало казаться, что она распекает кого-то. Немного погодя в этом распекании появился извиняющийся оттенок, и не успел я как следует этому удивиться, как грянул голос Кнопфа. Одноклассник мой гремел и рокотал, как с трибуны, но замечательной выделки двери не подвели и тут. И все-таки я был уверен: Кнопф безжалостно обличает Алису. Да к тому же делает это так, словно некто третий не должен пропустить из его обличений ни слова. Несомненно, интуиция моя, придавленная событиями дня, понемногу оживала. А как иначе объяснить, что молчаливый третий, перед которым распинался Кнопф, нисколько не заинтересовал меня? Но было тут и другое, куда менее лестное для меня объяснение: с той минуты, как я услышал голос Кнопфа, я все пытался сообразить, как мне избежать встречи с ним. Просто уйти было решительно невозможно – охранник немедленно доложит, что господин Барабанов топтался у двери. Неожиданно сквозь дверь отчетливо прозвучало: «…цать часов, тридцать минут». Вурдалачий голос Алисиных настольных часов проходил даже сквозь двери, а клавишу на них, скорее, всего нажал Кнопф по своей гадкой привычке хватать на чужих столах что ни попадя.

Я опустил руку в карман, натолкнулся на револьвер, пошарил в другом, достал записную книжку. «Алиса, – написал я, – я совсем забыл вернуть ключ от медкабинета. Он у охранника. К ночи ключам от дома лучше быть на месте».

На улице я подумал о том, что завтра не миновать разговора об этом ключе. Но не до этого мне было.

У Варахтина в парадной стояла холодная темень. Я осторожно повел рукою над бетонным полом под лестницей, и оплывшая свечка уткнулась мне в ладонь. Огарок стоял в жестяной лодочке. Мой покойный друг вручал светильник позднему гостю.

На самом верху я отворил дверь в мансарду и как вкопанный встал на пороге. Тьма, непроглядная тьма стояла в убежище Бобы Варахтина, и даже ледяным сквозняком тянуло мне навстречу. Две звезды, повисшие над Петроградской, как две белые искры, блестели сквозь крошечное окошко, и на миг показалось мне, что никогда не было жизни в этих выстуженных стенах.

Все же я собрался с духом и несмело подвигал жестяным светильником. Из темноты, слава Богу, выступили мне навстречу знакомые предметы: прекрасный Бобин сундук с латунными углами, сизая офицерская шинель и подзорная труба, которую Боба давным-давно выпросил у меня.

– Закрой дверь, – раздалось из темноты, и я закрыл дверь, и свет вспыхнул. Анатолий стоял в узком коридорчике, и страшного вида маленький клинок торчал у него из кулака.

– Ты топал по ступеням, как слон.

Анатолий прикрыл окошко фанерой и, придерживая больной бок, пошел вглубь мансарды. Стукнула створка окна, и сквозняк прекратился. Я сказал ему, что сам Варахтин, царство ему небесное, побоялся бы войти в свою мансарду.

– Две звезды в кухне, сквозняк, как в подворотне…

– Ухм, – сказал Анатолий и прилег, – Если выкрутимся, научу кое-каким штукам.

Чем-то в мансарде пахло. Вернее сказать – воняло. Анатолий посмотрел, как я вожу туда-сюда носом.

– А знаешь, твой Варахтин форменный маньяк. Ты не думай, я не сбрендил, башка-то у меня цела. Только уж больно тошно одному валяться и ждать, когда тебя дорезать придут… Придут, придут, уверенно покивал мне Анатолий. – Что из этого выйдет, другой вопрос. Ну вот, я от скуки пошарил в этой голубятне. – Тут он сполз с постели и кривясь и морщась отправился в дальний конец комнаты, куда скатывался косой потолок. Вдоль низкой стены на веревочных петлях висело забрызганное краской рядно, и Анатолий отвел его, и открылись книжные полки Бобы.

– Тебе нужно лежать. Не то и дорезать некого будет. А полки эти я видел сто раз.

– Твоя правда, – сказал Анатолий и забрался под плед. – Но скучно, а к тому же тебе лежать не надо, вот и сделай милость, сними книги со средней полки. Не ленись, Барабанов, тебя раненый просит.

Я свалил на плед десятка три захватанных книжек, и Анатолий велел мне вытянуть оголившуюся полку из пазов. К моему удивлению, полка не поддалась. Но когда я, повинуясь Анатолию, отделил от торца ее хитро приставленный кусочек дерева, стало видно, что сквозь толщу доски, наискось, ввинчен в стену металлический штырь. Пока я выкручивал его, мне в голову пришло, что художник Варахтин, Господи меня прости, совсем не случайно умер от инсульта. Что у него в голове-то делалось?

– А? Что скажешь, друг Барабанов? – проговорил Анатолий, когда я потянул за правую стойку, и полка отъехала с аккуратно вырезанной частью стены и открыла глубокую нишу. Потешная артиллерия стояла там тесными рядами.

– Заметь, как воняет, – сказал Анатолий, – Твой художник для стрельбы из этих фигулек смешивал спецпорох…

– Бог с ним, с порохом, Анатолий. Пусть он себе воняет. Посмотри лучше, что я принес.

Я подал ему Ольгину венчальную фотографию, и болезненная гримаса пробежала по лицу Анатолия. Он принялся двигать и поворачивать снимок так и сяк и, наконец, отбросил его на колени.

– Не она, – сказал он, – снимок, да, настоящий. Но не она. Это сходство, знаешь ли, мне очень не нравится. Где ты был? Откуда эта фотка?

Он выслушал меня, печально присвистнул и велел выгребать из ниши несметную Бобину артиллерию.

– Стволы длинные и прямые. Гильзы от нагана. Короткие, как мортиры – от «ТТ». Лафеты. В натуре таких не бывало, но зато смотри: я кручу этот винтик, и ствол шевелится. Можно целиться. Твой псих отливал лафеты из свинца, пушка выпалит и не перевернется.

– Может быть тебе и пострелять захочется? Сейчас самое время.

– Ты не знал своего друга, пока он был жив, – сказал Анатолий строго. – Разве нельзя немного пострелять, чтобы узнать его хотя бы после смерти? Видишь, на каждой пушечке номер? Подними банку с порохом, возьми тетрадь.

Я схватил тетрадь, швырнул ему в ноги, так что подпрыгнули захватанные книжонки.

– Стой! – сказал Анатолий негромко. – Зачем ты принес эту фотку? Сдается мне, ты попал в переплет, и такого с тобой еще не было. Но ты воображаешь, что я тебе дам адресок, и уж там-то тебе объяснят, что делать. – Тут он сделал непристойный жест и перевел дух. – И заруби себе это на носу. И еще заруби себе на носу: когда что-то происходит впервые, нельзя продолжать делать то же, что и вчера. Так? А раз так, возьми тетрадь, как велено, и расставляй орудия, как написано.

Чудны дела твои, Господи!

Здесь, в мансарде Бобы Варахтина, я едва не забыл все на свете. Я расставлял по всей комнате нумерованные пушечки на свинцовых лафетах, закладывал в них хитроумные Бобины заряды и протягивал от ствола к стволу шершавые пороховые нити. У безумца Варахтина постоянно толклись люди, значит, свои артиллерийские феерии он разыгрывал по ночам, один… Разве можно было сравнивать жалкую застольную пальбу по мутноватым Бобиным стопкам с огненным представлением, которое давал нам сейчас усопший Варахтин.

Концы пороховых нитей я свел к Анатолию, и он, сверяясь с партитурой в тетради из тайника, поджигал их по очереди. Пушки выбрасывали снопики огня, и на миг становился виден лафет и краешек жерла. Ракеты из Бобиных арсеналов ослепительно сгорали в полете, и щербатый пол казался полем битвы. Мы с раненым лежали, распластавшись, друг подле друга, и казалось, что вот-вот грянет из-за головы яростный ответ невидимого врага.

– Ну и ну! – сказал Анатолий, когда я зажег свет. В комнате стоял дым, и последние пушечки пофыркивали в дальнем углу. На широкой прислоненной к двери доске выложено было дробью «Б.В».

– Ухм, – сказал Анатолий, – не знал я этого «Б.В»., вот жалость-то. – Мы все еще лежали рядом, и он спросил, не поворачивая головы: – Ты был сегодня в школе?

Я отчего-то замешкался, но потом кое-как рассказал ему о невнятном разговоре за Алисиной дверью.

– Эти разговоры нам еще боком выйдут, уж ты поверь мне. Если он к Алиске подбирается, значит – все Кафтановские выкрутасы понял. Ты в виду имей, что эти штучки с невестами-женихами вовсе не Ксаверий придумал. Ксаверий сидел в своем Томске, был директором школы, и никто его знать не знал. Алиска, хитрая голова, придумала эту замануху и таскалась по всяким начальникам, обивала пороги, и все – зря…

В общем, как я понял, не ходить бы Алисе прекрасной по петербургским тротуарам, не будь в ее идее именно толики божественного безумия.

Поначалу, правда, всех, с кем она заводила разговор об отроческом супружестве, брала оторопь. К тому же первоначальный замысел основывался на девичьем выборе.

Очень подозреваю, что именно этот стихийный феминизм и распугал всех вокруг Алисы. Мужики на нее смотрели как на лазутчицу и диверсантку, тетки боялись провокаций, и все вместе гоняли ее по кругу.

Тем временем Олег Заструга километров за тысячу от Алисы почувствовал первые нефтяные деньги и с великой осторожностью принялся ощупывать зыбкую почву вокруг себя. Тогда-то, как я понял, они и познакомились с Наумом, который где-то в Сибири работал по распределению. Но помянувши раз Наума, Анатолий спохватился, и больше уж о нем речи не заводил. Я же помалкивал, потому что дело и без того выходило интересное.

Заструга неутомимо вращался в обществе, дружил со всеми, а сам, подобно киту, цедил фуршетную публику, как океанскую воду, и планктонные крохи оседали где следует. Таким образом Алиса и попала ему на глаза на какой-то сумасбродной конференции. Говорю сумасбродная, потому что бедную дамочку к этому времени перестали выпускать к микрофону где бы то ни было. А тут – доклад.

После доклада, разумеется, были вопли и изгнание с трибуны, но Заструга Алису приметил. Тем более, что на руках у него уже была Анюта, а Алиса, несмотря на безмерную свирепость, хороша была, как Божий день. Тут Анатолий пояснил, что конечно же, была у Анюты и мать, но с ней Заструга, измаявшись от ревности и обид, расстался бесповоротно, и неродную дочь оставил за собой. «Это, я доложу тебе, был ход, и какими он от нее выкупами откупался, про то нам с тобой не узнать».

Однако после встречи в кулуарах Заструга понял, что строить Алисе куры дело рискованное, и перевел разговор в деловое русло. Но было уже поздно. Алиса безвозвратно влюбилась в Застругу, о чем сам Заструга по великой Алисиной гордости не знал до сих пор. «Понимаешь теперь, – говорил Анатолий, – если Алиска Кнопфа слушает, значит, он прищемил ее крепенько».

Одним словом, Алисины идеи пришлись впору великим замыслам Заструги, но сам он не любил обременительных частностей. Потому наш магнат, чтобы прекратить суету и мелькание, взял Алису на службу, а сам занялся поисками исполнителя.

Теперь надо сказать, что такое великие замыслы Олега Заструги. Мне они сначала показались совершенно детскими. Даже явная жестокость их была какая-то невсамделишная. А дело все было в том, что в ранней молодости студент Горного института на Васильевском острове Олег Заструга прочел «Записки Цезаря о галльской войне».

Русского человека литература вообще может сгубить в два счета. В голове его прочитанная книжка принимает ни с того, ни с сего все свойства реальности, и реальность эта начинает требовать действий. Вот у нас все тоскуют о людях с размахом и о том, что они больше водятся в протестантских странах с умеренным климатом, а я думаю, это Бог нас хранит. Или книги мы не те читаем…

Но как бы там ни было, Заструга оказался именно человеком с размахом. Жирная нефть шла из скважины, а он не находил себе места от того, что вокруг на земле, покрытой болотами, тайгой и городами, все шло не так разумно, как мог бы устроить он. Нужно было только договориться с такими же, как и он, властителями, но черная измена и корысть не давали довести до конца ни одно дело. Заструга начинал уже попивать втихомолку, когда впечатления юности вернулись самым неожиданным образом.

Те самые властители, с которыми Заструга договаривался и делил досягаемый мир, собрались в очередной раз у него на вилле близ каких-то незамерзающих ключей. В один из дней великого съезда Олег Заструга, устав убеждать и доказывать, оставил совет богов и, тяжелой рысью промчавшись мимо прыскающих во все стороны шестерок, выскочил на розовый край просторной гранитной чаши, где клокотали горячие ключи. В клубах пара прихваченные морозцем, распаренные в целебном кипятке плавали семьи магнатов. Давая утихнуть гневу, Заструга машинально пересчитал в чаше детские головы, просунул палец под узел галстука и уже двинулся было в сторону своей раздевальни, но встал. Галстук он поправил и скорым шагом вернулся к друзьям-магнатам.

Там, в зале с перекрещивающимися под темным потолком балками он и сделал свое историческое предложение. Магнаты поначалу оторопели, и только премудрый Лисовский промямлил что-то одобрительное. Вот тут остальные не на шутку испугались. Стоило Заструге и Лисовскому договориться, прочие могли переходить на артельный сбор кедровых орешков. Испугавшись, они уже не рассуждали, но стремительно присоединились к союзу. Было назначено время заключительного акта, все расселись по машинам и растаяли в морозной пыли.

После их отъезда торжествующий Заструга полчаса кувыркался в горячей воде и ревел в клубах пара, как изюбрь. Временами он представлял себе, что сказали бы его гости, заикнись он о «Записках Цезаря», и тогда Заструга колотил по воде ладонями и хохотал.

И все-таки он недооценивал своих партнеров. Конечно же, ссылки на «Записки…» могли испортить все дело, но сама идея детей-заложников, которых мятежные варвары свозили в ставку Цезаря для замирения, непременно должна была иметь успех. Сомнения могли касаться только формы, в которую облекутся такие отношения. Но стоя на краю клубящейся гранитной чаши, Заструга успел соединить древнюю идею с Алисиным вдохновенным безумием. Оставалось лишь найти человека, который придаст этой затее истинную респектабельность. В том, что такое дело нельзя отдавать Алисе, Заструга не сомневался ни минуты.

Ксаверий Кафтанов нашелся быстро, и понятливостью своей пленил всех. Он совершенно истребил из Алисиной идеи феминизм, вывернул ее наизнанку и предложил изумленным магнатам. Заструга, единственный из всех, у кого была одна дочь, только крякнул. Теперь все предприятие приобретало патриархально-домостроевский вид, а опасные Алисины фантазии нейтрализовывались благонамеренностью Ксаверия. Сама Алиса таким поворотом дела была жестоко уязвлена и хотела уже кануть в свое педагогическое подполье. Но к тому времени предусмотрительный Заструга успел познакомить ее с Анютой.

– Ну, ты же понимаешь, – сказал Анатолий, усаживаясь на постели, – Анка – бедная, несчастная, Заструга – гнусный тип (отдал девочку на растерзание, кроме денег ничего не видит), результат – Алиса остается стеречь Анюту. Избаловала девчонку так, что даже Заструга в изумление пришел. Ксаверий в это дело не лез, понятно. Так знаешь, что она сказала Олегу, когда тот решил ее в рамки ввести? «Несчастная девочка будет жить в хамском, дурацком бесчеловечном мужском мире. Так пусть Анюта пораньше увидит, на сколько она лучше двуногих похотливых скотов». Но при этом заметь, в школе она никогда палку не перегибала, и Ксаверий за нее держится ужасно. Ты понял?

Мысль моя, убаюканная речами Анатолия заметалась, и он обозлился.

– Черт! – зашипел он не то от ярости, не то от боли. – Писатели все так хреново соображают или только ты? И как до тебя не дойдет, что в школе одна Алиска тебе поможет! Теперь дальше. Чтобы тебя за это самое не схватили, ты своих детишек запихни куда подальше. У них деньги есть? А у тебя?

Анатолий махнул рукой, набрал номер, переждал гудки и к удивлению моему потребовал Наума. С Наумом он разговаривал хоть и намеками, но решительно. Под конец разговора взглянул на меня, словно припоминая что-то, и сказал, что Смрчек из Вены уехал насовсем.

– Ну, – молвил он, – давши отбой, – за деньги можешь не беспокоиться, деньги ребяткам твоим дадут, а вот что касается подвигов, по подвигам сегодня главный – ты.

Дети мои со стонами и вздохами выбирались из затянувшегося дневного сна, старик сидел перед компьютером и раскладывал на экране пасьянс. Удивления достойно не то, что он освоил машину, но то, что старик, считавший карты непозволительной слабостью, тяжким наследием прошлого и мерзостью, мерзостью! – уверовал ни с того ни с сего в какую-то электронную стерилизацию греховного процесса. Господи помилуй, что же я-то буду вытворять в старости?

В кухне я выложил на стол черную коробочку, похожую на ловушку для тараканов, и батарейку с двумя проводами и стал кликать детей.

– Закрой окно, – сказала Ольга. Я налепил тараканью коробочку на холодное стекло первой рамы и осторожно посмотрел вниз. Обшарпанная «Нива» стояла под окнами.

«Лучшая проверка – нештатная ситуация» – толковал Анатолий. – «Ну, представь, ты взрываешь собственное окно, вызываешь „Скорую“, а их-то и нет. А? Значит – нештатная ситуация, и они себя проявляют. И не вздумай сказать, что тебе ничего не лезет в голову!»

Сначала я решил упасть в обморок у дверей квартиры, потом идея пьяного скандала овладела мной, потом в голове началась Бог знает какая суета, а я тем временем шел да шел и не заметил, как миновал свою парадную. Остановившись у края широкой трещины в асфальте, я хотел уже повернуть, но сдержанная суета за спиной заставила меня медленно двинуться дальше. Я даже принялся похлопывать себя по карманам, как бы в поисках ключа. Удивительно! Сколько ни пробовал потом – не получалось, но в тот вечер, не поворачивая головы, я видел, как один идет за мной, а второй, высунувшись из «Нивы» смотрит ему вслед.

Между тем, я достал ключ, продел палец в кольцо и резко повернул к последней парадной.

Дом наш длинен и высок. «Стена китайская, твою мать!» говорит водопроводчик. «Нива» с соглядатаем осталась далеко-далеко, и тот, что шел за мной, начинал нервничать. Тем же, невесть откуда взявшимся задним зрением я видел, как он то и дело вскидывает руку, чтобы напарник не потерял его из виду. Но вот я вошел в парадную, и дверь за мною гулко хлопнула. Соглядатай замешкался, а я вызвал лифт и с гудением вознесся до пятого этажа. Там я надавил звонковую кнопку, и дверь без лишних вопросов отворилась.

Через полчаса я покинул квартиру водопроводчика, озадаченного моим набегом. Уже без спешки я спустился и вышел на улицу. «Нива» стояла в десятке шагов от подъезда. Нештатная ситуация…

Итак, «Нива» вернулась на место, дети толклись в кухне, и больше дожидаться было нечего.

– Сядьте, братцы, – сказал я.

Конечно, убедительней всего был бы рассказ о кошмарном побоище у Кафтанова в школе, но не хотел я пугать ребят кровищей. Я сплел кое-как магнатов, их детей, соглядатаев в автомобиле, и Оля перевела все это Эдди и заплакала. Эдди прикрыл губы и подбородок плоской ладонью и странно спросил:

– Давно?

Я, помнится, разозлился, но Оленька заплакала в голос и стало не до того. Боюсь, я наорал на них и, уже не входя в дальнейшие объяснения, прогнал их из кухни и велел собираться. Потом я подсоединил провода к тараканьей коробочке, вышел в прихожую и стал ждать. Спустя минуту подарок Анатолия гулко взорвался, и желтый огонь маслянистым пузырем вздулся на миг за окном.

«Скорая» по телефону посулила приехать без промедления. Однако, когда через три минуты над дверью раздался электрический звон, я отпихнул Эдди от замка. Оленька, начинавшая понимать происходящее, полным страдания голосом спросила: «Кто там?»

– Взорвался газ, – сказал я в ответ на соседские причитания. – Пожара нет.

В глазок был виден один из соглядатаев. Он толкался у края видимого пространства и шевелил губами. Видимо, принимал участие в базаре.

– Откройте окно! – крикнул кто-то за дверью. Готов поклясться, это был типчик из «Нивы». Я сунул голову в комнату к старику, велел ему надеть пальто и растворил окно в кухне. С газом и в самом деле шутки плохи.

Через четверть часа примчалась «Скорая». Я еле успел выбросить батарейку и осколки пластмассовой скорлупы.

– Закройте окно! – сказал фельдшер с порога. Я ухватил его за локоть, втащил в кухню и усадил. – Пятьсот в час, – сказал фельдшер и выпятил подбородок.

– Оленька, – позвал я, – Чаю для доктора.

– Кофе, – сказал тот. – Я вас слушаю.

Первым мы выносили из квартиры забинтованного Эдди. Эдди лежал молодцом. На улице я развернулся у распахнутых дверей кареты, и свет из окон бледным пятном расплылся по лицу моего зятя. Он, не отрываясь, смотрел на меня, и крохотная капелька блеснула у него в подглазье.

Потом вынесли Ольгу, и старик повторял: «Куда? Куда?». Я крикнул ему, что скоро вернусь, поправил плед, наброшенный на Олю, и мы пошли вниз.

Бежевый коробок «Нивы» уверенно шел за нами. Мы сидели рядом с фельдшером и я его уговаривал.

– Хорошенькое дело, – бубнил он, – Ахнуть не успеешь, как дырку в башке заработаешь.

На Сампсониевском «Нива» без стеснения прошла за нами на красный свет. Фельдшер сказал:

– Есть! – сдвинул стекло, отделяющее водителя, и назвал тому адрес. Потом он велел Ольге и Тедди быть наготове, и они затолкали все, что взяли с собой в огромную мягкую сумку.

С вертлявой «Нивой» на хвосте мы влетели на огромную территорию больницы и долго лавировали, разбрызгивая лужи и постреливая камушками. Я отдал доктору деньги, он побледнел и сказал: «Вот». Потом машина задержалась у шлагбаума, потом съехала в подвальный этаж и встала. Фельдшер был такой бледный, что по-моему даже ребята отвлеклись от своих дум. Впрочем, действовал он четко. Не прошло и пяти минут, как Оля и Тедди стояли около грузовика с грязным бельем в кузове. Оля сказала что-то не по-русски, и Тедди обнял меня.

– Я с вами, – сказал я дочери и без церемоний снял с ден Ойла его клетчатый берет. У лифта, которым изувеченных поднимали в приемный покой, дождался, пока подвезут забинтованного долговязого парня, нахлобучил на его бинты берет и подтолкнул каталку в кабину. Следующего я и не разглядывал, просто накрыл неподвижную фигуру Олиным пледом и пошел к грузовику.

Слежавшееся белье жестоко смердело, и если бы не вечерний холод, в котором чувствовалось приближение минуса, мы бы задохнулись в этой груде.

Около Гренадерского моста я высунул голову из тряпья. «Нивы» за нами не было. Я прополз по белью до кабины и два раза ударил по ее мятой крыше. Грузовик подпрыгнул на выбоине, но остановиться и не подумал. Тогда я перевалился набок, достал револьвер и что было сил ударил рукоятью по железу. Машина встала, и я растолковал шоферу, как ему следует подвести нас к Геслеровским баням. Бедный парень дергал головой и неотрывно глядел на револьвер. Я потрепал его по плечу и глупо сказал: «Все нормально, старик». И мы поехали.

Не знаю отчего, но в те минуты мне было совершенно ясно, что начинать движение изнутри Петроградской стороны куда безопаснее, чем приближаться к ее обетованным пределам со стороны иных городских пространств.

Ребята шли за мною по колдобистым тротуарам и что-то такое тихо говорили друг другу. «Вот, – подумал я, – уже дочь разговаривает на ихнем великом и могучем. А ведь будь Евгения жива, не было бы этой суеты…» Я совсем опечалился и едва не влетел в грязный бок автомобиля. Ольга сзади сказала:

– Обязательно вставь стекло. Зима на носу. – и немного погодя добавила, – Стой. Теперь понесет Эдди. – Но мы уже пришли.

Я медленно шагал со ступени на ступень, ощупывая в кармане револьвер. Между вторым и третьим этажом я велел ребятам остановиться и что было духу рванул вверх. Миновав четвертый, я отдышался, достал револьвер, перемахнул несколько ступенек и встал. Дверь к Бобе Варахтину была приоткрыта, а за нею кто-то расхаживал. Кто-то ходил, стараясь не топать, шаги его были легки, и это не мог быть раненый Анатолий. Замечательно было, что моя рука с револьвером змеей заползла в карман, и сознание в этом не участвовало нисколько. Где-то внизу беззвучно дожидались ребята, и я старался не думать о том, что будет…

Шаги в мансарде между тем стихли, и вдруг дверь распахнулась, едва не хлопнув меня по носу. Наум собственной персоной возник передо мною. Рука опять проделала номер – в один миг выскочила из кармана с револьвером, и теперь мы с Наумом целились друг в друга.

Пистолет у Наума, как и следовало ожидать был полной противоположностью моей машинке. Он был невелик, плоск, черен, без пошлого блеска и, видимо, тяжел. Он походил на холеного добермана. Наум поводил своим стволом из стороны в сторону.

– Вы! – сказал он гневно. – С какой это стати вы целитесь мне в живот? Впрочем, – он опустил оружие в карман. – У меня нервы тоже на пределе. А если бы это были не вы? Что бы я стал делать? – Он, было, воспламенился снова, но махнул рукою. – Заходите.

Я спрятал револьвер и перешагнул порог. Ну а я, что стал бы делать я, окажись на месте Наума кто-то другой?

Мы миновали кухню, узким коридором дошли до комнаты, и запах Бобиной артиллерии снова пахнул на меня.

– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Наум. – Эту чертову мансарду, между прочим, вы присоветовали. Вы, вы! – Он повернулся, и некоторое время мы стояли лицом к лицу. – Нет, невозможно. – сказал он наконец. – Да вы их и не знаете никого.

Он распахнул дверь в комнату, и я увидел, что на внутренней стороне филенок уже нельзя различить монограммы Варахтина. Сверху донизу дверь была расчерчена рядами утопленных в дереве крупных дробин. Свинцовые глазки тускло выглядывали из двери.

– Где Анатолий? – спросил я. Не отвечая, Наум шагнул в комнату. Анатолий лежал поперек постели. От левого плеча до правого подреберья свитер был продырявлен на нем в четырех или пяти местах. Развороченная, сбитая постель была обильно залита кровью, и кое-где кровь еще не высохла как следует и блестела.

– Вот, – сказал Наум, – Как хочешь, так и понимай. Вы понимаете? По стенкам стоят игрушечные пушечки… Он ведь из них стрелял, он ведь стрелял из них! А я вам еще покажу, – Наум схватил меня за рукав м вытащил в кухню. Там он присел и стал тыкать пальцем в пол. – Вот, вот, вот и еще – вот. Попробуй, попробуй, оно еще мажется.

Подсохшие красные капли на полу действительно напоминали кровь. Либо простреленный наискось Анатолий бродил по мансарде, либо это накапал не он.

– Скажу тебе сразу, дверь была открыта. – Наум перешел на «ты», и стало проще. – Анатолий звонил при тебе, – не то спросил, не то сообщил Наум. – Тогда скажи, откуда ты знаешь про Смрчека, про то, что его нет больше в Вене? Откуда ты знаешь?

– Кнопф, – сказал он, выслушав меня. – Новости какие… Кнопф.

Потом мы договорились, что убитого моим ребятам видеть ни к чему, и я позвал их.

Немногие бы успели то, что успел Наум. Два часа оставалось Ольге и Эдди до отъезда в Эстонию. А там – пятнадцать дней покоя в странноприимном доме православного монастыря. Мне показалось, что Ольга с Ван дер Бумом ободрились, и тут же захотелось сказать Науму доброе слово.

– Вы удивительно нескладный человек, – разрушил мои планы Наум. – Этого несчастного Кнопфа, кто его раньше знал? А стоило вам появиться, и – готово дело, Кнопф звонит в Вену и разговаривает про Смрчека.

– Он еще и в Прагу звонил, – сказал я мстительно, но эта новость Наума не поразила. Он передал ребятам пачку денег, потом сходил в мансарду и принес трубку.

– Не вздумайте никому звонить, – сказал он. – Носите трубу при себе – и все.

Оленька прижалась ко мне. Я вынул у нее из кулачка трубку, передал ее Эдди, и пусть обо мне думают, что угодно. Потом они вышли из мансарды, и Наум, остановившись в дверях, проговорил:

– И что с того, что в Прагу звонил? Вот если бы Вена… А в Прагу, знаешь, мог и Ксаверий позвонить. С нами едешь?

Наум не разрешил мне идти на перрон. Я смотрел сквозь грязное стекло «Фольксвагена», как ребята исчезают в вокзале. Они лавировали в редком потоке людей, и я раскачивался из стороны в сторону.

– Чего это у тебя в кармане брякает? – спросил Наум раздраженно. Он вообще в тот день легко раздражался, и я подумал, что должна этому быть и какая-то другая причина кроме невольного моего участия в загадочных делах Олега Заструги.

– Как поживает Заструга? – спросил я, когда Ольга и Эдди растворились в сыром сумраке. Наум медленно обернулся.

– Я, кажется, понял, – сказал он. – Ты угадываешь и не знаешь этого, ты видишь и думаешь, что тебе показалось. От тебя, Александр тебе самому никогда не будет пользы. И что ты все крутишь, все крутишь в руках?!

Я поднял длинноствольную пушечку на свинцовом лафете вровень с лицом Наума. Мне вдруг захотелось позлить его.

– В кармане она стукалась о револьвер. А что тебе не нравится теперь?

– Мародер, – сказал он брезгливо.

– Ты глуп, Наум. Это память о друге, тем более, что по всему выходит – не видать мне этой мансарды. Так что же Заструга?

Наум скривился, потом сказал, что между своими стесняться нечего и сообщил, что у Заструги – запой. «Рассчитываем только на себя», – прибавил он. Я же хотел сказать, что рассчитываю на себя уже давно, задолго-задолго до счастливых знакомств с магнатами и Кнопфом.

Однако говорить этого я не стал, меня вдруг поразило, числит меня среди своих. Вернее всего это означало, что неприятности только разворачиваются.

В молчании мы отъехали от вокзала.

Дома против ожидания стариково бубнение подействовало успокоительно. Зрячий глаз его старался поспевать за моими перемещениями по кухне, сам же он тем временем толковал о погоде, Ольге, опасных контактах с иностранцами, прохудившихся перчатках… Не знаю, когда наступило это забытье, но когда оно оборвалось, я обнаружил, что старик уже мирно почивает у себя в комнате. Что-то связанное с барышней Куус осталось в моем забытьи. Я, было, собрался звонить ей, но взглянул на часы. Ночь была, глухая ночь. Истома, как огромный, жаркий пуховик навалилась на меня, и я едва заставил себя раздеться. Рубашку, впрочем, я так и не снял.

Манечка появилась, как только я закрыл глаза. Она строго выговаривала мне за что-то, я же, по обыкновению, ей любовался. Потом Машенька оборвала речь и вышла. И сразу вошла Евгения. Тут-то я и сообразил, что это сон, и удивился тому, что вижу ее. Евгения часто снилась мне, когда мы были вместе, после смерти я не видел ее во сне ни разу. Потом это подглядыванье за собой прекратилось, и я остался только во сне.

Мы с Евгенией сидели друг перед другом, подавшись вперед. Она горячо говорила что-то, а я думал, удобно ли мне будет обнять ее. «Ты негодяй, редкий негодяй!» – расслышал я наконец, и это почему-то придало мне смелости. Я осторожно коснулся плеча Евгении, провел ладонь по ее роскошным, сверкающим волосам. Она все говорила, и тогда я обнял ее. Я обнял ее, и тут же мы оказались врозь. Она больше не бранила меня, но лицо ее сделалось невыразимо печальным. Помнится, я пытался ей что-то объяснить, и снова мы сидели друг перед другом. Но тут оказалось, что это уже не Евгения. Кафтановская секретарша Алиса смотрела на меня холодно и строго. Подобно Евгении, она меня корила, но делала это с оттенком презрения. Интересно, что и ее право судить не вызывало у меня сомнения. Да что там сомнения! Совсем наоборот – презрительные укоры будоражили меня, но ни одна решительная мысль не успела прийти мне в голову. Алиса вдруг обернулась барышней Куус. Барышня Куус стала всхлипывать и разразилась, наконец слезами. Манечка не дожидалась моих поползновений. Она обняла меня крепко, и я почувствовал вкус ее слез. Теперь она никуда не исчезала и ни в кого не превращалась, а в моем сне (мой сон был просторной комнатой) появились и замелькали все. Евгения, барышня Куус, Алиса, Ольга, Анюта Бусыгина переходили с места на место и словно бы дожидались от меня чего-то. Определенно, я должен был им что-то сказать. Что-то такое одно на всех. На лицах все яснее читалась досада, все они были уверены, что я отлично знаю свою роль и молчу из одного упрямства.

Евгения стояла у дальней стены, но как я ни пытался миновать мечущихся дам, у меня ничего не получалось. Ясно было, без этих слов мне к Евгении не подойти. Наконец, и я почувствовал, что слова мне известны, надо лишь вспомнить их. Я выпутался из стремительного мелькания, отступил в угол. «Нам нужна женщина!» – неведомо откуда проговорил старик, и все мелькавшие передо мной фигуры превратились в слова. То есть они остались тем, чем и были, но я видел ясно, каждая из них – слово. Нельзя было только понять, могу ли я из этих слов что-нибудь сложить. Голова моя болела отчаянно, я качнулся из угла, вытянув руки, и теплая, душистая барышня Куус угодила ко мне в объятия. И как только это случилось, она перестала быть словом, а слова, которые были заключены в остальных, я перестал понимать. «Конец и Богу слава!» – раздался ни к селу, ни к городу голос старика. Комната опустела, а на полу обнаружилась обтерханная тетрадка. Я поднял тетрадку с полу, некоторое время разглядывал ее и, наконец, проснулся.

Сколько помню себя, мои сны никогда не кончались так. Я вышел из комнаты-сна, и едва за мною захлопнулась дверь, тут же открыл глаза. Будильник еще дожидался своего часа, и старик за стенкой ворочался, разгоняя дремоту. Я поймал в темноте веревочку торшера, дернул и набрал номер барышни Куус. «Александр Васильевич, – сказала Манечка, – я видела вас во сне». «И что же я успел?» – спросил я. «Потом, потом, – ответила барышня Куус. – У вас ничего не болит?» Я положил трубку и на тумбочке рядом с телефоном увидел тетрадку из сна. То есть не из сна. Это в сон она попала неведомо как. Тетрадка Воловатого, прихваченная мною из санчасти, разделена была фамилиями на главы, но не в алфавитном порядке и не по мере как те или иные персонажи заболевали. Принцип был другой и не вполне понятный. Анюта следовала после математика Рутмана, чью стенокардию Воловатый характеризовал немногословно, после нее шел Кнопф, о котором было написано что-то слишком уж много и все не медицинское. О Кнопфе я читать не стал и вернулся к Бусыгиной. «Удивительный обряд, – записано было у доктора в начале сентября. – Всемогущий таинственный Заструга привозит дочери какие-то бумаги, и она их подписывает. Однажды, когда это делалось второпях, я видел всю процедуру в грязненьком ресторане на Литейном, когда и сам что-то съедал там в спешке. Но обыкновенно Анна убывает из школы в сопровождении Череты, и через сутки-двое с нею же девочка возвращается. Желая узнать больше, я как-то раз во время осмотра с некоторым лукавством выразил уверенность, что они во время этих отлучек встречаются с матерью. Девочка сощурилась, усмехнулась и сказала, что к ней приезжает только отец, и что от матери он привозит ей замечательные приветы».

Я ехал в школу и думал, что подлое мое малодушие единственная причина того, что я до сих пор не женился на Манечке. Все кругом, разумеется, думали, что я не взваливаю на Манечку заботы о старике по великому своему благородству, но я-то знал… И ни Кнопф, ни Ксаверий, ни Анатолий, который, наверное, так и лежал в мансарде, – никто из них не мешал мне пару месяцев назад взять барышню Куус за руку и отвести куда следует. Если, конечно, Манечка…

Странные мысли приходили мне в голову тем утром.

Кафтанов и Кнопф стояли у Алисиного кабинетика. Кнопф дергал ручку и то подступал к двери, то отходил от нее. Неподвижный Ксаверий наблюдал за ним, не говоря ни слова. Он заговорил лишь когда Кнопф метнулся к лестнице.

– Прошу прощения, – сказал Ксаверий Борисович, – А теперь вы куда?

Похоже было, что Кнопф выходил из повиновения. С досадою на лице он остановился и притопнул нетерпеливо.

– Можете гипнотизировать дверь, – сказал он, – а я думаю, что пора взглянуть на детей. – Он застучал каблуками и взвился по лестнице.

– Неприятности, – сказал Кафтанов доверительно. – Впрочем, что за жизнь без неприятностей? Верно, Александр Васильевич?

– Иногда их бывает многовато.

– Да, да, да! – неизвестно чему обрадовался Кафтанов. Тут он сделал паузу, надеясь, что кто-нибудь перебьет его, но никто не пришел ему на помощь. Кафтанов пошевелил губами. – И как будто этого мало! Так еще и Алиса на службу нее явилась.

– Грипп? Теперь самое время.

– Грипп, грипп. Несомненно, грипп. – Он покосился на лестницу, по которой умчался Кнопф. – Но вот вы понимаете, у Владимира Георгиевича – интуиция. И она ему подсказывает, что тут не то. Да вы к тому же и не все знаете, друг мой.

Лестница загудела, Владимир Кнопф ворвался в вестибюль и подозрительно оглядел нас с Кафтановым. Как он переменился! Впрочем, дальше выразительных взглядов Кнопф еще не пошел, и только в голосе его, когда он говорил, что с детьми ничего не стряслось, сквозила досада. Ксаверий тут же уловил эту странность и оскалился. Меленькие, тусклые зубки Ксаверия появились на миг, и Кнопф спохватился. Он переменил гримасу, но Ксаверий взял его за локоть и увел к себе в кабинет. «А вы не уходите», – сказал он мне, затворяя дверь. Я поудобней уселся и уже принялся думать о том, как мне объяснить появление ключей от медкабинета и что Черета это, как видно, Алисина фамилия. Но минут через десять я поймал себя на том, что жадно слушаю гул разговора в кабинете у Ксаверия. Слов, разумеется, было не разобрать, но по чередованию тонов выходило, что речь держит Кнопф. Ксаверий его не перебивал, но когда заговорил, то уж не дал вставить ни слова. Голос директора наливался чувствами, и я уж решил, что Кнопф сейчас вылетит из кабинета. Вместо того настала тишина. Оба молчали минут пятнадцать. Но я бы голову дал на отсечение, что эту четверть часа их беседа продолжалась неизвестным мне способом. Потом дверь с силою распахнулась, Кафтанов выпустил Кнопфа и, сверкнув ему в спину глазами, проговорил:

– Александр Васильевич, я прошу вас дождаться меня в кабинете. Мы поедем, – сказал он вдогонку Кнопфу, – но вы останетесь в машине!

Я прошел в кабинет и сел у стола. Дверь оставалась приоткрытой, и слышался голос Кнопфа. «Мне нужно вернуться, – проговорил он. – Я забыл сменить». «Дружище, – отозвался Ксаверий, – Господин Барабанов, я полагаю, устережет ваше достояние». На миг показалось раздосадованное лицо Кнопфа, и они ушли. Я поднялся и, стараясь ступать беззвучно, подошел к двери и закрыл ее. Я даже не размахивал руками, словно каждое мое движение в этом кабинете было недопустимой дерзостью.

Но что же Кнопф хотел отсюда забрать? Вряд ли, оставшись один на один с Ксаверием, он успел найти в директорском кабинете тайные укрытия для каких-то своих вещей. Однако стол Кафтанова был, по обыкновению пуст, и полировка темнела, как колодезная вода. Некоторый беспорядок обнаружился, когда я сел. На бездонной полировке директорского стола рядом с телефонным аппаратом лежал серый треугольник пыли, треугольный клочок мышиной шерстки, несомненное свидетельство того, что последние события ошарашили даже школьную прислугу. Пыль на столе у Ксаверия – потрясение основ.

Тут в дверь постучали, и я, распространившись посвободнее в кресле, разрешил войти. Не знаю, голос ли мой, совсем не похожий на голос Ксаверия, был тому виной или что-то иное, но человек за дверью помешкал. Потом все же дверь отворилась, и один из новых охранников вошел. Я подавил желание подняться ему на встречу и не сказал ни слова, когда он остановился в шаге от двери.

– Итак, – сказал я, собирая пальцы под подбородком. – Есть новости?

Наглость моя была беспримерна, но именно на нее детина и попался. Но думаю, что дело было не только в наглости. Я отличался. Хотя бы внешне я был не таков, как прочие служащие Ксаверия Кафтанова.

– Мы его нашли, – сказал охранник.

– Да, – отозвался я скучным голосом, выбрался из кресла и перешел к хлопочущей в углу воде. – Можете говорить, я передам Кафтанову.

– Мансарда на Петроградской. Я оставался двумя этажами ниже. У Мухина выбиты оба глаза, все лицо нашпиговано крупной дробью. – Пальцем он показал на лице, каким именно образом досталось Мухину.

– Что плохо, то плохо, – сказал я. – Тот, стало быть, ушел? Неужели он стрелял из охотничьего ружья? Дробью – какая мерзость!

Охранник, забывшись, шагнул ко мне.

– Любой бы так подумал, – сказал он. – Не было там никакого ружья! Сотня стволов на стене против входной двери, в каждом – дробина. И залпом. Игрушки, игрушечки! Все из гильз.

– Фантастика! – сказал я, – Но ведь такое за полчаса не сделать. Верно?

– Чтобы сделать такое, нужно быть тихим психом и год работать, не разгибаясь.

Я представил себе, как затворившись в мансарде, Боба Варахтин вкатывает заряды, подсыпает затравку и палит, палит…

– Вот ведь, – сказал я, – игра, а человек искалечен. Так скажите же мне, наконец, он ушел?

Охранник в немногих словах объяснил мне, что даже от ослепленного Мухина уйти почти невозможно.

– Беспокоиться не следует, – объяснил охранник, – Он там и остался.

– Уж не знаю, хорошо ли это, но Кафтанову передам в точности. – И с потрясшей меня изворотливостью я закончил наш разговор. – А кто он этот стреляющий дробью?

Уже уходивший посетитель обернулся, и крайнее недоумение отразилось на жестком лице его. Я попал! На ближайшие несколько дней моя невинность была засвидетельствована. Палку, однако, перегибать не следовало. Я замахал рукой и сказал, что Господи, конечно, это тот, который сломал Ректору шею, а двух других застрелил насмерть.

Смятение на лице охранника улеглось, но видно было, что его одолевают сомнения. Я испугался, что он будет стеречь меня в кабинете до возвращения Ксаверия, и решительно опустился в директорское кресло. Если бы я мог, я издал бы указ, подписал бы распоряжение, уволил бы Кнопфа… Слава Богу, гость не смог преодолеть почтения к кабинету и вышел.

Я не стал смотреть на часы. Мне неизвестно было, где квартирует Алиса, и как скоро обернутся Кафтанов и Кнопф. Но что-то такое коллега Кнопф не хотел оставлять в кабинете, что-то такое хотел он забрать. Но сумочка его как висела на ременной петле на запястье, так и осталась. Но все, что влезает в сумочку, поместится и в кармане. Да нет, даже обнаглевший Кнопф здесь в кабинете не посмеет… Вот разговор. Что-то было непонятное в их разговоре с Кафтановым. Вот они молчали. Они молчали, словно Кнопф вручил Ксаверию бумагу, и тот ее читал. Он прочитал, и оба отправились к Алисе. Они отправились к Алисе, но прежде Кнопф хотел забрать бумагу. Хотел, да не вышло. И где бумага? Следовало подойти к столу и осмотреть ящики. У Кафтанова в ящиках наверняка порядок. Там не валяются чайные пакетики, перочинные ножи без лезвий. Там быстро отыщется все. Но вот беда – я не мог забраться в стол к Ксаверию. Я разозлился на свое слюнтяйство до скрежета зубовного и, наверное, долго бы злился, но времени оставалось все меньше. «Ты не можешь найти бумагу – ищи что-нибудь другое. Начни сначала».

Чувствуя себя идиотом, я вернулся к двери, прошел к столу и сел. Сейчас должен был бы войти охранник с известиями о Мухине, но прежде было что-то еще. Вот он – треугольничек мышиной шерстки! Ну и что? Да то, что Кнопф двигал аппарат. Я прижал кнопку эжектора, крышка автоответчика поднялась. Как и положено внутри была кассетка. «Я забыл сменить», – сказал Кнопф. Я вернул крышку на место и включил воспроизведение.

Алисин голос на пленке был глуховат, но не узнать его было нельзя. С тихой яростью она произнесла: «И зарубите себе на носу, Кнопф, эта девочка была и останется под моим особым присмотром». Сразу же вслед за этим раздался гнусный голос часов в Алисином кабинете. Так и есть! Их вчерашний разговор, который я не высидел до конца. Ручаюсь, Кнопф готовился заранее. Очень может быть, что негодяй записал свои реплики и выдолбил их наизусть. Также уверен, что начал он с вопросов мелких, никчемных и пошлых. Пошлых – это уж обязательно, чтобы привести Алису в негодование. Нет, этой гадостной прелюдии на пленке не было, но Алисино презрение пылало в каждом слове. Скорее всего, он включил свой диктофон, уже приведя Алису в нужный градус настроения.

Получалось, что славный парень Кнопф явился к Алисе, желая избежать дальнейших бед. Предложения его были на удивление дурацкими, даже наивными, несмотря на несомненное паскудство. К примеру, Кнопф выдумал устроить при столовой клетушку, где содержался бы бродяга для опробования пищи. Затем он принялся излагать Алисе план проведения учений «Похититель». При этом в роли похитителя детей Кнопф видел почему-то меня. «Писатель, вот пусть и придумывает. А охрана пусть его».

Не могу сказать, как я разозлился! В кабинете Кафтанова затанцевали багровые кольца, и я едва не сбросил телефон на пол. Алисин голос унял мой гнев. К ее негодованию я не мог добавить ничего. Уловив оттенок подозрительности в том, как Кнопф упомянул Застругу, она назвала коллегу параноиком, а придуманные им учения и проверки – бредом олигофрена.

«Уж сразу и олигофрен», – сказал Кнопф и примирительно хихикнул. Затем он объявил еще один свой план, по которому детям полгода не следовало высовывать носу на улицу. А когда Алиса и в ответ на это жестоко высмеяла коллегу, он просто взмолился о том, чтобы хоть Аня Бусыгина была всемерно защищена от возможных напастей.

Интрига была хороша. Доведенная до белого каления Алиса отвергала все, что ни предлагал Кнопф, и мало помалу становилось ясно: кто бы ни были злоумышляющие против школы, именно она и есть их союзник.

Ближе к концу записи я узнал в словах Кнопфа некоторые идеи Ксаверия, но Алиса и тут не почуяла ловушки. Она сказала, что коллеге Кнопфу следует работать в Крестах, что для тюремного распорядка он со своими замыслами просто клад.

Я ненавижу такие коллизии. Когда по телевизору идет фильм, где симпатичный простак в самозабвении роет себе яму, я перескакиваю на другую программу. Не обязан я в конце концов смотреть на это живодерство.

Кафтанов был настолько деликатен, что внушительно откашлялся, прежде чем войти в свой кабинет. Я чуть было не проорал Ксаверию «Войдите!», но успел спохватиться, выбрался из кресла и быстро прошел к двери. Увидев меня, директор промурлыкал что-то одобрительное.

– Но у Алисы в самом деле грипп, – сказал он, отворяя скрытый в стене гардеробчик. – Коллега Кнопф расстроился безмерно. – Из-за приоткрытой двери слышалось, как Кнопф распекает кого-то.

– Поделом вору и мука, – сказал Ксаверий. – Если ты охранник, будь на посту. – А знаете, Александр Васильевич, я никак не думал, что Алиса может быть такой мегерой. Беднягу Кнопфа она едва не растерзала. А с чего бы? Пришли навестить.

Кнопф возник в дверях. Он, как видно, натешился страданиями охранника, и лицо его на глазах возвращалось в нормальное окостенение. Тут я им и доложил и про Мухина, и про Анатолия, и про безвестную мансарду на Петроградской.

Ксаверий Петрович неожиданно выругался, а Кнопф сказал, что все к лучшему, и что с Анатолием будет теперь разбираться тот, кого занесет нелегкая в мансарду.

– Верно, Александр Васильевич? – спросил негодяй. – Анатолий и в школе накуролесил и вам крови попортил. Марию Эвальдовну напугал…

Ксаверий, услышав женское имя, на секунду впился в меня взглядом, но тут же сказал, что хотя Анатолий и получил по заслугам, но вот Мухина все-таки жалко.

– Такая работа бодро отозвался Кнопф. – Что тут сделаешь? А вот Алису вы, Ксаверий Борисович, вовсе зря защищаете. Подумаешь, сопли у нее. Сидит дома вся в соплях, когда такие дела…

– Помилуйте, коллега, – проговорил Кафтанов, – то вы меня тащите проверять, не скрылась ли Алиса неизвестно куда, то вы злитесь, что никуда она не скрылась и гриппует, несомненно гриппует.

– Э! – яростно махнул рукою Кнопф. – Когда я думал, что она скрылась, да к тому же про Анатолия ничего мы не знали, с нее один спрос был. И в таком случае ей бы тоже какой-нибудь Мухин нашелся. – Кнопф фыркнул. – А теперь она – злостный симулянт!

Ксаверий ничего не возразил на эту галиматью. Он повернулся ко мне и сказал, что во-первых, Анюта Бусыгина просится навестить Алису, во-вторых, с Анютой поеду я.

– Ну, посудите сами, послать охранника, чтобы он стоял там столбом. Да Алиса от этого пуще заболеет.

Я отчетливо помню свое тягостное нежелание ехать к Алисе. Так же точно помню и свое удивление по поводу этого нежелания. Что ни говори, а дамочка была интересна мне чрезвычайно. Скорей всего я нашел бы приличествующую отговорку, но тут грянул Кнопф.

– Сущий бред! – объявил он. – В расписании – Барабанов. У Барабанова – урок.

Ярость моего одноклассника была такой искренней, что я решил ехать непременно, хотя бы просто назло Кнопфу. Тогда в кабинете у Кафтанова я даже и не вспомнил об Анюте, о том, что лежащий в мансарде Анатолий завещал эту девочку мне.

Кафтанов созерцал вспышку ярости Кнопфа совершенно спокойно, лишь новый оттенок любопытства заблестел в его остреньких глазках. Кнопф и в самом деле словно бы переступил какой-то порог. Ярость, гнев, злоба, досада – не знаю я, как назвать гремучую смесь, что переполняла Кнопфа, но ясно было, еще немного и перекорежит она Володьку и, может быть не его одного.

– Владимир Георгиевич, – сказал Кафтанов строго, – теперь у охраны пересменок. Самое время для хорошего инструктажа. Вы поняли меня?

Большие и малые предвестия катастрофы исчезли с лица Кнопфа, и он отправился. На пороге кабинета он обернулся и нерешительно (на удивление нерешительно!) проговорил:

– Я бы хотел забрать… – сделал движение к Кафтановскому столу, но словно натолкнулся на что-то. Директорский взгляд мерцал, покалывая Кнопфа.

– Нет, нет, – сказал Ксаверий Борисович, – такие предметы я держу подолгу. Но вы не тревожьтесь. Все будет в целости.

Кнопф дернул щекой и вышел.

Помню, когда я постиг педагогическую доктрину кафтановской школы, очень меня тревожило, как эти дети будут со мной здороваться. Амикошонства не терплю. Особенно в подростках.

Однако обошлось. Дети вполне традиционно вставали у своих мест, и даже производимый ими шум был совершенно таким же, как и у нас в школе. Впрочем, вру. Этот краткий гул, смешанный с грохотом, они то умудрялись растянуть и приглушить до призрачности далекого эха, а то выстреливали им гулко и коротко. Думаю, они не договаривались.

Но в тот день – черт дери! – в тот день они были беззвучны. Они поднялись и сели, как духи. Я не сразу понял, что случилось, потому что никогда прежде не видел столько испуганных детей. Когда же до меня дошло, я разозлился.

– Ну, – сказал я, усаживаясь на стол, – у вас, кажется пропала охота к расследованию. У вас, кажется, траур. Уж не ввели ли в школе телесные наказания?

Я гадко шутил, но я и не то бы сделал, чтобы вырваться из этой тишины. И голос раздался.

– Они еще пожалеют, – проворчал младший Лисовский – они еще не знают…

– Петька, – с каким-то даже отвращением проговорила Аня, – он же ничего, совсем ничего не знает.

Наверное они и в самом деле немного презирали меня. Да и как было не презирать? Цену своим импровизациям знал только я, для них все мои построения были хороши лишь на столько, на сколько они были забавны, а необязательность сладкого в конце обеда рано или поздно заставляет задуматься о необязательности кондитера. Стало быть, если я и мог выиграть сейчас, то лишь потому, что они не подозревали меня в педагогических происках.

Я тугодум, но вот это я понял тогда же в классе и тогда же я понял, что Ксаверий не платит мне лишнего. И даже в кутерьме тогдашних событий мысль эта основательно взбодрила меня.

Тем временем до детишек окончательно дошло, что конфидента лучше меня им не найти. Оставалось дожидаться, когда они поймут, что разговоры с посвященным конфидентом куда утешительней, чем пустые причитания и сочувственные вздохи.

О! Я узнал немало интересного в тот раз. Не думаю, что Ксаверий намеренно скрывал что-то. Вернее всего он рассчитывал, что распорядок жизни в его затейливой школе сам мало-помалу уляжется у меня в голове. Откуда ему знать, что уже лет десять я надежно прикрыт именно своей неосведомленностью.

А между тем по классу перекатился шум, и ребята заговорили. Они не перебивали друг друга и не выкрикивали, так что я быстро узнал все, что следовало. Вернее – то, что было важно для них.

Из всех закрытых школ школа Ксаверия Кафтанова была, быть может, самой закрытой. Закупоренные в четырех стенах, приговоренные к будущему супружеству дети выходили в Божий мир только скопом, только для того, чтобы увидеть нечто полезное и только под присмотром. Впрочем, (и это главное) любая чета из заключенных в школе могла выйти в свет. Это сопровождалось тягостными условиями и надзором, но сопровождающие лица из охраны готовы были к услугам, а молодые люди знали таксу. Так что ничего не стоило приехать в Царское Село, потерять охранника где-нибудь среди геометрических аллей Екатерининского парка, а самим скрыться в чаще Александровского.

Я, конечно, конформист, но на месте этих ребят сбежал бы от Ксаверия навсегда. Пусть они дети магнатов, но на людях ходить только под руку и говорить друг с другом только на «вы»… Как хотите, это – пытка. Если только не специально задуманная процедура. Погружаясь в противоестественные с точки зрения большинства отношения, волей неволей научишься это большинство не замечать. А что делать? Иначе и спятить недолго.

Замысел был несомненно гениальный, но хотел бы я знать, откуда это? От первых озарений Алисы или от неусыпной исполнительности Ксаверия?

А впрочем, куда удивительней было то, что идея происходящего несомненно привлекала детей. Им нравилось быть женихами и невестами. Другое дело, что они хотели быть ими на свой лад. И пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом плохо.

И вот – все рухнуло. Отныне юные пары могли выходить в свет только под присмотром немногих избранных педагогов и самого Ксаверия. Пытка становилась неотвратимой. Между прочим, я так и не смог узнать, во сколько охранники оценивали свою лояльность.

Наконец дети выговорились и молча ждали.

– Заболела Алиса, – сказал я, – когда кончится урок, Аня поедет ее проведать. Со мной. Вы поняли? – Мне показалось, они поняли. Я слез со стола и походил по классу.

– Не знаю, догадались ли вы, но школа на военном положении. Кругом живет город, и Новый год на носу. Подарки, елки, гуси с капустой, а тут четверо убитых, один искалеченный и стенка, за которой мы все ждем, что будет дальше.

– Ну, пусть стенка, – осторожно сказал кто-то. – Но откуда еще убитый? И кого искалечили?

– Ах! – Полным изумления взглядом я окинул их лица. – Вам не сказали? Так может, и мне не стоит?

Как они смотрели на меня! Как они ждали, что я расскажу им, что все вот-вот образуется. Пусть не сразу, пусть через неделю-другую, но образуется непременно.

– Справедливость торжествует, – сказал я. – В перестрелке убит Анатолий.

Аня приложила ладони к щекам, и лицо ее в ладонях точно остыло. Класс оцепенел. Не было восторга по поводу этой справедливости.

– Вот видите, кое-что знаю и я. Но главное все равно не это. – Они снова застыли, ожидая, быть может, что я объявлю конец света. Конец света и в самом деле неплохой выход, но с этим – не ко мне.

– Слушайте, – сказал я, – в это трудно поверить, но все наши беды ничего не стоят там, на улице. – я кивнул в сторону окна, и весь класс, как во сне, повернул головы навстречу серому свету петербургского дня. – Там, в городе на автобусной остановке один скажет другому, что полопался к черту водопровод и затопил Невский, и тот, кто услышит эту новость, хотя бы выругается. А вам – все равно. Для вас затопленный Невский все равно что разлившаяся Амазонка. Но будьте уверены, что страшные истории из нашей жизни – если бы мы решились рассказывать о них на улице – были бы для людей чем-то вроде историй из жизни фараонов.

Где-то за Уралом есть земля, где живут люди, которые вас поймут. Эта школа – кусок тамошней земли. Мы – на острове. Удивительный это остров! Здесь с нами те, до кого на самолете лететь соскучишься, а другие, которые видны из окон, они для нас дальше, чем Африка. Будь я фантаст, написал бы о таких чудесах роман. Но роман – чепуха. На таких островах случаются события, до которых никакому роману не допрыгнуть…

Я много раз вспоминал тот день и твердо сам для себя понял: не было в моих тогдашних импровизациях безжалостной игры. Ведь это же главней всего – знать для себя. А я знал. Вся эта цепочка была передо мною. Анюта, завещанная мне Анатолием (вот пропавшее звено), Алиса Черета, к которой я должен был явиться с какой угодно, но только не с перепуганной до смерти Анютой, загадочный Кафтанов, Кнопф и скрытые где-то в православной обители Ольга и Эдди.

– … Теперь представьте себе, что такое Якутия лет полтораста назад. Совершенно то же, что и нынешняя, но без самолетов, вертолетов и радио. А это значит, что сосланы в эту безнадежную глушь были не только каторжане, но и их охрана от последнего солдатика до старших офицеров. И приговорены они были к совместному проживанию.

Мы, нынешние, в два счета представим себе, что случись на каторге беспорядки, бунт какой-нибудь, и охрана тут же начнет палить. Но – остров, и тем, кто останется в живых, никуда потом друг от друга не деться. И никто на смену не придет.

Допустим, можно было всех каторжных перестрелять, только на этакое душегубство даже и теперь не всякий решится, а уж тогда тем более. К тому же и самый отчаянный каторжанин рассчитывал не на пулю, а на окончание срока.

И вот: осужденные, бесправные, беззащитные, а против них вооруженные, заранее оправданные, сильные. И что же? Стреляют, колют, бьют? Да ничего подобного! Договариваются. При малейшем недоразумении наряжают следствие, и офицеры в мундирах и с револьверами спокойно и с достоинством отвечают на вопросы следователей, а те следователи – каторжные.

Где-нибудь в Москве или в Петербурге – я уж про Лондон с Берлином не говорю – немыслимое дело. Но на острове – очень, очень может быть…

Если страшный суд когда-нибудь состоится, с меня за эти разговоры взыщут особо. Любой нормальный взрослый человек, окажись он тут, съездил бы мне по физиономии за эту безжалостную провокацию. Но я-то, я-то уже не мог быть нормальным!

Между тем мои намеки сделали свое дело, и всеобщее уныние сменилось мрачной яростью совсем не детского оттенка. Эта якутская история, я давно заметил, действует на умы сокрушительно. Особенно если не говорить, чем у них все эти вольности обернулись.

Вот что еще интересно. Ни тогда, ни позже я и мысли не допускал, что ребята донесут. И в самом деле – никто, ни один…

Я наскоро пристроил какой-то финал к своему повествованию, дождался, пока Анюта с Сергеем подойдут ко мне, объяснил мальчику, что он останется в школе, и мы вышли. Честное слово, его взгляд едва не прожег мне затылок.

Почему считается, что наивный человек непременно добр? Ведь вот думал же я, что меня с Анютой просто так выпустят из школы, и уж наивней этого трудно что-нибудь вообразить. А что наверху только что пел, каким Гапоном сам себе представлялся… Лучше об этом не думать.

Тот самый охранник, что рапортовал мне в кабинете Кафтанова, дожидался нас у дверей, и еще один мой промах стал ясен.

– Мне сказали, вы не водите.

Удивительное дело, никто не может представить меня за рулем автомобиля. И напрасно.

– Другое дело, – сказал охранник, – Но вот насчет прав…

Я немедленно разозлился, а в перспективе вестибюля возник Кнопф и замахал руками.

– Распоряжение Кафтанова! – гулко проговорил он.

Мы забрались в микроавтобус втроем. Аня дождалась, пока охранник усядется за баранкой, и назвала Алисин адрес. Будь на ее месте я, я проговаривал бы все цифры как можно яснее да еще назвал бы пару примет вроде балкона на фасаде или пивной будки на углу. Моя же спутница проговорила адрес, словно делая запись для памяти. И человек за рулем расслышал все прекрасно.

Когда мы приткнулись к тротуару у Алисиного дома, Анюта вышла, захлопнула дверцу, дождалась, пока водитель приспустит стекло и сказала, что два часа он может делать все, что заблагорассудится.

– Только не курите в машине, – сказала она, ежась на ветру.

У Алисиной двери я потянулся к звонку, но меня опередила Аня. Она достала ключ и отворила. Потом впустила меня, скользнула следом, и мы оказались окружены ароматной темнотой Алисиного жилища. Запах был чуть терпковат.

– Где выключатель, я не знаю, – сказала Аня, и тут же мягкий свет заполнил прихожую, и экзотический аромат словно бы стал слабее.

Алиса и вправду хворала. Глаза ее были красны и слезились. Она прижала ладонь ко лбу и мгновение смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Аню.

– Здравствуй, Алиса, – сказала девочка. – Это я открыла дверь, и не нужно смотреть так, словно я Кнопф переодетый.

Алиса только рукой махнула, и мы вслед за ней прошли в кухню.

– В комнату ни за что, – сказала она. – Будет с меня и того, что Кнопф с Кафтановым вломились. Представь, я лежу немытая, нечесаная, без лица, вся в соплях, и вваливаются эти двое…

Аня, слушая ее, обходила просторную кухню и легонько касалась расставленной, развешанной, разложенной Алисиной утвари.

– Сделай кофе Александру Васильевичу, – велела Алиса, и я подивился суровости ее голоса. – Вы ведь не откажетесь. Ведь так? Девочки редко могут сварить кофе как следует. Анетта может.

Покончив со светской беседой, она взглянула на Анютины проворные локти и с прежней суровостью проговорила:

– Ты пришла не одна и сама открывала дверь. Может быть уже и в школе все знают, что у тебя есть ключ? Я, честное слово, не знаю, в своем ты уме или нет. Может быть мир перевернулся? Кнопфа забрали в армию? Ксаверий Борисович пригласил Олега Застругу погостить у него недельку-другую? Что же ты молчишь, говори!

Алиса говорила с такой страстью, что, честное слово, мне показалось, сейчас посыплются затрещины.

– Мир не перевернулся, – Алиса отняла относа платок и взглянула на меня, словно изумляясь тому, что я заговорил. – Просто многое переменилось. – Мне казалось, что я спасаю Анюту от расправы.

– В добрый час, – откликнулась Алиса, и Аня подала мне кофе с пухлой пенкой. – Пейте, – велела Алиса и, сморкаясь и кашляя, снова принялась было за Аню, которая спокойно и толково отвечала. Я помалкивал, потому что слишком интересная получалась картина. Ну, во-первых, ничуть не смущаясь, девушки обсуждали школьные дела. И это могло значить только одно: о моих похождениях они знали гораздо больше, чем возможно было в заведении Ксаверия. Во-вторых, известие о смерти Анатолия Алиса встретила не то чтобы безразлично, но как-то чересчур спокойно, зато когда речь пошла о моих сегодняшних разглагольствованиях, она моментально взъярилась.

– Вы спятили, Барабанов! Вы либо спятили, либо провокатор! Стоит детям только шевельнутся, и Кафтанов затянет гайки намертво. А в школе больше нет Анатолия. И Заструга, да! да! наш ненаглядный Олег Заструга тоже черт знает где.

По всему выходило, что раненый Анатолий не смог передать Алисе ни слова. Я встал и вышел в прихожую. В благоухание и мягкий свет.

Увидев меня с револьвером, Алиса от гнева зашлась в кашле, а прокашлявшись, стала ругаться, как извозчик. На Аню ее ругань не произвела ровно никакого впечатления. Она подошла ко мне и коснулась рукояти. Я держал револьвер за ствол.

– Алиска, Алиска, – сказала девочка чуть нараспев, – Это папин.

Их взоры сошлись на мне, я брякнул револьвер на стол и рассказал о нашем с Застругой знакомстве.

– О! – сказала Алиса, Если бы я хоть на маленькую секундочку подумала, что все сорвалось из-за вашей дурацкой прыти… Я бы пристрелила вас. Как не хочу говорить кого! – Не отнимая скомканного платка от носа, она завладела револьвером и подняла его вровень с моей переносицей. – Прямо здесь, – выцедила она, не разжимая зубов. И тут же внимательно и спокойно оглядела оружие. – Три патрона, – сказала она презрительно. – Немного же вы, Барабанов, навоюете с тремя патронами. Хотя для вас и этого должно быть слишком. Вы хоть стреляли из него?

– Анатолий стрелял из этого. – Анюта в свой черед завладела оружием. – Я видела.

– На глазах у ребенка! – Алиса окинула меня яростным взором, но тут же повернулась к Ане. – И это он дал пистолет Анатолию?

– Он. А с ним была тетка.

Алисино личико от досады покривилось.

– Какая тетка? Зачем тетка? Почему неизвестные люди лезут и лезут?

Я убрал револьвер в карман.

– Не смейте называть ее теткой. Забудьте про нее.

Крепеньким круглым подбородком Алиса нацелилась на меня. «Как заговорил. Ты послушай, Анюта, как заговорил».

Странно, но эти наскоки совсем не злили меня, я только почувствовал, что непременно надо занять руки. Цепляясь за изнанку кармана, я вытащил револьвер и принялся нянчить его в ладонях. Он был горячий, будто живой. Как видно, у Алисы была температура. Я спросил ее об этом и без всякой задней мысли посоветовал лечь. Когда же дамочка и от этих слов пришла в бешенство, я потребовал, наконец, объяснить, что происходит. Я объявил им, что мне тысячу раз плевать на Застругу, что меня тревожат только собственные дети. Положим, не только дети, но это уж их не касается. «Та тетка». – сказала Анюта с мрачным удовлетворением.

«Ладно», – разозлился и я. – «За последние пару дней уже двое грозились застрелить меня из этого револьвера. Да-да». – сказал я свирепо глядевшей Алисе. «Бог с ним, с Застругой, мы с ним квиты. В конце концов я у него револьвер отобрал». «Какая наглость!» – задохнулась Алиса. «Наглость – тыкать человеку стволом в живот, вот это – наглость. Но я не обижаюсь. Попал в историю, значит попал». Алиса что-то такое хотела возразить, но я уж и сам был в нужном градусе настроения и цыкнул на нее и грохнул ладонью по столу. «Извольте объяснить, за что пострадал бедный доктор Воловатый? Почему у Анатолия произошло сражение с охраной? С какого боку-припека в этой истории Кнопф и Прага? При чем тут Наум?»

Алиса в раздумье поглядела на меня. «Анетта», – сказала она, – «А сделай-ка ты ему еще кофе. И черт с ним, раз уж на то пошло, сделай и мне. А вы, Александр Васильевич, не хотите ли вы сказать, что Наум грозился застрелить вас?» «Ни в коем случае. Чистое недоразумение. Мы с Наумом по-братски целились друг в друга. Анатолий, вот кто грозился пристрелить меня, если я не пообещаю оберегать Аню».

«Говорила я тебе», – сказала Анюта, подавая кофе. – «Вот он говорит, что револьвер отнял у Олега. Ладно. Пусть. Но мы-то с тобой знаем, что Олег эту штуку как раз Анатолию и привез. Что же это он – отнял, чтобы Анатолию передать?»

«Мерзость!» – сказала Алиса. – «Ненавижу не понимать, что происходит. Анетта, его же в школу Кнопф привел!» Но Аня ничего не ответила Алисе, только смотрела на меня исподлобья.

Я хлебнул кофе и сам не знаю почему попросил у Алисы сигаретку. Я никогда не видел ее курящей, и просьба моя была бессмысленной и отчасти нахальной. Но Алиса вдруг залилась ярким румянцем, так что от гриппозной бледности не осталось и следа, распахнула дверку висячего шкафика у себя за спиной и выложила на стол пачку. «Держу для гостей» – отчетливо сообщила она Анюте.

«У каждого свои слабости», – сказал я, обращаясь к кофейной чашке. – «Вот, скажем, я: по собственной слабости оказался в хозяйстве у Кафтанова». «Еще раз повторяю», – сказала Алиса без прежнего металла в голосе. – «Вас нашел Кнопф, вас привел Кнопф, только вы ничего не видите, не знаете, не понимаете».

Я на три ее «не» хоть и кивал, но тут же возразил, что не совсем же мне мозги отшибло. «Или Заструга последний раз явился за Аниной подписью в школу только для того, чтобы всю процедуру я увидел? Заструга своей особой явился, чтобы показать: валяйте, мол, действуйте. А что до револьвера, так и не собирался он его передавать. И очень правильно, что не собирался. Пуля – дура! Да я-то не дурак!»

Последнее сказано было бойко, очень бойко, так что и Анюта посмотрела на меня с любопытством.

«Мне все равно, откуда вы о моих похождениях знаете, да и выбор невелик. Либо Наум, либо Анатолий, царство ему небесное. Но ответьте, успели они вам о моих детях рассказать?» Тут Алиса кивнула, и Анюта удивленно на нее посмотрела. «Ага. Так какого черта ходите вы вокруг да около? Я у вас на крючке сижу – крепче не бывает. Уже и собственную дочь пришлось спрятать неизвестно где. Неужели не ясно, что в этом во всем у меня собственный интерес? Да такой интерес, что вам, ненаглядные мои, больше и рассчитывать не на кого. Ну, разве что Заструга сейчас из-под стола выскочит и за дело возьмется».

Про Ольгу я ввернул, потому что у меня была слабая надежда: что-то такое Алиска знает и в яростном своем увлечении проговорится. Но – не вышло. Уловки моей она попросту не заметила. Только и сказала мрачно: «Мы тут ни при чем».

«Пусть ни при чем. Все равно же я буду из кожи лезть, чтобы они целы остались и к себе вернулись. Но чтобы от меня польза была, надо мне понимать, что тут делается».

Крохотными беззвучными глотками Алиса опустошила чашку, притянула к себе Анюту и заговорила.

Славная у нее получилась история!

Володька Кнопф появился в школе первым. Он достался Кафтанову вместе со школьным зданием. В обычной школе, которая была там прежде, Кнопф преподавал биологию. Был он голодный, услужливый и злой до лютости. Злобность свою он скрывал, но Алиса его раскусила сразу же. «Ах, Барабанов, я и сама девушка не обтекаемая». К тому же коллега Кнопф так лихо раскассировал бывших своих учеников по разнообразным учебным заведениям, так умело обошел бестолково негодующих родителей, что Кафтанов был очарован, а Алиса махнула рукой и решила, что излишняя злобность происходит от одного только недоедания. И что все образуется.

Потом закончили ремонт, потом привезли удивительных детей, а вместе с ними появились педагоги не чета Кнопфу. Тут для Кнопфа закончилась пора фаворитства, и на некоторое время он, по словам Алисы, стал просто невыносим. «Я добрых не жалую, Александр Васильевич, добрые – мяконькие, и никакого в них проку. Но этот… Знаете, у него одно время было прозвище – стерва».

Но и тут мой школьный друг не оплошал. Когда Кафтанов готов был отсечь «член страдающий», он вдруг явился в директорский кабинет и поведал окруженному сиянием Ксаверию нечто такое, после чего разговор о расставании с ним более не заходил. «Знала бы я, как обернется, не сидела бы сложа руки!»

За Кнопфом осталась охрана и вообще все, что Кафтанов осторожно называл «неотъемлемой часть существования». Мало этого – Алиса готова была отдать голову на отсечение, что всю систему безопасности Кнопф и придумал. «И я вас спрашиваю, Александр Васильевич, где он этого набрался?»

Первое время магнаты то и дело налетали на Ксаверия и пытались уличить его в измене. Но Кафтанов взял с ними такой тон, такими строгостями обставил каждый шаг незваных гостей, что мало помалу они оставили школу в покое, и только иногда насылали своих комиссаров. С этими Кафтанов и вовсе не церемонился. Думаю, именно его бестрепетность и внушала магнатам необходимое почтение. (Тот явный трепет, который я видел в день приезда Лисовского, объяснялся, конечно, трагическими происшествиями накануне.)

Заструга оказался прав кругом. Школа благоденствовала, и в нефтеносных топях настал Золотой век. Даже мятежная Алиса говорила о том времени с нехарактерным придыханием. «Дети! Дети! – восклицала она, – Главное, что дети научались любить». Однако бдительности Алиса не теряла (у истерических дам этот инстинкт угасает последним) и вскорости заметила, что коллега Кнопф заметался. Сначала он оказался в числе совладельцев булочной неподалеку от Таврического сада, потом взялся торговать чем-то электрическим, потом купил подвал и открыл зоомагазин. В зоомагазине у Кнопфа была анаконда, которую он рассчитывал продать за немереные деньги, и дело почти сладилось. Но покупатель обязательно хотел знать «Мальчик или девочка?» Кнопф вилял, сделка откладывалась. В конце концов несчастное существо околело от гриппа и ночью было затоплено в Фонтанке.

Обо всех этих событиях Алиса доложила Ксаверию, и директор назначил Кнопфу умопомрачительное жалованье.

Кнопф притих, но очень скоро оказалось, что его почтовый ящик в электронной почте ломится от сообщений. Неизвестно откуда выскочившее сообщество славян-эмигрантов бомбардировало Кнопфа сообщениями о готовности отгрузить всевозможное барахло. Откуда они выскочили? Как они нашли Кнопфа?

Алиса опять забила тревогу, но поскольку новый промысел Кнопфа был куда респектабельней торговли гадами, Кафтанов беспокоиться не стал. Алиса осталась один на один со своими подозрениями.

Поначалу она думала, что славяне-эмигранты рано или поздно окажутся фикцией. Но нет. Мало того, что они уверенно торговали поношенной одеждой, в их действиях появилась идейная подкладка. В электронных посланиях Кнопфа призывали распространять информацию, быть проводником славяно-эмигрантской идеологии и вообще – не дремать. «Даю вам слово, Александр Васильевич, негодяй работал на братьев-славян не за страх, а за совесть». Я не выдержал и спросил, каким образом удавалось прослеживать все файлы Кнопфа? Алиса поджала губы, но сообразив, что меня стесняться нечего, рассказала. Оказывается, у нашей очаровательницы имелся знакомый программист («Не смейте даже думать ничего лишнего!»), который и сочинил для персоналки Кнопфа тихий и незаметный вирус. Этот вирус не доставлял Кнопфу никаких хлопот, он лишь дублировал переписку и отсылал дубликаты Алисе.

Так вот, в один прекрасный день Кнопфу предложили заняться распространением книги, в которой говорилось о блестящих перспективах славянской эмиграции. Кнопф заюлил, но оказалось, что без этой книги не видать ему поношенных джинсов. Отступать было некуда.

И вот тут Алиса показала чудеса изворотливости. Она явилась в почтовое отделение, где Кнопф должен было получить высланные ему две книги, и неизвестным мне способом договорилась с тамошним персоналом и завладела посылкой. То, что Кнопф в последствии не поднял шуму из-за этой пропажи, лишь укрепило Алисины подозрения. К тому же братья-славяне прислали Кнопфу взамен потерявшихся другие экземпляры.

Некоторое время Володька ходил с этими книгами туда и сюда и пытался собрать заявки, но вскорости все заглохло. Еще по электронной почте у Кнопфа допытывались, какой тираж готова поглотить Россия, еще он пытался просить на продажу чего-нибудь другого, как вдруг переписка оборвалась. Кнопф перестал отвечать. Один только раз он поздравил с именинами какую-то Марту Смрчек в Праге.

«Стоп, – сказал я, – а не найдется ли у вас этой книги?» Алиса вышла из кухни и тут же вернулась с толстенным альбомом. Странное то было издание. Издательство называлось «Славянский круг», а пафос альбома состоял в том, что славянам-де повсюду хорошо, и потому надо им в это самое «повсюду» немедленно расселяться. «Нечего тут смотреть, – сказала Алиса, – глупость немыслимая». В руке у нее появилась расческа, и она что-то такое принялась поправлять у Ани в прическе. «Анетта, Анетта, – сказала она, – во всем должен быть расчет. В прическе – тоже». Я перевернул несколько толстых страниц. «Вы настойчивый человек, – заметила Алиса, – но эта книга пуста, как турецкий барабан». «Не дергай меня за волосы. – сказала Аня. – Да что же ты? Ай!»

«Вы нашли, вы что-то нашли?» – вскинулась Алиса. Она оставила растрепанную Анюту, обошла стол и встала у меня за плечом.

«У вас есть лупа?» Я слушал, как Алиса постукивает ящичками, ворошит всякую мелочь. Потом она явилась с дорогой квадратной линзой, и я подивился – на что ей? Она протянула увеличительное стекло мне, но я усадил за книгу ее, а сам вышел в прихожую, где оставил портфель.

«Боже мой, – сказала Алиса, подняв глаза мне навстречу. – Моя бабуля говорила: „На всех дураков не напасешься кулаков“. Я же не удосужилась просмотреть эту чертову книгу. Анетта ты только посмотри. Но вы, Барабанов, вы знали, определенно знали. А откуда?»

Я положил перед Алисой Ольгину венчальную фотографию, переждал первое изумление и объяснил то, что понимал сам.

«Погодите Барабанов, вот будет номер, если и Кнопф… Да нет, определенно он видел, видел. Я считаю». – сказала она, спустя мгновение и живо левым указательным пальцем сложила в ладонь все пальцы правой. Когда все было подсчитано, оказалось, что коллега Кнопф после получения книги побывал в Европе, а во-вторых, вернувшись оттуда, развил лихорадочную деятельность. Он искал, искал, как одержимый, но веселый вирус в его машине не мог помочь Алисе. Кнопф избегал электронной почты. Мобильник, пейджер, автоответчик, он купил разом в одном магазине, как покупают в супермаркете снедь к обеду. Тогда же он выучился говорить по телефону, обходясь угуканьем, хмыканьем и прерывистым дыханием. Один только раз Алисе удалось застукать его. Какой-то чудак сам прислал ему депешу. «Я запомнила, потому что…» Тут Анюта внимательно посмотрела на нее, и Алиса покраснела. «Словом были причины запомнить эту фамилию. У меня тогда был автомобиль, и вышла одна история… Его зовут Исай Кляцкин. Он по автомобильным делам».

Я забрал у Алисы фото, вышел, убрал его. Потом выругался в пустую прихожую и вернулся в кухню. У девушек на лицах была некоторая растерянность.

«Вы знали Кляцкина». – сказала Алиса. «Ровно наоборот. Кляцкин знал меня». Я рассказал ей про аварию, рассказал про Женину смерть, зачем-то рассказал о нашей с Ольгой жизни вдвоем…

«Да, да, да», – сказала Алиса деловито. – «Я вспомнила». И действительно, ей вспомнились интересные вещи. Спустя пару недель после появления письма от Кляцкина Кафтанов озаботился вдруг поисками священника для школы. «Ксаверий похож на дурака? То-то! Он как пить дать понимал, что из этой затеи ничего не выйдет. Вот именно концепцию школы (тут Алиса заметно напряглась) религиозное сознание не примет никогда. Значит, идею ему вдавили наши расчудесные родители. Только я не знаю, кто насел на Ксаверия. Может, это был олух царя небесного, а может, Лисовский…» «Лисовский – не олух?» «Нет-нет, – строго отозвалась Алиса, – Только не олух. Так вот, насели так крепко, что едва епархия отказалась обсуждать наши дела, Ксаверию велели найти светский эквивалент попа. А коллега Кнопф во всеоружии. И находит вас, и приводит вас… А что если вся эта свистопляска только для того, чтобы открыть на вас охоту?»

«Не на меня», – сказал я. Алиса поднесла к глазам увеличительное стекло и посмотрела в книгу. «Хватит любоваться моей дочерью. Вы о ней не знали и не ведали, когда Анатолий громил охрану, а Анюта сидела у Воловатого. А не потому ли Анатолий громил охрану, что не дали ему увести Анюту? А?»

Затрепетали Алисины покрасневшие от насморка ноздри, но я не дал ей взорваться. «Идея, ненаглядная моя Алиса, пришла противникам в голову одновременно. Только Заструга почему-то спешил, а Кнопф (или кто там на самом деле?) копал потихоньку. Богатая же идея! Дочь моя, гримированная под Анюту уезжает домой, а кто-то думает, что это именно Анюта, гримированная под мою дочь. И кого тогда искать, а главное – где?»

Девушки вдруг нахохлились, и беседе пришел конец. Никакие намеки, никакие предположения, никакие шпильки не могли их оживить. Они только ерзали и взглядывали на меня исподлобья. Когда же терпеть их безмолвные вздохи не стало сил, Алиса снова отправила Аню варить кофе.

Итак, мы сидели по разные стороны стола, и я говорил за всех. Потом, как всегда с опозданием, до меня дошло: Алиса может прекратить мои наскоки тут же, тем более, что этот разговор мерзит ей необычайно, а машина у подъезда, и в школе нас ждут.

«Будь по-вашему, – сказал я самым молодецким голосом. – Не тот солдат, так этот. Я вытащу Анюту из школы. Не знаю, как, но вытащу. Мне некуда деваться, но мои дети должны вернуться в Хорн целыми и невредимыми. – И тут я сорвался. – Скажите мне, прекрасная мисс Черета, вы ведь этого ждали? Вы терпели мои рассуждения, потому что брезговали объясняться со мной! Как же, все сделано, сказано, человек загнан в угол, все это видят, и только он, бестолочь окаянная, не понимает!»

Смутись тогда Алиса, я бы усомнился во всем, и, смешно признаться, разочаровался бы в ней. Но не смутилась она нисколько. Гулко, утвердительно высморкалась и сказала, что со своей стороны приложит все силы.

По дороге домой я мусолил все сказанное и вдруг обиделся. Обиделся неожиданно и так глупо, что покраснел и проехал свою станцию. Ну, в самом деле, кто меня тянул за язык, зачем было поминать Наума? Сказал, что должен знать расстановку сил – и солгал. Какая к черту расстановка! Попросту ждал, что взмахнет Алиса своим просморканным платком и скажет: «Как же этот я забыла? Наум, Наум, непременно Наум! И пистолет у него, по-моему…»

Взмахнули мы платками – черта с два! Стоило мне вспомнить про Наума, лицо у Алисы одеревенело, ни дать ни взять – Кнопф. Тут же оказалось, что Анюту заждались в школе, Алисе пора прилечь, а мне задуматься о дальнейшем течении событий.

Ладно, я боюсь за детей, я трушу за себя, но почему же Наум – священная корова?

Дома я очухался, покормил старика и вызвонил Манечку. Барышня Куус явилась и с порога грянула:

– Отдайте Пеклеванову его паршивые баксы! Не дает проходу.

– Он забудет, как вас зовут, Машенька.

– Ничего он не забудет. И сахар мой будет есть, и кофе пить, и таскаться за мной. Я для него – ваша, и эти баксы в его уродской башке превратились в кусочек меня.

Я обнял Манечку.

– Неужели вы и в самом деле моя, барышня Куус?

– Ох, да, – сказала Манечка печально. – на прошлой неделе я попробовала жить сама по себе. Слезы, слезы, слезы. – Она сделалась так грустна, что сердце больно сжалось. – А вот Оля и Тэдди… Какая у вас дочка! Когда-нибудь, когда у всех будет хорошее настроение, вы покажете мне фотографию жены.

Старик за стенкой убавил звук у телевизора и засвистел. Он старательно выводил: «Ты не пой, соловей, возле кельи моей…» и я вдруг почувствовал, что время тает, как мятная карамелька.

– Машенька, мне надо спрятать старика. Но спрятать старика куда попало нельзя.

Моя грустная девочка качнула головой и сказала, что их дача зиму напролет пустует, что телевизор там есть, и что вчера она взяла в «Коллоквиуме» отпуск.

– Мне очень страшно, – сказала барышня, – но жить сама по себе я разучилась. Не тревожьтесь, миленький вы мой.

Я поцеловал Манечку и почувствовал, что она плачет.

– Ну глупости, глупости! – И размазала слезы. – Я уже не плачу. А что с тем человеком? Ах, Господи, с тем, что перед школой… С ним все… То есть он вернул вам пистолет?

На удивление легко я солгал, что Анатолий поправляется, что револьвер у него, и что тревожиться решительно не о чем.

– Ух, – сказала барышня Куус. – У него лилась кровь, а он стрелял… Я не стала бы сидеть с ним на даче.

* * *

На другой день поутру старик собственными руками достал из почтового ящика конверт с путевкой в санаторий, которую Манечка изготовила накануне, забежав на полчаса в «Крллоквиум». Печать «Коллоквиума», которую Манечка приложила к бумаге для верности, он изучал так долго, что я забеспокоился.

Потом за нами приехала Манечка. От нее пахло холодом и разогретым автомобилем вместе. Ярко-синие лыжи привязаны были к багажнику на крыше. Манечка заметила, что я смотрю на них.

– Так уж, – сказала она.

Старик угнездился в машине, сказал, что опоздавших не ждут, и мы поехали.

Мы потеряли уйму времени, выбираясь из города окольными путями, но коллега Кнопф чудился мне на каждой улице. Страшные бетонные заборы, вдоль которых мы крались, были покрыты уродливыми пятнами краски, щербинами и извилистыми трещинами. «Стенка», – сказал старик отчетливо, и барышня Куус поежилась.

Часа полтора мы ехали по автостраде, и ветхие кое-как прикрытые снегом клочки леса становились просторнее и мощнее. Потом автомобиль юркнул в еловую темень, дорога, как мышиный хвостик вильнула, и Машенькин дом появился. Их было десятка два этих домов на свободном от ельника пространстве. Огромной параболой они охватывали березовую рощу, а там, где ветви параболы широко распахивались, выгибалась речка. Темная торфяная вода еще не схватилась льдом, и даже издали видно было, как точит она противоположный берег.

Покуда мы ехали, старик успел снять боты. Он выставил ноги из автомобиля, и пока я обувал его, шумно втягивал воздух. Потом он пошуршал припорошенными листьями и без колебаний направился к нужному крыльцу.

У ступеней он остановился, повел мощным изогнутым носом и снова принялся вбирать воздух с такой силой, что, казалось, первый невесомый снег сейчас взметнется и оголит бурые листья, пожухлую траву и аккуратные, похожие на могильные холмики гряды. Наконец старик надышался, отыскал зрячим оком нас с Манечкой и прокашлялся.

– Каков у нас распорядок? – он отвернул рукав, поводил большим пальцем по часовому стеклу. – Я, кажется, русским языком спрашиваю. Когда обед?

* * *

В школьном вестибюле было тихо и пусто. Восхитительно пусто и тихо. Ни на что особенно не надеясь, я поклевал согнутым пальцем Алисину дверь, и она, к моему изумлению отозвалась.

– Вашими молитвами, – загадочно начала она. – В школе ползучий бунт. Наслушались вас, требуют… Причем удивительно – господина Барабанова не выдает никто. Что вы на это скажете?

– Интеллигентные дети.

– Знаю, знаю, – досадливо отмахнулась Алиса. – Но коллега Кнопф беседовал с ними – и ничего. Ксаверий говорил с ними, и опять пустой номер. При этом не дураки же кругом. Все прекрасно понимают, кто смущает народы. Да слушайте же вы! – прикрикнула Алиса и выхватила у меня из пальцев говорящие часы. – Вот что пришло мне в голову… «Десять часов, пятнадцать минут», – проговорила чертова машина.

* * *

Если бы спортзал не был вотчиной Кнопфа, я бы говорил с детьми только там. В конце концов, все эти приборы для совершенствования плоти сами по себе абсолютно безопасны.

Теперь уж можно сознаться. Пару раз по вечерам, когда я твердо знал, что Кнопфа нет и не будет, я спускался в это уютное ущелье, где почему-то, как в кинотеатре, светились багровые лампочки с черными стрелами. Я сидел на ступенях у двери, и стрелы были нацелены на меня.

– Кнопф, – спросил я, когда после разговора с Алисой спустился в подвал, где он тиранил детей. – Скажи, Бога ради, что значат эти черные стрелы?

Кнопф отчетливо скрипнул зубами.

– Шурик, – сказал он, глядя на детей, – ты гнешь свою линию…

– Ну, во-первых, друг мой, мы живем в свободной стране, где каждый гражданин имеет на это право, во-вторых, неужели ты думал, что я стану гнуть чью-то чужую линию? В-третьих, я тебя, Кнопф, предупреждал!

– Ты скотина, Барабан. Тебе деньги, деньги платят. А ты норовишь… Негодяи молчат, но каждому дураку ясно, кто воду мутит.

– Каждый дурак это вы с Ксаверием или еще кто-нибудь?

Царица небесная! Он же обиделся на дурака! Раскис лицом, оттопырил нижнюю губу и стал глядеть на сторону. И хоть впору было пожалеть себя, мне стало жалко Вову Кнопфа. Впрочем, лицо его быстро вернулось к обычному состоянию.

– Погоди, Барабанов, – пригрозил он. – Еще за тебя Ксаверий возьмется…

Ксаверий явился незамедлительно. Он точно открыл тайный люк у себя в кабинете и рухнул к нам в подвал. И вошел.

Вот на кого был похож Кафтанов – на пулю. Коротенькую, крепкую, грозную, одну из тех, что сидели в барабане.

– Все в сборе, – сказал Кафтанов, обводя взором и зал, и детей, и нас с Кнопфом. Дети, между тем, явно прислушивались, и даже ихние тренажеры стали лязгать аккуратнее.

– Нагрузки не должны ослабевать, – сказал Ксаверий, глядя Кнопфу в подбородок. – Нас вынуждают замкнуться в стенах школы? Пусть, мы не растеряемся. К тому же, Владимир Георгиевич, пока у нас нет долгих прогулок и ярких впечатлений, эти ваши агрегаты единственный способ сжечь адреналин. Шутить с адреналином – ну нет!

Железные звуки набрали прежнюю силу, адреналин не интересовал никого.

А как ваши дела? – спросил Ксаверий пространство перед собой. Голос у него был мерзкий, картонный, и я понял, что отвечать надо мне. Директор, однако, продолжил. – Мне почему-то кажется, что дела ваши идут замечательно. Дети в вас души не чают, начальство не посягает на ваши интеллектуальные порывы и в то же время исправно платит. Боюсь только, что за всеми делами и событиями… – Ксаверий сделал красивый жест, словно заключая в одну сферу детей, тренажеры, Кнопфа. – Я не успел показать свой интерес к вашим занятиям. А он велик, уверяю вас.

Раздался звонок, и дети вышли из зала. Ксаверий вдруг собрал губы в тугую, злую гузку.

– Ко мне, господа, ко мне! – повернулся и пошел прочь из зала.

Из трех патронов на одном царапина, буду звать его Ксаверием.

В кабинете Кафтанов оперся руками о стол и долго вглядывался в свое темное отражение. Они словно собеседовали о чем-то, а Кнопф, негодник, злорадно сверкал глазами, словно эта парочка успела посвятить его в свои замыслы.

– Не позвать ли Алису? – молвил Кафтанов.

Кнопф дернул головой так энергично, что почудилась мне рябь, пробежавшая по бездонной полировке.

– Нет так нет, – послушно сказал Ксаверий и взглянул на меня. Вот и первые признаки чрезвычайного положения: все молчат, потому что не знают, как быть, а вперед выходят коменданты и завхозы, потому что им – все равно. Впрочем, Кнопф… Нет, с Кнопфом все было иначе.

– Ну так вот, – проговорил Кафтанов и сделал паузу, словно ожидая, не скажет ли чего Кнопф. Но Кнопф внушительно молчал, и директору пришлось продолжить. – Барабанов, вы настоящая пятая колонна! Я говорю вам это у себя в кабинете и без свидетелей, потому что не могу схватить вас за руку. – Кафтановский голос обрел обычную глубину и силу. Ксаверий Борисович даже не заметил, как встрепенулся Кнопф, услышав, что мы с директором говорим без свидетелей.

– Что вы наговорили детям?

– Ну, – сказал я, – разве все упомнишь?

– Не выкручивайся, Барабан, – проговорил Кнопф угрожающе, – не егози. Дети мне рассказали.

– Вот и славно, – откликнулся я. – Дети рассказали тебе, ты расскажешь мне, мы с тобой Ксаверию Борисовичу растолкуем. – Кнопф немедленно взъелся, но Кафтанов мановением розовой ладони успокоил его. Коллега Кнопф все-таки помнил еще свое место.

– В сущности все просто, – сказал директор. – Мы должны сохранить идею. Мы превращаемся в педагогический кокон. Жестокие обстоятельства вынуждают нас к этому. И тут вы бьете по самому слабому месту.

– Ты не прост, Барабан, ох, не прост, – опять снахальничал Кнопф, и опять Ксаверий царственным жестом унял его.

– Подросток, даже если его родители очень богаты, не обладает специфически взрослой прозорливостью. Он не может предвидеть беду и изготовиться к ней. На это есть мы. Вы понимаете? Какие бы головокружительные планы мы ни вынашивали, предусмотреть опасности и, лавируя, обойти их нам следует в любом случае. Иной раз детям придется чем-то пожертвовать. Но мы способны сделать так, чтобы жертва не была тягостной. Подросток не заметит своей жертвы, а между тем, безопасность его будет сохранена. Но тут вы неизвестно зачем начинаете смущать детей. Нет, не просто смущать. Вы успели понять слабые места системы и словно бы подсказываете детям, куда верней ударить.

В продолжение Кафтановского монолога Кнопф, не отрываясь, глядел в полированную столешницу, словно директорское отражение подавало ему какие-то знаки сверх сказанного.

– А зачем это? – проговорил он, отрывая взор от стола. – Зачем Александру Барабанову сумятица, зачем наши трудности? Только не думай, Барабан, что твои драгоценные речи подслушивали. Нет! – вскричал с пафосом Кнопф, и, по-моему, Ксаверий слегка перепугался. – Итак, все ясно, – пояснил он снисходительно, и с лицом его произошла уже знакомая метаморфоза. Лик окостенел, взор налился ртутной тяжестью. – Законами Ньютона детей не взбунтуешь, химическими реакциями не расшевелишь. Только ты, Барабан, больше некому!

«Сам, дурак, виноват», – подумал я и, глядя мимо Кнопфа, рассказал Кафтанову о таксе, по которой получала охрана. Директора было разгневался, но Кнопф не повел и ухом.

– Я предупреждал, – сказал он отражению Ксаверия. – Охрану надо было менять давно.

– Но ведь гадость, гадость же…

Коллега Кнопф поднял взор от стола и всей его тяжестью словно вдавил меня в кресло. – Ксаверий Борисович, – сказал он. – Вот все и открылось, и хватит нам препираться. Кто мог господину Барабанову рассказать о взимании сумм за безнадзорное гуляние? Значит, был разговор с воспитанниками про обиды и притеснения. Был, был, был!

Раздалось жуткое клацанье. Ей Богу, не слышал я, чтобы хоть когда-нибудь человек щелкал зубами Кнопфу подобно. Но времени на удивленье не было.

– Ну да. Я говорил с детьми. Дети растеряны, напуганы, а меня между тем для разговоров сюда и брали. Так? – Ксаверий, ожидая подвоха, осторожно кивнул, а Кнопф свернул на сторону шею и снова ударил зубами, как пес, поймавший блоху. – И отпираться, уважаемый Ксаверий Борисович, я не собираюсь. Были некоторые исторические аналогии, были параллели. И если теперь дети настаивают на своих неотъемлемых правах и при этом грозят так, что вам и в самом деле не по себе, значит – они меня правильно поняли.

– А знаешь ли ты, Барабан, что если бы не было здесь Ксаверия Борисовича…

– В самом деле, Ксаверий Борисович, очень жаль, что мои беседы с детьми проходили без вашего благожелательного участия. Наверное, это не бросалось в глаза, я старался быть сдержанным, но ваша педагогическая концепция увлекла меня с самого начала. А иначе этих бесед не было бы вовсе.

И вот я вижу, как все рушится. Забота о безопасности (мое почтение коллеге Кнопфу!) вдруг вытесняет все. Но позвольте, господа, если ваша цель безопасность, то не проще ли вернуть детей родителям? Но родители оставляют детей под вашей опекой, Ксаверий Борисович. Значит они ждут чего-то большего, чем существование безущербное для тела, они, как и я, веруют в высшее предназначение школы.

– Провокация! – сказал Кнопф.

– Нет, нет, здесь все тонко, – возразил Ксаверий.

– Мы, конечно, можем замкнуть детей в непроницаемую оболочку. – «Мы!» – фыркнул Кнопф. – а коллега Кнопф убережет их от всех напастей. Но рано или поздно юноши, которые пока еще берегут своих избранниц трепетно и нежно, почувствуют, что беречь их, собственно говоря не от кого и не от чего. Что же тогда? Пустота, господа! Инстинкт мужчины-защитника и нежного хранителя угаснет. Страшусь даже подумать о том, во что превратятся дети, лишенные стержня существования. – Словно бы превозмогая волнение, я набрал полную грудь воздуха и с шумом выдохнул. Ксаверий почему-то внимательно следил за Кнопфом.

– Но! – я поднял указательный палец и встряхнул его, как градусник. – Куда больше меня страшит другое. Вы, Ксаверий Борисович, не отдаете себе отчета в том, насколько жизнеспособна ваша концепция воспитания. Вернее всего посеянные семена уже дали добрые всходы, и стремление хранить и защищать никуда не денется. В созданном нами замкнутом пространстве оно найдет злодеев поблизости. И тогда трудно предположить, каким мутациям подвергнутся детские души. Еще трудней представить себе родительский гнев.

Тут сполохи ярости оставили вырубленные черты Кнопфа, и озабоченность смягчила их. По-моему, он ясно вообразил последствия гнева магнатов.

– Ух, Барабан, – сказал коллега Кнопф, – изолировать тебя надо, вот что.

Директор прищемил кончик большого пальца зубами.

– Жаль, – сказал он, – действительно жаль, что я не удосужился побывать на ваших уроках. Меня убедили в том, что это не более как словесный транквилизатор, а вот поди ж ты.

– Болтовня! – сказал Кнопф, стараясь на меня не глядеть. Но Кафтанов переглянулся со своим отражением, придавил столешницу крепенькой ладошкой и предложил коллеге Кнопфу тут же переговорить ну, скажем, с Олегом Застругой и узнать его мнение о грядущих переменах, и тут же связаться с Лисовским и обсудить с ним высочайшее мнение Заструги…

Кнопф скукожился и сказал, что не его это дело, и что Заструга сложный, очень сложный человек и к тому же не берет трубку.

– Кто я и кто Заструга? – подытожил Кнопф, постреливая глазами то на Кафтанова, то на меня.

– Чудно! – обрадовался Кафтанов, а я, было подумал, что вы меня от должности отстранили. Так вот. Коль скоро Александр Васильевич проникся педагогической доктриной, имею право предположить, что он знает и путь спасения этой доктрины.

– Нет не знаю. Но угадываю, как искать. Наилучшим решением было бы небольшое землятресение или выход Невы из берегов. Коллегу Кнопфа убивает бетонная плита, вы, Ксаверий Борисович, отрезаны в своем кабинете бетонными завалами. Я вывожу детей…

– Скотина, – сказал Кнопф вполголоса.

– … и мы вместе налаживаем жизнь среди хаоса. Злодеи и негодяи, которые, судя по всему и вправду присматриваются к нашей школе, тоже вынуждены бороться за существование…

По-моему, Я чересчур лихо начал. Легкая нервная тень легла на лицо Кафтанова. Лишенные слов мысли тревожили его куда больше сказанного. Ксаверий чувствовал их присутствие и это его томило.

– Ну, ладно, – сказал он и стремительно взглянул на меня. Если на свете есть человек, который принюхивается взглядом, то это – Ксаверий. – Дети возбуждены сверх меры. Еще немного, и выход будет один – карцер. Тут Барабанов говорит дело. Вы, Владимир Георгиевич готовы отвести в карцер, ну, скажем, Лисовского?

– В школе есть карцер? – изумился я.

– В школе должно быть соответствующее помещение, – наставительно сказал Ксаверий. – Вы не ответили, коллега Кнопф.

Кнопф выругался непотребно, но на Кафтанова это не произвело впечатления.

– Не готовы, – подытожил он. – А через час, самое большее – полтора наши воспитанники предъявят ультиматум. Да, да, Кнопф, ультиматум! После вашего розыскного разговора они желают говорить только так. Думаю, что ни стекла бить, ни мебель ломать они не станут. Не те детишки.

А что вы скажете, Кнопф, если они потребуют вашей головы? А ведь намекали. Да что вы на меня так смотрите, друг вы мой ненаглядный? Я, разумеется, не стану отрезать вам голову. По крайней мере, повременю. Но что касается расставания с вами, то это невысокая цена за благополучие школы.

– Я сознаю свои ошибки, – сказал Кнопф ужасным голосом.

– Скажите, Кнопф, вы атеист?

Кнопф кивнул.

– Раз так, вам будет легче принять кару от меня. Ведь если кара заслужена, ее и принять легче. Верно?

Кнопф с ненависть посмотрел на меня и кивнул снова.

– Итак, – продолжал Кафтанов, словно вдалбливая в Володькину голову, – вы очень хотите остаться в школе. Вы страстно хотите остаться в школе, и я был бы непростительно неловок, если бы не использовал это. Ксаверий подался вперед, словно собрался нырнуть в темный омут полировки.

– Я сам пойду к ним, – мрачно сказал Кнопф.

– Ну, ну! – подбодрил его Кафтанов.

– Я пойду к ним и скажу, что все, что я говорил, отменяется.

– Вы заметьте, Барабанов, я до сих пор не знаю, что он наплел детям, когда выпытывал, что им наговорили вы. Ну же, Кнопф!

– Я сказал, что ноги Барабанова не будет в школе. Он ведет подрывные разговоры.

– А после этого все и разгорелось. Да? Знаете, Владимир Георгиевич, у меня большое искушение заключить с детьми мир ценой усекновения вашей головы. А теперь соображайте, что вы, лично вы можете сделать, чтобы школа успокоилась?

– Я пойду к ним, – угрюмо повторил Кнопф.

– Так, – кивнул нетерпеливо Кафтанов.

– Я им скажу, что чрезвычайное положение отменяется, что охрана новая, что она не возьмет с них ни копейки.

– Не надо, – перебил я. – Покупка охраны это их, если хотите, завоевание. Это способ сосуществования детей со школой. Это одна из доступных им степеней свободы. Если убрать, будет хуже.

– Замечание несомненно циничное, но точное. Теперь вы, Кнопф. Не кажется ли вам, дорогой коллега, что всякое чрезвычайное положение в этих стенах могу отменять и вводить только я? И, буде вы выступите с таким заявлением перед воспитанниками, не решат ли они, что директором стал именно коллега Кнопф. У них ума хватит, не сомневайтесь. А как только они об этом задумаются, бунт наш вспыхнет с новой силой. Или вы, Владимир Георгиевич, думаете, что дети от вас без ума?

Ксаверий хоть и злился, но в сарказмы свои вслушивался с удовольствием, потому и проглядел злобой наливший взгляд Кнопфа. Все-таки не стоило его так дразнить.

– Ладно, – молвил Кнопф. – Раз вы хотите, я скажу, что меня перевели в дворники. Меня в дворники, а Барабанова – в директоры.

– Кнопф, – сказал Ксаверий укоризненно, – я очень надеюсь, что вы валяете дурака. Барабанов ни за что не станет директором. А вам никто не позволит быть дворником. Извольте придумать что-нибудь другое, что-нибудь более осмысленное, что-нибудь действительно нужное школе.

– Водитель автобуса.

– Отлично! Вы будете явно, недвусмысленно наказаны в глазах детей, но на каждом выезде их безопасность останется за вами.

Вот тут я ждал взрыва. Я надеялся на него. Но Кнопф оскалился, как японец, шумно вдохнул-выдохнул и – согласился. Итак, времени у меня оставалось всего ничего.

* * *

– Это мне нравится, – сказала Алиса. – Вы перестаете понимать, что к чему ровно тогда, когда приходит время действовать.

Я начал говорить, едва переступив ее порог, и мы так и стояли в прихожей. Красавица смотрела на меня с раздражением.

– Кнопф – злопамятная, самолюбивая скотина. И если он этот разговор вытерпел и в школе остался, жди беды.

Я, было, сделал движение, но Алиса ни говорить, ни двигаться не позволила.

– Это вы вроде поняли. Так какого черта!? – Почти прокричала она. – Какого черта вам еще? Действовать пора, Александр Васильевич. Теперь уже все равно, какой вы. Понимаете? – Она цепко ухватила меня за рукав, втащила в кухню. – если вы и правда недотепа, тогда плохо. Всем плохо, понимаете? Только кроме вас, увы, это сделать некому.

– Господи Боже мой! Что сделать, что?

Алиса яростью своей захлебнулась и только взглядом жгла меня с минуту.

– Беда, – сказала она наконец. – Если вы не сумеете без промедления изъять Анетту из школы, все пропало. Кнопф готов на все. Если ему скажут: «Кнопф, стань женщиной, а не то – выгоним», он наденет юбку. Но будет уже поздно. Вы этого ждете? Уж кажется ясно, что он подбирается и к Ане, и к вашей дочке, так вырвите у него Анюту из-под носа. Ну, не я же, не я должна это делать!

Она вдруг прервала пламенные речи и ловко, быстро собрала ужин. Печаль смягчила ее красивое лицо, и оно стало милым. Алиса уселась против меня, посмотрела, как я орудую вилкой и проговорила неожиданно мягко:

– Придется, придется, Александр Васильевич. Послезавтра детей везут на лыжную прогулку. В ознаменование возвращения к нормальной жизни. За рулем Кнопф. В ознаменование торжества справедливости. С детьми – вы. Ксаверий сказал, что они к вам прилепятся и будут кучей. Вы на лыжах стоите?

– И я должен с этой прогулки…

– Да, милый вы мой, да. А вы запомните адрес, где я буду ждать Анетту. – Она назвала адрес, один из тех чудовищных адресов, что гонят человека в заневские безжизненные кварталы. – Там, кстати и для вас местечко будет, если лучшего не найдете. Больше я вам ничем не помогу. Мне не нравятся ваши глаза.

– Ладно, я надену темные очки.

– Чем зубоскалить, выпейте лучше водки. Самую малость.

– Все очень вкусно. – сказал я, и она махнула рукой, словно досадуя на то, что голова моя занята дребеденью.

– Вы не спросили, куда решено ехать, – сказала она в прихожей.

– А вы знаете?

– Ясно, нет. Вы, кажется, справитесь, Барабанов.

* * *

Сильнейшее было искушение зайти в «7.40» и пригласить Наума поучаствовать в завтрашнем мероприятии. Не решился. Да и к тому же я не знал, что говорить ему. День клонился к вечеру, а никто не сказал мне ни слова. Пару раз я специально оказывался на пути у Ксаверия Борисовича, но директор дружелюбно встряхивал головой, плотно стискивал своей ладошкой мою ладонь и – ни слова. Потом я говорил перед детьми. Видимо, Кнопф и в самом деле покаялся, потому что дети были спокойны и придирались ко мне вполне дружески.

Наум не шел из головы весь день. Думаю, штука здесь не только в том, что мне хотелось с кем-то поделить ответственность. Мы с ним целились друг в друга, угробить друг друга могли, а вот – удержались. Что ни говори, узы…

Я ушел домой, когда почувствовал: дальше мелькать в школе просто глупо.

В комнате у старика на полу рассыпаны были деньги. Я собрал бумажки и пересчитал их. Ровно две тысячи. Надо полагать, он обронил их при сборах и теперь изводит барышню Куус расспросами и бестолковыми поисками. Я отчетливо почувствовал запах Машенькиной кожи, и голова пошла кругом. Если буду цел, непременно женюсь на барышне Куус. Она будет упираться, а я все равно женюсь.

Потом зазвонил телефон, и кто бы знал, чего мне стоило переждать четыре звонка! Я снял трубку, и очаровательный Ксаверий сказал все, что ожидалось.

– Зимний лес накануне Нового года. – сказал он. – Прекрасно!

Однако и он не сказал, куда мы едем.

– Я думаю, вы решите это с Кнопфом. Не хочу вас связывать.

Ай да Ксаверий! Неужто все его сарказмы, обращенные на коллегу Кнопфа, были представлением, разыгранным для меня? Впрочем, если и так, выбора нет. И отдельное спасибо начальнику за наступающий Новый год. Кабы не Ксаверий, я и не вспомнил бы об этом.

Я открыл дверь в лоджию, пошарил в промерзшем барахле и втащил в комнату ведро с песком. Прошлое новогодие мы были с барышней Куус, и зеленое деревце прожило в песке две недели. Песок был оледеневший и я поставил его к батарее. А кто мне и теперь запретит поставить елку?

Я уже ложился спать, когда затерявшаяся в газетах трубка разыграла позывные из Бетховена. Похолодев и тут же облившись потом, я схватил ее. Султана Магомедовича просили.

Черт! Черт! Черт! Я запретил себе думать про Ольгу. Да и о чем тревожиться? Монастырь! Твердыня!

Для радости я позволяю себе вспоминать Эддино «Great!» Ресторатор голландский…

* * *

Поутру я минуту или две бестолково шлепал по квартире. Наступающий день, страшный и неповоротливый, уже висел на плечах. Я помахал кое-как руками, присел с десяток раз и ожил. Потом вытащил в прихожую ведро с песком, взял в кухне ложку и насыпал песку в старый Ольгин гольф. Тугой, тяжелой колбасой я ударил по косяку, и будь на месте косяка Кнопф, ему бы не поздоровилось. Странно и глупо – когда я упрятал гольф с песком в портфель, я почувствовал себя уверенным и сильным.

* * *

Через вестибюль навстречу мне шествовал бодрый Кнопф с двумя парами лыж.

– Молодец, Барабан! – похвалил он меня неизвестно за что и описал рукою круг, точно собираясь вонзить указательный палец в пол. Таким манером он обычно отправлял детей в спортзал, и раздражение охватило меня. Но физкультурный зачин сегодняшнего дня был предопределен. Я смолчал и двинулся вниз.

В раздевалке у Кнопфа на сдвинутых стульях лежал длинный пластиковый мешок. На крючок, что высовывался из верхнего его конца, была наколота записка: «Брбн» – моя, надо полагать, фамилия. Я расстегнул молнию, похожую на крупные стиснутые зубы, вытряс из мешка лыжный костюм цвета адского пламени и стал переодеваться.

Когда я поднялся в вестибюль, Алиса тихонько говорила с Аней. Завидев меня, она растрепала ей волосы, легонько поцеловала в висок и оттолкнула от себя. Потом повернулась ко мне, оглядела пламенеющий наряд.

– Я вам сочувствую. Кто бы мог подумать. Кнопф – изобретательный парень.

Явился Кнопф, с видимым удовольствием оглядел мой наряд и сказал, что на снегу меня видно будет за версту.

– Никто не заблудится, – объявил он жизнерадостно. – Но должен сказать тебе, Шурик, детишки не рвутся в лес. Детишки опасаются. По части свободной жизни ты их подзавел, спору нет. Но смотри, что у нас выходит – свобода не в радость.

Я разозлился и чуть было не сказал Кнопфу, что он дурак. Алиса успела вмешаться.

– Коллега, – сказала она, глядя Кнопфу в левое ухо, отчего ухо тут же заалело. – Неужели вы, получив жалованье, тут же тратите его на первую попавшуюся дрянь? Головой не дергайте. Если я говорю дрянь, значит дрянь. Почему это все должны терпеть ваши спортивные издевательства?

– И верно, издевательства, – осклабился Кнопф. – Конечно, издевательства, раз их даже на Барабанова не заманишь.

– Ну вот, – проговорила Алиса, взглядывая на меня. – Обмен ударами начался. Не перестарайтесь, коллеги.

* * *

Кнопф против ожидания не соврал. В автобусе в сером городском утреннем полумраке сидели две пары. Лисовский со своей суженой (я почему-то с трудом запомнил, что ее зовут Ниной) и Анюта с Сергеем. В нашем отрочестве мы бы наверняка разбежались по автобусу, эти пары занимали две первые двойки сидений справа и слева от прохода. Лисовский приподнялся и простуженным голосом сообщил, что они рады меня видеть. Потом он сказал, что ехать нам не меньше часа, и что они надеются, что я не буду молчать всю дорогу. Я покосился на Анюту. Она отгрызала заусенец, и лицо ее было скрыто волосами. Мне впервые пришла в голову мысль о Сергее. С ним-то что делать? И почему мне об этом ничего не сказала Алиса?

– Александр Васильевич, – раздался простуженный голос Лисовского. – Вы, может быть, думаете, что остальные испугались? К вашему и не только к вашему сведению – никто не испугался. В школе грипп.

«Может быть, не стоит рисковать?» – спросил я, и Кнопф принялся оглаживать баранку, как живую. «Нет», – сказал Лисовский, глядя ему в спину. – «Во-первых, мы хотим в лес, а во-вторых, мы хотим убедиться».

– Убедились? – спросил Кнопф, включая двигатель.

– Почти, – ответил Лисовский.

– Значит, в Юкки? – спросил Кнопф.

– В Юкках горы, отозвался Лисовский, – а в автобусе беговые лыжи. Александр Васильевич, выбирайте.

– Комарово.

Не могу сказать, что Кнопф расстроился. Ему было все равно, вот что.

* * *

Я ведь и в самом деле что-то такое рассказывал, пока Кнопф твердой рукой вел автобус на другой конец города. Уже и Анюта перестала глядеть исподлобья и позволила Сергею завладеть своими несчастными пальцами, и беспокойная Нина перестала ловить взоры своего повелителя. Но в окнах справа промелькнул буддийский храм, и я вспомнил, что мне предстоит. Нет, конечно, я и не забывал об этом, но сейчас, когда город иссяк, и свободное пространство брызнуло во все стороны снежными полями, голыми суставчатыми растениями, и, главное, бредущими в отдалении маленькими людьми, я ощутил, что именно сегодня мне предстоит впервые сделать что-то необратимое. Я поглядел в уверенную спину Кнопфа и малодушно подумал, что может быть, эта езда и есть уже свершившееся похищение, и уже поставлена последняя точка и нечего суетиться…

– Господин писатель, – сказал Кнопф, не поворачивая головы, – я этих ваших комаровских подъездов не знаю. Куда рулить будем?

Еще глупость. Я уставился Ане в лицо, точно надеясь усмотреть какие-то знаки. Она отвернулась. За окнами между редкими придорожными соснами перелетала стайка воробьев, будто горстку дроби кто-то подбрасывал над сугробами.

– На заливе ветер, – сказал я. – Не будем помогать гриппу. Сворачивай к Щучьему озеру, Кнопф.

«Анька», – сказал Лисовский, когда мы вышли из автобуса. – «Давай сложим костер. Мы сходим туда, туда и туда». – Он махнул рукой в синеющие за озером дали. – «А потом вернемся и зажжем его».

– На лед не пущу, – сказал Кнопф, – и не мечтайте.

Мерзкая дрожь началась у меня в пальцах. Я смотрел, как ребята застегивают крепления, как пробует ботинки Кнопф, распахиваясь в шаге, и вдруг обнаружил, что и сам стою пристегнутый к лыжам. Когда? Как? Дико это было.

Впрочем, и Кнопф был не лучше. Не сходя с места, он делал свои гигантские лыжные шаги и уже почти растянулся до шпагата, когда изумленные нашим оцепенением ребята заговорили.

– Владимир Георгиевич, – Сергей встал перед неутомимо двигающимся Кнопфом, чтобы попасться ему на глаза. – Вот лыжня с флажками. Мы идем в лес.

Медленно-медленно Володькино лицо ожило. Он шаркнул лыжами последний раз.

– С маркированной трассы не сходить, – проскрежетал он. Оглядываясь на нас, дети втянулись в прибрежный лесок.

– Барабан, – сказал Кнопф почти человеческим голосом. – Зачем тебе рюкзак?

– Бутерброды с бужениной и фляжка коньяку.

– Я выпью твой коньяк, а если ты… хоть пальцем… Ни грамма не получишь!

– Не дури, Кнопф, ты за рулем.

– Ты зануда, Барабан.

Тут я неожиданно для себя – точно судорогой пробило – попытался ударить коллегу Кнопфа острием палки, но он с непостижимым проворством уклонился, возник у меня за спиной и так наподдал мне по затылку, что я рухнул лицом между лыж. Я быстро очнулся. Кнопф сгреб меня за плечи и поставил на ноги.

– Не вынуждай, – сказал он. – Что мне тебя при детях молотить? А не будешь рыпаться, я тебя аккуратненько вырублю, никто и не заметит. Ах! – и лежит Барабанов.

– Кнопф, скотина, зачем ты звонил в Прагу?

Перед глазами у меня плыло, слегка подташнивало, и вопрос о Праге был не более чем конвульсией удрученного разума. Но во взгляде Кнопфа промелькнуло смятение.

– Молчи, – прошептал он прямо мне в ухо. – Молчи, я ведь и правда хочу закончить все аккуратно. Да и на что тебе жаловаться? Дочку свою ты спрятал грамотно, клянусь честью, я не знаю, где твоя дочка! Хотя в толк не возьму, зачем ты ее прятал? Ты подозрительный тип, Барабан. Но мне на это плевать. Чтобы не было паники, чтобы не было визгу и писку, ты пойдешь по лыжне и нагонишь ребят…

– Не могу. Кажется, у меня сотрясение мозга.

Кнопф выругался.

– Нет у тебя сотрясения. Хлебни коньяку, съешь бутерброд и отправляйся. Иначе – пеняй на себя.

Он выпустил меня, отступил на шаг и просунул руку за пазуху. За пазухой он нащупал нечто и ухватил это нечто покрепче.

Аккуратно без лишних движений я снял рюкзак. Голова и в самом деле побаливала. Отстегнул клапан и распустил шнур, который стягивал горловину. И тут раздался визг. Анин голос бился в соснах, и я застыл, согнувшись над рюкзаком. Побледневший Кнопф медленно отвел от меня взгляд и повернулся к лесу. Я оттолкнул уткнувшееся в ладонь горлышко фляги, выхватил из рюкзака тугую, набитую песком колбасу, скользнул к оцепеневшему Кнопфу и что было сил хлестнул его по затылку. Володькина голова дернулась, будто я переломил ему шею, и тут же оборвался визг. Я бросился к соснам, но из-за деревьев навстречу мне уже выходили дети. У Анюты дрожали губы, а палки она бестолково погружала в снег и мучительно выгибала брови, точно силясь сбросить что-то со лба. Я стал махать Сергею, и он, умница, понял. Забежал сбоку и успел. Он подхватил Аню, и та не упала, но мягко опустилась на присыпанные снегом кочки. Лисовский подошел ко мне вплотную, силясь что-то произнести. Впрочем ясно было и так. Поверженный Кнопф издал невнятный звук, по-собачьи мотая головой, стал на колени и принялся ощупывать воздух в поисках опоры. Я метнулся к нему и зачем-то позвал:

– Кнопф!

Володька перестал мычать, склонился, вдавил лицо в снег и глухим, идущим из-под земли голосом сказал, что со мной будет. И тут же рядом со мной раздался голос Сергея:

– Александр Васильевич, Аня молчит и не шевелится.

– Шурка, – проговорил Кнопф заплетающимся языком. – Идиот. Я же тебя отпустить хотел.

Сергей схватил меня за руку.

– Аня лежит!

Что мне оставалось? Я оттолкнул мальчика, чуть отступил и снова ударил Кнопфа. Володька лязгнул зубами и упал. Дальнейшая суета была омерзительна. Я неловко и, видимо, больно разжимал Анюте зубы, расплескивал по бледному личику коньяк; перекатывал с боку на бок громоздкого Кнопфа, обматывал ему лодыжки и запястья скотчем и выворачивал его карманы. Тяжелого и неподвижного, как истукан, Кнопфа я прислонил к автобусу и уже хотел оживлять коллегу коньяком, как вдруг дети подали голос.

– Что случилось? – спросил юный Лисовский. – Кто он? Кто вы? Почему это все?

Тут до меня дошло: пока Кнопф не в автобусе, оживлять его не следует. С великим трудом я втащил его и уложил в проходе между креслами. Тем временем очнулась Анюта и напугала всех. Она поднималась, делала шаг и падала. Вставала, цепляясь за Сергея, и снова садилась в снег. Девочка была пьяна, но, слава Богу, я не стал объяснять этого. Я стиснул пальцами ее запястье, замер ненадолго, шевеля губами, и велел заносить ее в автобус. Дети были на месте и дети безмолвствовали.

К фляжке с коньяком Кнопф присосался прямо-таки безобразно. Я отпустил его голову, он стукнул затылком в пол и поперхнулся. Теперь Кнопф был в норме. Я затащил его в кресло, и он, нисколько не стесняясь, обматерил меня.

– Я еще закричу, – посулил он. – Ты еще не знаешь, какая у меня глотка…

– Давай кричать вместе. Кто кого перекричит?

– Идиот, Барабанов. Идиот. Твои шуточки кончились. Кричи, хоть лопни, слушать тебя некому. – Тут он умолк, а мне пришло в голову, что со связанным Кнопфом можно не церемониться. Я отошел к ребятам, которые сгрудились на заднем сиденье, выложил бутерброды и громко и отчетливо попросил их достать термосы. Мне нужно было, чтобы Кнопф все это слышал, а в слухе его после двух моих ударов я уверен не был.

– Владимира Георгиевича вы должны кормить тоже, – проговорил Сергей, не глядя на меня.

– Молодец! – я чуть было не хлопнул мальчика по плечу, но с фамильярностями лучше было повременить. Как кстати он это сказал!

Я пошарил у себя в рюкзаке, потом взял кружку с кофе, бутерброд и, не торопясь пошел по проходу в сторону Кнопфа.

– Ладно, – сказал Володька, – я буду кушать, но своими руками. Я брезгливый. А ты пока думай. – Он поднял запястья, предлагая мне немедленно освободить его, а я поставил снедь на сиденье сзади.

– Ладно, – ответил я ему, – я не буду кормить тебя, но ты все же объясни, почему у тебя нет оружия.

– Оружие есть, – сказал Кнопф значительно. – Но не у меня. Но стоит мне только…

Я отлепил полосу пластыря от кружки и одним удачным движением заклеил Кнопфу рот. Он испугался, испугался по-настоящему! Я повернулся к ребятам и велел им есть и пить, не дожидаясь меня. Потом перепихнул Кнопфа в соседнее кресло, сел рядом с ним и показал ему револьвер.

– Кнопф, – прошептал я ему в ухо, – если ты пикнешь сверх положенного, я выстрелю тебе вот сюда. Понял?

Кнопф непристойно покраснел и кивнул.

– А теперь мы еще пошепчемся. Я уду шептать, ты будешь кивать. Ну-ка отвечай, там на выезде на шоссе нас ожидают твои люди? – Кнопф заерзал и кивнул. – А скажи мне, не те ли это двое, что крутились у моего дома? – Снова утвердительное движение и свирепое пыхтение сквозь пластырь. Я обернулся к ребятам. Благонравно попивая из кружек, они напряженно вслушивались. Интересно бы узнать, отчего визжала Аня и отчего она визжала так вовремя?

– Кнопф, негодяй, – сказал я, – а ведь ты со своими лазутчиками непременно договорился, что подашь им какой-нибудь знак. Вот, дескать, все у меня о'кей. Ну? – Кнопф сидел неподвижно. – Зайдем с другой стороны, – сказал я терпеливо. – Ты им знака не подаешь, и они едут за нами. Рано или поздно я их замечаю, и тогда тебе – каюк. Ты не поверишь, но я решил застрелить тебя. А куда мне деваться? Я бы и рад выйти сейчас из автобуса, но ведь поздно. Рассуди, я два раза стукнул тебя по башке при детях, склеил тебе руки-ноги… Нет, я не могу выйти из автобуса. Лучше я расклею тебе рот, и мы договоримся.

Мы договорились. Пока Кнопф пил кофе, мне пришло в голову, что окажись я на его месте, я сопротивлялся бы еще меньше. Нельзя сказать, что эта мысль меня удивила, не было во мне геройства. Но она меня глубоко опечалила. Вот странно-то.

Кнопф сел за руль. Знакомая «Нива» осталась у грязного сугроба на обочине. Я сидел наискосок от Кнопфа, прикрыв револьвер курткой. Когда миновали Зеленогорск, я велел ему съехать на обочину и оставаться за рулем.

– Я довезу, – сказал Володька, как в лихорадке, – тебе – никак.

– Сбрось скорость, – сказал я. – Хочешь сидеть за рулем, сиди. Но сбрось скорость.

– Не вздумай подойти ко мне! – заорал Кнопф. – Не смей бить меня по голове! Меня связать… Меня, Кнопфа! – Начиналась форменная истерика. Я боялся подойти к нему, боялся посмотреть на детей.

– Кнопф, – сказал я так спокойно, как только мог. – Я вижу, ты решил разбить автобус и угробить всех.

– Да! – ответил Кнопф, пожирая асфальт глазами. – Я дождусь подходящего места – и все.

Я встал и демонстративно сунул револьвер в карман.

– Я пошел назад к детям. Впереди ровная дорога, утесов и обрывов нет. Ты можешь врезаться в подходящее дерево, Кнопф. Если повезет, убьешься насмерть. Если нет… сам понимаешь. Ты скажи, что нам с тобой делать? Имей в виду, мы с ребятами останемся целы.

Я повернулся и пошел по проходу. И тут же долгий автомобильный гудок наполнил салон. И чем дольше звучал он, тем медленнее двигался автобус, пока не застыл у подступившей к дороге кромки леса.

Кнопф лежал лицом на руле. Потом он начал говорить такое, что вытерпеть было никак нельзя. Я ударил его в третий раз.

* * *

Как видно, мы пришлись по нраву неторопливым чухонским богам. Нас никто не остановил, в баке хватило бензина, я ни во что не врезался. У дачи барышни Куус я велел детям дожидаться, погрозил спутанному по рукам и ногам Кнопфу и вышел.

Старик стоял на крыльце и обводил взором белые окрестности. На нем был неизвестный мне тулуп и какой-то треух а налипших опилках. Я окликнул его.

Честное слово, мы обрадовались оба и обнялись от души. Смрад стариковства, который он распространял последние годы, исчез, от него пахло печной золой, сухим деревом и свежим снегом. Потом отец легонько оттолкнул меня и, проверяя палкой ступени, сошел с крыльца.

– Пора гулять, – молвил он.

– Где Манечка?

Старик указал палкой в белое пространство и двинулся по тропке. Чудовищные мохнатые валенки с галошами были на нем. Сроду я этих валенок не видел.

Помню, я успел удивиться тому, как уверенно уходит старик в незнакомые окрестности, и тут же неслышно появившаяся Манечка обняла меня. Я почему-то не сразу догадался повернуться к ней лицом, и Машенька, сдвинув шапку мне на лоб, целовала затылок.

– Знаете, Александр Васильевич, с ним совсем не трудно, но я его почему-то боюсь. Он привез с собой кучу денег и три раза в день пересчитывает их. Он смотрит на меня так, словно никогда не видел и зовет «сударыней».

У Мани на ладонях были свежие ссадины. Я поцеловал их.

– Старик рассуждает просто. В неизвестном доме и люди должны быть неизвестны. Вот мы вернемся в город, и он живо вас признает. Гармония. Но вот что: куда старик двинулся так уверенно? Откуда на нем тулуп и валенки?

Манечка не отвечала. Она смотрела мне за спину, и глаза ее распахивались все шире. Я обернулся и едва не покатился с крыльца.

По выбитой в снегу узкой тропке шел, пошатываясь, Кнопф. Руки его по-прежнему были склеены, и Лисовский с Сергеем держали его за рукава. Девочки теснились позади.

– Александр Васильевич, – сказала Манечка, ловя уплывающий взгляд моего коллеги, – я его помню.

– Александр Васильевич, – сказал Лисовский серьезно, – по-моему, ему чего-то надо.

* * *

Вот здесь события приняли странный оборот. От бестолкового мира, от событий, в которых я ни черта не мог понять, но все же участвовал и, судя по всему, играл какую-то роль, от всего этого нас отделяли белые поля, леса, длинная дорога. К тому же мне пришло в голову, что собравшаяся на даче у барышни Куус труппа более всего подходит для представления старинной загадки «Волк, коза и капуста». В этой загадке полагается еще мужик, управитель козы, капусты и волка. По всему выходило, мужиком быть мне. Но мне вдруг так захотелось, чтобы Кнопфа хватил кондрашка, что стало ясно – мужик из меня никудышный. К тому же неожиданная бойкость старика, который ушел неизвестно куда.

Мне вдруг пришло на ум, что лучше бы не показывать барышню Куус Кнопфу в этом доме, лучше бы исчезнуть ей, пока Володька Кнопф бессмысленно хлопает глазами и таращится по сторонам.

– Мадам! – сказал Кнопф отчетливо. Он-таки совладал с головой и глядел ясно. – Я вас узнал. В тот трагический день… – Тут он застонал и с опаскою принялся ощупывать голову, точно боясь, что она вот-вот скатится с плеч.

– Александр Васильевич! Мальчики! Что же вы ждете? Он же болен, ему же нельзя на снегу…

– Не болен! – проговорил Кнопф, отмахиваясь склеенными руками от мальчишек. – Вероломное нападение… Три подлых удара… Имейте в виду, мадам, Барабанов – негодяй.

Барышня Куус посмотрела на меня с боязливым почтением и тут же кинулась поднимать повалившегося навзничь Кнопфа. Что-то с ним было неладно после моих ударов.

Мы затащили его в дом и уложили на широкий клеенчатый диван, Бог знает, с каких пор сохранившийся в семействе Куус. Сердобольная Манечка принесла ножницы, чтобы освободить Кнопфа, но ножницы я у нее забрал. Я стал объяснять ей, как опасен Кнопф с развязанными руками, но коллега вдруг как-то особенно страшно уронил голову с подушки и не то захрапел, не то захрипел. Мы с Манечкой испугались чрезвычайно. Правда, Анюта тут же сказала, что она видела, как спал Кнопф во время ночного дежурства.

– В точности так. Только руки не были связаны. И по голове его перед этим никто не бил.

Барышня Куус особенным взглядом окинула Аню, всем велела идти умываться, а мне шепнула, что мы, несомненно, вылечим Кнопфа. Тогда я не обратил на ее слова никакого внимания, так как явился, стуча палкой, старик и начал требовать обед. Потом он наткнулся на детей, на Кнопфа на диване и напустился на Манечку:

– Мотня! Суетня!

Таким бойким я старика не видел давненько. Помню, я тогда мельком подумал о целебной силе свежего воздуха и тишины и переключился на Кнопфа.

Ясно было, что рано или поздно здоровая натура моего коллеги возьмет свое, и он очухается, и что я стану с ним делать? И вот заодно: что мне делать с детьми? Можно было отвести Анюту по адресу, который нашептала Алиса, а прочих перед этим высадить где-нибудь в городе. Но не побегут ли они в милицию? И что в это время будет делать Кнопф? Кнопфа я боялся таскать с собой и еще больше боялся оставить на Манечкино попечение. Тем временем, судя по характерному шуму, внизу садились обедать. Теперь еще и съестного понадобится куда, куда больше.

Я поглядел в маленькие окошки второго этажа. Обзор был превосходный, но если господин Лисовский возьмется искать своего сынишку, никакой обзор мне не поможет… Старикова тропка самым беспардонным образом проходила по чужим делянкам и заканчивалась у четвертой по счету дачи. Новое дело! Мне не хватало только папашиных таинственных свиданий.

Стоп! Главного мы все-таки достигли! Покуда со мною Кнопф и Анюта, мои дети в безопасности.

Я свесился с крохотной галерейки и стал звать Манечку.

Манечка взбежала по узенькой лестнице, следом за мной вошла в комнату.

– Здесь холодно, Александр Васильевич. Что нам делать, если вы простудитесь? – Она обхватила меня так крепко, что у нас обоих захватило дух. – Холодно, холодно, – шептала она, – ты обними меня крепче, крепче, мы не замерзнем тогда…

Спустя недолгое время я сидел на крашеном полу и смотрел, как барышня Куус шнурует свои ботиночки.

– Маша, – сказал я, – уж это черт знает что! Тут дети, а тут мы…

– Ничегошеньки не понимаете. – Барышня обвела комнату взором, как видно, искала зеркало, не нашла его. – Они же ждут, не дождутся, когда я приду, чтобы переглядываться многозначительно, а потом обсуждать и дожидаться, что будет дальше. А если вы, миленький мой учитель, беспокоитесь за свою репутацию, то зря. Это же теперешние дети.

О, какой у вас был день! Вы победили бедного Кнопфа. Да так, что он лежит и не может смотреть прямо. Вы привели автобус куда надо и никого не задавили. Ведь так? Вы ведь никого не задавили? Вас встретила молодая дама не хромая и не горбатая и по первому зову уединилась с вами в холодной комнате. Нет, вы и не представляете себе, как они станут смотреть на вас.

Были взгляды из-под ресниц, были вздергиванья бровей. Один старик сидел во главе стола неподвижный, как монумент. Он почему-то не снял треух, и кустистые брови его казались продолжением взъерошенной шапки.

Когда съеден был борщ, и на столе появилась гречневая каша, разразился скандал. Старик ударил ложкой по столешнице и с неожиданной яростью объявил:

– Кашу с хлебом не едят!

Сергей вздрогнул, выронил ломоть на скатерть, но тут же подобрал его.

– Я ем хлеб всегда, – проговорил он, глядя на старика исподлобья. Оба они сверкали глазами из-под бровей. Ну и картинка была!

– Пока я жив, – сказал старик торжественно. – В этом доме. Через мой труп. Сударыня, хлеб со стола!

От этой галиматьи мне стало не по себе, дети с непривычки уткнулись в тарелки, а старик взором василиска жег их склоненные головы.

– Позволяется молоко, – объявил он, когда каше пришел конец. – Хлеб же – нет!

Власть бессмыслицы велика. Как жаль, что я не понял этого сразу…

– …понимать тут нечего! – закончил старик свою речь, грохнул табуреткой и ушел. Некоторое время дети в изумлении глядели друг на друга. Наконец, Лисовский сморщился, как от сильной головной боли, отвел ото лба белую, не по-детски белую руку Нины и сказал, что надо бы покормить и Кнопфа.

– Бедняжка, – сказала барышня Куус. – Уж вы поверьте мне, у него сотрясение мозга.

Я потерял самообладание и непозволительным образом выругался. Лисовский, стоявший поодаль, опять скривился, и я заодно наорал на него. Немедленно вступилась его суженая. Сверкая слезами, она сказала, что тут не капризы, а головная боль, и что доктор Воловатый всегда лечил Лисовского мешочками с горячей солью.

– Соли в обрез, – сказала Манечка. – Хотя что ей сделается?

– Ну уж, нет, – сказал Лисовский. – Чтобы ту же соль, которую прикладывают… Чтобы я ее ел… Нет.

У меня мелькнула мысль, что хорошо бы сюда старика. Он бы покончил с рассуждениями про соль в два счета. Я прошел к своему портфелю, вытащил из него туго набитый носок. Кнопф, который как раз в эту минуту приоткрыл глаза, увидел знакомый предмет и застонал.

– Манечка, разогрейте для юноши Лисовского вот это.

Тут снова зашевелился Кнопф.

– Мне худо, сказал он, – меня лечить надо. Барабан, скотина, что ты со мной сделал?

В ярости я обернулся к нему, но увидел искаженное, несчастное лицо Кнопфа и осекся. Манечка взяла меня под руку и вывела за дверь.

– Вы заметили, Александр Васильевич, каким стал ваш папа?

Из-за соседней двери доносился бодрый посвист.

– Как не заметить, – сказал я. – Орел стал.

– Вот именно, – сказала Манечка и значительно поводила пальчиком в сторону стариковой двери. – Его лечат.

Чудны дела твои Господи! Оказалось, что выбитая в снегу тропка вела прямехонько к дому, где проживает некий целитель. По словам Манечки целитель не выходит дальше крыльца, целый день топит печь и глядит на огонь.

– Он отдыхает от исцелений, – объяснила Манечка, – но вашего папу он вылечит. Так, может, и этого?..

* * *

Мы с Сергеем свели Кнопфа с крыльца, поставили в выбитую стариком колею и двинулись. На целительском крыльце я усадил его и постучался. Вышедший на стук человек глядел некоторое время на Кнопфа, потом на меня.

– Логично, – молвил он. – Осмысленный шаг. Ваш папенька недюжинный человек.

– Как же, – сказал я.

Целитель что-то такое прожевал, вытянул руку и пощупал вокруг меня воздух, потом придвинулся к Кнопфу и пощупал воздух вокруг него. Воздух вокруг Кнопфа был нехорош. Володька застонал.

– Худо мне! Ох, худо!

– Вы стукнулись? – Я кивнул, а целитель, подергивая бровями, словно размешал что-то у головы Кнопфа. – Возьмусь, – сказал он и с некоторым сомнением посмотрел на меня. Вцепившийся в Сергея Кнопф одолевал ступеньки.

– Я заплачу, – сообразил я. Коренастая фигура отступила от распахнутой двери. Легким печным жаром дохнул дом.

Удивительное дело, в доме не было стульев, одни табуретки. Лишенный опоры Кнопф валился с сиденья, пока я не поставил Сережу у него за спиной.

– Виталий Будилов, – представился целитель.

– Кнопф, – сказал Кнопф, ворочая глазами. – Да сделайте вы что-нибудь!

– Ваш отец, – подступая к Кнопфу, сказал Виталий, – обретает второе дыхание. Стулья со спинками вредны для позвоночника. В следующий раз будьте осторожней и не стукайтесь головой.

Он вплотную придвинулся к Кнопфу и стал сосредоточенно водить вокруг него руками. Очень скоро дымка страдания в глазах у Кнопфа разошлась, и он впал в блаженное оцепенение. Я, понятно, не знаю, что чувствовал тогда Володька, но видно было, что многие приятные мысли зашевелились у него в голове, и кружатся помимо воли Кнопфа, и тешат его своим веселым хороводом.

– Приятные воспоминания восстанавливают организм, – проговорил Будилов, раздвигая воздух вокруг Кнопфа, – восстанавливают тонкие тела… – И тут Кнопф тоненько запел. Слов было не разобрать, но мелодию он выводил славную. Целитель осторожно подпевал, потом оборвал пение. – Главное не зацепить худого, темного…

Кнопф встрепенулся и ясно сказал:

– Наум Смрчек.

Будилов отпрянул, захватил руками над головою коллеги Кнопфа что-то невидимое и сделал длинное движение, точно опустил задранный подол.

– Наум, Наум, – пропел сладким голосом Кнопф и уже попросту сказал: – Матрица.

Целитель возился, совершал все те же движения, словно облачая Кнопфа в невидимые одежды.

Наум. С какой стати тут Наум? Я готов был поручиться, что как раз Наума Кнопф и не знал. А вот интересно, знает Кнопфа Наум? Теперь – Смрчек, который, как известно, умер. Смрчек умер, а дело его живет…

Всклокоченный Будилов оставил Володьку Кнопфа, уселся перед печкой и толкал туда березовое полено.

– Я вам скажу, – молвил он, когда полено занялось, – я вам знаете что скажу? У вашего э-э… Не знаю, кем он вам приходится. У него этот Наум (да?) с этой странной фамилией, он вбит в память, как столб. По одну сторону столба все прекрасно, по другую свалка-помойка.

Целитель вдруг запустил руки по локоть в пламя, без спешки извлек их оттуда, а я его спросил, что теперь будет с Кнопфом.

– А ничего. Недели две не бить по голове, все пройдет бесследно.

Кнопф зашевелился, открыл глаза, увидел целителя перед огнем и сказал бодро:

– Ну и ну! – потом дернул пару раз руками перед грудью и покрутил головой. – Здоров, здоров!

А я подумал, что грозить Кнопфу револьвером прямо тут – последнее дело. Но как быть, если он попросту рванется к двери?

– Имейте в виду, – сказал из огненного круга целитель, – все его внутренние структуры заняты собой.

– Хочу жрать, – сказал Володька, – сроду так не хотел.

* * *

Внутренние Володькины структуры и впрямь были заняты. Он не пытался на меня наброситься, не требовал свободы. Со стонами и причитаниями он насытился, из-за стола перебрался на диван, прикрыл глаза и вдруг, ни к кому в особенности не обращаясь, произнес:

– А ведь найдут. Рано или поздно – найдут.

Он тут же уснул, а я прибрал скотч, чтобы Кнопф поутру не упрятал его.

Ночью я просыпался и вслушивался в ровное дыхание Кнопфа, а один раз даже подошел проверить, не ушел ли он. Я постоял над ним и уже хотел вернуться на свой топчан, как послышались голоса. Дети за стенкой проснулись и что-то обсуждали. Я улегся, и голоса стали слышнее. Как видно, в легкой стенке под обоями была дыра. Сергей рассказывал об исцелении Кнопфа. Умело он это делал, надо признаться, и тоненькое пение дуэтом приобрело оттенок таинственности, а в темноте, пожалуй, и жути.

Анюта перебила его.

– Хватит про это, – сказала она. – Давай про нас. Кто мы здесь?

– Нас похитили? – спросил Сергей неуверенно, и раздался смешок Лисовского.

– Наблюдательный мальчик. – сказал Лисовский. – Может, скажешь кто?

Все они задвигались.

– Нас украл Кнопф, – это Нина.

– Нина, – откликнулся Лисовский, и, побей меня Бог, в его голосе была настоящая нежность. – Ну что ты, что ты! Вот смотри: Кнопф нас украл, а заодно прихватил Александра Васильевича. Кнопф крутой, круче не бывает. Вдруг крутого Кнопфа по башке раз-два. Готово дело! Теперь ты мне скажи, что случилось?

– Александр Васильевич нас освободил, – не очень уверенно сказала Нина.

– Постой. А почему тогда мы тут?

– Мы тут потому что Барабанов крут, – мрачно срифмовала Анюта.

– Ого, – сказал Сергей. – А знаете, я у него видел пушку.

– Не болтай, – с досадой оборвала его Анюта.

– Болтай, не болтай, я тоже видел. Только все равно ему не позавидуешь. У Кнопфа он нас перехватил, а в школу вернуть почему-то не может. Кнопфа со всех сторон обошел, а что с нами делать не знает.

Вот на этом месте я разозлился. Негодяй! Будет мне еще пенять за мою неуклюжесть… Впрочем, это было так глупо, что я сразу и перестал злиться.

– Ну, если он нас выручил, – сказала Нина, – так давайте вместе с ним и вернемся. И скажем, что он нас спас и что он хороший.

– Ох! – по звуку было ясно, что Сергей уселся на постели. – А отец его тут зачем? А вы заметили, что он отца боится? Кнопф тоже, как на курорте… Дожидается…

– Слушайте меня, – сказала Анюта. – Вообразите: мы встали утром и пошли отсюда прочь. У всех на виду – у Кнопфа, у Барабанова, у Марии этой… Так что вы думаете, Барабанов стрелять или бить начнет? Ну, то-то. Мы здесь только то и знаем, что Барабанов плохого не сделает. А что он сделает, он и сам не знает.

На этот раз я не стал злиться. Мысли мои настроились на практический лад: вот, скажем, Кнопф. Кнопф перестает храпеть, встает, обувается-одевается и налаживается уходить. Не буду притворяться, мне ни капельки не было жалко Володьку, в конце концов, это он делал свое дело, а я вынужден был. Но бездарное битье песочной колбасиной по затылку… Мне стыдно было именно от того, что в голову не шло ничего лучшего, ничего по-настоящему злодейского… Ну что это такое – глушить Володьку Кнопфа, как рыбу на рыбалке! Можно было набраться духу и истратить на него один патрон, но это уж не злодейство, а уголовщина…

Кнопф скрипнул своим ложем, перестал храпеть, и Нинин голос стал слышен за стенкой.

– Ладно, я расскажу, что придумала, пока нас везли сюда. Вот. У одной дамы был сынок. Он был еще маленький, но очень плохой. И дама нисколько не была в этом виновата. Он такой родился. А кто у них был отец неизвестно.

Однажды он сделал такое, что хуже и представить нельзя.

– Ну, нет, – возмутился Сергей, – ты скажи, что он сделал.

– Нельзя сказать. Так ужасно, что нельзя сказать. Вот. И тут его заколдовали. Он стал страшный, скрюченный и почти не мог ходить. И даже стакан воды не мог выпить как следует. Обливался. Но самое страшное, что он забыл маму. То есть, видит, а понять, кто это не может и зачем он тут, тоже не соображает.

Бедная дама знала немножко заранее, какая с ее сыном случится беда, и она просила, чтобы ее сына пожалели, но никак было нельзя. Тот, кто заколдовал, может, и рад был бы не делать, только даже он не мог: так все подошло, что не спастись. Но это еще не все. Бедный урод должен был мучиться и страдать до тех пор, пока не настанет ему такое страдание, что нельзя вытерпеть. А ты, Серега, не спрашивай меня, какое. И вот когда он этим страданием пострадает, тогда – все. Станет он нормальный и красивый, а все, что было, забудет.

Тот, кто колдовал, сказал его маме, что эти страдания не появятся откуда ни возьмись. Нет, будет какой-то человек, который станет терзать его сына, а она даже знать не будет, что он еще придумает.

Тут женщина стала умолять того, кто колдовал, чтобы он придумал как-нибудь иначе. Ей было страшно, что сын попадет к такому злодею, и хоть она боялась того, кто колдовал, но все же решила схитрить. «Видишь, – сказала она, – я плачу и прошу тебя по-всякому, но я же знаю, что ты прав. Ты хочешь моему сыну добра, чтобы он стал добрым и забыл плохое. Но разве есть на земле такой человек, который сумеет обижать и мучить моего сына так, чтобы тот, кто колдует, все простил ему и разрешил забыть?»

Тот, колдует, сразу понял, что женщина хитрит, но ему было интересно, что она придумает дальше, и он сказал, что тому, кто колдует, совсем нетрудно научить любого человека самым страшным злодействам. А женщина на это ответила, что тот, кто колдует, может, конечно, научить человека чему угодно, но ведь известно, какие люди ленивые. И пока тот, кто колдует, вдолбит в голову выбранному злодею, что от него требуется, пройдет очень много времени, а ее сынок будет даром мучиться.

Тут удивился даже тот, кто колдует. «Никак ты сама берешься мучить своего сыночка?» «Да, – ответила она, – я его так люблю, что ни один злодей в мире не сумеет ему сделать так же больно, как я».

И так они и решили. А у того, кто колдует, это был первый раз, чтобы он хоть чуть-чуть сделал, как хочется человеку. И он подумал, что это плохо, но говорить не стал ничего, потому что таких, как эта женщина, он еще не видел. Вот так.

И эта женщина стала жить с бедным уродом и мучить его так, как только могла выдумать. Тот, кто колдует, следил за ней поначалу, но скоро понял, что он и вправду не смог бы научить такому мучительству никого, потому что женщина на самом деле очень любила своего сыночка.

Вот вы смотрите на меня, как будто я вас обманываю, – Это Нина сказала совсем другим голосом. – Вы, наверное, думаете, что если я чего-нибудь не говорю, так и не знаю этого.

– Брось, Нинка, – теперь заговорила Аня. – Если не нравится, пусть и не слушают. Подумаешь, не сказали им чего-то… А если этого говорить нельзя? Что тогда?

– Да, – сказала Нина, – Да, Анюта. То-то и есть, что сказать нельзя.

Думаете, эта женщина сначала план на бумажке составила? Эх, вы! Да если бы она хоть раз записала это словами, то сразу бы и умерла. Потому что только тот, кто колдует, знает слова для таких дел. И, наконец, пришел день, когда у нее получилось то, что требовалось, и этот урод сразу стал ее прежним сыночком. Он стал прежним так быстро, что даже те уродские слезы у него не успели высохнуть. А мама его, когда увидела, что это она над своим сыном сделала то, страшней чего не бывает, так сразу и умерла…

Там, у себя за стенкой, они молчали. Молчали очень долго, детям не положено столько молчать. Я лежал в темноте и слушал, как посапывает Кнопф.

– Логики нет. Совсем нет логики. – с отчаяньем проговорил Лисовский. – Я не могу врубиться в твои истории, а ты вместо того, чтобы записать их, рассказываешь их по ночам.

– Просто. А ты, Петька, дурак, – слышно было, как Анюта злится. – Тебе нужно составить список: кто, откуда, зачем, почему… Дурак! А вот людям бывает просто плохо, и что ни делай, только хуже…

Потом мы безмолвствовали по разные стороны дырявой стенки, и все у меня не шла из головы несчастная дама и ее сыночек со своим неназываемым грехом. Потом я заснул, и уже засыпая, слышал, как ворочается Кнопф. Странное дело, мне и в голову не пришло, что он может уйти.

* * *

Странно было и то, что идея побега не овладела Кнопфом. Во всяком случае, поутру он более всего интересовался завтраком. После молока и каши я отвел его в дальний конец дома и запер в чулане. При этом Володька был так спокоен и кроток, словно иных альтернатив он для себя и не видел. Для радости я дал ему термос чаю и полбатона.

– Вот, – сказал он, размещаясь в чулане, – Понял ты, Барабанов, какой ты себе геморрой нажил? Погоди, поймешь еще… – И сколько я ни пытался втянуть Кнопфа в дальнейшие рассуждения, ничего у меня не вышло. Но в его нежелании разговаривать не было и тени вчерашних обид. Более всего Кнопф походил на человека, который как следует потрудился и теперь рад возможности отдохнуть.

– Думай, – сказал он мне на прощание. – С меня теперь взятки гладки, а ты думай. – И с удовольствием откусил от своей пайки.

Я поднялся в холодную комнатенку и с минуту следил из окна, как барышня Куус собирается с детьми на лыжную прогулку. Понимаю: решиться на такую затею мог только умалишенный. Но как, скажите, иначе узнать, что делается в головах у этих двух парочек? Если они (Анюта не в счет) в самом деле уверены в том, что я отвел от них беду, смысла которой ни они, ни я понять не можем, то вряд ли они сбегут от Машеньки. Если же они решат, что все это пустые хлопоты двух ополоумевших педагогов, и сбегут все-таки, то мне и тут не придется слишком кропотливо доказывать свою невиновность. Анюта, по-моему, видела всю сцену между мной и Кнопфом на Щучьем озере. И я не мог придумать другой причины ее удивительно своевременного визга.

Дети с Машенькой скользнули вдоль холеного автобусного бока и скрылись. На крыльцо вышел старик, поводил носом и по узенькой тропке направился к дому господина Будилова.

Так что же у нас в активе? Получалось, как ни странно, один Кнопф. Но вот что с ним делать, я не мог придумать никак. Запугать Наума осведомленностью Кнопфа (Наум, Смрчек, матрица несчастная) и предложить ему Володькину голову в обмен на выезд детей в Хорн? Прекрасный вариант, но что такое голова Кнопфа? В каком виде можно предложить ее Науму? Работорговлей Наум не занимается… Шарканье донеслось от крыльца. Старик счищал с валенок снег, потом бил палкой в ступени. Целителя он, надо полагать, дома не застал. «Александр!» – закричал отец внизу, – «Александр!» В своей каморке завозился, забубнил Кнопф. Я тихонько выбрался из комнатки. Старик подошел к чуланчику, ударил палкою в дверь. «Молчать!» – сказал он Кнопфу. – «За дверью не сметь. Молчать!» лет десять назад я бы оставил на него Кнопфа, не задумываясь, никуда бы коллега не делся. Хотя десять лет назад ценность Кнопфа была невелика, и стеречь его вряд ли пришло бы кому-нибудь в голову. А что же нынче? Почему я не могу распахнуть чуланчик? «Иди, брат Кнопф, на все четыре стороны».

Вот мысль, вот замечательная мысль! Стоит только узнать, куда направится освобожденный Кнопф…

– Барабанов! Барабанов!

Кнопф в чулане расшумелся не на шутку.

Когда я подошел и цыкнул на него через дверь, Кнопф неожиданно послушно стих и почти шепотом спросил, где Машенька.

– Ага! – сказал он. – Угу, – услышав, что Манечка ушла на лыжах. Потом он спросил о Лисовском, потом о Нине. Он перебрал всех.

– А ты – тут. – подвел итог коллега. – Открой дверь, дело есть.

Я, было, решил, что Володька собрался до ветру. Набросил куртку, шапку нахлобучил и отомкнул чулан. Кнопф выходить и не думал. Он сидел у крохотного столика попивал чаек и манил меня. Я приблизился. Кнопф бормотнул что-то, одним кошачьим движением оказался у двери и плотно прикрыл ее.

– Верней будет, – сказал он загадочно и снова сел. Некоторое время мы молчали. В гулком пустом доме старик высвистывал мотивчик из «Корневильских колоколов». Кнопф перестал жевать батон и склонился ко мне.

– Отдай Бусыгину, – проговорил он. – Отдай, Барабанов. Хуже будет.

– А если отдам?

– Тогда лучше.

И тут коллега Кнопф торопливо, но довольно складно заговорил. Выходило, что, уступив ему Анюту, я обелялся самым решительным образом.

– Так выйдет, что ты хотя бы троих уберег, а Бусыгину я… – он сделал движение, точно хотел затолкать за пазуху остатки батона. – А так выйдет, что неизвестно еще, кто их покрал…

– Кнопф, – спросил я его решительно, – какая тебе разница, Анюта или Лисовский?

Кнопф принялся мямлить, лицо у него, как бывало, вспотело, и, наконец, он выдавил, что с Олегом Застругой договориться еще можно, а уж с Лисовским – никак. Потому что Заструга расслабился, про это последний буровик знает. А Лисовский никогда не расслабляется.

– Ни днем, ни ночью. – сказал Кнопф. – Паук. Капиталист.

Не стану врать, сильное было искушение. Отдать Кнопфу Анюту (я почему-то был уверен, что он в самом деле придумал, как уберечь мою репутацию), явиться в школу и получить из директорской руки заслуженные лавры. Мысль о детях появилась чуть позже, и эта задержка больно кольнула меня.

– Кнопф, – сказал я, словно невзначай отодвигая от него термос, – а что скажешь ты, Бармалей этакий, если я погружу тебя в автобус, посажу туда же детей да и сдам Кафтанову.

Кнопф всерьез задумался, хотел было хлебнуть чайку, да не вышло. В единственную кружку я уж налил горяченького и отхлебывал.

– Ну, ладно, – сказал коллега, – ты только пожалуйста имей в виду, что я на тебя не бросаюсь, никуда не убегаю, и очумелого твоего папашу не беру в заложники. Раз.

– Попробуй, – сказал я, – Застрелю. Два.

– Не сможешь, – отозвался Кнопф со спокойной убежденностью. – Я не смог, а ты и подавно.

– Пробовал?

– Пробовал. Три. Теперь четвертое. Тебе нужно говорить с Ксаверием с глазу на глаз, а в школе полно людей от Лисовского. Уж не сомневайся. С ними ты говорить не умеешь. Это тебе не сказки в классе сказывать.

– Тогда прямо на квартиру, или у Ксаверия и на квартире сидят?

– Сидят там или не сидят, а поглядывают. И как увидят, что ты на дом явился, так и решат: таится.

Речь Кнопфа переменилась. Слова он выговаривал отрывисто, будто отрубал от целого куска, на меня не смотрел, лишь иногда косился, перекатывая к уху бледную радужку. Наконец подвел итог.

– Видишь, Барабан, я у тебя на шее, как камень у Муму. И теперь я от тебя ни на шаг. Либо ты от меня откупайся, либо…

– Голова не болит? – спросил я.

– Голова не болит, – ответил Кнопф с достоинством. – Но не вздумай, зараза, снова мне бить по черепу. Если я свихнусь, хрен ты куда со своим отрядом с места тронешься. Будешь тут сидеть, пока не явятся пацаны Лисовского да не возьмут тебя за то самое… И на носу себе заруби: мне они поверят, мне, а не тебе.

* * *

Барышня Куус вернулась с прогулки, и выводок ее долго галдел и гремел на крыльце лыжами. Она положила на ступеньки еловую лапу с сизоватыми гранеными иглами.

– Как ни крути, а скоро Новый год, – сказала Манечка. – За этой веткой Сережа лазил на елку, не снимая лыж, прямо так.

Сергей бросил на меня надменный взор, но я сказал, что в аналогичной ситуации лет тридцать пять – тридцать семь назад я тоже лазил на елку в лыжах.

– Чего не сделаешь, когда Новый год на носу, а на тебя смотрят девушки…

Сергей презрительно фыркнул, а я добавил, что мне, помнится, еще и привязывали и одну руку за спиной.

– Не может быть, – сказал Сергей сердито.

– Может. На меня снизу смотрело в два раза больше девушек. Да, их было шестеро, и я бы согласился, чтобы мне и вторую руку куда-нибудь привязали.

– Александр Васильевич, спросила Маня медовым голосом, – а как же вы срывали ветку?

– Ветку я отгрыз. Но моя тогдашняя симпатия отказалась от такого дара. Она сказала: «Эта ветка, Саня, вся в слюнях. Возьми ее себе». А эта лапа прекрасна. Нет никаких сомнений – Новый год на носу.

– А куда делась ветка, которую вы отгрызли?

– Ах, Нина, она досталась моему однокласснику по фамилии Кнопф.

Изумленные дети с минуту переглядывались, а потом пошли переодеваться. Что значит правильно закончить разговор!

Манечка осталась со мной на крыльце, и тут я увидел, что сквозь морозный румянец явственно проступает нехорошая бледность, а левую ногу она поджимает, как аист в гнезде.

– Да, – сказала барышня, – сначала она не болела, а теперь – ой-ой. Там за лесом такая гора, и только я съехала с нее… То есть упала…

Черт! Черт! Черт! Конечно же это были связки. Я усадил Манечку на диван, где еще недавно лежал связанный Кнопф, и кинулся к детям.

Благонравно отвернувшись друг от друга, мальчики и девочки переодевались. Когда я ворвался к ним, не было ни визгу, ни писку, только Аня взглянула тяжело и коротко.

– Аня, – проговорил я, глядя над головами. – Обед за тобой. Маша растянула ногу. Мы уходим лечиться. Не спорьте со стариком, пусть говорит, что ему вздумается.

– Вот, – сказал Лисовский, – это была такая гора! Она падала с горы, как в кино.

* * *

Мы ковыляли по узенькой тропке, которая из-за регулярных стариковых хождений напоминала траншею для лилипутов. Когда манечкина дача скрылась за необитаемым соседским домом, я поцеловал ее.

– Дождалась, – сказала барышня.

– Ну, зачем было кидаться с неизвестного склона?

– Они удивились, – сказала барышня Куус, – и никто из них не осмелился так же. Вы гордитесь мной, Александр Васильевич?

Целитель, как и прошлый раз, сидел перед огнем. По-моему, он обрадовался нам с Манечкой.

– Милая девушка, – сказал он, это прекрасно, что вы попали ко мне именно сегодня. Случись вам перенести свое падение на завтра, и вы бы остались в этой снежной пустыне без помощи и поддержки.

Короткопалая розовая ладонь порхала вокруг Маниной лодыжки.

– Неужели вы перебираетесь в город, Виталий?

– Периодически я отлучаюсь, – веско пояснил целитель. – Мои отлучки… – сказал он, но продолжать раздумал. Вместо того подержал руку в печном жару и накрыл ладонью манечкину лодыжку. – Все у вас не слава Богу, все у вас травмы. А как поживает травма головы?

– Травма головы поживает превосходно. Если позволите, я передам ему от вас привет.

– Необходим уход. Внимательный и бережный. Питание и прогулки.

Еще неясная мысль мелькнула у меня.

– Именно уход. Мне порою кажется, что он не в себе.

Целитель по локоть погрузил руки в пламя, подержал их там и принялся облеплять Манину ногу невидимым тестом. Неопределенная улыбка блуждала по губам барышни Куус.

– Так что же насчет ухода? Неделя рядом с вами сказалась бы самым чудодейственным образом на рассудке господина Кнопфа. Эта ваша огненная терапия, она, по-моему, творит чудеса.

Целитель убрал руки от барышниной ноги и с минуту гипнотизировал лодыжку.

– Огненная терапия… – проговорил он, наконец, – огненная терапия – это впечатляет. – Он снова задвигал руками. – Что же касается вашего друга… Я мог бы присмотреть за ним. Режим специализированного санатория – вот что будет для него в самый раз. – Целитель вдруг глянул на меня бойко-бойко. – Подходящее помещение с крепкой дверью имеется.

Своевременное предупреждение! Надо полагать, этот огнепоклонник вытянул из старика не только подробности содержания Кнопфа.

Тем временем, он помог Манечке сесть, потом велел встать, потом приказал пройтись по комнате.

– Не болит, – сказала Манечка.

Нельзя было упускать такую минуту.

– Вы чудодей! Кнопф воспрянет.

Будилов запустил руки в пламя и даже застонал слегка, как это бывает с людьми, долго мучившимися от жажды и, наконец, дорвавшимися до питья.

– Подумаем, – сказал он. – Не откладывая, подумаем.

Пока я перерывал свои вещи в поисках коньяку, старик за стеной не умолкал. Анюта, как видно, задержала обед, и он теперь безжалостно клевал ее.

– Где? Где? – восклицал старик и лязгал столовым металлом. – А чем кладут? Чем кладут, я спрашиваю! – потом, путаясь в именах, он рассказал, как был скаутом. – Ходили с посохами, но кое у кого имелись револьверы. У меня имелся.

– Вы стреляли в кого-нибудь? – конечно, Лисовскому надо было уточнить.

– По врагам революции, – отозвался старик, и в голосе его прорезались нотки, знакомые мне с детства. – Нас приводили на границу с Эстонией, и мы залпом стреляли туда.

– Можно было и убить кого-нибудь.

– У нас было мало патронов, мы их берегли. Мы все берегли, и ты не качайся на стуле. И не клади масло на хлеб плитами! Мажь, мажь, не то велю убрать совсем.

В общем, все шло, как ожидалось, только уж слишком кротки были дети. На крыльце послышались шаги, и в прикрытую дверь проник Будилов.

– Заждался, – объяснил он. – Дай, думаю, взгляну. Вдруг у них, не приведи Господи, кто-нибудь с крыльца навернулся.

За стенкой старик без устали громил детей, и он с удовольствием послушал.

– А не будет ли нам…

Вдруг рубильник-автомат лязгнул, как ружейный затвор, в комнатенке смерклось. Старик смолк на мгновение и тут же оглушительно потребовал свечей. Манечка завозилась, пахнуло керосином, и она зашла к ним с лампой.

– Беда, – сказала Манечка, – где-то замыкание.

И тут я нащупал коньячную бутылку. Жидкость сливалась с полумраком и была невидима. Только бульканье выдавало ее присутствие. Целитель кашлянул и сказал, что готов найти замыкание.

– Ах! – Манечка всплеснула руками. – Вас Бог послал!

– Кто знает… – отозвался целитель после краткого раздумья. – Но как бы там ни было, вам придется посветить мне.

Трезубец желтого керосинового пламени трепетал за пыльным стеклом, Манечка поднимала лампу к проводке, а Виталий Будилов касался золотистого сумрака вокруг проводов, и все мы медленно двигались по дому. Дети в некотором отдалении шли за нами.

Около каморки Кнопфа Будилов остановился.

– Там, – сказал он. – Вне всякого сомнения – там.

Я отомкнул дверь. Полурастворенный в темноте Кнопф зашевелился.

– Как ваша голова? – спросил целитель, наводя на него ладони.

– Идите в задницу! – сказал Кнопф. – Я требую выпустить меня.

– Кнопф, зараза, твоя работа?

Ладони описали полукруг, Будилов ступил в каморку, притиснул Кнопфа к краю стола, одним движением вскрыл пластмассовую коробочку, в которую с трех сторон входили провода, и вынул оттуда алюминиевую проволочку, согнутую наподобие рогаточной пульки.

– Пожара не было, и это – чудо!

– Ты идиот, Кнопф!

– Я требую выпустить меня отсюда! Я требую называть меня только по фамилии и немедленно изолировать детей. Вы не подозреваете…

Он уже воздел палец, собираясь назидательно потрясти им, как вдруг Анюта принялась хохотать. Она смеялась заливисто, звонко и так по-девчоночьи, что мне стало не по себе. Остальные тоже как будто испугались этого внезапного веселья. Наконец появился старик, которому наскучило в одиночестве. Он вступил в коридор, едва вспыхнули лампочки. Не говоря ни слова, надвинулся на Манечку, дунул в стекло, и керосиновый огонек потух. Потом подошел к Анюте, ухватил ее запястье и с силою дернул.

– Неуместный смех! – с усилием ярости проговорил он. – Запереть для общего блага. Раскачивается на стуле!

Глаза у Анюты вспыхнули так, что случись старику увидеть это, он выпусти бы ее, не медля. Анюта дернулась, но из клешни старика вырваться было непросто. Он тянул ее прямиком в чулан к Кнопфу.

– Запереть всех! – рычал старик.

И тут он наткнулся на Будилова. Тем временем сзади подкрался Сергей и ткнул указательными пальцами под ребра старику. Я ожидал вспышки ярости, но вместо того старик повернулся к Сергею и как маленькому погрозил пальцем.

– Запомнил. Ты запомнил! – сказал он, осклабившись. И, странное дело, и у ребят, и у старика лица вдруг размягчились. Помню, я успел подумать, что никому из нас, взрослых и в голову не приходила возможность комплота старого и малых, и что было бы не худо… Но тут Манечка направила действие совсем в другую сторону.

– Что же это? – проговорила она. – Это не фокусы в цирке. Смотрите. – она указала керосиновой лампой на Кнопфа. – У человека болела голова, и глазки закатывались, а теперь – пожалуйста – и ходит, и соображает, и даже короткое замыкание устроил.

– А что б тебе… – проговорил Кнопф в досаде.

– Или электричество руками видеть… Это что, шуточки? Вы – чародей!

Сладчайший мед растекся по лицу целителя, он даже рассмеялся тихонько. Да и как было удержаться, барышня в ту минуту была так хороша, так хороша… Но дальше наш гость всех удивил. Он сделал ручкой взъерошенному Кнопфу, закрыл дверь чулана и даже продел дужку в пробой. Мне осталось только повернуть ключ.

Виталий Будилов бойко переступил на месте и сказал, что теперь при свете мы отыщем все, что требуется. Я спохватился, кинулся в комнату за коньяком.

* * *

– За нашего чародея! – провозгласила барышня Куус и отчаянным жестом вскинула рюмку. Барышня коньку терпеть не может, так что порыв был вполне искренний. Не будь этой искренности, все могло бы пойти иначе…

– Ох, какие рюмки! – сказала Манечка в восхищении. – Такие рюмки доведется не каждому в руках подержать.

Наш хозяин даже замурлыкал. А рюмки и в самом деле были хороши. Опрокинутые каски по фасону вермахта, никелированные снаружи, вызолоченные изнутри, они были подняты над столом на высоких точеных ножках. Один-единственный раз я видел такое прежде. В Риге.

– Думаете, просто было ухватить? – сказал целитель. – Финляндия рядом, в этом все дело.

И осталось неясным, то ли рюмки явились из Финляндии, то ли здесь Будилов успел их увести из-под носу финских ценителей.

– Ну, пожалуйста, – Машенька молитвенно сложила руки. – Расскажите, как вы видите электричество?

– Талант, – скупо ответил Будилов. Но выпил еще коньяку на золоте и решил объясниться. Да и невозможно было устоять перед Манечкиным восхищенным взором. – Ну, так вот. Любую головную боль я мог унять еще в детстве. Я ее наощупь чувствую, будто дерюжина на голову наброшена. Однако должного внимания к моему таланту не было, и я работал на Выборгских кабельных сетях. – Тут он взглянул на нас с Манечкой исподлобья, но я немедленно наполнил каску, и рассказ продолжился. – Скажем прямо, я и там был незаменим, но помалкивал. Я чувствовал это электричество, даже когда проходил по улице, а стоило мне положить руку на кабель, по которому бежит ток, чертов кабель оживал у меня в руке, как шланг, по которому пошла вода под напором. А когда току нет, все эти провода пустые и дохлые, как вареные макароны.

– О! – воскликнула Манечка, округлив глаза. А кровь? Вы видите кровь?

– Я настраиваюсь и вижу. И кровь вижу и прочие жидкости. Человек – как охапка из трубок и трубочек, и все течет. Гадость! Но электричество – другое дело. Поверьте, мне иногда хочется, чтобы в жилах у людей текло электричество. Ни за что не буду настраиваться на вас. Лучше я представлю себе, что у вас под кожей растекается электричество. Прекрасно!

Мы снова выпили.

– Но меня не ценили и посылали лазить под землей. А я настраивался на своих начальников и видел, какая дрянь течет в них, и презирал их. От этого мне становилось легче.

И вот в один прекрасный вечер, когда рабочий день уже истек, а домой идти не хотелось, я стал бродить по улицам Выборга и наблюдать, как одни подземные сосуды пустеют и становятся невидимы, а другие наполняются зелено-голубым электрическим веществом. Наконец, это мне наскучило, и я свернул в дохленькую улочку, где недавно расселили ветхие домишки, и подземные кабели лежали без признаков жизни, как дохлые черви. Наверное, мне просто надоели жизнерадостные электрические потоки.

Так вот, я свернул, но электричество не оставило меня в покое. Оно текло. Мне стало интересно, и я пошел за электричеством. Город скоро кончился, а так как была осень, я промочил ноги и вернулся.

На другой день я пристроился к компьютеру своего начальства (своего компьютера у меня не было, эти хамы считали, что я его не достоин), открыл схему своей дохленькой улицы и обнаружил, что нет в ней никакого электрического ручейка. И так оно и следовало, потому что я сам отключал эти фидера! Но электричество – текло. – Тут он прервался, наполнил рюмку, с жадностью выпил ее, наполнил снова и снова выпил со стоном. Потом вскочил, перебрался к печке и принялся окунать руки в пламя. – Моя жизнь с тех пор переменилась. Вы не поверите, я даже свое начальство перестал презирать. Мне было некогда. Днем я думал, а каждую ночь заползал в люк на своей улице и вкалывал там, как бешеный. Я сделал обходную петлю, чтобы мой потребитель не заметил ничего раньше времени, потом разрезал кабель и включил в разрез рубильник, счетчик и самописец. Все это сначала нужно было украсть, а потом замаскировать. Если бы я проработал на своих кабельных сетях хотя бы неделю в таком темпе, я бы сделал всю работу по Выборгу на год вперед! Теперь мне предстояла чистая работа: я разматывал рулоны, изрисованные самописцем, чтобы до последней минуты знать, как живет тот, кто уцепился за дальний конец электрической ниточки. Ох, как я оттягивал тот день, когда мне предстояло пойти вдоль кабеля! Я мечтал, да что там мечтал – я видел, как прихожу к этому халявщику, а он бледнеет и дрожит и сулит мне, чего я ни захочу… Но я даже и не пытался представить себе, что будет дальше. Это было самое сладкое, и я не хотел трогать его раньше срока. – В самых уголках губ у Виталия Будилова вскипела слюна, он втянул ее со свистом. – Потом этот паразит разозлил меня так, что я решил сделать ему что-то ужасное! По всем самописным лентам получалось два пика потребления энергии. Кто-то, может, и думал бы к чему это? Но не я. Я близок к народу, в деревне у меня дядя. Вот что я скажу – это дойки. Утренняя да вечерняя. Значит я из-за какого-то вонючего фермера работал день и ночь. Все. Я назначил ему день, купил сапоги взял корзину будто для клюквы и поперся. И в тот день я получил компенсацию за все. Кабель, мои милые, уходил за границу к финикам! А,… твою мать! – Барышня Куус, услышав мат, вздрогнула и опечалилась, но целитель ни черта не заметил. Он поводил руками в огне, опрокинул рюмку, крякнул и сказал, что подробности нам ни к чему.

– Ну их, – сказал он и запустил еще одно матное словцо и еще раз стукнул тевтонской рюмкой по столу. Дальше, по его словам, было так: в один прекрасный день пристойно одетый Будилов (он переоделся на лютом ветру в прозрачном березнячке) появился на ферме некоего Ваттонена. «Я по-фински не в зуб, я ему по-эстонски „Тере“». Финн довольно быстро понял, в чем дело, но в серьезность ситуации не поверил. Он даже показал Будилову нечеловеческих размеров рыжий кулак и пригрозил полицией. Будилов кулака забоялся, так как ферма была уединенная, но уже было обидно отпускать Ваттонена с миром. «Двадцать баксов за таймер, это что – комар начихал?» Кое-как он упросил фермера, чтобы тот не убивал его пять минут. Ваттонен согласился, а через пять минут ферма осталась без электричества. Только люстра в гостиной сияла, потому что освещал Ваттонен свой дом все-таки финским электричеством. «А если бы таймер подвел? – сказал Будилов задумчиво. – Ятитская сила…»

Коротко говоря, в тот вечер они столковались под сияющей люстрой, и Ваттонен уплатил первый взнос.

От коньяка у меня в голове шумел прибой, но все же довольно скоро я задумался: за каким чертом наш целитель устроил эту исповедь?

– А вот за каким, – сказал целитель, и мы чокнулись тевтонскими рюмками. – Одного ты держишь в чулане, боишься отпустить, другие тебе тоже, как чемодан на шее, и ты не знаешь, что делать. Хочешь, я поселю этого из чулана у Ваттонена? Ваттонен мне поперек слова не скажет. Ты будешь разбираться с остальными, а его как будто нет. Месяца через три, уж ты мне поверь, его не примут даже в утиль. Он сам, понимаешь, сам останется у Ваттонена. Его фамилия Кнопф? Мы скажем Ваттонену, что это его племянник.

На миг мною овладело предвкушение свободы. Кнопф в рабстве у чухонца с огромными кулаками!

– Теперь главное. За Кнопфа ты мне платишь помесячно. По истечении срока я выпускаю его в условленном месте. А знаешь, Ваттонену может и понравится быть дядей. – Целитель вдруг зевнул так страшно, словно разом хотел проглотить и барышню Куус и меня. – На физиотерапию, – молвил он, пустив под конец зевка тоненький писк. – Вам, девушка, вам. И не откладывая. Завтра же в город. Я завтра тоже… – Он свесил голову на грудь и засопел.

– Александр Васильевич, – сказала Маша, – я не хочу.

– Никаких «не хочу»! – сказал я твердо и громко и разлил на двоих остатки. Будилов перестал сопеть, взял рюмку.

– Видишь ты какой, – сказал он. – Я к тебе с откровенностью, а ты молчишь. Но детей не утаить. Но что бы эти дети значили? Молчишь? Молчишь. Значит, и про меня молчать будешь. А что нам делать с племянником Ваттонена? Он поедет к дяде Юхану добровольно или ему опять придется стукаться головой?

И тут юркнула мысль.

– Ни в коем случае, – сказал я. – Даже Кнопфа не стоит так часто бить по голове. Да и с какой стати? Жизнь на хуторе чудесно укрепляет силы. Но вот чего я не понял – откуда этот кабель?

– А! – беспечно махнул рукою целитель Будилов. – Финское владычество, война, то да се… Разве уследишь.

* * *

Метрах в пятидесяти от дома мы с Манечкой встали за огромным сугробом, наросшим на чьем-то погребе, и долго целовались. От девочки моей увлекательно пахло коньяком, но времени у нас было в обрез.

– Ты поедешь, – сказал я, – Не спорь, не спорь, ты поедешь. Этот брандахлыст, судя по всему, не врет. Погреешь ножку, встретишь дома Новый год. Молчи. – я прижал пальцем Машенькины губы. – Ты встретишь дома Новый год и вернешься. Но вот что попрошу я тебя успеть…

Тут я рассказал Машеньке, как отыскать Наума и Ксаверия, и строго-настрого наказал ей не добираться на автомобиле ни к Науму, ни к Кафтанову. Я велел барышне говорить с Кафтановым только с глазу на глаз.

– Вот кабы ты могла притвориться, что пришла устраивать в школу какого-нибудь пацана…

– У меня есть знакомый мальчик, – сказала Барышня Куус серьезно.

Едва мы поднялись на крыльцо и открыли дверь, в уши ударил гулкий голос старика. Я решил, что он говорит с такой страстью сам с собою, и напугался. Только нам этого и не хватало… Но нет, старик яростно поучал детей.

– Жди беды! Кто в лес, кто по дрова. Один одно, другая другое. Кое-кто, не буду говорить кто, лежит на постели одетым, в то время как другие… Сами знаете.

– Бред какой-то, – раздался Анин голос.

– Не бред!

– Бред, бред!

Я хотел было войти, но Манечка удержала меня.

– Про бред молчать! Старшего нет, персонала тоже нет. В кладовке задержанный без охраны. Кто?

– Кнопф, – отозвалась послушная Нина.

– Нопф… – повторил старик, словно вспоминая. Артист он был великий вот что. – Я знал одного Нопфа. Он заведовал матчастью, а я выменял у него кольт на унты с унтятами. Но этот – не тот. Того расстреляли. Этого Нопфа с утра на прогулку. Юношам чулан стеречь, смена через два часа.

Я толкнул дверь, и мы с Манечкой оказались лицом к лицу со стариком.

– Будем налаживать жизнь, – сказал старик, возводя зрячий глаз на Машеньку. – Извольте, сударыня от чулана ключ. – Кто-то из детей прыснул, но ситуация была – серьезней некуда. Если вдобавок к запертому Кнопфу взбунтуется старик, то хрупкое равновесие нашей нелегальной жизни летит к чертям.

– У меня есть второй ключ, – проговорила Машенька, не разжимая губ.

– Ни в коем случае, – сказал я, и мы выскочили из комнаты. Мы порылись в деревянной коробке на промерзшей веранде и выбрали для старика очень похожий ключик. Старик принял блестящую железку, поводил ею перед глазами и убрал в карман.

– Снова ты, – сказал он, оглядывая меня. – Когда угомонишься?

В тот вечер мы насилу улеглись. Старик вышагивал по дому, дети шныряли вслед ему… Когда, наконец, стало тихо, я прокрался к Кнопфу. Кнопф отчаянно заморгал на яркий свет.

– С наступающим тебя, Кнопф.

– Куда наступающим? – неприязненно отозвался Кнопф.

– Да с Новым годом же.

Кнопф махнул рукой и сказал, что плевать он хотел на Новый год, на детей и на меня.

– Я безостановочно сижу на жопе. – сказал Кнопф злобно. Тебе плевать, я понимаю, но у меня будут пролежни. Я уже гнию. Я чувствую.

– Кнопф, – спросил я, – почему ты до сих пор не сбежал?

В ответ он понес дикую околесицу насчет профессиональной чести, детей, Ксаверия и заключил:

– Ты поплатишься, Барабан. – и тут же безо всякого перехода. – Что я по-твоему должен стену лбом прошибать?

– А дверь, Володька, почему ты не вышиб дверь?

– Ты провокатор, Барабан. Я буду вышибать дверь, а ты меня пристрелишь.

– Ты же знаешь, что нет.

– Ну, долбанешь по башке. Большая мне радость.

– Кнопф, стань на табурет.

Кнопф изумился, но на табурет залез. Теперь он высился, опустив голову и плечи, чтобы не упираться в потолок.

– Ты скотина, – сказал он убежденно. – Ты примериваешься, нельзя ли тут повеситься. Но я в петлю не полезу!

– Главное, что ты не сбежишь, хотя разобрать потолок и уйти можно в два счета. Вешаться или кончать жизнь иным способом ты тоже не собираешься. Значит, остается только чулан, что бы ты тут ни говорил.

Кнопф пробубнил что-то невнятное, а меня взяла злость.

– Ну, что ж, – сказал я, пристраиваясь на табуретку к Кнопфу, – Вот ты сидишь, как карась в банке и не рыпаешься. И нет в этом ничего удивительного. Не ты ли, Кнопф победителем уехал со Щучьего и дал знак соглядатаям в «Ниве», что все в порядке? Однако теперь ты пропал, и значит – измена, и значит, тебе и в самом деле лучше потерпеть в чулане, словно бы у меня в плену.

– Дети видели, как ты меня бил по голове и револьвер дети видели тоже.

– Кнопф, Кнопф, неужели ты рассчитываешь, что «братья-славяне» устроят суд присяжных и станут выслушивать свидетелей? Глупый парень Кнопф, думаешь, тебе за сидение под замком простится семь грехов? Нет, ты так не думаешь. Ты, любезный Бисмарк, оставил себе что-то про запас. Вот бы узнать, что у тебя в запасе? Мне почему-то кажется, что усопший Смрчек…

Ух, как взорвался Кнопф, услышав про Смрчека! Криков, правда, не было, в отношении внешних проявлений Кнопф был осмотрителен. Но тем яростней дрожал его голос, и кожа на костяшках пальцев натягивалась и светлела до бумажной белизны.

– Черт! Черт! Дурак! – вышептывал Володька с присвистом. – Если бы ты хоть не знал, что тебе надо… Но ты знаешь, и я знаю, что тебе нужна Бусыгина. Так забери ее и катись, катись к чертовой матери!

– Предположим. Предположим, говорю я, потому что не понимаю, что будет тут, когда исчезну я с Анютой. Сдается мне, что явятся «братья-славяне» и скоренько придумают что-нибудь и для тебя и для детей.

– Нет, – сказал Кнопф спокойно. – «Братья-славяне» там, далеко… Здесь только я. А явится знаешь кто? Явится тот, кого пришлешь ты!

Тут я ни на шутку испугался, потому что не ожидал от Кнопфа такой изворотливости. Честное слово, держать его в чулане было ошибкой. Бить по башке без всякого снисхождения – вот как надобно было поступать! Да, на волю коллега Кнопф не хотел, а стало быть, врал, что из «братьев-славян» один он. Ждали его, наверняка поджидали. И пока он сидел в чулане, время тикало в его пользу.

– Очень интересно, – сказал я. – И кого же я пришлю? Не братьев ли славян?

– Нет! – горячо молвил Кнопф. Моего сарказма он не приметил. – Барабан, ты скажешь Заструге… Да! Заструге! Он объявится, объявится, он не может жрать водку так долго. Он объявится, и ты скажешь, где остальные дети. Ты скажешь, что они под моей охраной. Подробности к черту, подробности я сам. Тебе тревожиться не о чем, ты отдашь Бусыгину Заструге.

– Кнопф, я не выпущу тебя из чулана, к тому же старик придумал с завтрашнего дня поставить пост.

– Я предупреждал, Барабан, его давно нужно было изолировать. Но теперь это моя забота. И знаешь что, Шурка, пусть твоя Куус больше не дает мне «геркулес». Овсянку – ненавижу.

Странные мысли одолевали меня, когда я навешивал замок на дверь чулана. Если отбросить наши хождения вокруг да около, плюнуть на кнопфовы недомолвки, останется одна фундаментальная истина, которую Кнопф учуял, проверил и пустил в ход. Истина проста: я его не убью. Он меня тоже, но по другой причине.

Я стоял в узком темном коридорчике и вторым планом сознания отмечал стариково бубнение за стенкой, ребячьи голоса, которые перебивали его время от времени и тут же смолкали, а еще странные звуки, точно все они там строем переходили с места на место.

Да! Я могу выстрелить в живого Кнопфа только случайно. Но не дождется он, чтобы я оставил его здесь с ребятами. Господи! Наум наверняка богатый. «Семь сорок» – ясно же для отвода глаз. Пусть он сделает Кнопфу пластическую операцию, а потом пусть Кнопф работает у него подавальщиком и вышибалой.

«Он там, он там», – раздался за стеной Нинин голос, и дверь распахнулась. «Александр, – сказал старик, силясь рассмотреть хоть что-нибудь, – долго тебя ждать?» Я шагнул через порог, и он тут же закрыл дверь. Ребята плотной группой стояли чуть поодаль.

– Шила в мешке, – начал старик торжественно, – Меня не проведешь… Нет тебе веры, Александр! – вдруг грянул он. – На что замахнулся, а? Чем тебе дети виноваты? Почему человек под замком? Персонал! Персонал! – «Ух ты!» – сказал Лисовский вполголоса. Старик внезапно смолк, потеребил кончик носа. – Пропащий ты человек, – сказал он, – но мы хотим по-честному…

Дети и даже Анюта следили за стариком, как зачарованные, а он разгребал огромными ладонями воздух и сыпал обрывистыми фразами. Иной раз казалось, что он вот-вот и скажет что-то осмысленное, но словесная труха все сыпалась. Наконец, он улучил момент и четко и строго сказал, что я должен поклясться.

– Страшной клятвой верности, – быстро пояснил старик и сделал левой рукою жест, каким дирижер открывает дорогу звуку. – Повторяй за мной, – велел он. – Я, Барабанов Александр…

Полагаю, что он не репетировал церемонию с детьми, а иначе отчего они казались такими потрясенными? Что до меня, то совершенно непостижимым было, как старик удержал в голове торжественное обещание пионера?

– …быть верным вышепоименованным детям в количестве четырех человек и не разлучать их без соответствующего решения…

– Клянусь, – сказал я. А кто бы на моем месте не поклялся?

Старик потоптался, словно припоминая затерявшиеся подробности ритуала, но тут явилась Манечка и объявила ужин.

За ужином мне не понравились решительно все. Дети не шушукались и не переглядывались, лишь косились на старика, который фундаментально вкушал гречу. Манечка смотрела так кротко, что ощущение вины появилось само собой, и наконец, Кнопф у себя в карцере принялся чихать и кашлять так ужасно, что всем расхотелось есть. Старику повезло больше других, он не слышал, как надсаживался Кнопф, подобрал последние зерна гречи и довольно жизнерадостно разрешил всем отдыхать. Про посты у чулана он, слава Богу, забыл.

* * *

Ничего он не забыл. Когда я утром вышел умываться, Серей переминался с ноги на ногу у двери чулана. Я чуть не спросил его, что ему нужно от Кнопфа, но увидел прислоненный к косяку топор и только выругался про себя. Потом со двора донесся удар крышки капота, что могло означать только одно: барышня Куус отъезжает. Потом появился старик с каплями воды на бровях, и Кнопфа потащили гулять. У Манечки в машине – «нам отчасти по пути» – уже сидел Будилов. «Я все-все помню» – сказала барышня Куус, и они, раскачиваясь на мягкой заснеженной дороге, уехали.

Среди грядок, присыпанных пухлым снегом, осторожно бродил Кнопф. Старик стоял на крыльце и следил за ним.

– Ты подумай, Барабан, – сказал Кнопф, – нас теперь каждый, кому не лень, возьмет за задницу. Хозяйка уехала, а мы тут кто?

– Не о том думаешь, – сказал я. «Не стоять, не стоять!» – закричал старик с крыльца, и мы принялись кружить среди грядок, похожих на могильные холмики. – Ты знаешь, что сегодня тридцатое? Или ты думаешь, если тебя держат под замком, у детей не должно быть елки? Или для доброго немца языческий Новый год не праздник? А Рождество ты, голубчик, прозевал и сочельник ты прохлопал.

Кнопф заурчал и даже попытался придать лицу утраченную в передрягах каменность. Лицо, однако, осталось заспанным и раздраженным. Володька зачерпнул снегу с грядки и растер щеки.

– Мы поставим елку. Черт знает сколько лет я не ставил елки…

Первая неожиданность постигла меня ближе к вечеру. Оказалось, что Кнопфа нельзя добыть из-под замка. Сергей вцепился в косяки, глядел на меня умоляюще, и не мог я взять да оттолкнуть его.

Старик послушал про Новый год, про елку, посопел, повздыхал и согласился. Вот новость! У него именно ключ от чулана, а не та железка, которую мы с Манечкой дали ему.

– Странно, старичок, – сказал Кнопф, когда мы с ним по нетронутому снегу пошли к лесу. – Просто удивительно, что меня с тобой отпустили. Твой папаша никому не доверяет. Стало быть, детишки… Но тогда, извини меня, получается, что они столковались и что-то такое обсуждают. – Кнопф неожиданно сел в снег. – Пропали мы с тобой, – сказал он кротко и печально. – На нас надвигается задница. Барабан, мне от тебя деваться некуда, но чувствую я, что все мы с тобой пропадем.

Очень сильное было искушение рассказать Кнопфу про убежище у Ваттонена, чтобы не слушать его нытья, но я, слава Богу, удержался. Володька еще малость похныкал, и мы побрели дальше.

Оказалось, что Кнопф в жизни своей не срубил ни одного дерева. Кто его знает, может и правда немец? Я поставил его утаптывать снег вокруг елки, потом замахнулся синим, отточенным до бритвенной остроты лезвием. Наискось перерубленный ствол чмокнул, елочка задрожала и упала на Кнопфа.

– Барабан, Барабан, – сказал он, продираясь сквозь ветки, – тут гнездо.

Я взял елку с гнездом на плечо, и мы пошли к дому.

Кто бы мог подумать? Завидев елку, ребятишки стали суетиться и разыскали три номера дамского журнала. Они на минуту задумались, но я махнул рукой. Ну как тут сомневаться – Новый год и дамские журналы?

Вырезанных красоток рассадили по дереву, и издали было похоже, что они наперегонки лезут к верхушке. На верхушке торчала звезда из консервного донышка. Звезду вырезал Кнопф. Звезда была шестиконечная.

– Старичок, – сказал он, – так ведь проще.

Старик амнистировал Кнопфа до утра первого января.

– Чего-то не хватает, – сказал я ему, – какого-то пустяка, чепухи какой-то…

– Шурка, для праздника нужны три вещи: музыка, выпивка и те, кто празднует. Ну?

Мы пошли на холодную веранду, в заветном ящике Кнопф нашел подходящий гвоздь, загнул его расплющил и сказал, что выпивка и музыка у нас в кармане. Что-то такое мне эта железная плоская загогулина напоминала.

– Да! – сказал Кнопф горделиво. – Это, Барабан, отмычка, и ты пойдешь со мной. Потом мы все вернем. А ты подумай о детях: каково им будет без музыки?

– Ты хочешь, чтобы я стал соучастником?

– Лучше поздно, чем никогда.

Удивительно, но я не ощутил ничего похожего на угрызения совести, когда мы без спешки поднялись на крыльцо нашего пламенного целителя.

– Противный мужик, между нами говоря. – Кнопф пошевеливал в замке гвоздем, потом дверь неожиданно мягко распахнулась, мы вытерли ноги и вошли. Кнопф усадил меня в кухне, скрылся на минуту и вернулся с хорошеньким маленьким телевизором.

– Музыка!

Потом он походил, принюхиваясь к съестному, и вытащил из-за шкафа водочную бутыль.

– Бывает, люди раскрываются с неожиданной стороны. А что, Барабан, не нарядиться ли тебе Дедом Морозом? Ты скажешь что-нибудь, поздравишь… – он нашел баночку икры, поставил ее на телевизор, потом добавил туда же окоченевшую колбасную палку из морозилки. – Хватит, – сказал Кнопф, но неприметный висячий шкафик распахнул и порылся там, постучал банками. – Вот мочалка, сказал он, – сделай бороду. Сделай, сделай… Ну как же тебе втолковать? Детки наши вот-вот разбегутся, их ведь со мной в чулан не запрешь. Ведь не запрешь? Вот они до города доедут, дойдут. Потому что дорога рядом, настоящих морозов нет… Дойдут. И будут их спрашивать: «Что с вами похитители делали? Ну, как в смысле жили?» А они скажут: «Елка была туда-сюда, дед Мороз из мочалки». Врубаешься? Мы же за дураков сойдем! А с дураков, Шурик, какой спрос?

Тут Кнопф прервал соблазнительные речи, покидал провизию в случившуюся рядом авоську и отдал мне.

– Не хочешь быть дедом, так неси закуску. – Мы вышли на крыльцо и снова отмычечка сделала свое, щелкнул замок, а мы пустились в обратный путь. Мочалка, однако же, торчала у Кнопфа из кармана.

– Я тебя уговорю, – пообещал он. – Полбеды, если детишки уйдут. Мы тогда такое придумаем, что с нами хоть что делай. Кругом будем правы. А если их папашка твой полоумный уведет? И нечего на меня взгляды бросать, мне в чулане все слышно, а что не видно, так от этого еще лучше понятно. Он их своей дурью запутал – лучше не надо. Это же только подумать – клятва…

В доме на наше возвращение внимания не обратили. Старик сидел осененный колючими хвойными крыльями и сказывал о Рождественской службе. Дети, к моему удивлению, слушали.

– Делай бороду, – сказал Кнопф.

В конце концов все получилось не так уж плохо. Единственный приз – гнездо – мы разыграли в лотерею. Лисовский выиграл, вложил туда яйцо из холодильника и отдал Нине. Глаза у Нины почему-то налились слезами, она осторожно поцеловала своего суженого, и тут же Кнопф включил телевизор. Музыка ударила. Потом они валялись в снегу, потом они плясали в доме. Потом Кнопф сказал:

– Ну, хватит, Барабан, выпить хочу, аж зелено в глазах.

Я кое-как утихомирил детей, и они тут же принялись зевать и рушиться на что ни попадя. Через полчаса мы с Кнопфом остались один на один. Он изрубил колбасу, сорвал с нарезки водочный колпачок и плеснул водку в две маленькие водочные пиалушки.

– Я не взял рюмки нарочно, – сказал Кнопф. – Пей, Шурка! С Новым годом!

Водка из пиалы растекалась по губам и жгла уголки рта. Володька отошел к двери, послушал.

– Они спят.

– Бред, – сказал я, ощущая, как водка делает свое дело. – Бредятина. Что ты задумал, каких сообщников нашел, а водки выпить стесняешься.

– Делай что хочешь, – казал Кнопф назидательно, – но должен быть порядок. – Он налил еще водки, и мы выпили за удачу. – Впустую пить нельзя, должен быть смысл.

– Черт подери, Кнопф, а на пол плевать можно?

– Человек, который плюет на пол, ничего не добьется.

Мы еще выпили, и я спросил, чего добился Кнопф.

– Семейство Куус построило чулан, и тебя в нем держат. Большой успех.

Володька скрипнул зубам, лицо его окостенело.

– Случайность, – сказал он, – и то, что ты меня по голове… случайность тоже.

– Кнопф, ты не немец, – сказал я, – Просто когда мы учились в школе, ты по вечерам секретным образом был у какого-то немца в услужении. Ты подхватил от него эти свои закидоны, как ветрянку.

Кнопф надулся и уставился в угол. Тогда я налил водочки и подал ему пиалу.

– Не хмурься, дружище Кнопф, все вздор. Ну, какая тебе корысть в том, что ты немец? Будь у тебя замок в Тюрингии – другое дело. Верь мне, Володька, я написал бы куда хочешь, какую хочешь бумагу про то, что ты немец. Знаешь, как я написал бы? «Дорогие немцы! Уже тридцать лет я знаком с Вовой Кнопфом и торжественно свидетельствую: всегда и во всем он был немец, что и подтверждалось соответствующими анализами на ежегодных медосмотрах».

Кнопф издал звук: среднее между вздохом и писком, потом повернулся. В глазах его стояли слезы.

– Ты… Ты… – и вдруг хлопнул меня по физиономии. Мы сцепились немного потаскали друг друга по комнате. Но каждый думал о том, что на шатком столике высится незакупоренная водка, и схватка наша оборвалась. Я налил водки, мы выпили и зажевали колбаской. Настоящей злости не было.

– Не горюй, Володька! – я толкнул Кнопфа в плечо. – Русский, немец, татарин – какая разница?

– Ты лжешь, Барабан. Ты и сам хотел бы стать немцем. Только ты не знаешь как. То-то же. Думаешь, подружку твою случайно зовут Мария Эвальдовна? Ты через нее стремишься стать немцем. Вот как!

– Она финка!

– Финны живут среди скал и фиордов. Они не треплются по всем углам. Финны – почти немцы. Хотя между нами говоря, Барабан, лучше бы она была шведкой.

Дико мне было смотреть и слушать. Но теперь, как много лет назад в школе, я не мог сказать: «Дурак ты, Кнопф!» Прошло чуть не тридцать лет, а он все так же цепляется за свою идею. И прожил он эти тридцать лет не нищим подзаборником, а слава Тебе Господи прожил! И свою машину не украл, наверняка не украл, а купил, потому что его Кафтанов ценит… В конце концов, он мнит себя немцем, я – писателем… Но Кнопф нечист на руку! А вот посмотрел бы я на того, кто объявит это всей честной компании. Однако ж, Кнопфа держат под замком, а я между тем… Вот о себе не надо! Лучше припомнить, кто Кнопфа взаперти держит. Малые дети и безумный старик.

– Ты не слушаешь, – сказал Кнопф с досадой и устремил мне в лицо гладкий указательный палец. – Ты боишься, что я тебя уговорю. Да… Нужно собраться встряхнуться и иметь мужество. Вот ты, Барабанов, мог бы стать немцем, очень бы мог! Смотри, у тебя уже и дочка в Голландии… – тут Кнопф понял, что увлекся, и лицо его обмякло и увлажнилось. Он выпил один и, видя, что я не собираюсь ловить его на слове, понемножку оправился и затвердел. – Или вот я… Кафтанов берет меня на службу. Почему? Во всяком деле нужен немец. Между нами говоря, Барабан, я тоже не всегда… Что же поделаешь? Когда кругом русские, поневоле и сам… Я увлекался, я хотел жить красиво… – Мне вспомнился несчастный змей, скончавшийся от гриппа. – Будь я не Кнопф, вылетел бы в два счета. А почему? – Снова Володька принялся фехтовать указательным пальцем. – А потому что Кафтанов – дворянин!

Вот тут мне показалось, что оба мы сходим с ума, и я налили в пиалы на полпальца водки, и мы выпили.

– Ух! – сказал Кнопф, – Эх! Так вот, Кафтанов. Русский дворянин чует, что немцы в России должны водиться.

– Владимир Кнопф, почему вы не говорите по-немецки? Новогодняя ночь создана для таких чудес.

Oh, Tannenbaum! Oh, Tannenbaum!

Wie shon sind deine Blatter!

Моя милая мамочка знала всю песню, я же запомнил только две строчки и мотив. Но Кнопфу хватило. Он снова распустил губы и щеки.

– Вот оно как, Шурик, видишь. Уже и ты по-немецки…

– Не крути. Отвечай прямо, почему ты, Кнопф, не говоришь по-немецки? Может ты все врешь?

Я вынул из кармана револьвер, не торопясь, и не очень ловко подкрутил барабан так, что пуля стала против ствола, и наставил ствол Кнопфу в лоб.

– Ну, Кнопф, сознавайся, что не немец.

Володькино лицо расползлось совершенно. По-моему, у него даже затряслись щеки. Я нацелился под левую ключицу, и тут же левое плечо стало подрагивать. Я сдвинул ствол вправо, и та же трясучка началась в правом плече.

– Н-н-е выстрелишь.

Бес вселился в меня. Я налили водки ему и себе.

– Выпьем, Кнопф, напоследок.

Пощелкивая зубами по краю пиалы, Кнопф выпил, а я снова взялся за револьвер.

– Ты не немец. Подумаешь, Кнопф. Был бы ты настоящий… А ну, выходи из-за стола.

Кнопф едва слышно шептал что-то, а я прицелился ему в живот, и живот заходил ходуном!

– Ага! – сказал я. – Нет, Володька, ты не немец. Ты Кнопф. Вот ты кто! Немедленно, сию же минуту сознайся, что ты не немец!

И в этот момент всякая дрожь у Кнопфа прекратилась, он вскинул голову и послал меня. Помню, именно в тот момент у меня в голове полыхнула мысль о том, что если я тут же не выбью из Кнопфа отречения, то все пропало. Что пропало? Куда? Об этом я подумать не успел. Я подскочил к Володьке, сгреб его, прижал спиною к стене и принялся толкать ствол в сомкнутые губы.

– Не немец! Не немец! Не немец!

Володька мычал, вертел головой, и кровь уже показалась в уголках рта. Потом мы упали, он оказался сверху, но лежал колода колодой, а я по-прежнему остервенело толкал его револьвером. Вдруг Кнопф икнул, глаза его помутнели, и мне стало гораздо тяжелее. Я толкнул его, и он скатился. Тут мне в голову пришло, что Кнопф умер. «Кнопф! Кнопф!» – стал я окликать его, но тут меня долбануло по затылку и настала ночь.

Как видно, мое оглушенное состояние перешло в сон, и когда я открыл глаза, за окном светало. Кнопфа рядом не было. Я поднялся и вышел. На двери в чулан висел замок.

– С Новым годом, – сказал стоявший у двери Лисовский, и в чулане стукнул табуреткой Кнопф. И тоже меня поздравил.

– Володька, – спросил я, – Что это было?

– Дед Мороз приходил, – не без яду отозвался он из-за двери. Лисовский деликатно отвернулся и даже стал загибать пальцы, словно подсчитывая что-то. – Папаша твой, – с обидою продолжал Кнопф, – Папаша твой сначала меня оглоушил, а потом тебя по черепу двинул. Ну, чего ты на меня кинулся, чего набросился? Даже водку не допили… Тебя тошнит? А меня тошнит. Потому что который уже раз по одному и тому же месту той же самой хреновиной! Барабан, я думаю, это у тебя врожденное.

– Что?

– Людей по голове бить. Дурная наследственность.

У Кнопфа, видимо, и в самом деле что-то опрокинулось в башке. Он поканючил еще и стал грозить.

– Слышишь, Барабан? Ставлю тебя на счетчик. Я взаперти, а кто наследство получит? Я – наследник! А Заструга пусть подвинется. Выгода моя ежедневная, а? Барабан, я скотина! Я не был на похоронах! Что скажут родственники? О-о-о, там с этим строго, как строго, о-о!

Юный Лисовский по-моему испугался. Да и было чего!

Безумный Кнопф потребовал бы от меня таких действий, каких я без ужаса и представить себе не мог. Оставалось бросить все и бежать, сломя голову, к детям в монастырь…

– Барабанов, – раздалось из-за двери, – забинтуй мне голову. Водку мне отдай!

Старик поурчал, но дверь отомкнул. Голова Володьки была обвязана вафельным полотенцем, по которому расползались ржавые пятна. Он сделал два-три глотка прямо из горлышка.

– Пить с утра такое свинство, – сказал Кнопф, утирая губы. – Но ты меня должен понять. – Он протянул бутылку мне, пожал плечами. – Ну и как хочешь, а я – буду. Голова разбита в падении с табурета, – продолжил он, – Но с табурета я упал по причине битья в голову. – Он осторожно потрогал затылок. – Надо было у этого целителя еще поискать. Была у него еще бутылочка, ох, была…

– Кнопф, – осторожно начал я, опускаясь на корточки у стены. – О каком наследстве ты врал сейчас?

– Ты испугался. Думаешь, я затаскаю тебя по судам? Черт с тобой, Шурка, живи. Не ты здесь самый вредный. К твоему сведению, у меня теперь пивная в Праге. Что скажешь? Есть люди, которые не бьют Кнопфа по голове, а совсем наоборот.

Ну вот, кажется, и смерть неизвестного Смрчека становится в строку.

– Скажи мне, Кнопф, уж не братья ли славяне…

Затопали на крыльце, хлопнула дверь, и донельзя раздраженный Виталий Будилов возник около чуланчика.

– С Новым годом, – сказал он сухо.

– Явился, – отметил его появление Кнопф. – Небось все свои бутылочки пересчитал.

– Я далек от мысли, – проговорил целитель, и щеки его набухли гневно.

– Ну, нет! – с оттенком рыданья проговорил Кнопф. – Не надейся, сучья лапа. Именно мы к тебе забрались, и именно мы тебя обчистили.

– Кнопф снова пострадал. Мы замешкались с возвратом. Вы же видите.

Кнопф тем временем, кряхтя, размотал полотенце, натряс в ладонь водки, приложил к сокрушенному затылку.

– Щиплет, – сказал он трезво и просто. – Но тут же в голове у него снова соскочило. – Боже мой, боже мой! – заголосил он, взмахивая полотенцем. – Кто будет вести дела? Кто учитывать доходы? – И вдруг заговорил, словно читал с невидимой страницы: – Кем я окружен? Враги меня теснят и без жалости гонят. Они не знают ни порядка, ни пощады, и в беспорядке я пропаду вместе с ними!

– Вы дали ему водки и совершенно напрасно, – сказал Будилов.

– Я сокрушу этот дом и тех, кто в нем, уничтожу. Будет порядок, помрете вы от него, как тараканы.

– И по голове вы ему напрасно стучали. Мужчина он крепкий, но сколько же можно?

– Это не я. Мне самому досталось.

– Сколько событий. И кто же к вам забегал?

– Кой черт забегал! Это старикова работа.

– Вот. Я предупреждал. Ваш папаша человек незаурядный. Но почему же Кнопф толкует о делах и доходах?

И тут раздался гудок. Нормальный автомобильный сигнал.

Раскисший полупьяный Кнопф столбиком застыл на табурете и вдруг беззвучной молнией ударил в целителя, который закрывал собою путь из чулана. Будилов рухнул на крашеный пол с таким звуком, что у меня мелькнула мысль о смертоубийстве. Но я все-таки ухватил Кнопфа за лодыжку, и он заколотился на досках подобно большой рыбе. Где-то с краю мелькнул перепуганный Лисовский. Невредимый целитель, бранясь, вцепился в Кнопфа снизу, и вся эта мешанина рук, ног и ругани медленно поползла к выходу. «Погодите, ради Бога погодите!» – увещевал Будилов. Минуту спустя, когда Кнопф уже перетащил меня через порог чулана, Будилов загадочно пропыхтел: «Вам нечего бояться». В ту же минуту дверь в сени распахнулась, и осиянная снежным новогодним светом вошла барышня Куус. Мы застыли у ее ног, потом Кнопф поднялся на четвереньки и проговорил: «С Новым годом, Мария!», энергично встряхнулся, освободился и, перешагнув меня, скрылся в чулане. «Мир», – благостно сказал целитель, – «Так я заберу телевизор?» Он с достоинством заскрипел половицами, а Манечка присела рядом со мной.

– С Новым годом, – сказала она, когда чулан затворили. – Я все успела. Ох, какая жена у Наума…

Мы вышли на улицу, где ослепительное новогодие пахло яблоками и печным дымом. Снег без единой прорехи лежал так, будто на всей земле осталась только зима.

– Ваши дети здоровы, – сказала Манечка и принялась устраиваться в капюшоне. Она выбрала пряди из меховой тесноты, волосы тут же заиндевели. Манечке очень идет зима.

– Они в монастыре. Неужели это правда, и они в настоящем монастыре? О, как бы я хотела в монастырь! Нет, не на всю жизнь, а побыть там и вернуться. Только непременно так, чтобы никогда уж этого не забыть. Мы постояли у Манечкиной машины и по узенькой тропке двинулись, гуляючи, в сторону целительского домика. Благостный Будилов приветливо пошевелил нам с крыльца ручкой, но не стал досаждать приглашениями. Он поглядел сквозь растопыренные пальцы на солнце и исчез.

Манечка тем временем рассказывала, и выходило, что на самом деле ей удалось все. Мало того, выходило, что откладывать встречу с Ксаверием не следует, и что состоится эта встреча в Бобиной мансарде. «Стоит вам только позвонить», – разъяснила барышня Куус. Необходимость звонить Ксаверию очень мне не понравилась.

«Вот, вспомнила», – сказала Манечка и обернулась. Я шел за нею по тропке. «Кнопфа нужно отпустить, чтобы шел на все четыре стороны. Пока Кнопф тут, у нас, сделать ничего нельзя. Еще Наум сказал, что Кнопф несовместим с замыслом. С каким замыслом, Александр Васильевич?»

Хорошо ему в своей забегаловке с сероглазой женой из Череповца! А что делать мне?

Мы вернулись к дому целителя, и я, плюнув на этикет, свистнул, как бывало. Будилов точно ждал – выскочил на крыльцо без промедления, и мы о том, о сем поговорили.

«Я останусь с ребятами, и вы не о чем не тревожьтесь», – сказала Манечка на обратном пути. Я поцеловал ее крепко и звонко. «Ты повезешь нас с Кнопфом, а дети останутся с отцом».

В доме я упросил старика открыть чулан и рассказал Кнопфу про Ваттонена. «Ты отдаешь меня в батраки», – сказал Кнопф с неожиданной проницательностью, – «С кем ты связался, Шурик?»

Я пнул табуретку, на которой сидел нахохливший Кнопф. «Черт с тобой! Детьми своими клянусь, ты еще попросишься к Ваттонену».

Я устроил ему шину на правой руке от локтя до кисти, щедро забинтовал и повесил на шею. Правую ногу от колена до лодыжки я прибинтовал к обломку лыжи.

– Не исключена возможность перелома, – сказал я Конпфу.

– Ты ловкий. Кто ж тебя знал, что ты окажешься такой ловкий?

Я оделся, потом одел колченого Кнопфа, и мы вышли к машине.

– Старичок, ты забыл заклеить мне пасть. У первого гаишника я пущу такой крик…

– А я пущу пулю. Хватит трепаться, Кнопф.

До города мы добрались без приключений, только у буддийского храма нас остановил милиционер в тулупе. Он поглазел на Манечку, рассмотрел перебинтованного Кнопфа, махнул рукой и растворился в сыром морозе.

Ближе к Петроградской Кнопф заерзал. «Ты куда это меня? Ты это зачем?»

Мы въехали в тишайшую улицу Красного Курсанта, вползли в узкий, как голенище переулок, и я разбинтовал Кнопфа. Уже на безлюдном тротуаре он заупрямился и даже когда я угрожающе опустил руку в карман, продолжал сулить мне всяческие беды. Словно желая прихлопнуть автомобильную дверцу, я обошел Кнопфа и с силою поддал ему под зад носком лыжного ботинка. Затем я снова опустил руку в карман и мы зашагали. Когда Манечка, зашумев мотором, отъехала, Володька на секунду притормозил и обернулся. Я несильно толкнул его в плечо, и он споро зашагал в сторону Малого.

По крайней мере ясно было, что револьвер у меня стащил не Кнопф.

Да, в последний раз я держал револьвер в новогоднюю ночь, когда пугал Кнопфа и нудил его отречься от немецкого происхождения. После беспамятства я не сразу обнаружил пропажу, когда же спохватился, сильно грешил на старика. Потом – Анюта, чье бледное личико мелькало неподалеку всякий раз, стоило мне затеять разговор с Кнопфом. Я, пожалуй, был даже уверен в том, что револьвер подобрала Аня. Она ведь могла смотреть на эту вещь как на семейную собственность и даже утащить оружие у старика, случись ему и в самом деле завладеть им.

Не могу и сказать, как меня томило сознание того, что револьвер может быть у Анюты. Во-первых (я это прекрасно помню из детства), оружие, которым завладевают ребятишки, очень скоро становится самостоятельным, и в кого оно выпалит, угадать нельзя. К тому же изъять машинку у старика было бы совсем нетрудно. Да я и проверил все его карманы. Другое дело – Бусыгина. Сказать ей «Отдай!», так сказать, словно я сам видел, как она взяла, я не мог. Обыскать – это было немыслимо.

Во-вторых, я остался без средства управления событиями. Одно дело Кнопф, который допускает хоть малую вероятность выстрела и ведет себя с оглядкой, и совсем другое дело Кнопф взбунтовавшийся, получивший по голове и неподвижный, как колода.

«Долго еще?» – спросил Кнопф, поглядывая на меня искоса, а я подумал, узнай он сейчас, что я безоружен, и это была бы наилучшая проверка Володькиных замыслов. Но рисковать я не смел. «Сворачивай», – велел я. Мы стали в сумрачной подворотне, Кнопф расстегнул куртку и сунул руки в карманы. Володькины кисти прошли сквозь заранее прорезанную подкладку, я схватил их скотчем и застегнул на Володьке куртку. «Ты похож на шпану с замерзшими кулаками». «Я похож на человека, который влип», – отозвался Кнопф, и больше мы не разговаривали до самой двери в Бобину мансарду. Потом я отпер дверь, и мы вошли. Удивительно дело, в мансарде было тепло, стекла оставались целы, и многие из Бобиных вещей стояли на местах. Хотя кому было польстится на имущество художника? Я раскрыл кухонный шкафчик, пошарил в коробочке с надписью «Salt», достал оттуда длинный кристалл горного хрусталя. Я же когда-то его Бобе и подарил.

– Смотри, Кнопф, это от дурного женского глаза.

Кнопф вдруг оживился. Он задвигал под курткой склеенными руками.

– Живы будем, Барабан, ты мне эту штуку подаришь. Я с этой мымрой Алиской больше не могу. Она из меня кровь пьет.

– Ты оптимист, Володька.

В комнату я провел его, придерживая за локоть и непрестанно балагуря насчет того, как хороша Алиса и какой дурак Кнопф, что сделал себе врага из такой прельстительной дамочки. Но напрасно я боялся. Не было окровавленных простыней, не было удручающих следов последней схватки. Был только сор, точно Варахтин в один прекрасный день собрался и съехал.

Я подвел Кнопфа к замаскированной нише, выбросил оттуда опустевшие полки и велел Кнопфу устраиваться.

– Шутки кончены, – сказал Кнопф и, кряхтя, устроился, где велено. Я прошел к Бобе на кухню, выпустил из крана толстую струю ржавой, застоявшейся воды, наполнил чайник, зажег газ, отыскал Бобин чай и заварил питье немилосердной крепости.

– Итак, – сказал я, усаживаясь в засаленное Бобино кресло, – самое время начинать… – Я нарочно сказал это как можно громче, чтобы Кнопф услышал наверняка. Сказал – и прислушался. Но все было в порядке – Володька молчал. И тут же за входной дверью послышалось гулкое падение чего-то металлического, и это металлическое покатилось по ступенькам. И голос Ксаверия отчетливо прозвучал: «Виноват, виноват!» Я дождался, пока смолкнут грохот и топанье, аккуратно приотворил дверь и выдавился на площадку.

Этажом ниже перед клеенчатой дверью стоял Ксаверий Кафтанов с молочным бидоном. Он прижимал звонковую кнопочку, сам же внимательно глядел в сторону Бобиной двери. Мы безмолвно поклонились друг другу, Кафтанов отпустил кнопочку и стал подниматься. Тут до меня дошло, что за клеенчатой дверью оборвался трезвон, а стало быть, звонил Ксаверий всерьез.

– А если они откроют?

– Что вы, – серьезно ответил директор. – Они открыли бы мне в одном случае: если бы из мансарды бы вышли не вы. Здравствуйте, Александр Васильевич.

В мансарде я налил ему черного, как деготь, чаю, и Ксаверий Борисович, к моему удивлению, отказался от сахару. Я пригласил его в комнату, и он, не чинясь, прошел, осторожно позванивая стаканом в подстаканнике. Я снял куртку, повесил ее на спинку стула, сел и сделал приглашающий знак Ксаверию. Ксаверий, с интересом взглянул на Володькину куртку на своем стуле, и тоже сел, украдкой оглядев комнату.

– А скажите, уж не та ли это мансарда на Петроградской, где несчастного Анатолия…

– Так и есть, Ксаверий Борисович. А вот тут он лежал.

Тень набежала на чело Кафтанова.

– Я, знаете ли, рискую. Мое бездействие вызывает раздражение. Я же – жду. Я почему-то верю, что дети живы, здоровы и даже не особенно опечалены.

– Все получилось так неожиданно… Я растерялся…

Ксаверий со стулом придвинулся, потрепал меня по коленке.

– Но главное, что дети – целы.

Ах, как хотелось Ксаверию спросить! И я кивнул энергично.

– Целы все до одного. И знаете, наблюдать их так трогательно.

Ксаверий чуть обмяк на стуле, словно кто-то выпустил его из крепких объятий.

– А Владимир Георгиевич, так сказать, Кнопф… Он тоже…

– Жив, здоров и невредим. Мы с Кнопфом неразлучны.

Ксаверий опустил руки в карманы Володькиной куртки. Не хочу сказать, что он догадался обо всем, но немой вопрос его был ясен. Я кивнул ему. Он легко поднялся и широко и упруго зашагал по дощатому полу.

– Неожиданность парализует, – проговорил он. – А Кнопф, похитивший детей, это я вам доложу… Но я надеялся на вас, – поспешно добавил Ксаверий, – и не ошибся. Знаете, радость по поводу возвращения наших воспитанников будет так велика, что о Кнопфе могут и забыть. Совсем забыть. – Он рассмеялся. – Точно Владимира Георгиевича и не было. Ну а если вы, – Кафтанов поправил косо висевшую куртку Кнопфа, – предоставите его нам, то и благодарность будет нешуточной.

– Ксаверий Борисович, ваше доверие – нешуточное дело. – Ксаверий издал звук, какой испускают признательные коты. – Говорю вам без шуток, я буду гордиться тем, что вы сквозь обстоятельства разглядели во мне, именно во мне, порядочного человека. Но тем более хочется знать – как? Кнопф давнишний ваш сотрудник, а я – без году неделя…

– Ах, милый мой господин Барабанов, Александр Васильевич! – Кафтанов все так же энергично нарезал по комнате круги и вдруг пошел тише, потом еще тише и около Володькиного убежища остановился вовсе. Он стоял, словно силясь уловить испускаемые Кнопфом флюиды, потом кивнул и стремительно подошел к своему стулу.

– Что за история! – сказал он тихо и печально, но спохватился и тут же сменил тон. – Видите ли, Александр Васильевич, мы с вами не обучены читать в сердцах. Ну, что тут поделаешь? Но вот поступок, деяние, так сказать, это то же шило в мешке, его не утаишь. Затем поступок можно истолковать. Я, любезный мой Александр Васильевич, толкую поступки, а не смутные содрогания сердечных мышц. А вы бы взялись истолковать движения души Владимира Георгиевича? Вот то-то. Вместо этого вы приходите ко мне и говорите: «Вот ваши дети!» И я вправе, да, вправе считать истинным благородством именно это. Что же до чтения в вашем сердце, то, полагаю, и оно бы меня не разочаровало. Буду откровенен, я рад, что детей спасли именно вы. – Изогнутым указательным пальцем Кафтанов подхватил куртку Кнопфа и отбросил ее прочь на ободранное Бобино ложе. Отбросил прочь и уселся передо мною.

– А знаете, без вас в школе как-то пусто. Впрочем, я и без Кнопфа скучаю. Мы все, что ни говори, привыкли к его молодецким ухваткам. И вы бы, Александр Васильевич, привыкли. Досадно, что он оказался корыстолюбив. – Кафтанов хихикнул, – Алиса шипит, как кошка.

– А кто из нас не корыстолюбив?

Кафтанов лукаво взглянул на меня и погрозил пальцем.

– Корысть, голубчик, подразумевает свой единственный, глубоко личный, не совпадающий с другими интерес. Но стоит нам объединить свои корысти, найти в них нечто родственное, и вот уже перед нами общая цель.

«Хорошо сказал!» – написано было на лице у Ксаверия. Но я разрушил очарование.

– Ксаверий Борисович, положа руку на сердце… А вы бы поехали в Финляндию?

Ксаверий воззрился на меня, и что-то похожее на панику замутило его взор. Но, вглядевшись, он сообразил, что я – нормален.

– То есть, вот я, вот Финляндия… – забормотал он, силясь нащупать хоть какую-то логику.

– Да, вот – вы. Хотя, может статься, речь не о вас. Я и сам бы ответил на этот вопрос. Да вот никто не спрашивает. А когда не спрашивают, что толку говорить? Предложить человеку модель поведения. Тончайшую модель. Умнейшую модель. Такую, чтобы все нюансы были бы налицо, как спицы в велосипедном колесе, такую, чтобы все варианты изживались до убедительного финала. Чего лучше?

Но посадите в самую середку этой модели человека давно знакомого, смешного или неприятного. Ну, скажем, соседа, который мочится мимо унитаза. И что же? Да то, что все ваши безупречные построения можно будет отправлять на свалку. Скажите, пожалуйста, кто захочет отождествляться с человеком, писающим на пол?

Тут Ксаверий часто-часто заморгал, вывернул прорезанные карманы Володькиной куртки и показал их мне.

– Ну вот! – сказал я. – Вот именно! А если это к тому же обидчик? Нет-нет, лучше и не пытаться.

– Значит, вы полагаете, что будь на месте гадкого соседа я…

– Ну, конечно.

Ксаверий сделал губами так, будто обсосал куриную косточку.

– Бывают обстоятельства, – сказал он, обегая глазами комнату, – когда Финляндия хороша уже тем, что она – заграница. И близко.

– Лучше не скажешь.

– Хотя лучше бы подальше. Но ведь можно уехать поглубже.

– Нет, – сказал я жестко, – Поглубже – нельзя. Что есть, то есть.

– Ну да, – согласился малость ошалевший Ксаверий. – Но вы-то, я надеюсь…

– Я возвращаюсь и торжественно возвращаю детей.

– Чудно! Чудно!

Тут мне подумалось, что Ксаверию сейчас была бы кстати хорошая стопка водки. Но времени, времени не было. Между тем, предстояло не только сбагрить Кнопфа Ваттонену, но и доставить по известному адресу Анюту. Доставить так, чтобы никто не заподозрил меня в злом умысле, а это обозначало одно: Анюте Бусыгиной следовало от меня бежать. Голова пошла кругом. Кафтанов заглянул мне в глаза и забормотал что-то насчет утомления, двухнедельного отпуска… Потом сообразил, что задерживать меня не стоит. Зашаркал, затопал, стал прощаться. Я дождался, пока Ксаверий вызвонил свой эскорт из квартиры двумя маршами ниже, выпустил Кнопфа из заточения, и мы отправились.

У Манечки в машине я щедро декорировал Володьку бинтами и шинами, уселся рядом с ним и стал выдумывать способ, который разрешал бы все противоречия, не создавая новых. Можно было под благовидным предлогом отсадить Анюту в Манечкину машину, отвести ее куда сказано, а потом изобразить нападение-похищение. Всего-то и нужно было: прострелить себе что-нибудь не очень важное и окровавленному и бледному явиться к Кафтанову. Кнопф при этом сидит у дяди Юхана, и молва без колебаний называет похитителя. Все как будто бы выходило неплохо, но револьвер… Что ж револьвер… Сымитируем угрозу, притворимся, что на нас напали, изобразим панику, и машинка объявится. Главное – уследить, перехватить, чтобы все три пули не ушли в белый свет.

На душе стало легче, я заерзал, даже, помнится, сказал что-то задиристое, искрометное перебинтованному Кнопфу. Володька взглянул на меня неприязненно. «Слезами умоешься», – сказал он, поводя руками, как Голем. «Дурень, – отозвался я почти ласково, – Хлопоты закончились. Отдыхай». «А ты бы развязал меня, – попросил Кнопф, – Мне почему-то все время хочется прикрывать башку».

Честное слово, все обрадовались нашему приезду. А старик нахлобучил треух и засобирался.

– Я засиделся. Пора проветриться.

Дети, по-моему, тоже были не прочь поваляться в снегу. Я сказал им «Отставить!», незаметно перевесил стариков тулуп в каземат, где недавно маялся Кнопф, и пошел к целителю.

Будилов кружил по комнате, грохоча милицейскими башмаками.

– Нервничаю, – объявил он. – Минут уж сорок нервничаю. Ничего поделать не могу. Вы бы видели этого скотину Ваттонена! Глазки, как у носорога и сопит. Вам что, совсем не жалко Кнопфа?

– Нет, – сказал я твердо, – мы не станем унижать Кнопфа жалостью. В случае чего можете даже прикрываться им от Ваттонена.

Мы вышли из дому, и выяснилось, что трепетный целитель подготовился как следует. Рыжий пикапчик с надписью «Вторсырье» притулился у большого придорожного сугроба. Можно было идти за Кнопфом.

Как мне ни не хотелось этого, на улицу высыпали все. Старик непостижимым образом разыскал свой тулуп и расхаживал в стороне по снегу, как цапля по болоту.

Гурьбой мы вышли на дорогу, и я подумал, что массовые проводы Кнопфа выглядят по-идиотски. Да и ему было не по себе, коллега Кнопф сопел и ежился. Молчаливой вереницей мы обошли школьный автобус, Манечкин автомобиль. Надо полагать, это барышня Куус выгнала из укрытия нашу технику. Потом рыжий бок пикапа показался, и Володька, кажется, успел прочесть надпись «Вторсырье». Он перестал дергать плечами и надулся.

И тут зашумел двигатель. Кнопф помертвел, и губы его беззвучно зашевелились.

«В дом!» – заорал я не своим голосом. И тут же Кнопф и Будилов, схватившись за руки, парою припустили по дороге. Они пробежали мимо Манечки, которая прилаживала автомобильное зеркало, мимо Анюты, которая стояла рядом с ней, забежали за автобус и повалились в снег.

И вот оно! Из-за круглого бугра, осклизнувшись на повороте, выскочил микроавтобус.

Господи Ты Боже мой, как мне стало страшно тогда! Мне не было так страшно, даже когда начали стрелять. Я едва не обмочился, глядя, как из машины выбираются один за другим люди. Ноги вдруг превратились в дурацкие культяпки, и все-таки, едва передвигая ими по плотно укатанному снегу, я приблизился к Лисовскому, который, держа Нину за руку, безмятежно взирал на блестящий автомобиль. Нет, все, наверное, было не так уж и долго. Те люди не успели и взглянуть в нашу сторону, как я уже повалил в глубокий снег юную чету.

Когда же я выпрямился и перешагнул через распластанных в снегу детей, у Манечкиного автомобиля уже сцепились, и Манечкин голос отчаянно бился. И двое явившихся растаскивали девушек, отдирали их друг от друга. Я увидел занесенный кулак, и страх мой кончился. Сознание успело отметить присыпанных снежком Кнопфа и Будилова, пока я вырывался на дорогу из пышного сугроба. И те, что были у автомобиля, притиснули девушек и развернулись. Как видно, в голове у меня все перепуталось. «Оля! Оля!» – закричал я отчаянно. И тут, словно отозвавшись, хлестнул выстрел. Я еще успел удивиться, что стреляют совсем не оттуда, но увидел застрявшего в снегу старика. По другую сторону дороги он увяз по плечи в глубоком кювете, и мой револьвер был у него в руке. Не вздумай он стрелять и дальше, те, приехавшие, может, и не заметили бы его. Но старик с усилием развернулся и выстрелил еще. Помню, я похолодел, сообразив, что он запросто угодит в Манечку или в Анюту. Вместо того, однако, на бок повалился один из чужаков. Конечно же, конечно, это была случайность! Но один, один удачный выстрел обернул дело иначе. Девушки мои около автомобиля закричали, сцепились яростно с тем вторым, что остался на ногах. «Погоди!» – крикнул я старику, бросаясь через дорогу, – «Постой!» Он тоже выкрикнул что-то, вытянул шею и выстрелил. Как видно, стариков выстрел пришелся по бамперу. Уже падая рядом с ним на снег, я услышал звон металла и завывание уходящей рикошетом пули. И тут же человек у машины оттолкнул Манечку и Анюту, выхватил свой пистолет и три раза выстрелил в нашу сторону. Но наша стрельба не пропала даром! Освободившиеся девчонки пустились наутек, и Анюта уже скрылась за автомобилем. Уже и Манечке оставалось два шага, но зашевелился тот, кого первым выстрелом опрокинул старик. Я был на полпути к ним, когда он, приподнявшись, схватил барышню Куус за лодыжку. Она упала на раненого, и он закричал от боли. Тут добежал я, схватил Маню за плечи, поднял. Скрючившийся раненый не держал ее. «Быстрей!» – успел проговорить я, задыхаясь, и получил такой удар по голове, что услышал чудовищный треск собственного черепа. Темно стало.

Сознание вернулось, когда кто-то разлепил мне залитые кровью веки. Сквозь крутящийся в глазах фейерверк я разглядел довольную рожу Кнопфа.

– Где Манечка?

– Не разберу, – сказал Кнопф кому-то. – Хорошо ему треснули.

– Манечка, – повторил я из последних сил. Ко мне склонилось белое Нинино лицо. Такое белое, что меня затошнило.

– Марию Эвальдовну увезли, – проговорила Нина, и две слезы упали мне на лицо.

– Их перепутали, – всыпался Кнопф. – И немудрено. Такая заваруха… Но надо валить, Барабан. Они же поймут, что обмишурились.

– Где старик? – я приподнялся и сел, раскинув ноги. Аня Бусыгина опустилась рядом со мною на коленки и очень серьезно и спокойно проговорила: «Там».

– Папа! – окликнул я его.

– Брось, Барабан, – раздался сверху голос Кнопфа. – Три пули. Ему бы и одной… А тут – три.

Кое-как я встал, перешел дорогу и сел в снег рядом со стариком. Пули разворотили тулуп на груди, но снег был чист. Как видно, кровь ушла в овчину. Неестественно прямая рука с револьвером уткнулась в снег. Я распрямил стариковы пальцы, забрал оружие.

– Прошу прощения, – сказал подкравшийся сзади целитель, – раз уж так сложилось, не поспешить ли нам?

Я принялся разгребать снег вокруг старика.

– Безумие, – сказал Будилов, – они вернутся, и все мы вдоль дороги будем торчать, как пеньки.

– Шурка, – раздался голос Кнопфа, – они всех порешат.

Сдвинув на старике косматый треух, я поцеловал его в висок.

Дети уже были в автобусе. Кнопф ввел автобус в снежные колеи, подобрался к шоссе и стал. Он поманил Будилова, усадил его рядом с собою, и мы помчались.

* * *

– Метель нужна, вот что, – сказал Будилов, оглядывая цепочку следов, и минут через десять поземка заюлила у нас под ногами.

– Ах ты…! – выругался Кнопф. – Чем метели пускать, ты бы тех задурил, чтобы уехали.

– Глупость, – отозвался целитель. – Глупость несусветная. Как ваш череп? У Ваттонена на ферме я вами займусь, но кровь нужно стереть сейчас. Нет никакого расчета пугать Ваттонена. Снегом, Александр Васильевич, снегом. Оно и не без пользы.

Увязая в снегу, подошел Кнопф и сказал, что детям нужен привал. Будилов ткнул коротким пальцем в темную щетинку близкого леса.

– Там.

Володька прошел немного рядом со мною. Он попросил меня приподнять шапку, хмыкнул.

– Я понимаю тебя, как никто, – сказал негодяй Кнопф, и в голосе его было удовлетворение. – Бедный Барабанов, тебе даже негде прилечь. – он заглянул мне сбоку в лицо и неожиданно сказал, что с Манечкой все обойдется. – Уж я знаю, – добавил он и, словно спохватившись, замычал и быстро убрался к детям.

Почему мы не встали тогда на лыжи? Лыжи лежали в автобусе. Почему мы гуртом кинулись в эмиграцию к Ваттонену? Даже осмотрительный Будилов не сказал ни словечка, когда приткнувши автобус под елками, вся компания двинулась за ним в Финляндию. Объяснение единственное и позорное – мы испугались. Мы все были готовы бежать хоть на край света. Сделать у Ваттонена остановку и бежать. А не испугался один старик. Нет, Манечка тоже затеяла у своей машины поединок. Но почему старик засел в кювете? Как он успел это сделать? Откуда он узнал, что в этих людей можно стрелять? Не требовалось ему разрешение, вот что…

Среди маленьких, чуть выше человеческого роста елок мы остановились.

– Мы почти пришли, – сказал Будилов, отпыхиваясь.

– Бедный наш автобус, – сказала Нина, – что-то с ним будет?

– Что с нами будет? – проговорил Кнопф.

Аня подошла ко мне и носовым платком принялась оттирать запекшуюся кровь.

– Вот лес, – сказал целитель голосом конферансье. – Этот лес посадил Ваттонен. Не вздумайте ломать ветки. – Он поглядел на детей, на комки красного снега возле меня. – Там тепло, – сказал он. – Там тепло и сыр с горячим какао. У этого Ваттонена сыру…

Юхан Ваттонен встретил нас сразу за леском.

– Оххо! – сказал он, когда вся компания вышла из хвойного сумрака. Ваттонен был на лыжах, он скользнул к Будилову, потрепал его по плечу и сказал длинную финскую фразу.

– Что ж тут поделаешь? – молвил целитель. – Но с другой стороны все без обману. Ваттонен, вот Кнопф. Кнопф, это Юхан Ваттонен. Вы понравитесь друг другу.

От удара и от холодного ветра голова у меня разболелась необычайно. К тому же я представил себе, каково это: ждать одного Кнопфа, а заполучить семерых, из которых четверо – озябшие перепуганные дети. Я нагнал Ваттонена и вложил револьвер в широкую жесткую ладонь. Ваттонен поморгал на оружие.

– Оххо?

– В знак благодарности, Юхан. Это сверх программы. Фермер покивал, скользнул взором по следам недавних повреждений у меня на голове и вдруг решительно скользнул в узенькую ложбинку, из которой мы только что выбрались.

Вот тебе на! Ложбина оказалась прудом. Ваттонен нащупал под снегом жердину, потянул ее, и над аккуратной четырехуголььной прорубью, трясясь и рассыпая снег, поднялась дощатая крышка. Ваттонен стряхнул с ладони револьвер. Револьвер негромко булькнул.

– Спас-сибо, – сказал он мне, вернувшись.

* * *

Полагаю, что в ту ночь, первую ночь у Ваттонена, наш хозяин обдумывал одно: кому нас сдавать пограничникам или полиции? Из окошка в нашей с Кнопфом комнатенке я видел, как он слонялся по двору и все проверял свои сараи и хоронушки, гремел пустыми серебристыми бочками.

– Шустрит, – сказал Кнопф у меня за спиной. – Нет, Барабан, этот нас не заложит. Этот нас ночью по одному передушит, в кадушках засолит и – под лед. Или думаешь постесняется?

– Уйду я отсюда, вот что, – сказал Кнопф через четверть часа, – Ты, Шурка, сам мозгами раскинь. Эти, которые… ну, стреляли и твою барышню увели, они же меня тоже могли, но не стали. Значит, я им не нужен, и бояться мне нечего. Это раз. Теперь – два. Следы метель не замела, очень глубокие следы. Внизу под лесенкой – фонарь. Я фонарь возьму и по следам, и по следам! Только вы меня и видели. А потом в автобус и домой.

Я только рукой махнул. Объяснять Кнопфу, что при первом выстреле они с Будиловым спрятались так проворно, что мерзавцы не видели их и не могли видеть, было выше моих сил. Я лишь показал Кнопфу ключи от автобуса и снова убрал их. Коллега поерзал, поворчал и сварливо заметил, что я бы на его месте непременно стал драться.

– Бабским чулком по голове, – проговорил он. – Ты бы еще кирпич в бюстгальтер завернул… Тьфу!

– Ну и черт с вами, – сказал он минуту спустя, – Все равно у меня носки мокрые. А потом у дяди Юхана только я на законных основаниях, а вы подселенцы. Вот вы и думайте.

А между тем, именно Ваттонен огромный, как валун, додумался, что делать с нашей оравой. Нет, он не побежал ни в полицию, ни к пограничной страже. Четверо детей и трое взрослых, из которых у одного разбита голова, и ни у кого нет надлежащих бумаг – жаловаться на появление такой компании было бы слишком нерасчетливо. Вот почему, когда настало утро, Юхан Ваттонен безмолвно наблюдал за нами. Как бы мы ни перемещались по его подворью (а мы, помня вчерашние страхи, старались держаться кучей), наш носорожистый хозяин занимал такую позицию, что видел и слышал всех. Бог весть, что он понял из наших судорожных разговоров, но главное Ваттонен сообразил: мы были не в силах хоть как-нибудь распорядиться собою. Страх вчерашнего был так велик, что даже Манечка, даже врытый по грудь в снег, трижды простреленный старик явились на окраине памяти только к вечеру.

«Тебе-то что, – сказал коллега Кнопф, – тебе по башке треснули, ты и не слышал, как они стреляли. Ух, Шурка, как они стреляли! Будилов, как хомяк какой, так в снег и закапывался, так и закапывался…»

Одним словом, ближе к обеду Юхан вывел из гаража квелый лендровер, дал знак толкавшимся на дворе ребятишкам, чтобы отворили ворота, и укатил.

Вот это самое открывание-закрывание ворот по мановению ладони поразило меня более всего. Не мог вчерашний страх так переменить их, не мог и все тут.

Будилов, узнавши про отъезд Ваттонена, закатил истерику. Мотался по двору и причитал: «С кем я связался! С кем связался!» Потом вспомнил, что на нем нет шапки, и убежал в дом. Слышно было, как он топочет там и грозится немедленно уйти.

Однако – остался, хотя видимых препятствий на пути в отечество не было. Никто за нами не надзирал, и в расфасованном протестантском хозяйстве Ваттонена легко было отыскать и шапку, и варежки, и фонарик, который, кстати, так и дожидался своего часа под лестницей. Или мне только казалось, что не было надзирающего ока? Несомненно, несомненно! Уже в тот день, первый день нашей финской эмиграции у Володьки обнаружилась способность метать орлиные взоры. Он словно бы примеривался, словно бы прикидывал, какие образцы нам подойдут, в какие схемы уложимся мы. И когда на него смотрели, не тряс своей поврежденной головушкой, как накануне.

Мы ждали Ваттонена до сумерек, ждали, когда стемнело, и за высоким забором запели доильные агрегаты. Какие-то невидимые люди доили коров Ваттонена в то время как он… Мне. Помнится, стало крепко не по себе. Еще никогда в жизин я не зависел так бесповоротно от человека. Да еще от такого, с кем и слова сказать нельзя.

Тем временем Кнопф, которого, как ни странно, все меньше тяготило сидение у Ваттонена, настойчиво, раз за разом обходил дом. Голос его слышался то наверху, где пытались уединиться дети («А ну, представили себе, вообразили: серебряная нить выходит из маковки и вытягивает позвоночник в струнку… Что за сутулость!» То в крохотной спаленке, где томился Виталий Будилов. («Прошу прощения. Виноват» – говорил Кнопф и ляпал дверью) Иногда он набегал на меня и вздыхал укоризненно.

Потом на стене гостиной Кнопф заметил распятие. «Вот тебе и раз», – непонятно чему удивился Володька и снял распятие со стены.

– Барабан, – сказал он с искренним восторгом, – оно разбирается.

Кнопф отделил от креста фигурку Спасителя, снял терновый венчик, разложил все на столе.

– Вот как, – сказал он, – вот до чего. Религиозный конструктор.

Тут-то и явился Ваттонен. Он бесшумно вошел в гостиную, забрал у Кнопфа распятие и, приговаривая что-то по-фински, вернул его на место.

– Ну, вот, – сказал коллега Кнопф, – совсем другое дело.

А Ваттонен вышел и вернулся уже с целителем. Тот дулся. Ваттонен потрепал его по плечу, проворно поднялся наверх и привел детей.

– Лишь силою обстоятельств… – целитель наш попытался выскочить из-под руки дяди Юхана, но тот даже не заметил этой суеты. Осияв нас всех необычайным голубым взглядом, Ваттонен проговорил длинную фразу. «Та-ак», – завершил он ее и посмотрел на Будилова. «Дальше! – махнул Будилов рукою, – Буду я тут еще…» Он кивнул величественно, подобно тому, как это бывает, когда солист, опершись на рояль, продышится, и воздух в его груди уже сгустится в звуки. И Юхан Ваттоннен в ответ на это проговорил абзац и завершил его: «Та-ак». У целителя в глазах затеплился интерес, но и тут он сдержался. Только посулил: «Вот уж будет вам…» и снова кивнул Юхану. Так они вели свой удивительный диалог, и чем больше распалялся Юхан Ваттонен, тем яснее был ехидный интерес в глазах целителя Будилова. Наконец, хозяин наш закончил свои речи и тряхнул Будилова тихонько, как бы напоминая, что настал его черед.

– Вот история, – сказал тот. – Я-то, конечно, уйду. Только вы меня и видели. Однако предупреждаю, Юхан придумал такую штуку, что кое-кто, может, захочет вернуться под обстрел.

И ведь не врал огненный терапевт, потому что и в самом деле придумал дядюшка Юхан удивительную штуку.

«Вы не умеете давать молоко копать землю и сажать лес. Значит – вы не работники. Из вас за свое пребывание заплатил только герр Кнопф». – Кнопф услышал, что его назвали герром, и развернул плечи. – «Но вы не простые дети, а ваш наставник тоже – человек со значением, хоть и с разбитой головой».

– Короче, – сам себя оборвал Будилов, – Юхан вбил себе в голову, что вы будете давать представления в здешних пансионатах.

– Вау! – сказал Лисовский громко и возмущенно. – Да он не в своем уме. Что мы ему…

Ваттонен еще немного поговорил, и взор его по-прежнему сиял, как свод небес.

– Он говорит, что не настаивает. ОН говорит, что все могут уходить вместе со мной. На его ферме будет жить только Кнопф.

– Вот вам! – сказал Кнопф.

– Знал бы ты, кто за тебя платит…

– И знать не хочу, – отозвался Володька. – Пусть тот и знает, кто платит. А вы будете танцевать на проволоке и выступать с дрессированными индюками. Эй ты, контрабандист-целитель, у Ваттонена индюки есть?

Снова Ваттонен разразился. Теперь уж Будилов слушал как следует, опасался, наверное, как бы друг Юхан не придумал и для него какой-нибудь каверзы. Но нет, обошлось. Лицо у Виталия Будилова расправилось и он поведал о замысле дяди Юхана.

Оказывается, этот голубоглазый носорог сварил в своей протестантской башке, что мои дети будут представлять туристам сцены из Священного писания.

– Охо-хо! – заржал Кнопф. – Вот так дядя! Ну и дядя! – И вдруг продекламировал:

– Где прежде финский скотовод,

Печальный выходец природы –

запнулся, – Да вы чего, не помните? Учили же наизусть.

Дети хихикнули, однако ясно было, что никто из них не пойдет с Будиловым обратно. А Ваттонен говорил дальше, и получалось, что в округе полным-полно туристов-русских, которых катание на оленях и лыжные прогулки настраивают именно так, как следует. И если им ближе к вечеру представить что-нибудь про царя Ирода, то все будет очень хорошо. Я же тогда подумал об истории Юдифи и Олоферна, и чтобы Олоферном был непременно Кнопф.

Поистине пленительной была одна подробность. Видя наше недоумение, Ваттонен истолковал его на свой лад. Целитель кряхтел, засматривал Ваттонену в рот и, наконец, объяснил, что русским, пока они поддерживают в себе ощущение новогодия, кажется, что и Рождество еще не миновало. А поскольку русские в окрестных отелях и пансионатах это ощущение поддерживали, то все должно было получиться как нельзя лучше.

Я посмотрел на детей и понял, что недооценивал их капитальнейшим образом. Ужас и сумятица последних двух суток не мутили их взоров. Они явно прикидывали, что может получиться из затеи Ваттонена. Меня, впрочем, тоже пробило – вместо того, чтобы возмутиться таким поворотом дел, я вдруг спросил, обращаясь к кому-то между Будиловым и Ваттоненом:

– Откуда возьмется текст, милостивые государи? Уж не думаете ли вы шпарить прямо по Библии? И кто в таком случае будет режиссером?

Умные дети обрадовались моему сарказму, Кнопф беззаботно махнул рукою, а Юхан еще что-то втолковал целителю. То сказал, что все мы ему, сил нет, надоели.

– Между прочим, сочинять будете вы, – добавил он. – К завтраму все должно быть готово.

– Удивительно, – сказала Анюта. – Мы уехали, мы прятались, в нас стреляли и даже убили… – слезы на минуту встали у Ани в глазах, и она вскинула голову. – А вам опять, хочешь не хочешь, придумывать. Это что-нибудь да значит.

Я сказал:

– Ты будешь Иродом, Кнопф.

* * *

Мне помогала Нина, и Вифлеемская резня удалась на славу. Я сказал:

– Младенцев не надо. Не будем лить кровь, как в американских фильмах.

Лицо у Нины стало еще белее, и она крепко сжала руку Лисовского-младшего, который стоял рядышком и присматривал за нами. А мы придумали покорную Марию, и мудрого паука, и самоотверженную бабочку. Белокожая Нина пугалась каждой новой строки, словно мы с нею собрались выдать воинам Ирода все тайны младенца Спасителя.

Мы сделали Кнопфа Иродом! Кнопф заглянул через наши спины и сказал:

– Станет Ирод сидеть во дворце… Держи карман шире! Он будет искать и вынюхивать за десятерых.

А воинами были мальчики.

– А был бы жив ваш папа, – спросила Анюта, – что бы он стал делать?

Оставшиеся от ночи часы мне снилась глубокая ямина в снегу, даже следы от стариковых локтей разглядел я. И сзади была вмятина, которую я тогда наяву не заметил. Вот в чем дело! – старик раскачивался вперед-назад, вперед-назад, чтобы выбраться.

С утра оказалось, что Будилов ушел в Россию. Ваттонен благодушно махнул рукой и уселся смотреть репетицию. Что понимал наш скотовод без толмача – не знаю, но после благополучного финала похлопал нам, а Аню, хранившую на лице строгую печаль, осторожно погладил по щеке. Потом необычайно ловко показал на пальцах, что наш дивертисмент нужно сократить на десять минут, и ушел по хозяйству.

Я выпалывал из текста лишние реплики, а Кнопф стоял у меня над душой и зорко следил, чтобы Иродовы речи остались нетронуты. Все удивительней было рядом с Кнопфом.

– Володька, – спросил я, – тебя кто-нибудь ждет?

Он вдруг сморщился, но тут же хохотнул молодецки.

– Ты чудак, Барабан, кто будет ждать Ирода?

До вечера мы репетировали дважды, и то ли вдруг открылись таланты, то ли настоящая наша жизнь стала совсем незавидной, только в этой вифлеемской смуте оказались мы все как дома.

А ночью я увидел сон. Из этого сна выходило, Что Анюты Бусыгиной нет в живых. Испуганные Ксаверий с Наумом сидели голова к голове и толковали о том, что девочка является им совершенно как живая и этими явленьями измучила обоих. При этом Ксаверий держался того мнения, что Аня и вправду является, а скептический Наум все валил на расходившиеся нервы. Вдруг они решили, что стоит им выяснить, как обстоят дела с виденьями у меня, и все их страхи развеются. «К тому же Барабанов нуждается в поддержке».

В этом сне не было обычного предзнания, знания наперед. Так что все эти картины разворачивались передо мной а я ужасно тосковал. Казалось страшно несправедливым, что эта смерть досталась мне одному. Заструга, Алиса – их словно и не было.

Между тем Наум с Кафтановым в бесшумном автомобиле оказались перед усадьбой Ваттонена, но встречал их я. И тот «я» из сна знал об Анютиной смерти.

Гости довольно складно высказали соболезнования, а я усадил их пить чай на террасе. Было лето. Запомнил я из этого сна одну странность: Я кипятил воду, заваривал чай, а сам все следил, чтобы чашки были перевернуты вверх дном.

Каким-то образом Наум с Кафтановым все-таки получили свой чай и чинно пили его, заедая крендельками, хоть и было им крепко не по себе. Потом Наум принялся толковать об ихних с Кафтановым бедах, и я без уверток сказал им, что сразу после похорон Анюта являлась мне и сказала, что ее похоронили в летаргическом оцепенении. Тут моим гостям не только не полегчало, напротив – лица их свело в ожидании главного страха. А я встал и ушел во внутренние покои Ваттонена. «Спятил, непременно спятил!» – проговорил Наум, но допитую чашку, зараза, перевернул кверху донышком. Кафтанов сыграл бровями, но сказать не успел ничего. Я вернулся.

На мне был распахнутый мундир с эполетами, серебряным аксельбантом, превосходные галифе и сияющие сапоги. При этом в руке я держал клещи и время от времени щелкал ими.

«Вот беда-то, – сказал я, – гвозди рвутся, и нельзя вытащить ни одного. Не попробуете ли вы, Ксаверий Борисович?» Тут Кафтанов опрокинул свою чашку, но за мною пошел без колебаний. Мы все трое оказались в просторной пустой гостиной. Посередине стоял на табуретках гроб.

«Я вас умоляю!» – сказал я. Наум прижался к стене и трепетал. Ксаверий спросил, не Анютин ли это гроб. Я сказал, что да и что она велела откопать его немедленно. «Боже мой! – сказал Наум, – И вы привезли ее сюда, через две границы!» «Я вас умоляю! – сказал я. – Время уходит. Может быть, уже поздно. Попробуйте!» Оба не двинулись с места. Тогда я подошел к гробу застегнул мундир и одним махом выхватил из крышки восемь тонких, как иглы, гвоздей.

Ух, как хороша была Анюта Бусыгина в гробу! Я прислонил крышку к изножью и зажег две свечи. Они, оказывается, стояли наготове. «Она жива», – сказал Ксаверий. «Немыслимо, – сказал Наум, – немыслимо». А я вдруг отчетливо понял, что делать. Я склонился и крепко, совсем не так, как целуют мертвых, поцеловал Аню. И тут же сон кончился.

Заспанная, сердитая Нина трясла меня за плечо.

«Вставайте, Александр Васильевич, Юхан велел собираться. Едем».

Понятно, я удивился, как это Ваттонен договорился с детьми, но наткнулся на Ваттонена в гостиной и тоже – понял все, когда он пробороздил воздух своими ручищами и меленько пробежался пальцами по широкой ладони. Действительно, нам выходило играть сегодня вечером, а ехать теперь же. Я занервничал ужасно, дети же были спокойны, а Кнопф тот и вовсе – ходил королем. «Я в образе, Барабан!» Мы набились в лендровер, Кнопф вытащил бумажный лоскут с текстом и принялся зубрить.

Я смотрел на присыпанные снегом пространства, на птиц по верхушкам елок и думал, что все это очень похоже на смерть. И не на чью-нибудь смерть в отдельности, а на нашу общую. А может, она уже настала, и Мащенька Куус не вспоминается мне, потому что мы вот-вот встретимся… И Кнопф в роли Ирода…

* * *

Пансионат похож был на усадьбу Ваттонена. И не даром. Младший брат Ваттонена был там управляющим. Братья-чухонцы отконвоировали нас в длинное строение, где Юхан устроил бы коровник, В пансионате же было нечто вроде людской. Безбровая щекастая девушка налила всем кофе и поставила на стол плетушку крендельков. Ваттонены одинаково сложили руки на животах, постояли да и пошли вон. Минут через двадцать с двумя чемоданами вернулся Юхан. Костюмы – вот что принес наш скотовод!

Наконец-то я увидел безгневное сияние Анютиных глаз! Наряд Марии был прост, почти убог, но как хорош он был на ней… Кнопфу досталось что-то среднее между половецкой шапкой из «Князя Игоря» и богатырским шлемом. «Всем – смерть!» – сказал Кнопф, шевеля бровями из-под меховой опушки. «О кей!» – сказал Юхан и нам подали еще кофе с крендельками. Потом мы репетировали.

Вечером был успех! Осовевшие от мороза соотечественники ожили, когда же избавление Младенца состоялось, принялись аплодировать. «Вау!» – кричали их дети. А я подумал, что этот дурацкий вопль впервые не раздражает меня. И тут Ваттонен-управляющий просунул у меня за спиной в камин особенно сухое бревно. Бревно выстрелило и вспыхнуло. Пламенные блики разлетелись по гостиной, и в маленьком креслице в дальнем углу я увидел сероглазую жену Наума. Она сидела, остолбенев, что было ей удивительно к лицу.

Я снял с головы круглую шапочку, оплетенную мелкими еловыми лапками (ее перед началом представления неведомо где раздобыла Анюта, чтобы я хоть чем-то отличался от публики), я снял эту шапочку, стал подобен зрителям и пробрался к Наумовой жене.

– О! – сказала она, хлопая Кнопфу, который так кланялся, что его оперный убор едва держался на голове. – А я не верила Науму, когда он рассказывал про вас всякие чудеса. Да что вы-то здесь делаете?! – проговорила она с неожиданной силой.

– Тише! Можете считать это шефским концертом. Вам-то какая разница?

Она сощурилась стремительно поднялась и скользнула в соседнюю комнату. Я толкнул кого-то в спину и прошел за ней.

– Знаете ли что? Знаете ли вы, почему я здесь?

Я придвинул стул с сиденьем из прочной бечевки и сел. Собеседница моя тут же взвилась и нависла надо мной.

– Уж наверное, вы знаете девушку по фамилии Куус?

Ах, проклятье!

– Да-да, именно Марию Эвальдовну. День, два, три назад – Наум не говорит ничего определенного! – его вызывают в налоговую, а по пути он оказывается неведомо где, неведомо с кем. Эти самые неведомо кто предъявляют ему Марию Эвальдовну и говорят, что дети тоже у них, а Наум пусть делает выводы. Наум отправляет мать в Череповец, меня выпихивает сюда, а сам… Я вас спрашиваю, что это значит? Это именно те дети? Ага. Это вы всех надули? Нет. Тогда скажите мне, зачем меня Наум сюда затолкал?

За дверью Кнопф принялся читать свой монолог на бис.

– Откуда вообще все это? – спросила моя собеседница, указывая на мою хвойную шапочку.

– Вам понравилось?

– Да не в этом же дело. Ну, понравилось. А-а, поняла, эту пьесу придумали вы. Так? Наум говорил правду – с вас еще и не то станется.

– Погодите, погодите! То, что мы все здесь, это трагическая нелепица. Машенька под замком, отец мой убит, дети… Вы что думаете, стрельба, переход через границу – все это пройдет даром? А мои дети?

Тут в гостиной снова захлопали, застучали стульями.

– Два слова, – сказала она, – неужели дети перенесли эти приключения так спокойно? Почему они, наконец, не рвутся к родителям? Изображают тут…

Публика густо пошла из каминной, и нас разнесли. Вот что мне не приходило в голову: эти детишки лишились не родительской ласки, а твердой руки Кафтанова да, может быть ревнивого Алисиного присмотра. С другой стороны, Кнопф – тут, я тоже. Интересно…

Около лендровера Ваттонены разговаривали: топырили губы, поводили носами, похлопывали автомобиль, точно жеребца. Когда дети забрались внутрь, Юхан подозвал меня и принялся двигать руками. Жесты свои он сопровождал уханьем и хмыканьем, и выходило, что нынешнее представление не последнее.

– Еще бы, – сказал Кнопф, когда мы тронулись, – Такой фурор!

По дороге к усадьбе Кнопф потребовал остановиться, как видно, успел выпить пива с кем-то из соотечественников. Он вышел на дорогу, крякнул и ушел, хрустя снегами. Мы стояли, окруженные монолитной тишиной, и старались дышать потише. Потом послышались хлопки ветвей по одежде, и метрах в пятидесяти от нас на дорогу выбрался Кнопф. Даже в темноте было видно, как он бестолково мечется и вскидывает руки, точно сдается кому-то. При этом Кнопф молчал.

Когда между нами оставалось метров двадцать, стало видно, что над Володькой кружится птица. Огромная (я даже подумал, что она сейчас сцапает коллегу и унесет его к чертовой матери), с туловищем, похожим на обрубок старого дерева. Жуть! Жуть!

Кнопф добежал и ткнулся в бампер. Существо опустило к земле правое крыло и скользнуло к лесу. Помнится, Нина плакала.

– Вот история, – сказал Кнопф. – Я ведь так и не успел. Тут не то что чего, а и совсем помереть можно.

Я подумал, что Кнопф молодец. Девять из десяти с перепугу забрались бы в чащу, а он просто задал стречка на полсотни метров да и вышел на дорогу. Но говорить я ему ничего не стал. Нина все плакала, и я принялся рассказывать ей что-то.

Когда дети улеглись, и Ваттонен ушел свои покои, Володька сказал:

– Ты, Барабан, не понимаешь, а Ваттонен редкий человек. Не скупится. Я ему на камин только показал, и – готово дело.

Мы поглядели на пламя.

– Удивительно, – молвил Кнопф, – я не мог придумать, как мне тебя уговорить у камина посидеть, а ты – сам остался. А почему? Не хочешь, не говори. А вот что ты мне скажи: что за баба на представлении была? Нет, она тебе чего сказала? И что ты, Барабан, сказал? Вот, вот, я так и знал. Будешь теперь в камин глядеть. Смотри, Шурка, спалишь морду, и поделом тебе!

Со столика справа от камина телефон позвал нас тоненькими свисточками.

– Ты поди, – сказал Кнопф, – разбуди скотовода. Разбуди, разбуди – он тебя уважает.

Я снял трубку, и отчетливая финская фраза прозвучала.

– По-фински говорят, – глупо сообщил я Кнопфу.

– Небось, в Финляндии сидим, – отозвался коллега, а в трубке тот же голос выругался по-русски.

– Говорите, – убеждал он кого-то, – говорите сами, Швайфель!

И я услышал Наума.

– Мать честная! – сказал я, – у вас, однако, скорость…

– Не будем обо мне. Как там Бусыгина? Спит? Гм. Ага. Живете, значит, весело, но режим соблюдаете.

– Наум, милый Наум, что с Маней?

– А что, собственно? Ну, гуляет маловато. Можно сказать, совсем не гуляет. Так ведь это не смертельно. Нет, Барабанов, вы меня не перебивайте, вы отвечайте, это очень важно. Как там у вас Кнопф? У вас ведь есть человек по фамилии Кнопф?

Я залепетал что-то. Я почему-то страшно испугался, что Кнопф поймет, что разговор о нем. Но он сидел спокойно и даже к разговору не особенно прислушивался.

– Александр Васильевич, – вернулся встревоженный голос Наума, – Куда вы запропастились? Так что, Кнопф – он есть?

– Есть, – отвечал я, поднявши глаза к покоям Ваттонена. – Но он спит.

– А вы разбудите. Наши новые знакомые будут рады услышать от меня, что Кнопф жив-здоров. Вы же должны понять, что для всех нас очень важно, чтобы они были рады.

Я отнял трубку от уха, сделал страшные глаза и показал Кнопфу, чтобы он шел наверх к Юхану. Коллега затопал по деревянным ступеням, а я развернул ему вслед микрофон. Наверху он обернулся, а я проговорил:

– Да к телефону же тебя. Неужели непонятно?

«Ну, то-то же» – торжествующе проговорил Кнопф, но, услышав Наума, подрастерялся.

– Я здоров, – сказал он после долгого молчания и снова умолк. Видно, что-то втолковывал ему Наум, объяснял.

– В числе других! – ввернул он наконец с раздражением. – Я шел по глубокому снегу. – И опять Наум что-то говорил.

Они не прощались. Во всяком случае Кнопф. Он отвел трубку от уха, заглянул в нее, словно надеясь разглядеть там уходящего Наума.

– Сука какая! – сказал он и закурил. – Трубку положил. Его счастье. Я бы ему сказал…

– Хочешь телефон дам?

Но на это Кнопф не обратил внимания.

– Скажи мне, Барабан, – проговорил он с пафосом. – Скажи мне, мой школьный друг! – Я, признаться, обалдел. – Разве я шушера? Огрызок какой-нибудь? Я знаю, ты думаешь, что Кнопф – дерьмо. Ну, как же – Кнопф чуть тебя не вырубил, Кнопф детей украсть хотел… – Он призадумался, и тут я разглядел, что самое настоящее волнение нервными тенями перебегает по лицу его. Из-под годами выработанной окостенелости выскакивает то нос покрасневший, то надутые губы, то брыли, невесть откуда взявшиеся.

– Пусть так, – сказал Володька, – Но ты меня безжалостно бил по голове, и теперь я чист перед тобой.

– Что тебе сказал Наум?

– При чем тут Наум? Наум – транслятор. В состоянии ли я вернуться сам?! Да, я войду в Петербург с тобой на плечах, Барабан! Они увидят «могу ли я передвигаться самостоятельно?» О, я вижу, в чем тут дело, я вижу! Слушай же меня, Барабан!

И тут Кнопф понес такую ахинею, что я на первых порах стеснялся поднять на него глаза. Я таращился в камин, где картинно пылали деревянные обрубки, и раздумывал о том, что было бы неплохо отдать Кнопфа братьям-славянам за Манечку. Похоже, коллега Кнопф еще был нужен им. Тут охваченное пламенем дерево оглушительно треснуло, и стали слышны слова Кнопфа.

– Думаешь, мне тебя было просто разыскать? Думаешь, просто было тебя подловить? Черта лысого мне помогали, вот что я тебе скажу.

Тут Володька умолк и некоторое время глядел вместе со мною на пламя.

– Обойдусь без подробностей, сказал он наконец. – Что задумано, то задумано, что сделано, то сделано, и кто в выигрыше – большой вопрос. Ну-ка, Шурка, скажи мне, что будешь делать, если придут сюда ребята, которые папашу твоего… А?

Удивительно было не то, что Володька не чувствовал вины за смерть старика. Удивительно было то, что и я-то не винил его.

– А ведь стоит этому твоему Науму братьям-славянам рассказать, и явятся они сюда и свое возьмут!

– Не расскажет, – сказал я, и, надеюсь, прозвучало это уверенно. Кнопф, во всяком случае, воодушевился.

– Значит, я к ним должен явиться и свое получить. А ты не криви рожу, – строго сказал коллега Кнопф. – Конечно, я связался с засранцами. Может, я и сам стал засранцем? Но именно это им и требовалось. А раз так – подавайте мое наследство!

– Уже не о том ли Швайфеле, который умер в Праге, толкуешь ты, друг мой Кнопф?

Володька захлопал глазами, но встречу нашу на переговорном пункте вспомнил.

– Ты тоже ловкач, – сказал он одобрительно. – Но теперь я не стану таиться. Однажды, когда старина Швайфель проживал еще в Вене, я выручил его из беды. Он просил и умолял меня, и я выручил его с риском для жизни.

– Ну-ну. А на каком языке умолял тебя герр Швайфель?

– Он не герр. – терпеливо объяснил Кнопф. – Он пан из Праги. То есть, он еврей из России. Но в Праге у него родня, и он что-то такое изобрел. Тебе это все равно. В общем, я приехал в Вену отдохнуть, но по делам. Видишь ли, Барабан, одно время я занимался книготорговлей… А пана Швайфеля прихватили прямо у меня на глазах и прихватили ой-ой… Я задал им перцу, Барабан!

– Ну.

– Да не ну, а все он мне на радостях и завещал. И патент, и пивную в Праге… А эти теперь думают, раз я тут у Ваттонена прохлаждаюсь, значит, я от наследства отказался. Шиш им! Слушай-ка, Барабан, давай так: я сбегаю в Питер, разберусь, что к чему, а ты пока царя Ирода поиграешь…

– Ищи дурака, – сказал я, – И потом, если твое наследство в Праге, зачем мотаться в Питер?

– Братья-славяне, – пояснил Кнопф и со значением заглянул мне в глаза.

– Пусть так. Драться я с тобой не буду, но тут же позвоню Ксаверию. Встречу он тебе устроит, не сомневайся. Только кто на этой встрече расскажет, какой ты хороший? Кто объяснит, что ты ни в чем не виноват?

Кнопф быстро сказал, что уделит мне из наследства, и что я смогу жить у него в Праге сколько захочу.

– Гостем будешь.

На это я сказал, что невелика честь, и что в город он попадет только со мной. Бесшумно ступая, Кнопф без промедления скрылся в глубинах дома и явился с большим электрическим фонарем Юхана.

– Не обеднеет скотовод наш, а я, как получу наследство, десять таких ему куплю.

Интересное это было наследство. Появление братьев-славян вернуло Кнопфу надежды, а про охоту за Аней Бусыгиной он забыл бесповоротно. Неужели Володька и вправду верит в какие-то воздаяния? Но эти мысли вертелись где-то сбоку, высовывались из-за кулис. В центре же было одно: мне предстояло так извернуться в Петербурге, чтобы получить барышню Куус в обмен на ничего не подозревающего Кнопфа. Ибо, если наследство Швайфеля и в самом деле существует, то мой коллега Кнопф нужен будет своим неведомым покровителям хотя бы для того, чтобы отнять у него это.

А Кнопф сновал по кладовкам Ваттонена и, наконец, набил в невеликий рюкзачок всякую удобную провизию, бухту превосходной веревки и шерстяные носки.

– Я написал Ваттонену, что ты вернешься. – сказал Кнопф. – Ты вернешься, Шурка, тут дети. А кому они нужны кроме тебя? Каждому свое наследство, друг мой Барабанов.

Вот! Вот-вот-вот-вот. Что-то было в этом очень важное, чего не знал Кнопф. Мы уже оделись. Я взял фонарь, поправил лямку на плече у Кнопфа.

– Володька, как фамилия этого пражского бедолаги, которого кокнули братья-славяне?

– Швайфель, – угрюмо ответил Кнопф и застыл вполоборота ко мне, словно ожидая продолжения. Тогда он не сказал ни слова по поводу моего «кокнул». Спустя десять минут мы шли через насаженный Ваттоненом лесок. Ветки хлопали нас по плечам и по спине, а я думал о странном совпадении, на которое поначалу не обратил внимания. Швайфель – ведь именно так позвали к телефону Наума.

* * *

Мы задохнулись поначалу в городе, но выпили пивка, потом еще по кружечке, и все стало благоприятно. Кнопф сказал, что домой нельзя идти ни мне, ни ему. Он стоял с недопитой кружкой в руке, глядел вдоль Владимирского и думал. Но соборной колокольне ударили в колокол.

– Допивай, – сказал Володька, – Есть еще места, где нас любят и помнят.

Неподалеку от улицы Пестеля, рядом с почтой мы свернули во двор. «Лаваши» – было написано над окошечком. Две кавказские кепки стояли рядом и глядели неодобрительно. Кнопф забарабанил по стеклу. «Лара», – сказал он, когда окошечко распахнулось. Мне послышался сдавленный крик, но Кнопф ухом не повел. Он поманил меня, мы зашли сбоку, и железная дверь, широкая, как воротина, содрогнулась и распахнулась.

Удивительно милая женщина с лицом разгоряченным и усталым потянула Кнопфа к себе в прихожую. Впрочем, она и меня заметила и сразу поняла, что я с Кнопфом, и свободной рукой зазывала меня тоже. Но глаз от Володьки не отводила.

– Вова! – проговорила она обмирающим шепотом. Помню, меня даже досада взяла. Ну что такое Кнопф? Его ли такими взглядами и обрывающимся голосом встречать? Но коллега мой без своих обычных штучек поцеловал лавашницу в горсточку, потом в губы и сказал:

– Ларик, нам с товарищем деваться некуда.

Тут она немножко поплакала и немедленно принялась нас с Кнопфом кормить.

Это здорово, когда в виду надвигающихся событий женщина ставит на стол горячие щи. Не расспрашивает, не клянется, не упрекает – ставит на огонь кастрюлю и режет хлеб. Я давно заметил, что в это время и события перестают надвигаться, там у них происходит какая-то заминка. Одним словом, пока на столе щи, ничто не поздно.

– Ларик, – сказал Кнопф, вглядевшись в тарелку, – а как же чеснок?

Женщина поставила на стол глиняную миску с серебристым чесноком, и Кнопф вылущил по зубку себе и мне. Мы доели в молчании.

– Баранина? – спросил Кнопф, опуская ложку. – Ну, скажи, Ларик, я угадал? – Женщина засмеялась тихонько, а я словно проснулся. Я подошел к телефону, который выглядывал из-за горки нарядных луковиц в расписном корыте, накрутил номер Наума и неожиданно для себя попросил к аппарату Швайфеля. Володька дернул ушами, как пес.

Голос у Наума был страшно недовольный, когда же он узнал меня, то разозлился по-настоящему.

– Мы здесь, – сказал я.

– Такую мать! – сорвался Наум. – На вас нельзя положиться, Барабанов. Вы – дезертир. Вы – бросили детей! – Я промолчал, и он успокоился. – Э! – сказал Наум. – Да, я понимаю. Вы привезли Кнопфа на обмен?

– Да.

– Ну и как он? Готов?

– Мы обедаем в тихом укромном месте, потом отдыхаем, а через три часа…

– Нет, только завтра. Я должен все подготовить.

Мы молча отобедали и перешли в комнату. Кнопф улегся на широкой тахте, мне досталось раздвижное кресло.

– Мне твой разговор с этим типом не понравился. Нет, не понравился. И потом – зачем ты его называешь Швайфелем?

– Ты чудак, Кнопф. Это его фамилия.

– Хэхм! – сказал Кнопф, ерзнул с силою на диване и замолк.

Часа через два-три я проснулся от негромкого разговора в кухне.

– Не плачь, – говорил Кнопф устало. – Ты плачешь, Ларик, а у меня от этого силы кончаются. И соображаю я медленно, если ты плачешь.

– Ну, не буду, не буду, – заспешил женский голос. – Какой ты стал красивый, Вова! Как давно ты у меня не был. А я вот всех прогнала…

– Ларик, мы с Барабаном у тебя переночуем?

– А помнишь, как мы с тобой ежиков продавали? А как удава определяли, мальчик он или девочка, помнишь? Конечно, ночуйте. Хоть живите тут.

Потом разговор смолк, послышались осторожные шаги, и дверь в комнату прикрыли. Отступивший, было, сон снова налег, и стало тихо.

Когда я проснулся, Кнопф сидел на диване, скрестив ноги по-турецки, и глядел перед собой.

– Ну и почему они оба Швайфели? – спросил Володька, едва я открыл глаза.

Непростительное озорство! Не надо было мне, не надо было звать Наума по фамилии.

– А этот твой Швайфель он что делает?

Я начал объяснять Кнопфу про кафе «Семь сорок», и до меня дошло, что между занятиями здешнего Наума и пражского Швайфеля немалое сходство.

– Вот и я об этом, – сказал Кнопф, натягивая штаны. – Если еще и твой изобретатель, то я не знаю, что и думать. Слушай! – развеселился Кнопф, – а может, этот тебе чего-нибудь завещает? Что ли, для симметрии…

В кухне залился телефон, Володька зашлепал туда и сразу вернулся.

– Иди, – сказал он хмуро. – Да не одевайся. Лары нет, меня что ли стесняться?

– Порядок, – сказал Наум, не здороваясь. – Нас ждут. Этот готов?

Ну, положим, я и сам недавно лупил Кнопфа по голове, связывал его, но чтобы вот так говорить про Володьку, как про порожнюю посуду, которую требуется сдать…

– Он не этот, – буркнул я. Наум всполошился.

– Как это? Меня ждут с Кнопфом. Вы сами заинтересованы.

– Да все в порядке!

И мы стали договариваться.

Мы встретились в чудовищных новостройках за Невой. Наум стоял у рекламного щита с женской задницей, и снег вокруг него перелетал по тротуару.

Наум оглядел Кнопфа, как ручную кладь – надежно упакован? Слава Богу, Кнопф ничего не заметил.

– Барабан, – сказал он, – ты, конечно, вел себя по-скотски, но я надеюсь, что ты у меня побываешь. Пиво – дарма! – Наум даже попятился.

– Мы идем, наконец?

– Мы идем, мы идем, – почти пропел Кнопф. – Он вдруг стал игрив, словно насупленный Наум внушил уверенность в решительном успехе.

Мы миновали пустырь, страшный, как преддверие ада. Скрюченное железо то тут, то там тянулось к нам из-под снега. Кнопф с ожесточением плевал на эти ржавые клочья, пока я не дернул его за рукав. Он вырвал обшлаг из моих пальцев и скверно выругался. Вся веселость его улетучилась.

Наконец, у грязной парадной огромного, как ковчег, дома Наум остановил нас. Он сделался сух и неприветлив и довольно резко потянул назад Кнопфа, когда тот хотел шмыгнуть в парадную.

– Первым я, – сказал он отрывисто. – Потом, Барабанов, вы. Вы будете держать Кнопфа повыше локтя. Вот так. Главное, чтобы те, с кем мы встречаемся, не забеспокоились.

– Что такое? – проговорил Кнопф и руку мою, как налипшую грязь, стряхнул. – Кнопфа под конвоем? – С силою толкнул меня кулаком в грудь, пустился бежать вдоль дома. Качнувшись от толчка, я шлепнулся на асфальт, а Наум заметался и запричитал:

– Я не могу, Барабанов, понимаете, не могу идти к ним с пустыми руками. Он и сам не заметил, как стал передо мною на колени. Чудная была картина. Я сижу на заду, а передо мною на коленях хлопочет Наум.

Потом он спохватился, солидно гулко откашлялся, и мы встали.

– Вон он бежит! – с раздражением сказал Наум. Кнопф и в самом деле удирал, и метров сто уже было между нами. – Держать надо было. Держать!

– А ты стрельни, он и остановится. – Теперь, когда Кнопф исчез, разозлился и я. И вот мы стояли злые. Злые друг на друга, на Кнопфа, на свою бестолковость.

– Им нужен Кнопф, – сказал Наум, – тебе нужна она. А я к ним с пустыми руками… Нет никакого резона.

Я взял Наума под локоть, как только мог крепко. Будь он похилее, я бы просто потащил его за собой, но драку я боялся устраивать под окнами.

– Вы не можете уйти, Швайфель!

Наум приставил ко лбу кулаки и застонал.

– Боже мой! Боже мой! Боже мой! Ну, за что, за что мне такие несчастья? Вот ты, Барабанов, кто?

Раздался топот, и на нас набежал взмыленный Кнопф.

– Я подумал. Ничего не поделаешь, придется потерпеть. Но скажи мне, ты в самом деле Швайфель? Ага-а! А не изобретатель ли ты всякого такого, за что дают патенты?

О, как Науму не хотелось отвечать. Они с Кнопфом поняли вдруг что-то друг про друга.

– Я пойду с тобой, – сказал Володька, – я пойду с тобой, если ты скажешь мне все как есть. Ведь ты – Швайфель!

– Да, я Швайфель, и в этом нет никакой тайны. И да – я изобретатель. А что я изобрел это второй вопрос.

Кнопф пошевелил бровями.

– Ну, пошли.

– Барабанов, – молвил Наум, – Я хочу предупредить. Если тот револьвер при вас, вы его лучше того… Куда-нибудь. Не то знаете…

Кнопф хихикнул, я пихнул его, и мы вступили в парадную.

Не могло быть никаких сомнений: звонок был исправен. Резкие трели рассыпались, но дверь нам не открывали.

– Ах, ты Швайфель, – сказал Кнопф угрожающе, и сам принялся плющить кнопку. Потом Наум оттолкнул его от звонка, потом снова Кнопф… Злость меня взяла. Я развернулся спиной к проклятой двери и лягнул ее что было сил. Спутники мои оцепенели, дверь же, тихонько всхлипнув, отворилась.

– Надо уходить, – молвил Наум, заглядывая в темную пустоту.

– Да что же это? – заволновался Кнопф, – Да как же? Я им обои порву.

– Не надо заходить, – значительно проговорил Наум. Вдруг Кнопф сгреб его в охапку и пропихнул перед собой, приговаривая «Иди, иди, изобретатель хренов!»

Я вошел следом и, стараясь не шуметь замком, прикрыл дверь. «Это да! Это правильно». похвалил меня Кнопф, а Наум сказал: «Я дальше не пойду». «Без тебя обойдемся». – сказал Володька, задираясь, однако продолжал торчать в прихожей. Наконец, он стянул с головы шапку, бросил на полку из редких реек и шагнул внутрь. Стало слышно, как мы дышим. Я оттолкнул Наума, зацепил Кнопфа, который, вытянув шею, заглядывал в кухню. Я пробежал первую комнату, сходу влетел в смежную с двумя продавленными раскладушками и скомканным спальником на полу. Вернулся в первую (там уж был Наум) и узким проходом ринулся дальше.

Манечка Куус, печальная и прекрасная, сидела в дальней комнатенке на подушке от автобусного кресла. На коленях у нее, свернувшись, лежала змейка. Я подбежал к ней и опустился на пол. Змей зашипел.

– Ужик не любит, – сказала Манечка.

Я опустился на колени и целовал ее лицо, пока она не сделала холодными губами движение, напоминающее поцелуй. «Целуетесь?» – сказал Володька у меня за спиной. «А этот твой Швайфель так и стоит дыбом в прихожей. Я прошу прощения», – он опустился на пол рядом с нами. – «Что эти, которые тут были? Они совсем ушли или так, на минуточку?»

Тут барышнин змей зашипел на Кнопфа.

«Это непременно они вам подбросили», – сказал Кнопф. – «Я эту сучью породу знаю».

«Ужик», – сказала Манечка. – «Хороший ужик. Если бы я знала, мальчик он или девочка, я бы его назвала».

Я велел выйти Кнопфу и попробовал поднять Машу. Она взглянула на меня жалобно. «Александр Васильевич, ох, Александр Васильевич…»

«Вас обижали, Машенька?» «Если вы про то самое, то нет. Но они кормили меня овсянкой. Я думала – умру». У Манечки полились слезы. «Я дрянь, – сказала она, – Презирайте меня, если хотите. Я все рассказала им. Все-все. Про детей, про вашего отца».

Манечка выплакалась, мы прошли в большую комнату. «Смотри, – сказал Кнопф. – А этот твой у двери так и стоит, чтобы я не убежал. Вот гусь!»

Я махнул Кнопфу, чтобы он выкатывался на кухню, и он, слава Богу, понял. Машенька все еще не могла идти, и я стал рассказывать о нашем житье у Ваттонена. Нет, нет, моя девочка слушала меня, но не те слова, что я шептал ей, а то беззвучное, что происходило в ней в ответ на мои слова. Потом она обняла меня и сквозь запах табаку (в квартире было страшно накурено) пробился тонкий аромат ее кожи.

«Манечка, – шепнул я ей, – вообразите: там у Ваттонена я сочинил пьесу, а дети сыграли ее. И Кнопф, вы только представьте себе, играл царя Ирода». И тут Маша зарыдала в голос. Она плакала так, будто пришло горе, которого нам с нею хватит до конца жизни. Я однажды видел, как плачут, упав на гроб, Манечка плакала так же, только у нее не было и гроба – и руки, и плечи рушились в темноту. А прислониться ко мне она не хотела. Наум выдвинулся из прихожей, стоял на пороге и смотрел испуганно.

Манечка перестала плакать разом, без прерывистых вздохов и всхлипываний. Она подняла глубоко запавшие, в темных кругах глаза и голосом тихим и уверенным сказала, что не любит меня теперь, а может, и вовсе никогда не любила. Я как-то по-подлому засуетился; то схватывал Манечку за плечи, то пытался поцеловать. Она не отстранялась, просто сидела прямая, как доска, и я ничего не мог поделать.

«Не горюйте, Александр Васильевич, – сказала Маня, – вы-то меня тоже не любите». «Дура! – закричал я на нее, – бедная моя дура!» «Правда, правда, – сказала она, сосредоточенно глядя перед собой. – У вас украли меня, у вас убили папу, а вы сочиняете пьесу. Ну, разве только, что она про Ирода… Нет, нет, все равно. Вы же не бросились меня разыскивать, вы пошли за границу и написали пьесу. Да. Вот: вы настоящий писатель».

Змейка скользнула у Манечки из рукава, она погладила блестящий узор. «А я? – сказала Маня. – Я дрянь, дрянь! Если бы я могла, я бы так и отвела их к вашей дочке, если бы я знала еще что-нибудь, я рассказала бы им все. Понимаете ли вы, Александр Васильевич, что кроме своего страха я ни о чем, ни о чем не думала! А так ведь не бывает, если любишь».

Тут хлопнула входная дверь, и Наум, рыкнув, метнулся в прихожую.

– Ушел! – крикнул он. Пнул дверь и заругался, не стесняясь.

* * *

Не люблю вспоминать, что было в тот день дальше. Я вернул помертвевшую Манечку родителям и заехал в лавашную на Литейном, но Кнопфа там не было, только тихая Лариса плакала над своими лавашами. Наконец, к вечеру я добрался до нашего со стариком жилища. Я разогрел на сковороде бобы, вылил пиво в огромную кружку и поужинал, дивясь тишине. Уже допивая, сообразил, что тишина эта от отсутствия старика. Следовало немедленно кое-что проверить. Я пошлел в отцову комнату, где еще стоял запах стариковства, откинул с постели плотно убитый матрас и забрал конверты. На мое счастье он разуверился в банках. Я вытряхнул рубли на стол, рассовал их по карманам. Помню, мне все казалось, что я должен куда-то мчаться. Во втором конверте была валюта, но не та, которую копят добрые люди, а мне на удивление немецкие марки пополам с гульденами. Там еще лежала бумажка. На ней дрожащей, будто с кардиограммы линией, было вырисовано слово «курс». Следом за ним располагались еще несколько трясущихся линий. Это были записи старика, и один только Бог знал, что воображал он, глядя на выходящие из-под его руки зубчики и запятые. Не знаю уж, как это вышло, только вдруг обнаружил я, что плачу. Я помнил оставленного при дороге в снегу старика каждую минуту, но почему-то именно теперь над его каракулями меня пробило. Мне пришло в голову, что обо всем этом нужно будет рассказывать Ольге, и невыносимый стыд зажег лицо. Потом зазвонил телефон, и я подошел, стараясь ступать как можно тише. Я снял трубку и некоторое время вслушивался в чужое дыхание, не говоря ни слова.

– Ах, не томите меня, Александр Васильевич, раздался голос Кафтанова, а поскольку я еще цепенел, он переменил тон, и у нас состоялся разговор. Разговор получился странноватый. Как видно, известия о произошедших событиях просочились в школу через Алису. Своенравная дамочка профильтровала их своим причудливым разумом, и общество содрогнулось.

– Но не я, милейший господин Барабанов! Не я, не я. – заиграл баритон Ксаверия. – Скажите же мне, что не было налета, что вашу… кгм… подружку никуда не увозили… Скажите, наконец, что была просто славная выдумка увести детей в недоступное посторонним место и развернуть неслыханную культурную программу. Ну! Ну! – как-то особенно требовательно проговорил он.

Меня эти настойчивые взвизги разозлили, и я сухо и коротко спросил Кафтанова, откуда ему известны наши с детьми приключения, и с чего он взял, что я в чужих краях не сгинул, а напротив – сижу и жду его звонка. Баритон снова сделался серьезным.

– Ну что вы, право, сгинуть… Вам сгинуть время не пришло. – И опять, дрянь этакая, расхохотался. «Время не пришло!» – стало быть, живчик этот знает, когда мое время настанет…

И опять он свою игривость обуздал и сказал, что невелик труд трижды в день набрать мой номер.

– Что попусту болтать, – сказал он наконец. – Приезжайте, напишите подробный отчет, получите деньги. А вы как думали? А чтобы триумф был полный, приводите уж разом и детей. И Кнопфа! – и опять захохотал.

Я был настолько глуп, что позвонил Алисе и все ей выложил.

– Сочувствия не ждите, – отчеканила стерва. – Расскажите еще раз с самого начала.

Мне следовало послать интриганку подальше и бросить трубку. Вместо того я пустился объяснять. Извиняет меня только пиво. От пива разум теряет изворотливость.

– Подведем итоги, – сказала Алиса. – Дети, как ни странно, в безопасности. Кнопф – в бегах. Вы, друг мой, снова ни при чем. Знаете, Барабанов, вы редкостный недотепа, но вам везет. С вами, наверное, хорошо ходить в разведку. Но вот что: до того, как наши магнаты поймут, что дети у Ваттонена в безопасности, они сотрут вас, Барабанов, в порошок.

Мерзкая бабища! Анюта у Ваттонена, а я тут пропадай. Впрочем – Кнопф. Братья-славяне ясней ясного объяснили, что никакой им Кнопф не нужен. А значит до пражского Швайфеля с его наследством они собираются добраться сами. Батюшки! Да ведь Кнопф собирается начать со своими покровителями великое состязание за пражское наследство. При этом – домой ему нельзя, и денег у него нет. Но ночевать на чердаке или в подвале Володька не будет… Я поглядел на часы, быстро собрался и отправился на Литейный.

Когда в темном дворе около окошка с лавашами я увидел Володькин жукоподобный автомобиль, обрадовался, как пацан. Оставалось выманить Кнопфа, но это было просто. Я подошел к машине, уперся в дверцу задом и толкнул посильнее. Сигнализация заквакала, дверь хлопнула, Кнопф возник из мрака. Он, негодяй, довольно ловко наскочил на меня и прижал к капоту.

– Привет, Вова, милицию вызывать будем?

Кнопф стал ругаться неумело, но искренне. Под конец он сказал, что я ему, видите ли, разбил жизнь.

– Брось, Вова, не ты ли меня к Ксаверию своими руками привел?

– Дурак был, вот и привел.

– Ну, дурак там или нет, а были кое-какие планы. Сознайся, тевтонец ты мой распрекрасный.

– Долбану по голове, спущу в люк.

– Поздно. Нас сроднили невзгоды. И потом – мы школьные друзья. Неудобно – в люк. Со своей стороны могу предложить возвращение к Ксаверию.

Володька начал шипеть и плеваться, а потом сказал, что он мне готов простить все, если я не буду путаться у него на пути.

И тут я нечто сообразил.

– Скажи мне, друг любезный, откуда взялся Швайфель с наследством в Вене? Но не ври, Вовка, потому что настало время говорить правду.

К чести Кнопфа надо сказать, что изворачивался он совсем недолго.

– Да, черт дери, – сказал он, – Швайфель, царство ему небесное, был пентюх. И славяне, понимаешь, так все подвели, так все устроили, что ему и в голову не пришло, что дурят его, как последнего лоха.

– Ага, Кнопф, значит, придумал всю комбинацию не ты.

– Ну, не я. Но видел бы ты, Барабанов, как я все это сыграл…

– А то я не видел. Опомнись, Ирод! А знаешь, Кнопф, ты сам еще удивишься своим талантам. И очень, очень скоро. Но скажи мне прежде, сознайся: ведь похищение Анюты придумал тоже не ты? Отлично, я так и думал, что ребенка ты не обидишь. «Но что же это значит?» – спросит изумленный Кнопф. А то и значит, что каждый шаг твой по инструкции, все успехи твои по плану. Не обижайся, Кнопф, но ты, как трамвай. Покуда по рельсам катишься, цены тебе нет, а если не катишься, зачем рельсы прокладывать? Не обижайся, Володька, но если ты не покажешь себя самостоятельно мыслящей единицей, наследства тебе не видать. Уж не знаю я как, но к Швайфелю тебя не подпустят. Скажу тебе больше – затопят тебя в Фонтанке, как ты того гада заморского затопил.

– Откуда ты знаешь? Спросил Кнопф, и даже в темноте было видно, как раздулись у него ноздри.

– Знаю, и шабаш. Лучше ответь, почему братья-славяне связались с тобой? Володька, из тебя злодей и интриган, как из Лисовского акробат. Неужели твои благодетели не нашли никого поподлее, похитрее, пошустрее?

– Ты страшный человек, Барабан, у тебя нет жалости. Ты мог бы даже убить у своего коллеги веру в себя. Но теперь уже поздно. Я старался и стал незаменимым. Куда бы они ни совались, везде был я, и для меня не было неподходящей работы. Трех идиотов я нашел себе в помощь. Они слушались меня, как бога, а за зарплату согласны были умереть. Поверь, Барабан, у человека много лишних извилин. Нужно не думать, Шурка, а сильно хотеть. Я хочу, как сто голодных дураков! Я носил брюки с заштопанной задницей, я жрал картошку без масла – и этого больше не будет! Это ты можешь терпеть кофе из ячменя и ненормального папашу, а я не могу, не могу! Это я придумал план. Ага, удивляешься! План с твоей дочкой и с Бусыгиной. Я придумал эту путаницу для всех и я заслужил свою долю.

Кнопф стоял, упершись кулаками в капот, как в трибуну, грудь выпятил гордо. У меня голова закружилась.

– Пускай, – сказал я, – пускай ты такой хитрый. Но ведь ничего же не получилось.

Володька обошел автомобиль придвинулся ко мне.

– Неизвестно! – проговорил он свистящим шепотом. – Думаешь, за Анюту хотели выкуп? Нет. У моих славян другое на уме. Но что? – Коллега Кнопф вскинул палец и, как мне показалось спохватился. Я испугался, что он замолчит, спросил, словно бы заскучав:

– Вот кстати, братья-славяне – они действительно.?

– Липа, – сказал Кнопф убежденно. – Видел я этих славян… Вот ты, Барабан гордый, ты бы с ними и разговаривать не стал. А они, между тем, Швайфеля вычислили, а уже потом мне команду: «Валяй, Кнопф, действуй!»

И тут воздух, что ходил у меня в груди, стал холодным до колючего озноба, дыхание осеклось, и я понял, что начинается самое интересное.

– Я замерз, – сказал я Кнопфу, – а спать не хочется. Может быть, к тебе?

По-моему, Кнопф обрадовался. Невозможно молчать все время. Он взял из машины какую-то коробку, ударил ногой в дверь, и нам отворили. На этот раз Лариса показалась мне еще милее. Она принарядилась, видно, ждала Кнопфа, и на меня смотрела хоть и по-доброму, но с тревожным ожиданием. Честное слово, я ни минуты всерьез не стыдился того, что происходило за последние дни между Володькой и мной, а тут мне в голову пришла мысль о том, что Кнопф – тоже человек. И что не только детей или меня, но и его, Кнопфа, могут прихлопнуть, как муху. Мне даже пришло в голову, что где-то в Петербургских закоулках скрывается бледный маленький сыночек Ларисы и Кнопфа. Но это была глупость. «Меньше Диккенса надо читать!» – сказал я себе построже.

Потом мы выпили по чашке удивительного чаю, который был и крепок, и вкус его перекатывался во рту упругим благоуханным клубком. И тут я спросил размякнувшего Кнопфа, с чего им вздумалось разыскивать изобретателя Швайфеля? И не изобрел ли он вечный двигатель? Кнопф в ответ презрительно скривился и назидательно сказал, что вечные двигатели хороши только для писателей, которые сами ничего путного выдумать не могут. Что найдись и в самом деле такой изобретатель, его бы мигом пристроили куда подальше, чтобы не портил честным людям жизнь.

– Нет, Шурка, тут штука покруче. Этот Швайфель, покуда еще в России сидел, такое изобрел, что год-другой, и будешь ты бензин Олега Заструги по цене коньяка покупать. И не пикнешь.

– Не буду, – сказал я, а Кнопф опять скорчил рожу и махнул рукой – дескать, что с тебя взять… – Но постой, видать, у твоих липовых славян разведка была – класс? Отчего же тогда бездарная путаница? Вот они увозят Машу Куус вместо Бусыгиной, а потом не могут нас найти у Ваттонена…

Кнопф взял плюшку с блюда, откусил, глотнул.

– Была там разведка, Александр, была. Все у них было. Но я тебе скажу по старой дружбе: был у этого Швайфеля один признак. Особенность у него была. Такая особенность, что и ты бы его нашел. Верь слову! Это изобретение записано на двоих. Угадай, Шурка, кто второй? Анюта Бусыгина – вот! И очень грамотно Заструга его из России убрал. Купил ему в счет будущего заведение в Праге, квартирку… Живи!

– И что? Все это Швайфель завещал тебе? Не смеши, Кнопф.

– Благодарность его была безмерна, – сказал Володька совершенно серьезно.

– Ну ладно. Но неужели ты со своими благодетелями городил этот огород, чтобы стрясти с Заструги выкуп?

– Нет! – с неожиданной страстью выдохнул Кнопф, и чай у меня в чашке покрылся рябью. – Нет, Шурка, не такие они дураки. Я же понимаю, как ни сиди, как ни прячься – найдут. Думаешь, я не говорил? «Так и так, господа, в прятки я давно не играл, квалификация утрачена, поищите-ка вы профессионалов». Ни в какую! И знаешь, что загадочно? Их совершенно не интересовало, куда я с Бусыгиной денусь. «Исчезни на полгода» – вот какое задание дали мне они.

– Чудеса! – сказал я.

– Чудеса, – согласился Кнопф. – Но скажу тебе больше: братья-славяне предупредили, что мне не поздоровится, если они узнают, где притаились мы с Анютой. Мосье Леже – главный брат – сказал, что лучше бы нам с Бусыгиной превратиться на полгода в морские камешки где-нибудь на берегу Ледовитого океана.

– Зато потом! Пивная в Праге, процент с изобретения… Кнопф! До меня только что дошло: ты получишь процент в нефтяных делах Заструги.

– Скажу тебе откровенно, Шурка, этого-то я и боюсь. Верь слову! Однако деваться некуда. А ты, если ты такой умный, скажи мне, почему я им больше не нужен?

– Слушай, – сказал я. Нечто у меня в голове созрело, и сидящий передо мной Кнопф был как раз в том градусе доверчивости, когда легче верится именно в катастрофические известия. Я принялся втолковывать ему, как похож местный Швайфель (Наум) и Швайфель из Праги: Там пивная, тут – почти то же, там наследница – Аня, здешний Наум тоже при Заструге. Ты скажешь, Швайфель из Праги изобретатель, а я не удивлюсь, если и здешний изобрел какой-нибудь порох непромокаемый.

– Какой к черту порох! – разозлился Кнопф. – Не до шуток мне.

– Ну не порох! Ладно. Не в этом дело. Просто того, пражского Швайфеля, Заструга подсунул твоим покровителям. Подсунул, как блесну щуке. Похоже на рыбу, а не рыба! До них это дошло, и пожалуйста – Машенька на свободе, ты не у дел. Я думаю, их и в Петербурге нет.

Володька пошел пятнами и сказал, что он прекрасно понимает, в чем дело. Теперь я разеваю пасть на его наследство в Праге. Так не будет же этого! Я подумал, что с нас станется и здесь подраться, не стал длить паузу и сказал, что совершенно с ним согласен, и что будь этих Швайфелей хоть десяток, должен Кнопф стоять за свое наследство нерушимо.

– Я знаю способ, – сказал я и с облегчением увидел, как бледнеют пятна у Кнопфа на щеках. – Ты вернешься к Ваттонену.

«Ларик! Он смерти моей хочет!» – завопил Кнопф, но я-то видел, что он будет слушать.

– Ты убедишь Ваттонена, что гастроли с детьми по Европе – золотое дно. Ты убедишь его, Володька! Голову даю на отсечение, он сам об этом думает.

– Языки, – проговорил Кнопф озабоченно, – тут, понимаешь, не Рязань, не Оренбург…

– Эх, Володька, детей ты не знаешь, вот что. Эти дети не нам чета. Нина перепрет все на английский. Только скажи ей, чтобы не мудрила. Попроще, Кнопф, попроще. Мордой доиграешь, понял?

– Барабан, – сказал Кнопф задумчиво, а тебе не приходит в голову, что дети у нас того… ненормальные? А если дети у нас нормальные, то уж мы с тобой непременно спим и видим один и тот же сон. Почему они не бунтуют? Почему не требуют, чтобы их вернули родителям?

– Не родителям, не родителям, пойми ты, а Ксаверию. Хотя разница, кажется, невелика. А мы с тобой устроили им приключение. Да еще какое! В нас изредка стреляют, мы перешли границу, на чухонской ферме устроили театр. Жизнь-то какая! А наше с тобой присутствие – думаешь, оно ничего не стоит? Мы из школы, мы от Кафтанова, а значит, во всем есть какой-то порядок. Ordnung, Кнопф, ordnung!

– Да, – сказал Кнопф, – я замечал, что дети любят меня. Но чтобы так… Ты молодец, Барабан. Но куда ты денешь родителей? Того же Лисовского куда денешь и Застругу? А Кафтанов? О-о-о, ты не знаешь Кафтанова, Шурка!

– Знаю. И ты, Володька, знаешь. Вот они отдали своих детей Кафтанову под надзор. Они их сами от себя спрятали. Ну, положим, всякие педагогические штучки придумали, да не в этом же дело. И вдруг у самых что ни на есть магнатов детей крадут. Скандал! Непозволительный скандал. Однако смотри, крадут не врозь, значит причины подозревать друг друга у них нет. Не мучают, не убивают, ничего не требуют. Устраивают такие развлечения, до которых у самого Кафтанова нос не дорос. (Про стрельбу да про то, что старика убили, они Володька, не знают. Ей Богу, не знают!) Затем сообрази такую штучку: тебя в злодейских планах если и подозревали, то теперь можешь не беспокоиться. Я с тобой справился, я тебя одолел и даже привез тебя на обмен, и ты не трепыхался. Сам понимаешь, какие выводы.

– Тьфу ты! – сказал Кнопф.

– Погоди плеваться. Вспомни лучше, что ты про меня говорил Ксаверию, когда меня еще в школе не было.

Володька покраснел.

– Ну то-то. Говорил ведь, что я не от мира сего и всякое другое говорил. И что же? Да то, ненаглядный Кнопф, что под нашим с тобой патронажем для самых главных детей настала такая безопасность, какая Ксаверию и не снилась. Ты согласись, что ситуация очень интересная.

– Ты, зараза, писатель, – сказал Кнопф с ожесточением. – Тебе лишь бы интересно, а люди хоть и околей.

– Но к Ваттонену ты вернешься. Ты вернешься к Ваттонену с детьми, потому что здесь, в Питере (внимание!) на нас снова напали, потому что мы еле отбились, и ты свалил в Чухляндию, а я остался раненый и без сил. Мы с тобой никому не доверяем, понял? Мы с тобой убили одного из нападавших.

– Ты убил, – быстро сказал Кнопф.

– Ты. И это твой первый шаг к наследству.

Он на удивление быстро понял интригу.

– Во-первых, ты не ранен, во-вторых, с одной пьесой ничего не получится.

– К утру будет все.

Я вызвонил Захарку Фиалковского. Захарка на мое счастье был дома и разбирал кровавый репортерский улов. Он выслушал меня и сказал, что свежий подходящий трупчик имеется.

– Огурчик, – сказал циничный Захарка. – Форменный бык. Три пули. А помер не от того. Добили чудо-богатыря, дорезали. Вот буддийский храм, а вот он лежит. Будда питерский.

Захарка выслушал мою просьбу, сказал, что для меня ему и десятка трупаков не жаль, и мы положили трубки.

Бедняга Кнопф хотел отпить чаю, но руки у него тряслись.

* * *

Сроду не было мне так худо. Я выбирался из изнурительного жара, набирал засевшие в памяти номера, просил чего-то… В те дни я, наверное перепугал немало своих знакомых. Когда стало совсем невтерпеж, я позвонил Алисе. С нею явился и куриный бульон, и прохладный сок, и лекарства, а главное – отрезвляющее презрение к миру. Я почувствовал досаду на бестолкового Вову Кнопфа, который даже нож не сумел толком продезинфицировать, и понял, что поправляюсь.

Алиса сидела в кухне, оттуда сочился тонкий табачный аромат. Я позвал ее, она подошла без спешки. Подошла и подала питье.

– Я надеюсь, вы простите, что я не сижу у одра. Не могу, знаете всерьез относиться к мужским болезням. Хотя в вашем случае есть даже некоторый оттенок геройства. – Она подождала, пока я напьюсь. – Ну и что же у нас опять приключилось?

Я рассказал без лишних подробностей.

– Ну, допустим, – сказала Алиса. – Я никогда не понимала мужской страсти к оружию, но – допустим. Сознание собственной неполноценности оно вообще может творить чудеса. Вы говорите, что в детину попали три пули, и он скатился на лед? Очень хорошо. А где оружие? Ах прорубь. Очень хорошо!

Она спросила еще о том, о сем и собралась уходить. Я задвигался под одеялом.

– Я вас умоляю, – сказала Алиса, – оставим условности. Мужчина, восставший от одра болезни не слишком приятное зрелище. Уж простите.

Она вышла в прихожую, дважды взвизгнула молния на сапогах, и Алиса снова появилась на пороге комнаты.

– Прогноз благоприятный, – сказала она. – Дети в безопасном зарубежье, Кнопф реабилитирован, Барабанов без малого герой. Это понравится.

Алиса вышла, прикрыв дверь, и вместо обычного лязганья мой замок издал чмокающий нежный звук. Я же заснул и спал до вечера. Сон оборвался внезапно, и я полузадохнувшийся, потный, точно выхваченный из духовки, ничего толком не понимая, перетащил себе на живот телефон и ожесточенно закрутил диск. Кому же я звонил? Не знаю, не помню, но услышав Манечкин голос, испугался и бросил трубку. До меня со страшной ясностью дошло, что последние сутки я впервые за четыре года прожил, не вспомнив о ней.

И вот что было еще. Мы с Кнопфом сидели в кухне у Ларисы-лавашницы, и я сочинял историю про Христофора собакоголового. Тогда-то я и почувствовал на минуточку, как кто-то отпирает у меня в душе крохотные дверцы, словно проверяя, что там еще осталось. Ощущение было жутковатое, но коротенькое и не неприятное. Я не успел ни испугаться, ни опечалиться. Только Кнопф сказал: «Чего застыл? Пиши, писатель». Помню также, когда я закончил историю Христофора, на меня напала тоска тяжелая, как удушье. Я едва дождался, когда Володька подготовит все для нанесения мне запланированного увечья. Но боль (которая оказалась совсем не так сильна, как я думал) отвлекла меня не на долго. Как ни крути, дни, проведенные в беспокойном жарком бреду, были для меня настоящим подарком. В одно из утр еще до приезда Алисы, я проснулся с ясным ощущением того, что в моем жилище присутствует барышня Куус. Я выпутался из сбившейся простыни и, припадая к стенкам, обошел квартиру. В кухне на плите поджидала меня кое-какая снедь, рубаха моя с пробитым в двух местах рукавом была отстирана и починена и висела, ухватившись вскинутыми рукавами за капроновую струну. Но сделать это мог кто угодно. Я же помню, как мелькали накануне мои знакомицы, гремели в кухне крышками… Но вот полотенце в ванной – так его могла бросить только Манечка, но вот половик у двери, сбитый Манечкиным решительным поворотом на каблуке и расправленный наспех носком сапога… Была она у меня, была, но понимать следовало, что посещение это должно быть скрыто. Недаром душу мою исследовали. Я расплакался. Слаб был. Еще помню тогдашнюю свою уверенность, что так оно и следует.

Потом мне стало хуже, и явление Наума с папашей-врачом было смазано. Я велел Науму сообщить Оле и Эдди, что ихний папаша помирает, но оба Швайфеля принялись так шипеть и ругаться, что я понял: выживу и на этот раз.

* * *

Было уже начало февраля, когда я стал выходить. Наум появлялся у меня редко и лишь по самой неотложной необходимости. Либо сопровождал отца, либо неторопливо и въедливо выведывал у меня планы Кнопфа. Я отговаривался тем, что планов у Кнопфа нет, и начинал пытать Швайфеля о своих детях. В конце концов, он прекратил расспросы и безмолвно маячил за спиною отца. Из этого следовало, что эпопея моя не закончена.

Иной раз заходила Алиса. Когда она принесла мне деньги, мы долго разговаривали, и как я ни уворачивался, съехали на Кнопфа. «Это ли ни удивительно? – сказала она, – Сколько знаю Кнопфа, ни разу рядом с ним не было женщины». «Он в работе, – сказал я, – он живет только школой». «Ах, бросьте, – Алиса поцарапала коготками воздух перед собой, – он мужчина молодцеватый».

Мы обменялись еще несколькими глупостями, и разговор иссяк. Я же подумал, что Кнопф – молодец. О Ларисе с Литейного в школе не знает ни одна душа. О ней, кажется, не знают и загадочные братья-славяне. Что же думает Володька обо мне, о том, как безжалостно и глупо обошелся я с Манечкой? Она, кстати сказать, больше не появлялась у меня в конуре, и я не мог ошибиться в этом. Но не отсутствие Манечки мучило меня более всего. Было нестерпимо обидно и даже позорно сознавать, что оно принесло мне облегчение. Я говорил себе, что устал, что барышня Куус лишь теперь живет, как подобает молодой девице, что думать мне следует лишь о дочери. Все попусту. Ведь было же, было то умопомрачение, которым наполнены были последние годы. Допустим, я лгал сам себе, называя это любовью, допустим. Но что же это было? И как мне теперь обходится без этого?

Однажды я решился набрать Манечкин номер. Девочка моя сняла трубку. «Але!» – сказала она, – «Але! Але!» Я не мог выговорить ни слова, только зажимал все сильнее решеточку над микрофоном, пока не заболело проколотое плечо. «Ладно». – сказала Манечка.

Наконец, состоялся визит, который мог означать только одно: я поправился и пригоден для дальнейшего. Явились Наум и Алиса. Я попытался навести разговор на вызволение своих детей, но Алиса поджала губы, а Наум сказал, что уговор дороже денег и что некоторые глупости очень дорого обходятся. «Представьте себе, что вашими детьми завладеют те ребята, с кем вы уже встречались возле буддийского храма. Во-первых, они вас не помилуют, а во-вторых, и мы станем вашими врагами. Терпение, Барабанов!» Они в два счета справились со мной. И тут же принялись толковать о том, что мне надлежит отправиться к Кнопфу. Что Кнопф стал неуловим, и они должны знать, где находятся дети.

Я предложил вернуть детей в школу. Собеседники мои сморщились, а Алиса сказала, что партизанщина до добра не доводит.

– Вы находите детей, высылаете телеграмму и следуете вместе с ними. Хоть в Берлин, хоть в Париж, хоть на Соломоновы острова. Отовсюду, вы слышите, Барабанов, отовсюду вы шлете телеграммы.

На этот раз предполагалось, что я не стану переходить границу, яко тать в нощи, и с необыкновенной прозорливостью мне были вручены документы на школьный автобус. Прочие бумаги должны были подоспеть вскорости, а тем временем мне следовало окончательно поправиться. Так все и произошло, и даже дважды проколотое плечо благополучно зажило по Алисиному слову. Сознание того, что моя физиология слушается отныне чужих приказов, расстроило бы меня куда сильней, не сиди у меня гвоздем в голове другая мысль. Все, что предстояло мне в ближайшее время, удивительно напоминало планы покровителей Кнопфа. Получалось, что и сам-то я не более, не менее, как зеркальное отражение Кнопфа. И сколько бы я ни гордился знаниями высших смыслов, озарениями и тем немногим из всего этого, что удалось мне перетащить на бумагу, суть дела не менялась. Нас вели, и мы послушно двигались. Мои кукловоды были даже искусней Володькиных. Во всяком случае, я не знал способа отвязаться от них.

Но вот неожиданность: мои зажившие раны ныли к перемене погоды. В Петербургском климате – большое неудобство.

* * *

Мало того, что школьный автобус никуда не делся, немецкий движок покапризничал самую малость, завелся, и мы выбрались на дорогу. На задней покрышке чернели три свежие глубокие борозды, похожие на шрамы. Я подумал, что в наших лесах такие меты оставляет только рысь. И что же? И наши, и финские собаки-нарколовки выли около моего автобуса, как к покойнику и не лезли внутрь ни в какую. Впрочем, «пасынки природы» быстро поняли, что к чему.

В Финляндии дело шло к весне. Сугробы по сторонам дороги еще не осели, но уже набухли влажной тяжестью, и асфальт около них темнел от впитавшейся воды. Я ехал и думал, как мне договариваться с Ваттоненом? А как быть с Кнопфом? Мне чудились между мной и Кнопфом сражения, интриги какие-то, которыми коллега норовил меня оплести… Но все получилось спокойней и проще. У обочины в сугробе монументально стоял Ваттонен.

– Здравствуйте, – сказал он мне с интонацией эстонца из анекдота.

Но, черт побери, никаких детей, никакого Кнопфа на ферме не было! Я сыграл вежливое недоумение и спросил, не отправил ли Юхан свою труппу в дальние гастроли?

Нет, никого дядя Юхан никуда не отправлял. Он вышел из сугроба, крепко взял меня за плечи и сказал довольно складную речь. Выходило вот что: собрав в житницы все, что можно было собрать на родине, Ватттонен погрузил труппу на паром. «Большому кораблю большие карты…» Однако же, когда я спросил, где разворачивалось их турне, Юхан довольно неловко притворился, что не слышит меня. «Успех, успех!» – сказал он. «Все вот так!» – и как тюлень в цирке похлопал в ладоши.

Прирожденный импрессарио – вот кем оказался Юхан!

«Маленький город. Все с утра к автобус. Немного денег для шофер. Чуть-чуть долго мотор чинит, Кнопф собачью голову надевает. Кнопф сильный, носит Христа. Хлопают. Вечером – Ирод. Младенцев жалко. Всем страшно, все рады».

Я сказал Юхану, что он молодец.

«Да, – сказал скотовод. – Тут в пивной, тут на рынке. Деньги были. Куриц кушаем, но чуть-чуть. Но скажи мне, зачем Кнопф такой глупый? Зачем дети не бегут домой?» «Юхан, – сказал я, – к Кнопфу они привыкли, ты им понравился…» «Нет, – молвил Ваттонен и шепотом добавил: – Им не нравится никто. Они ушли за Кнопфом вслед. Их след простыл».

Вот как! Дети ушли за Володькой. А позвольте не поверить. Нет, Ваттонен настаивал. Да и в самом деле, как бы он украл четверых разом? Уж не самостоятельными ли заработками прельстил Кнопф будущих магнатов?

Тем временем мы дошли до фермы, и первым, кого я увидел, был целитель Будилов. Он сидел на крыльце и метал снежки в огромного кобеля.

– Взгляните, Александр Васильевич, – сказал он, завидев меня. – Нахожусь в плену. И у кого!

Ваттонен порылся в кармане и скормил псу какое-то лакомство. Пес и Ваттонен ужасно походили друг на друга.

– Вы смеетесь? Напрасно. Давно ли Ваттонен честно исполнял свой долг? Но вот являетесь вы, и готово дело – мирный фермер похищает людей. Вы отравляете мир своим дыханием Барабанов!

– Виталий, – сказал я, – неужто вы пришли за мздой, а Юхан взбунтовался?

– Будь я проклят! – сказал целитель с отчаянием. – Он хочет сдать меня в полицию.

– Беззаконный границы переходчик, – проговорил Юхан отчетливо. Эту фразу он, скорее всего, придумал сам и произносил ее как заклинание. – Завяжу веревкой ноги. Сдам.

– Куда ты меня сдашь? Куда, мурло чухонское?

Ватттонен поиграл толстой бесцветной бровью.

– Туда сдам. Куда надо сдам.

– Плюньте, – сказал я Будилову, – Фарт кончился. Вернитесь да и отключите скотовода к чертовой матери.

– Вы, Барабанов, конечно, извините меня, но вы – дурак!

– Беззаконный границы переходчик, – сказал Ваттонен гулко.

– Вот! Вот! Он же глазом не моргнет, настучит на меня. Все денежки ментам на взятки уйдут.

– Будилов! – осенило меня, – Так вам денег жалко!

– Жалко! – с пафосом подтвердил Виталий. – Он из моей страны электроэнергию сосет, а я не моги с него копеечку получить?

Мы вошли в дом, и на стене гостиной я увидел плакат «Ты не плюй изо рта на пол!»

– Сознаюсь, – сказал Будилов, – Было. Но лишь первые два дня. От досады и разочарования.

Огромный Юхан сидел, как довольное чухонское божество.

– Дружище, – сказал я, – вы рыли яму нашему финскому другу и вот вы сидите в этой же яме. Чему ж тут удивляться. Куда ни кинь, везде клин. Э, Виталий, а вы не пробовали полечить Юхана? Благодарность исцеленных, знаете, бывает безгранична.

Будилов рукой махнул.

– Он здоров. Здоровее не бывает.

– Тогда готовьтесь к худшему. Вы ему не нужны. Скажу больше – ему было бы в самый раз, если бы вы исчезли. Одно природное добродушие Ваттонена спасает вас от ужасной развязки.

Целитель в бешенстве плюнул на пол, а Ваттонен хладнокровно дал ему подзатыльник. С минуту все молчали, одно пыхтение Будилова раздавалось в гостиной.

– Юхан, – сказал я, – не покажете ли вы мне свою ферму?

На полпути к коровнику я спросил:

– Так где же Кнопф покинул вас?

Скотовод обвел руками небеса и сказал, что весна не за горами. Вернее всего он рассчитывал, что в конце концов к нему явятся родители, и тогда он продаст все, что знает о детях.

– Ваттонен, – сказал я, – это совершенно особенные дети. Ни черти вы за них не получите. Тут другие правила.

– Хм-хм, – сказал Ваттонен. – Удивляюсь.

– Ну, вы же разумный человек, вы же видите, что с ними одни неприятности. А я между тем готов научить вас, что делать с Будиловым.

На ферме запели моторы, вечерняя дойка началась. Я втолковывал Юхану, какой драгоценный человек Будилов.

– Юхан, миленький возили вы по округе царя Ирода. Разве плохо?

Длинную финскую фразу проговорил Ваттонен, и голубое пламя вспыхнуло в его глазках.

– Ну, я же и говорю! А теперь будете возить целителя. «Гастроли здоровья»! Глухонемой огненный врачеватель Карл! Только чтобы непременно глухонемой, смотрите. А то наболтает черт-те чего. И денежками с ним делиться не забывайте. Ну, как?

Ваттонен зачерпнул снегу, обтер лицо. Легкий пар разошелся вокруг него.

– Уф! – сказал он, – теперь вспомнил. Эстония. Там монастырь. Кнопф узнал. Сразу детей – фью! – Ваттонен присвистнул и сделал рукой антраша. Мне на минутку жалко стало Будилова. А впрочем… Дамочки с растяжениями, безмолвные наложения рук – ему это понравится.

– Ваттонен, – сказал я, когда мы вернулись к моему автобусу, – не обижайте Будилова.

Скотовод пошевелил пальцами, словно наигрывая на невидимой флейте, автобус отбросил задними колесами снег, и Финляндия, чуть покачиваясь, потекла мимо.

* * *

Эстонец с неподвижным лицом в глаза не смотрел, но взял недорого. Я пристроил автобус у него на дворе и пошел к монастырю. В странноприимном доме стояла такая тишина, что я испугался. В этом беззвучном пространстве не могло быть моих детей! Никого не могло быть в этом беззвучии.

Однако я побоялся спрашивать, молча оставил сумку рядом с монахиней, сплетавшей розу из белого шелка, и прошел за ограду.

Близ собора стояли несколько убогих, и я решил, что непременно должна идти служба. Я подошел, двери храма распахнулись мне навстречу, и оттуда вышли, семеня, четыре человека с гробом. Батюшка вышел следом, за ним крепенький мужичок с голым черепом. Лысый оглядел меня внимательно и строго, но я снял шапку, перекрестился без дерготни, и он прошел мимо.

Не было Ольги в храме.

Я тут же сообразил, что и она и Эдди непременно должны быть на работах. За трапезной слышался топор, и я направился туда. Белесый угрюмый парень разбивал пни на поленья. На меня он даже не взглянул. Я пошел дальше и среди голых мокрых деревьев набрел еще на одного волонтера. Склонив голову в крохотном беретике, он проводил беленькие каемочки по голубым ульям. Чудные то были ульи! Будь у меня на душе спокойно, я бы доллго простоял подле него, а то и поговорили бы с ним, пока он поновлял белую краску на на крохотных крестах и голубую на луковках. Ведь каждый улей построен был наподобие храма, и так эти пчелиные домики съютились под голыми липами, что казалось, век не надоест на них глядеть.

Темные глазки из-под беретика уже стрельнули в мою сторону, и еще раз… Но времени у меня не было.

Тот лысый, что выходил из храма за покойником, оказался в гостинице. Сидел на месте монашки, и та же недоделанная белая шелковая роза была у него в руке.

– Видно, сумка-то ваша? – спросил он, принюхиваясь к блестящей материи. – А в храме без сумки были.

– Да-да. Здесь, видите ли, мои дети, то есть – дочь.

– С мужем, – сказал лысый и очень ловко завернул лоскут, так что шелковый цветок сразу ожил. Он полюбовался цветком и отложил его. – Однако вы не медлили. – сказал мой собеседник. – Утром ваш посланник, а к вечеру и вы.

Услышав о посланнике, я онемел, цветочник тоже всполошился.

– Удостоверьте себя, раз так, – сказал он. Поглядел в мои документы и совсем скис. – Все с утра сердце-то ныло. Я думал по сестре Серафиме – при вас из храма выносили. Умница, кроткая… – он закрестился. – Ан нет! По собственной, прости Господи, глупости. Они, то есть детки ваши, каждый день раным рано уходили. – Он легко вскочил, увлек меня к окошку. – Вот этой тропкой, мимо источника, через поля за ветлы. Чинно так уходили, лица строгие, а я думаю, что ходили на зайцев глядеть. Там осинники и зайцы скачут матерущие. Прямо не зайцы, а телята. Эстонцы хоть и держатся искаженной веры, но тварей не обижают без нужды. К тому же, ваших деток мы работать не нудили. Тотчас после звонка за них внесли. Без наглости внесли, но щедро.

– Ну же, – сказал я. – Хватит мне про зайцев! Что за посланники к вам являются? Или вы только у меня документы требуете?

– Нет, – твердо сказал лысый, – посланник ваш сам назвался. Он – Кнопф!

Ну и разозлился же я! Дали за гостиничными окошками побагровели.

– Ненормальный! – вырвалось у меня. Собеседник мой уточнил:

– Некоторое безумие, конечно же, прорывалось, но в целом господин Кнопф собой владеет. Будь он бесповоротно сумасшедшим, разве бы я указал ему, где ваши дети.

Как видно, лицо у меня страшно переменилось. Лысый испугался и залепетал:

– Но Кнопф сослался на вас. На вас, на вас… У него было письмо от вас к детям. Лгать не буду, я этого письма не видел, он это письмо сам им… Но вот письмо для вас, оно – вот.

Метнулся к тумбочке, застучал ящиком, выхватил оттуда неправдоподобно белый конверт. «Барабанову А. В».

«Ну что, Барабанов, как оно? Вот то-то. Скоро увидимся. Кнопф».

Я выпил стакан вкусной студеной воды, что подсунул мой собеседник. «А что? Стоит только начать». Потом попросил указать мне комнату, что и было сделано. Потом я попросил провести меня в комнату к детям. И в этом не было отказано. Но вот странность: при Валерии Яковлевиче (так звали лысого) я не решился копаться в их сумках. Только поглядел в окно на купель источника, где стыла темная вода.

– Александр Васильевич, – сказал провожатый, когда мы вернулись к моей светелке, – Нынче отдыхайте, а завтра не обессудьте, у нас без дела не живут.

Бессилие на меня навалилось. Такое, что бывает только в тягостно душном июле, в городе. Я сбросил башмаки и упал на постель.

Проснулся от того, что колокол гудел. Обливаясь горячим липким потом, присел на постели и почувствовал: останусь я в этой комнатушке еще на полчаса, и что-нибудь позорное вроде обморока приключится со мной непременно. Подумалось со странным злорадством про Кнопфа: вот буду я лежать, как надгробие, а он явится. Поглядим мы на тебя, Кнопф!

Впрочем, усиливающаяся дурнота была так противна, что я обулся через силу и вышел на вольный воздух. Прихожане шли мимо гостиничного крыльца и, не скрываясь, оглядывали меня. Я обошел гостиницу, миновал маленькое, густо уставленное крестами кладбище и незаметно оказался на той самой тропке, что показывал мне из окна Валерий Яковлевич. Слышно было, как хлопочет вода, изливаясь в купель, и мне вдруг страшно захотелось подойти к источнику.

Бетон водоема был старый и походил на выцветший гранит. С противоположного берега в водоем сходили деревянные ступени, а над ними наполненный сумерками стоял легкий павильон. Тут колокол ударил особенно гулко, в тени ступеней вода вздулась пузырем. Собственно не пузырь это был, а голова.

– Хо-хо! – сказала голова голосом Кнопфа.

Эффект был силен. Боюсь даже, что у меня вырвалось что-то непотребное. Слава Богу, Кнопф не слышал. Он стоял на ступеньке, скрытой водою, фыркал и тряс головой.

– А знаешь ли ты, Шурка, – сказал он, – вот эта труба, да-да, та, из которой вода хлещет, она – серебряная. – Рассыпая брызги, поднялся в павильон, стал возиться с одеждой. – И ведь не крадут. – Он вышел из павильона и с минуту ожесточенно тер волосы какой-то тряпицей. – Вот, – продолжил он, – чудотворный источник. В самом деле, бодрит. Я тут еще побуду да, пожалуй, крещусь. Что ты скажешь, Барабан?

– Засранец ты, вот что. Где дети? Где мои дети?

– Все целы. Все с нетерпением ждут тебя. А кстати, не хочешь ли и ты окунуться?

Мы с Кнопфом некоторое время петляли. Уже не на шутку стемнело, и я угадал начало города, только когда дорожка под ногами обросла асфальтом.

– Видишь, как хорошо, – сказал Кнопф, – а не то пришлось бы тебе завязывать глаза. – Он толкнул меня в самую гущу мокрых кустов, и там оказалась калитка. Он толкнул меня еще раз, и мы оказались в темных сенях. Тут же распахнулась следующая дверь, и в широком проеме освещенные неярким электричеством появились две наши пары.

– Прошу любить и жаловать! – сказал Кнопф ни к селу, ни к городу, но они-то и в самом деле обрадовались мне, я видел. Нина схватила меня за рукав, и несколько слезинок быстро-быстро скатились у нее по щекам.

– Мы ничего не играем, – сказала она. – Владимир Георгиевич оделся Иродом и пошел в мэрию. Ничего не помогло.

– Еще хуже, – молвил Кнопф, – меня оштрафовали.

– Считай, что тебе повезло. Вот нарядился бы Христофором-псоглавцем, узнал бы кузькину мать в полный рост.

– От тебя сочувствия дождешься, пожалуй… – и тут же строевым голосом: – Чаю, юноши, чаю!

Петя с Сергеем забрали со стола внушительный электрический самовар, вышли в сени, оттуда донесся звон ковша о ведро.

– Вижу, что удивлен, – сказал Кнопф, – но с водопроводом дороже, а у нас режим жесткой экономии.

– Нет, – сказала Анюта, до того молчавшая и только сводившая бровки. (Первое время эта ее привычка очень меня смущала. Слишком похоже было, что девочка в кого-то целится.) – Нет, нет, Александру Васильевичу понравится: у нас и колодец, и ведро с водой в сенях…

Тут только я заметил, что к чаю на столе один ноздреватый хлеб с точками изюма да сахарница с мелкими и как будто обсосанными осколками сахару.

– Давай начистоту, Кнопф, ты моришь детей голодом.

У Кнопфа сделалось необыкновенно умное лицо, и он ничего не сказал. Зато Петр Лисовский с неожиданным напором принялся объяснять мне, что я не понимаю специфики их существования. Остальная труппа слушала его с явным одобрением.

– … человек выше сытости! – приговорил Лисовский Петр, и теперь они все вместе с Кнопфом победительно смотрели на меня.

Нет, к такой метаморфозе Кнопфа я решительно не был готов. И с какого конца было мне теперь начинать про Олю и Эдди? Я достал из бумажника несколько местных купюр и хотел отправить мальчиков за чем-нибудь съестным, но зорко следивший за мною Кнопф вмешался:

– Дай баксы, – сказал он. – Дай, дай! Тут одно место есть. Ей Богу, дешевле выйдет.

Ребята исчезли во тьме, а я без обиняков сказал Кнопфу, что он скотина.

– Театр нужно продавать, как бублики, понял ты? Играй своего Ирода, придуривайся Христофором, но не лезь туда, где у Ваттонена получается лучше!

– Ваттонен – носорог безрогий! – с ненавистью проговорила Аня. – Ваттонен убежал, деньги взял, нас бросил.

А глаза! Как у нее сверкали глаза при этом!

– А много ли денег уволок Юхан?

– Все до копейки, – честно сказал Кнопф. Я покосился на Аню, промолчал, но Володька-то понял, что вопросы остались. Тут вернулись мальчики с ветчиной, сыром и маслом, и мы стали устраиваться вокруг стола. Среди провизии, кстати, оказались две бутылки пива. Подозреваю, что ребятишки принесли этот невинный алкоголь для умягчения нашего с Володькой разговора. А я как раз и боялся увязнуть в спокойном течении наших бесед.

– Что же ты не зовешь к столу всех?

Кнопф заерзал и оскалился.

– Потерпи, – сказал он. – Потерпеть надо. – Укусил с яростью бутерброд, не прожевав, отхватил еще, запил судорожно.

– Не набрасывайся, – сказал я, стараясь не глядеть на детей. – Живот заболит.

Кнопф отставил чашку, судорога прошла по плохо выбритому горлу. У Пети Лисовского лоб покрылся бисерным потом.

– Ты себе вообразил черт знает что, – молвил Кнопф, и я поразился. Голос коллеги был полон чувства и модулирован столь эффектно, словно прежнего интригана подменили чтецом-эстрадником.

– Если угодно, проговорил он, косясь на исчезающие бутерброды, – ты стал свидетелем разгрузочного дня. – Сытость – враг артиста.

– Глупость враг артиста! – не сдержался я. Тут мы оба сообразили, что беседа у нас выходит слишком странная, выбрались из-за стола и вышли под звезды. Голая сирень топорщилась вокруг крыльца. Кнопф закурил, и удивительное зловоние распространилось.

– Во-первых, Ваттонен, – проговорил он развратным, жирным каким-то баритоном. – Его репертуарная и гастрольная политика…

– Я убью тебя, Кнопф!

– Шура, нужно собой владеть, а ты, я вижу, был у Ваттонена. Могу вообразить, что наговорил тебе этот скотовод. У него, между прочим, удивительные способности к русскому языку. Ну, вот… Я сказал: идем в Прагу! А этот козел чухонский уперся. Что мне было делать?

– Зачем тебе Оленька?

– Откровенность – основа понимания, – проговорил Кнопф, играя новоблагословенным баритоном. – Ты только не воображай, что я чего-нибудь задумал. Ничего я не задумал, и не кидайся на меня, пожалуйста. Я тебя выручил, если хочешь знать. Да, выручил! Больше никто тебя твоей дочкой пугать не сможет. Потому что ее, твою дочку, Кнопф у всех из-под носа увел! И убери ты руки! Лучше на, закури. Ну, дело твое. – Он вновь раскурил смрадную сигарету. – Ты, Барабан, задумайся, сколько от тебя всякой беды, мелких неудобств сколько… А все потому, что попал ты в ихние лапы. И вот я тебя освободил. Живи, Барабан, радуйся. Но сначала, Шурка, радоваться буду я. Так справедливо.

Я разозлился, хотел схватить Кнопфа за шиворот, но он удивительно ловко вильнул в сторону (физкультурник чертов!) и, рассыпая сигаретные искры, принялся уверять, что вот-вот все разрешится наилучшим образом. Я, было, осатанел, но по ту сторону кустов на улице загремел велосипедный звонок, и велосипедные колеса зашипели по мокрому асфальту.

Боже мой! Негр, настоящий негр с черной лоснящейся рожей вышел из гущи сирени, держа мою Оленьку за руку.

– Приветик, – сказал негр, – у нас все в порядке.

Оленка рванулась, Кнопф сделал разрешающий жест. Мы обнялись и чуть не повалились на ступеньки.

Дочь моя лепетала, как младенец, она даже икала, как это бывает с малыми детьми после истерики. Слез, однако, не было. Понемногу я разобрал, что они с Эдди не только целы и невредимы, но и вещи их остались при них.

– Вот так-то, – сказал Кнопф у меня из-за плеча, – обстоятельства меня не переломили, я не стал мелким жуликом. Мое – отдай, но чужого я не трону.

– Папочка! Милый папочка! Скажи, чтобы он нас отпустил. Он дерется, они кричат, как звери. Мы с Эдди не выдержим, мы спятим! – Вот тут-то дочка моя и заплакала, я же оцепенел от ужаса и гнева. Но прежде чем я собрал хоть какие-то слова, заговорил Володька. Он вообще в этой сумятице стал соображать гораздо быстрее.

– Шурка, – сказал он, – не сходи с ума. Твоих детей никто не тронул и пальцем. При правильно организованном деле дерутся, кому это положено.

Тут я несмотря на свое смятение разглядел сквозь сумерки, что черная физиономия местами повреждена. Квадратики темного пластыря на скулах, нос и губы, распухшие много более того, что отпущено негроиду природой, а главное – ужасная темная нашлепка на ухе.

– Ты видишь, Барабан, сказал Кнопф, – твоих детей защищают на совесть. Степан – спецназовец, Степан – ветеран, Степан – испытанный боец. Скажи-ка, Степан, где ты воевал?

– Я до фига где воевал, – ответствовал темнорожий Степан.

– Оленька, – спросил я, – с кем он дерется?

Дочка судорожно вздохнула и сказала, что им с Эдди ничего не видно. Но приходят какие-то люди, и Степан с ними бьется.

– Ну, убедился? Врагам нас не одолеть. Мы доберемся до Праги хотя бы пешком. Степан, мы доберемся?

– А то! – сказал негр.

В тот вечер я отдал Кнопфу ключи от автобуса. А что было делать?

* * *

Немногого мне удалось добиться от Кнопфа. Каждый день к вечеру Степан с расквашенной мордой привозил ко мне на свидание Олю либо Эдди. Ни Степан, ни Кнопф не мешали нам разговаривать, и я мало помалу уверился, что нынешнее пленение и в самом деле наименьшее из возможных зол. Смущало то, что дети (и мои, и чужие) становятся от жизни впроголодь все прозрачнее. Деньги Ваттонена, которые прикарманил Кнопф, таяли, мои финансы тоже не были рассчитаны на широкие Володькины планы, и все мы сидели голодом. Некоторое оживление вносила негритянская рожа Степана, следы поединком на ней сменяли друг друга и придавали нашему чернокожему бойцу удивительную молодцеватость. Откуда силы брались?

Наконец, Кнопф подбил меня заняться извозом. Я объезжал окрестные хутора и мызы и свозил селян на городской базар. Селяне норовили рассчитываться натурой, и я не спорил. Теперь Кнопф изготавливал по утрам толстые, как подушка, омлеты, а вечером скармливал нам творог со сметаной. Через неделю, однако, мои фуражировки прекратились. Компания румяных эстонских парней остановила автобус между двумя мызами, вывалила крестьянский товар в придорожный грязный снег, мне же был обещан широкий выбор несчастий.

«Махровый национализм!» – сказал Кнопф, выслушав рассказ о диверсии. – «Что ж, Шурка, теперь моя очередь».

Признаюсь, коллега Кнопф поразил меня. С насупленным от старательности Сергеем они вынесли из дому легкий деревянный лоток и картонный короб изделий.

Боже правый! Мне и в голову не могло прийти, что Кнопф додумается до такого. Да что там додумается! Все это нужно было сделать, и уж конечно, не в одиночку, а усадив за работу детей.

– Кнопф, – сказал я. – Ух, Кнопф!

Было чему удивляться, было! Хитроумец придумал делать терновые венчики аккурат в размер тех распятий, которые продавались в здешних храмах.

– Видишь ли, Шурка, здешний терновый венец против нашего никуда не годится. Нету в нем страшности, нету в нем ужасности.

Но Кнопф был и гибок. Для публики с деликатным нервным устройством у него были нимбы европейского образца из проволочек и звездочек.

– Ты погляди, какая работа! На любой кумпол, любому святому. Сдвигай, раздвигай…

Но всего поразительнее была игрушка, изображавшая воскрешение Лазаря.

Гипсовая пещерка лепилась на восьмиугольной метлахской плитке, и, стоило потянуть за капроновый шнурочек, камень, приваленный ко входу, опускался, и обмотанная белым фигурка вставала в тесном мраке. Я, помню, удивился тому, что весь этот нешуточный труд делался втайне, но Кнопф объяснил, что и он, и ребята страсть как боялись моих насмешек.

– Потому что язва ты, – сказал Володька, всех запутал и запугал. Но теперь ты будешь возить по окрестностям наш товар.

Два городских и три сельских костела Володька забраковал безжалостно. Он вымарал их на туристской схеме со сладострастием удачно отбомбившегося летчика и велел мне ехать дальше. Наконец мы раскинули лоток у темного портала не по-деревенски массивного храма. Кнопф распорядился, чтобы я не выходил из автобуса и был наготове.

– Барабан, – сказал он, – полбеды, если от тебя покупатели разбегутся. А если бить начнут…

Тем временем месса закончилась, и народ окружил Кнопфа с его товаром. Ведь покупали же! Я слышал, как постукивали надгробные камушки Лазаря. Последним из церкви вышел пастор. Прихожане расступились и пропустили его к Володькиному лотку. Пастор сыграл бровями горестное изумление, сдержанный гнев омрачил его лицо, но тут-то мой коллега и показал себя. Я не слышал, что говорит Кнопф, но видел, как крестится он еретическим двуперстием, как сорвав шапку, подбирается все ближе к священнику, и как тот, притиснутый Володькиными маневрами к плотной стенке прихожан, благословляет его и сам берет в руки нашу пещерку.

На другой день мы двинулись к следующему костелу, и спектакль повторился. Жизнеутверждающее воскрешение Лазаря разбирали охотно, а смятый Володькиным напором пастор и тут благословил его.

– Греховодники, – сказал Кнопф, считая в автобусе выручку, – все им воскрешение подавай, а венцы терновые кому?

Итак, днем мы торговали благодатью, по вечерам возобновляли запас игрушек. Терновые венцы Кнопф забросил и кутал в погребальные пелены пластмассовых пупсов, за которыми время от времени ходили в игрушечную лавку девочки. Торговля набирала обороты. Уж мы не старались поспеть к окончанию мессы, не юлили перед крахмальными душистыми пасторами, которые деревенели, заслышав русскую речь. Лазарь наш вошел в моду. Лазарей дарили на день рождения, на именины, дети устраивали соревнования игрушек: чей Лазарь прытче выскочит из пещерки… При таком обороте мы скоро должны были набрать деньги на дорогу до Праги. Едва ли не каждый день я видел Оленьку и неожиданную перемену заметил тогда – она все сильнее походила на Евгению.

Странно вспомнить, но, кажется, именно тогда впервые за много лет я ощутил покой. Я осмелел и как-то вечером спросил Анюту, отчего они не взбунтовались, не потребовали вернуть их домой, ну, хотя бы не попытались сообщить о себе. Анюта передернула плечами (было зябко, а мы стояли на крыльце), посмотрела на меня с недоумением и сказала, что их давно бы нашли, если бы захотели. И к тому же со мной и с Кнопфом им интересно и не страшно.

– Хм. Не страшно. А как же стрельба?

Аня махнула рукой и сказала, что раз все целы, то и стрельба не в счет. Меня кольнуло то, что смерть старика признавалась чем-то не стоящим внимания. Но – повторяю, я был слишком, небывало спокоен в те дни. И даже это забвение стариковой смерти не опечалило меня.

Однако, спустя месяц, блаженное оцепенение закончилось. Мы как раз придумали новую забаву – чудо со статиром. В маленьком застекленном прудике – хотя в Евангелии-то говорилось о реке – помещалась красноперая рыба, которую миниатюрным сачком (Кнопф чрезвычайно ловко переделывал терновые венцы на сачки) следовало вытащить через отверстие в раскрашенном бережку. Весь фокус был в том, что в эту норку закладывались предварительно монетки разного достоинства. И какая из них вытащится с рыбиной, нельзя было знать наперед. В некоторые из игрушек решено было закладывать американские десятицентовики, их доставал где-то наш чернокожий воин. Словом, успех намечался решительный.

Но вот во время очередной торговой экспедиции рядом с нашим лотком возникли те самые румяные удальцы, с которыми я уже имел дело. Кнопф как раз дергал за шнурочки, проверяя товар. Надгробные камни со стуком отваливались от входа, и замотанные в белое Лазари восставали. Я крикнул ему из автобуса:

– Кнопф!

Кнопф, молодец, моментально понял все, а столь явная немецкость фамилии смутила разбойников. Главный краснощекий кивнул в мою сторону.

– И он Кнопф?

– Нет, сучья лапа, – ответил внезапно разъярившийся Кнопф. – Он – Барабанов, а тебе кранты!

Володька схватил игрушку и шарахнул ею по туго натянутой шерстяной шапочке. Мы делали игрушки на совесть! Пещерка даже не треснула, и Лазарь стоял в ней неколебимо. Краснощекий запричитал на родном языке, сел на землю, а прочие принялись аккуратно месить Кнопфа. Когда подбежал я, мне засветили в ухо да так, что я шлепнулся рядом с поврежденным атаманом. Схватка продолжалась недолго, победители удалились со всеми нашими Лазарями и одной красноперой рыбкой, выставленной в тот день на пробу. Хлюпая расквашенным носом, Володька затащил меня в автобус и принялся командовать. Я крутил баранку, переползая из одной улицы в другую, пока впереди не замаячили наши обидчики.

– Догоняй! – рявкнул Кнопф, – Не робей! Будет им сейчас кузькина мать и второе пришествие немецких баронов.

С этим он достал небольшую картонку с отвергнутыми терновыми венцами и проворно унизал ими пальцы обеих рук. Я сделал то же, и, стиснув жуткие кулаки, мы устремились на врага.

Этой ночью Оленька ночевала у нас, потому что чудовищный Степан остался и таился в зарослях сирени. И не даром. Ближе к рассвету молодцы явились, и Степан разил их, пугая черной рожей и жутким матом.

Утром Кнопф вскочил и засуетился. Одной рукой он завтракал, другой маскировал следы вчерашнего дня на лице. Позавтракав, раздул ноздри и сказал, что этот день нас удивит. При этом дети смотрели ему в рот, а я ощутил легкий укол ревности.

И что же? Кнопф оказался прав. Молва о наших победах разошлась по окрестностям, и бойкая торговля терновыми венцами началась немедленно.

Падение нравов – вот что наблюдали мы. Легконогие девочки-подростки, их прыщавые сверстники, юноши насупленные и юноши одухотворенные, сдержанные господа и строгие дамы с опасными взорами – все они, не торопясь, примеряли терновые венцы и платили без запроса. Кнопф стоял у лотка гордый, как фельдмаршал.

– Где ты такое видел? – сказал он через два часа и поднял цену на треть. – Я выпью этот город до донышка! – вот как разошелся Кнопф. – Я им покажу, что такое оскорбленный артист!

Мы победоносно торговали, а в конце дня явился тот самый священник из пригорода, у которого Кнопф выманил благословение.

– Поп! – сказал неизвестно кому изумившийся Володька. Пастора покрючило, но он промолчал. Он взял с лотка несколько терновых венчиков и принялся их рассматривать.

– Святотатство, – сказал он наконец. – Богохуление. Шипы, которые впивались в голову Спасителя, были внутри венца. У вас снаружи только. Бандитское оружие – вот что такое есть венцы ваши…

– Нет, Барабан, ты посмотри на него, ты только его послушай. Как бы я, церковная твоя башка, плел венцы, если бы они были внутри шипами? Да я бы себе все пальцы исколол!

– Полиция заинтересуется вашим бизнесом, – проговорил пастор тихо и невыразительно.

– Ах ты скотина!

– Вы можете ругаться сколько угодно, но если вы задержитесь в нашем городе, вам не поздоровится.

– Вот излагает, – сказал Кнопф, – Ксаверия на него нету.

– Прошу прощения, – сказал я и накрыл лоток крышкой. – О чем, собственно, речь? О каком оружии? О каком богохулении? Где свидетели? Вы, святой отец, паствы своей не знаете, вот что.

Пастор потеребил четки и сказал, что откровенность угодна Господу.

– Оставим богохуление, если вам не нравится. Но если патриотические молодые люди станут тревожить вас ежедневно, это вам вряд ли понравится тоже. Я полагаю, ваш чернокожий секьюрити тоже наскучит такое однообразие.

– Раньше твоим засранцам надоест с битой мордой ходить.

– О, нет-нет, не засранцам! Это достойные молодые люди, они ходят к вам голым кулаком. Но! – пастор поднял указательный палец, – они сменяют друг друга. А вы?

Мы с Кнопфом выругались разом, а пастор придвинулся ближе и сказал, что он готов всемерно облегчить наш отъезд. Тут же выяснилось, что речь идет об отъезде из Эстонии вообще.

– Вы не пожалеете. Скажите, куда вы, и мы поможем, сколько в наших силах.

Кнопф почему-то ляпнул, что мы держим путь в Италию. А по-моему так сразу надо было врать про Австралию. Пускай раскошеливается лютеранин. Лютеранин спорить не стал, но потребовал, чтобы мы оставили два десятка воскрешений Лазаря и столько же чудес о статире.

– И чтобы в Эстонию – ни ногой. А не то вам посадят на горячие утюги. – интимно склонился к нам, – Как это принято у вас в России.

Чтобы привести мысли в порядок, мы выехали из города и некоторое время катили среди черных полей, прикрытых кое-где остатками снега. Мозолистые ветлы вздымали прутья, прямые как иглы, и там, в этих иглах, дожидаясь своего часа, лежали пустые гнезда.

Я сказал:

– Кнопф, все отлично. Лютеранин ни слова не сказал о детях. Как это вышло не постигаю, но они ничего не поняли про наших детей.

– Верти, Барабанов, баранку, – отозвался Кнопф, и голос его был печален. – Штука-то в чем? А в том штука, что детишки эти по земле полной ногой ступают, а мы, дорогой писатель, суетимся. Вот девчонки в магазине пупсов брали. Я же у них потом спрашивал. Думаешь, у них кто-нибудь спросил, зачем им столько голышей? Им надо, понимаешь, и это их дело, зачем им надо. И все чувствуют, что в ихние дела соваться нельзя. А нам с тобой всю жизнь будут дурацкие вопросы задавать и документы… Да. В общем, прав ты: мы с нашими детьми, как масло с водой. Не смешиваемся. И это, конечно, хреново, но – хорошо. Верти, Барабан, к дому.

Весь этот вечер до поздней ночи и весь следующий день мы отливали, собирали, раскрашивали наши игрушечки, и Оля, и Эдди были с нами за длинным столом, и самовар кипел, не переставая, а Степан сидел на крыльце и каждый час заходил в дом.

– Не пей вина, Гертруда! – говорил он зычно и тяпал стопку местного самогона.

Когда труды наши окончились, я разделил остатки самогона между мужчинами.

– Выше голову! – сказал я, – Пройдет год, и вся Эстония будет забавляться нашим Лазарем и нашим статиром. И кто бы ни получил деньги, лютеранский бог знает, что к чему. За вас, дети!

– Да, – сказал Кнопф, обсасывая край стопки, – плакали наши денежки.

* * *

Я чуть не свихнулся. Мы вступили в Германию. Еще в Познани (О блуждания по Польше!!), так вот, еще в Познани нужно было сворачивать налево, вот и вышла бы Чехия. Так нет, перли прямо, пока не въехали в фатерлянд.

– А что я могу сделать, – сказал Кнопф, – ежели у нас визы такие?

Визы! Матка боска! Мы застряли на один день в крошечном польском городке, вокруг начиналась пахота, и многократно разведенный аромат навоза плавал коротенькими улочками. Я неспешно занимался профилактикой нашего автобуса, и тут прискакал Степан. Он действительно прискакал. Кобыла коровьей масти приплясывала под ним, а он еще взбадривал ее березовым прутиком с уже набухающими почками.

Не покидая седла, Степан вручил мне крохотный кейс.

– Все там, – сказал он, – и все в порядке.

Тут из автобуса высыпали заспанные дети, и он каждому дал прокатиться.

– Пока! – гаркнул Степан. – Увидимся в Германии! – и ускакал.

Помню, я подумал, что кобыла непременно должна быть краденой, подумал об этом спокойно, словно так оно и следовало. Но вот Германия… За каким чертом Германия? Я пошел будить Кнопфа. Кнопф пошелестел бумагами из кейса.

– Александр, – сказал он строго, – настало время объяснить тебе кое-что…

Тут дети прыснули, а Володька напялил купленную накануне конфедератку и увлек меня из автобуса.

На улице он обнюхал налетевший ветерок, раскланялся с пожилым дядькой (как? почему?) и сказал:

– Я щадил тебя, Барабан.

Потом последовало такое, что голова у меня пошла кругом.

– А что ты хочешь? У меня выхода не было. А тут – Степан.

Ну, то, что Степан нанят был чтобы стеречь моих детей, ясно было с самого начала. Однако то, что открылось в дальнейшем, проняло поначалу и Кнопфа. Чернокожий спецназовец Степан, подрядившийся стеречь Олю и Эдди, был предводителем странствующего сообщества, которое можно было бы назвать табором, будь они цыгане. Впрочем, цыгане были: одно семейство в таком же, как наш, автобусе. Цыганская мамаша придерживалась традиций и всеми способами гадала. Папаша цыган, его звали Карлом, давал сеансы массажа и занимался костоправством. Детей у них было… Я и сейчас не могу сообразить сколько. Так вот, национальный компонент этой орды исчерпывался этим семейством. Прочие лопотали на дикой смеси славянских языков с немецким, торговали для отвода глаз пилюлями от ожирения, апгрейдили обывательскую технику, но самое главное – втихаря промышляли хакерством и торговали крадеными мотоциклами.

Мне так и не удалось узнать, каким образом Степан предъявил права на престол, но ежедневные его битвы, о которых говорила Оленька, несомненно, были частью интриги. Претенденты по очереди являлись на поединок, а Степан бил их. Замечательно, что в этой войне не было и следа бандитского паскудства. В Степана не стреляли из-за угла, его не взрывали, ему не подсыпали яду. Рыцарственность процветала в этой странной общине. По словам Кнопфа выходило, что под секретной охраной их были не только мои дети, но и все прочие. Я, конечно, тут же спросил Володьку, как он рассчитывается с этими карбонариями. Коллега укоризненно посмотрел на меня и сказал, что будь на моем месте другой, фиг бы он рассказал, но я – другое дело.

– У них, Барабан, свой интерес, но об этом ни звука.

Давно я не чувствовал себя таким идиотом, хотя теперь причудливые петли нашего маршрута стали хоть отчасти ясны мне. Я попробовал навести разговор на пражское наследство, но Кнопф с необычайной спесью сказал, что это не касается никого.

– Не бойся, я не стану рисковать ничьей жизнью. Я пойду в Прагу один. Но добраться до нее мы должны вместе. А денег-то нет.

Я присвистнул, и Кнопф сник. Похоже, он думал, что я достану из сапога пачку зеленых.

– Ладно, – сказал Кнопф, – мы попросим денег у Степана.

– ???

– Да-да, у Степана водятся деньжата, но просто так не даст. Знаешь, Барабан, он даст под идею, – и тут Володька посмотрел мне в глаза милицейским взором. Я чуть было не сказал ему дерзость, но, слава Богу, одумался. В конце концов, Володькина одержимость разрешится только в Праге. И как бы они ни разрешилась для него, для нас с Оленькой это будет воля. Даже если пражское наследство окажется фикцией, не зарежет же Кнопф нас с досады.

Мне не давала покою мысль о братьях-славянах, вот что. В то, что они потеряли нас, я не верил. И все маневры Кнопфа просто не могли остаться незамеченными. Скорее всего, это значило, что в Праге нас с Кнопфом ждет сюрприз. То есть, ждет-то он, понятное дело, только Кнопфа, но всех нас толкают вперед, как платформу с балластом впереди паровоза по заминированному полотну. И если останется зазор между надеждой и разочарованием, вот тут-то и будут нужны нам деньги.

Я сказал Кнопфу, что за идеей дело не станет. Я сказал, что мне нужно много немецких газет, и что за рулем теперь будет он. «Яволь!» – сказал колега, и в лице у него прорисовалось такое облегчение и такая надежда, что мне стало не по себе. А что если я и в самом деле наша последняя надежда? Тем временем Кнопф заломил конфедератку и умчался.

И все-таки я очень хотел бы узнать, кто прокладывал наш маршрут? Тут не в одних визах дело, тут все было устроено так, чтобы я не видел своих детей, чтобы не свел дружбу со Степаном, табор этот безумный не разглядел…

Я понял бы это и раньше, но я плохой водитель. Сидение за рулем убивает во мне способность анализировать. Дорога… За ней нужно следить, а не то она вылетит из-под колес.

* * *

Если Кнопф думал, что его фамилия отомкнет германские границы, как «Сезам» из сказки, то он здорово ошибся. Не только странички паспорта глядели на просвет, самого Кнопфа передавали несколько раз из рук в руки, так что безжалостные дети заключали даже пари относительно его дальнейшей судьбы.

– …! – сказал Кнопф, не стесняясь детей.

– Я выиграл, – сказал Лисовский.

Автобус под рукою Кнопфа рыкнул, и мы, оставив за спиной пограничный Одер, покатили по Франкфурту.

– Мне не нравится твоя идея, – сказал Кнопф, когда дети вышли из автобуса. – Мне не нравится, что они пошли без нас.

– Детям нужно одеться, Кнопф. Они с тобой стали похожи на пионеров, которые провели в лагере три смены подряд. Или ты знаешь, как им одеться?

– Девчонки профукают деньги и вся песня.

– Они обойдут два квартала и будут знать все: что купить себе, что купить мальчишкам и где это продается. Ну же, Кнопф, не будь занудой.

Кнопф только вздохнул и стал глядеть в окно.

– Смотри, – сказал он через минуту.

В малолитражке перед автобусом разыгрывалась сцена. Хозяин пытался устроить на заднем сиденье огромного пса-водолаза. Псу, видно, смерть как не хотелось ложиться. Он топтался на сиденье, и косматый зад его, и хвост, помахивающий лениво, все это весело высовывалось из окна. Хозяин двумя руками вталкивал собачью задницу в салон, и тут же огромная улыбающаяся собачья башка высовывалась с другой стороны. Хозяин хватал пса за брыла, и тот втягивал голову под крышу, а в окошке с другой стороны показывался хвост, и все начиналось с начала.

– Будто и не Германия, – молвил Кнопф со вздохом.

Тут дети явились. Они, оказывается, наблюдали неспешный поединок собаки и человека с другой стороны улицы.

– Зануда, зануда, зануда! – сказала Нина, – Уже и хвостом не повиляй. Вот будь я эта собака – честное слово! – я бы его укусила и ушла.

Странно, их, как и нас проняла эта сцена, но не до разговоров было: обновки требовалось рассмотреть. Мальчики переоделись, подруги их повертели так и сяк, похмыкали и занялись собой.

Вот это так было преображение! Мы с Кнопфом малость перепугались, когда странная маска высокомерия легла на девчоночьи лица, и тут же рассеянная мечтательность, и тут же Бог знает что еще. Ошеломленные мальчики сидели, вцепившись в пакеты с обносками.

– Вот то-то, – сказал Кнопф, – объяснить не объяснишь, а понимать надо.

Ближе к вечеру мы выехали из Франкфурта, и Кнопф не забыл уступить мне место за рулем. Он сидел рядом со мной и следил за маршрутом. Едва заметный во Франкфурте дождь набрал силу и летел навстречу, дробно топоча по стеклам и по крыше.

– Чертовский ветер! – сказал Кнопф, возвращаясь из гущи придорожных елей, когда мы сделали остановку. Мгла уже размыла и ели, и поля за ними, и дальний лес за полями, и казалось, все это одно, шумящее дождем и ветром существо. Я включил ближний свет, и гладкая черная дорога покатилась перед нами. Дети спали.

– Ты верно рассчитал, Барабан, – сказал Кнопф со странной интонацией, – Все, как надо, все – для меня. И было бы честно, если бы все это придумал я. Но мне все равно не нравится твоя идея.

Мы проехали по мосту над шумной водой, остановились у первого поворота, и огромный Степан в сверкающем дождевике вышел из тьмы. Он забрался в автобус, пошумел плащом и сказал, что нам пора. Мы с Володькой взяли зонтики и пошли в сторону города. Слава Богу еще, что Кнопф оставил в автобусе свою дурацкую конфедератку.

На маленькой площади, обставленной игрушечными домиками, мы остановились. Странная то была площадь. Сверкающая под дождем брусчатка покрывала ее, как драконья чешуя, и пестрые блики расцвечивали ее. В темных, сомкнувших каре вокруг площади зданиях первые этажи были прозрачны, как аквариумные стены. Сухие нарядные люди за этими стенами пили, ели, ходили, даже танцевали и целовались.

– Гляди, Барабан, – сказал Кнопф, утираясь рукавом, – привыкай. Такая жизнь…

– Если я заболею, все насмарку!

– Мне почему-то все надоело, Шурка.

Вымокшие до нитки, злые мы обошли с тылу единственное здание, где не пировали горожане, и я ударил по звонку. Тогда готов был поручиться, а теперь просто знаю, из всей веселящейся публики, что глядела на ливень, ни один не заметил нас с Володькой. Во время дождя на площади не положено быть людям.

Между тем, дверь нам отворили, и вслед за крепышом лет шестидесяти мы миновали холл, где из сумрака выглядывали, поблескивая, какие-то предметы. Хозяин ввел нас в кабинет, и тут я увидел, что на плечах у него расстегнутый полицейский мундир.

– Твой план… – сказал Кнопф с досадой, – Если бы не твой план, кто-нибудь из детей переводил бы нам. А я? Что я за переводчик? Я знаю немецкий, на котором говорит банда Степана. А это я тебе скажу… – тут хозяин замкнул свой мундир на все пуговицы и обратился к нам с такой длинной фразой, что я, было, решил, Кнопфу – конец. Кнопф, однако, сказал, что это туфта и, не дрогнув, ответил носителю мундира. Фраза его была ничуть не короче, только славянские пришепетывания проскальзывали в ней.

– Теперь будет дело говорить, – пообещал Володька, и, склонившись ко мне, перевел:

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить… – тут Кнопф сморщился и быстро проговорил: – Чего-то у них с выборами заколодило.

– Что за наказание! Объясни ему, что мы все знаем, что мы потому и приехали, пусть лучше скажет, сколько времени продержится северо-западный ветер?

Немец выслушал Кнопфа, покивал и, включивши компьютер, открыл нам метеокарту окрестностей. Выходило, что нужный ветер будет дуть еще два дня. Я назвал сумму. Кнопф ухнул и перевел. Полицейский ерзнул мышкой по столу и сказал, что это слишком. Я спросил его, сколько он платил за такую услугу последний раз. Немец призадумался и сказал, что он баллотируется впервые. Я велел Кнопфу перевести, что мы пойдем к его сопернику. В отличие от герра Кунца герр Штрудель отлично представляет себе механику выборов и торговаться не станет. Да нам, собственно, и следовало сразу идти к герру Штруделю. Кто как не герр Штрудель.? И только молва о личных достоинствах герра Кунца привела нас сюда в такую непогоду.

Я блефовал, и риск был велик. Поставь мы на Штруделя, и мой план станет смертельно опасен. Что такое перчаточный фабрикант против разбушевавшейся стихии? Нет, тут требовался именно Кунц со всеми его полицейскими, портативными рациями, резиновыми лодками и теплым сухим бельем, которое щедро раздают пострадавшим.

– Ну? – сказал я, обращаясь к пуговице на горле Кунца, и Кнопф перевел мое «ну» как нельзя лучше. Раздалось короткое энергичное слово, которое я часто различал в бормотании Степана.

– Он согласен, – сказал Кнопф, – ты здорово уел его, Барабан.

Раз десять, не меньше писал я сочинения о том, кем я хочу стать, когда вырасту. Срам вспомнить, что я там писал. Теперь я знаю: я хочу быть начальником полиции в маленьком немецком городе. И чтобы перед крошечной ратушей шестнадцатого века стоял бы памятник какому-нибудь основателю, и чтобы фабричка по производству бюстгальтеров, абажуров или там помочей пыхтела бы на окраине.

А господин Кунц тем временем вполголоса говорил по телефону, и Кнопф уже не переводил, а только кряхтел. Потом Кунц, тускло посвечивая пуговицами, вывел нас через незаметную дверцу под дождь и затворился в своей цитадели. Мы с Володькой распахнули зонтики и двинулись в обратный путь.

– Луж нет, – сказал ни с того, ни с сего Кнопф, – Нет, Барабан, ты подумай, такой дождь, а луж нет. – Минуту или две мы ожесточенно шагали. – Мне не нравится твой план. – Обреченно встряхнул зонтом, и уж больше не говорил ничего.

Когда мы подошли к повороту, и Степан, увидев нас, вышел навстречу, странный гул послышался из-за дождя. Гул этот перекатывался где-то далеко, словно выходя из самых недр размокшей немецкой земли. Была секунда, когда я испугался, вспомнив о губительных водных валах, которые вдруг поднимаются ни с того ни с сего в горных реках. Но не было во всей этой тьме гор, к тому же река неподалеку шумела хоть и грозно, но по-прежнему. «Что же, – сказал я, – мы договорились обо всем». Но не слушал меня Степан. По-черепашьи выставив под дождь голову в панамке, он слушал тот же гул, и на черном лице его, почти утратившем границы во мраке, настороженно плавали глаза. Казалось, они вот-вот уплывут за черный горизонт, чтобы высмотреть там все и разведать. Однако – нет, глаза остановились, и границы черной лоснящейся рожи обозначились.

– Байки, – проговорил Степан сдавленным шепотом и медленно сгреб меня за лацканы. – Тут-то мы…

Но раздавливая с шипеньем воду, подъехал автомобиль, и полицейский подошел ко мне. Степан растаял во мраке, а полицейский заговорил. Я покликал Кнопфа, и тот, дожевывая и утираясь, выскочил из автобуса.

– Ага, – сказал он, выслушав полицейского, и переспросил:

– Туристише райзэ?

И полицейский ответил, что безусловно «Яволь!»

Потом полицейский чин забрался в свою машину, мы затворились в автобусе и вместе осторожно поехали к реке. За мостом немец включил у себя мигающий багровый огонек и поехал совсем медленно. Надо думать, что по его понятиям началась плохая дорога. Мы ползли довольно долго, и мне уже стало казаться, что это чей-то багровый глаз неотступно следит за нами. К тому же мигающий огонек вел себя как живой: он раскачивался из стороны в сторону, приподнимался, опускался, останавливался ни с того ни с сего. Я почувствовал облегчение, когда мы, наконец, остановились. Полицейский вышел из машины, и теперь другая красная мигалка зажимом держалась за его погон. Кнопф выругался, глядя, как шуцман уходит во тьму.

– Ужас, Шурка! Чего ж они тут напридумывали? Главное, что от него глаз отвести не можешь, а он моргает, падла, он моргает!

Вскорости полицейский вернулся, вошел к нам в автобус и принялся толковать с Кнопфом. Был он абсолютно мокр, но вел себя, как сухой.

Дети давно уже не спали, но помалкивали. Иногда только перешептывались, но почему-то по-английски. Впрочем, они успели привыкнуть ко многому.

– Внимание! – сказал Кнопф. – Внимание! – повторил он, когда полицейский вышел. – Предстоит экскурсия.

– Девочки спят, – сказал Сергей, а что они хихикают, так это сон такой.

– Почему полиция? – спросил Лисовский.

– Это не полиция, – злорадно проговорил Кнопф, – это драматургия такая. Вот вам Александр Васильевич растолкует.

– Анюта! – сказал я. – Ты помнишь Вифлеем?

Ох, как вспыхнули серые глаза! И белолицая Нина стиснула Анютины легкие пальцы так стремительно и сильно, что поначалу я испугался, а потом совесть заныла, как отрезанная нога. Мальчики что-то шепнули своим подругам, но те, кажется, и не слышали их. Но, скорее всего, мне почудились эти перешептывания, я придумал их тогда же. Нет, ребятишки поверили мне, поверили в большую игру, в которой и нам нашлось место.

Кажется, и ветер с дождем, и бушующая вспухшая река не только не пугали их, но напротив – придавали моим словам о необычайном представлении вкус истинности.

– А там, на острове, – спросил Лисовский, – там и в самом деле развалины замка?

– А что мы будем есть? – спросил Сергей, когда мы вышли из автобуса в непогоду, но увидел полицейского с мигалкой на плече, замолчал и уж до самой воды не вымолвил ни слова.

Потом дети, я, полицейский с мигалкой забрались в резиновый катер с задранным над водою мотором. Кнопф уперся сзади, закряхтел, толкнул, и мы закачались на черной зыби.

– Кнопф, – сказал я, чувствуя, как гадкая слабость подкатывает откуда-то снизу. – Прыгай, Кнопф.

– Не бойся, – сказал Володька с берега, – я все налажу. Должен же кто-то быть на берегу. – Он быстро исчез в дождевом мраке. То ли ушел, то ли темнота была так густа в ту ночь. Мне показалось, Кнопф сказал еще что-то. «Мне не нравится твоя идея, Барабан». Нет, пожалуй, только показалось.

Тем временем Анюта сказала что-то полицейскому. Тот ответил, и дети немедленно принялись по-английски обсуждать услышанное. Это был плохой признак. Столь явно не считаться со мной – этого они еще себе не позволяли. Хиханьки в автобусе не в счет.

– По-русски я разбираю лучше, – сказал я. Ребята примолкли, и в тишине мы все вдруг почувствовали, с какой силою несет нас река. Вода неслась по руслу и в то же самое время она копилась в нем, переполняла его, как переполняет человека ярость.

– Это будет представление? – спросил Петр. – Кто же увидит нас в развалинах?

– Что за ящики? – спросила Анюта, – Реквизит? Почему Кнопф на берегу? Может быть, царя Ирода решили изображать вы? Не получится. Настоящий Ирод – Кнопф.

О, как я был доволен, что не вижу их лиц!

– Минуту! – «Хотите про Кнопфа? Вот вам!» – Кнопф устраивает все на берегу.

Стон разочарования. Компания, надо полагать, вспомнила, как Кнопф уже был импресарио. И тут впереди послышался шум. Кто слышал такое, не перепутает. Так шумит на камнях вода. Полицейский проговорил что-то, видно, выругался для бодрости и заработал веслом.

Он умел это, черт возьми! Он не спорил с рекой, лишь аккуратно подталкивал наше суденышко, и течение делало остальное. Мы так и не увидели камней, о которые шумела река. Лодка уткнулась во что-то темное, и это оказалось отлично сработанной пристанью. «Александр Васильевич, он говорит – приплыли».

Он не пошел с нами вглубь острова. Просто вложил мне в ладонь фонарь, взмахнул другим фонарем, указывая направление, выбросил на пристань ящики и соскочил в катер. Звякнул о причальное кольцо карабин, и, теперь уже грохоча мотором, наш провожатый ушел против течения.

И в самом деле, развалины оказались неподалеку. Нам не пришлось искать вход, и дверь тяжелая, как надгробие, была незаперта. Мы вошли и оказались не то в разбойничьей пещере, не то в придорожной таверне, словом – в таком месте, какого и быть бы не должно.

– Дешевка, да? – сказала Анюта, поворачиваясь к остальным, – Я видела такое на Мальте.

– Сухо, – сказал Сергей, – светло. Вот камин, дрова и уголь. Не ворчи. Развалины настоящие.

Лисовский усадил Нину в просторной нише в стене. Там лежало какое-то рядно, и девочка забралась на него с ногами. Мало сказать тихая, она была беззвучная.

– А теперь? – спросил Сергей.

– Да, теперь.

– Что теперь?

– Может быть, разведете огонь? – Я бросил коробок, и Анюта схватила его, поймала, сцапала. А мне на краткий миг стало весело. Я изо всех сил старался не показать, что понятия не имею, как растапливать камин, а тем более углем. Узнай это Кнопф – вот бы порадовался.

Тут что-то случилось с ветром. Он перевернулся в очажной трубе, выперхнул к нам едва собравшийся в дымоходе дым, провыл коротко и улетел, как пушечное ядро, оставив нам звук, который долго трепетал еще в теснине дымохода.

– Сюда придут зрители?

– Ну, не на пристани же играть.

– А может быть, мы уже играем.

И обернулись ко мне.

А я сказал «Да». Вот тут-то до меня и дошло, в какую историю я влопался. То есть, нет. Я же еще в Польше знал, что мы будем сидеть на этом острове, и река будет пухнуть под шипящим дождем. Знал я это! А иначе нас не было бы тут. Значит, не в истории было дело. Я обманывал их. Я обманывал их, и внутри у меня был ледяной покой, как в ноябре на веранде. И нечего крутить, нечего вилять, нечего говорить самому себе: «Я выучился этим штукам от великой нужды». Или: «Меня заставила жизнь». Ерунда! Штукам выучился Кнопф, а ты однажды стал таким, и это был самый главный обман, ведь снаружи ты остался прежним Барабановым. Никто и не догадался.

А всему виной поганая привычка сочинять истории про людей. Смотри, как все просто: отобрали бумагу, отобрали письменный стол и – готово дело. Ты уже подталкиваешь живых людей туда и сюда и удивляешься, когда они идут по-своему и говорят не то, что ты придумал.

Так что в историю влопался не я. Просто-напросто явился неизвестно откуда другой Барабанов и вселился в обжитое тело. И мой маленький привычный гастрит, и ноющий от холодного зуб мудрости – все это новый Барабанов натянул на себя, как порядком выношенные, но еще удобные джинсы.

Вот вопрос: а смог бы я теперешний записать все происходящее? Уложить все это на бумаге аккуратно заточенным карандашиком. И что сталось бы тогда с развалинами, с детьми, с рекой, раздувшейся от водянки?

– Да, мы играем. Даю вам честное слово, таких пьес в здешних краях не видели. Вода поднимется еще на полметра, мы будем бегать по острову и кричать «Спасите-помогите!» Нас спасут, и уверяю вас, тот, кто должен это сделать, знает о каждом нашем шаге. Сверх того, дорогие мои, на берегу затаился Кнопф с биноклем. Когда рассветет, и вода поднимется на свои полметра, он поднимет в городе такой тарарам, он будет так истошно звать на помощь, что здесь соберутся, как говаривал мой отец, и жук, и жаба.

И тогда вы будете кричать и плакать так натурально, чтобы публика на берегу готова была броситься в воду.

Тут они принялись на все лады стенать и звать на помощь. По-моему, им понравилась идея облапошивания стольких взрослых сразу.

– На фоне развалин! – сказал Сергей.

– На фоне развалин, – повторила Аня. – Наши новые брючки намокнут, наши туфельки расклеятся.

Я подцепил крышку на одном из ящиков, сорвал ее, и резиновые сапоги заблестели своими рыбьими боками.

– И вот тут-то тот, кому положено спасет нас на глазах у всего города и у прессы, если она здесь есть. Выборы, выборы мэра – вот что происходит в этом тишайшем городке! И тот, кто спокойно и четко спасет зазевавшихся туристов, будет, надо полагать, героем номер один.

– О! – сказал восхищенный Лисовский. – Это придумали вы. Если этот сюжет с толком продать…

– Продано, – сказал я. – Аплодисментов не будет, но наша свобода не за горами.

Тут Сергей взял Анюту за руку и осторожно спросил:

– Свобода это значит, вы уйдете, потом уйдет Кнопф, или, я не знаю – наоборот. И вот этому всему – конец?

– Милый, а ты что, думал век так жить?

Чуть прищурившись, взглянула на меня Анюта, и темная черточка нарисовалась у не меж бровей.

– Послушайте, чем же мы плохо живем сейчас? У вас больше нет отца. Эта ваша Мария Эвальдовна подевалась неизвестно куда.

– Да-да! – сказал Лисовский.

– Наглецы! Что это значит – «неизвестно куда»? Да я в любой момент наберу ее номер…

Лисовский сказал, что он очень извиняется, но «моментов было…» и он на нежном мальчишеском горле обозначил, сколько именно.

– Ну, ладно, ну пусть, – сказала Анюта, – тогда у Ксаверия Борисовича вы придумывали за деньги и все. А тут… Тут вы будете придумывать, а мы с вами будем это жить. И Кнопф, если поймет, тоже будет жить. Если вы придумаете много, нам хватит на всю жизнь. А потом мы понемножку тоже научимся придумывать. Мы придумаем вам такую старость, что вы себе и представить не можете.

И тут я сказал: «Цыц!». Ксаверий покупал меня за деньги, а эти невозможные дети меня мною же и обольщали. Я поступил, как поступают в таких случаях все взрослые люди. Я сказал «хватит болтать» и велел перекусить. Мы съели колбаски и запили их пивом. Странные представления о детском питании были у господина Кунца.

Лисовский подошел к камину, поворошил жар, и багровые блики попали прямехонько в нишу, где притаилась печальная Нина. Она точно ожила, едва пылающие угли осветили ее убежище.

– Вот слушайте, – сказала она. – Когда-то давно, так давно, что об этом лучше не думать, на земле появились первые люди. Только на самом деле они были не взрослые. Они были дети. Если как следует почитать книгу, то совсем ясно – сначала были дети. Может быть от злобы, может быть, от зависти, но потом их научили разным взрослым штукам. А когда от этого они стали взрослыми, у них началась совсем другая жизнь. Раньше стоило сказать правильное слово, и песчаный холмик или деревце становились детьми и жили, как хотели. Теперь стало не так – правильные слова не говорил никто, а у людей просто родились дети. Эти дети уже и сами хотели стать взрослыми, а когда вырастали, спохватывались и жалели. Вот так только они помнили, что за жизнь была когда-то.

Но взрослые ничего не могли с собой поделать. Они выучивали своих детей одному, другому, третьему, и если взрослые попадались поумней, то детям от такого ученья бывало и весело и приятно. И они думали, что стоит им выучиться всему, и они тут же станут взрослыми, и уж тогда-то…

Тут ветер, как и час назад, гукнул в трубе, но не умчался прочь, как первый раз, а где-то наверху засвистел, заохал, зашумел среди каменных огрызков стен.

– Странный в Германии ветер, – сказал Сергей, и Нина неизвестно чему кивнула из ниши и сказала «да».

– Да, – сказала Нина, – вот так их и обманывали, и все ходили в дураках. Только одни дураки были повеселее, а другие попечальнее. Еще были добрые и злые, и умные и глупые. Но таких было совсем мало, больше всего было одинаковых.

– Ты поди, Петечка, ко мне, – вдруг оборвала себя Нина, и Лисовский бесшумно и стремительно оказался около нее, и она положила ему руку на плечо и стала говорить дальше.

– Так вот, однажды на земле появились дети, которые случайно узнали о том, что нет во взрослой жизни ничего хорошего. Нет, не так. Раньше тоже были дети, которые про это знали, но теперь они оказались вместе. Их взрослые собрали для своего удобства. Ах, они это сделали зря! Этим детям так хорошо было вместе, что они вдруг поняли, что нужно сделать, чтобы так оставалось всегда.

И всего-то нужно было – никогда не делать того, отчего становятся взрослыми. А взрослые, как известно, больше всего любят побеждать. Им все равно что побеждать – грипп, чуму, наводнения, землетрясения, жару, холод, детей… А кто не умеет побеждать, тот смотрит, как побеждают другие.

На самом-то деле и грипп, и чума, и наводнения это все одно. Это – ветер.

– Странная у тебя сегодня сказка, – сказал Сергей, – ты не рассказывала раньше ничего такого.

– Ну да, – согласилась Нина, – а разве мы сидели когда-нибудь в таких развалинах да еще на острове? То-то и оно. И не сбивай меня больше. Так вот ветер. Этим ветром дует на людей тот, кто однажды устроил все. И уж наверное, не для того он дует, чтобы все, как один, уперлись ногами в землю и стояли каменными столбами.

И тут оказалось, что эти дети очень умные. Они увидели, что этот ветер мог дуть один для всех – это бывало, когда приключалось что-нибудь всеобщее. Но чаще ветер был у каждого свой, и чем сильнее люди ему сопротивлялись, тем больше они взрослели. Просто-напросто ветер выдувал из них все, что оставалось от той поры, когда на земле не было взрослых. Они становились, как камни в пустыне, но этого никто не замечал. И вот однажды к ним пришел человек, который был совсем как они, только сам не знал об этом. Он чувствовал ветер и не сопротивлялся ему.

К той минуте в нашем сводчатом зальце стало совсем темно. Только на Нинином лице да на руке, которой она опиралась о плечо Пети Лисовского, лежали еще жаркие пятна. Кто и когда выключил электричество, я не помню, не помню и того, почему мы не зажгли свечи – шандалы стояли на всех столах. Так или иначе, Сергей отыскал в темноте высохший до окаменелости обрубок бревна и опустил его на угли. Дерево вспыхнуло, и в нашей пещере на мгновение стало так светло, как не бывает ни от какого электричества. И тут Анютин голос сорвал всех с мест. «Змея!» – закричала девочка с такой силой, что мы разом посмотрели именно туда, куда следовало. По ступенькам от входа медленно стекало длинное поблескивающее тело. Боже! Боже, как визжала Аня! Настоящий древний ужас бился в нашем каменном укрытии.

– Анька, – раздался из ниши голос Нины. – Это не змея, Анька. Это вода. Мы пропали.

Дверь из нашего подземелья открывалась наружу, и я едва осилил мчавшийся от реки ветер. Я отворил дверь и чуть не задохнулся. Переполненный темнотой ветер мчался на меня так скоро, что не было никакой возможности вдохнуть его. Когда я приноровился и перевел дыхание, то увидел, что все дорожки, ложбинки и канавки полны воды. И это были не дождевые лужи. Вся эта мелкая водица пошевеливалась вместе с безумной разбухшей рекой.

– А что вы хотели? – сказал Сергей, когда я исхлестанный ветром вернулся. – Сегодня ночью такие декорации. – Он хлопнул по столу ладонью. – Хо! Александр Васильевич, вы посмотрите: вы придумали такую пьесу, в которой играют и река, и дождь, и ветер. Таких пьес еще не было.

– Милый мой, такие пьесы обыкновенно ставят генералы. Но они предпочитают называть это по-другому.

– Ну, генералы, – согласился мальчик. – А вот слышал кто-нибудь на берегу, как визжала Анюта? Я говорю, кто-нибудь слышал. Спорим?

Однако обсуждения Аниного визга не получилось. Мы сидели, разделенные сумраком, и трудно было говорить, не видя друг друга. Что же касается Сергея, то, как теперь я понимаю, его речи были предвестием наступающего истерического дня. Но Анютин крик в ту ночь и в самом деле слышал не только Кнопф, маявшийся на берегу. И кто знает, как повернулись бы события, окажись у Анюты голос послабее.

Вода понемногу прибывала, но на этом и строился расчет. Я велел всем ложиться спать на столах, забросил в огонь пару тяжелых стульев, на третьем уселся у огня, и вот тут стало мне страшно. Но страх этот происходил не из ожидания безумного завтра. Был он таков, словно сюда в подвал явился вдруг тот Барабанов, которого давным-давно искушал у себя в кабинете Ксаверий Борисович. Я физически ощущал, как тяжесть содеянного за последние месяцы душит нежданного гостя подобно ночному кошмару. Помочь ему было нельзя, и трудно сказать, чем кончилась бы эта пытка, не вмешайся в мучительный процесс здоровая Барабановская натура. Я уснул.

Очень хорошо помню блаженное засыпание под треск и шорохи камина. В своих дурацких скитаниях я выучился спать, где угодно, и спал крепко и радостно, как дитя. Но в тот раз все было иначе. Очень скоро сладкое оцепенение разошлось, и я увидел себя и барышню Куус в своей квартире. Вернее сказать, квартира была наша, потому что мы с Манечкой были несомненные муж и жена. Мы ждали гостей и сновали из кухни в гостиную, расставляя снедь. Мы разговаривали, и, хоть я не помню, о чем, в памяти осталось безостановочное говоренье. Похоже, было, что мы давно не виделись и не можем наговориться. Постепенно наш разговор делался странным. Я чувствовал, что Манечка говорит через силу, наш разговор ей неприятен, но она сдерживается. Нет! Ощущение во сне было точнее: ей нужно было сдерживаться. Наконец, я понял, что Маша не любит меня, и уже холодея от ужаса, понял, что это не Маша. Разговор наш оборвался, и некоторое время мы сновали с посудой в руках. Наконец, ожидание последующего сделалось невыносимым, и тут я вспомнил, что надо делать.

«Как твое имя?» – спросил я, остановившись посреди кухни. Не было ужасных превращений. Манечкин милый облик нисколько не исказился, лишь голубой взор потемнел до густой синевы, и я ощутил его обжигающее прикосновение. Стена пламени встала у нее за спиной, и Маня Куус исчезла в ней, не отрывая от меня ледяного взора. Потом сквозь пламя проступили еще какие-то лица, но я не успел их рассмотреть. В той приснившейся кухне перед пламенной перепонкой я торопливо молился. Лица исчезли, пламя опало, я проснулся. Я еще договаривал молитву, еще рука поднималась ко лбу, а уже бросилась мне в глаза широко разлившаяся по полу вода. И вот: это совсем не было страшно, как не было страшно и то, что случилось во сне. Навалилась усталость, я снова уснул.

Когда я проснулся, вода уже не разливалась по полу. Она стояла широким озером и до середины скрывала ножки стульев. По часам выходило, что нас уже должны спасать, но кроме ровного и страшного рева ветра не было слышно ничего. Я разбудил детей, и они, натянув резиновые сапоги, заходили между столами. Потом мы поднялись по ступенькам и с великим трудом распахнули дверь.

Островок наш был почти скрыт водой. Мы поднялись в развалины, где ветер свистал меж камней, и кое-как развели огонь. На берегах вздувшейся реки царило безлюдье. Мы принялись кричать. В жизни не делывал ничего глупее. Наконец, сквозь серый дождь на берегу проступила человеческая фигурка. Человек этот принялся кричать что-то в ответ, и сказать нельзя, как мы разозлились.

– Олух царя небесного! – сказал Сергей. – Неужели не ясно – тонут люди, тонут.

Аня выглянула из укрытия, где мучился наш костер, заслонилась ладонью от летящей в лицо воды.

– Это Кнопф, – сказала она изумленно. – Он напялил на себя какую-то дурацкую дрянь, и думает, что мы его не узнаем.

Ну что тут скажешь! Ведь так оно и было. Бедняга Кнопф в полном отчаянии от того, что наше спасение обернулось макабрическим каким-то безумием, явился на берег, чтобы попытаться спасти хоть кого-нибудь («Ну, хоть тебя, Барабан!»). Если же стихия не даст ему ни одного шанса, то он решил наказать себя зрелищем нашей гибели.

Не могу сказать, как я разозлился, когда Кнопф сказал мне это. Погибнуть с нами в волнах – это ему в голову не пришло, а страдать, созерцая нашу погибель… Очень хорошо!

Между тем, Кнопф метался по раскисшему берегу, река пухла на глазах, а со стороны городка не было видно никакого движения. Положим, в отчаяние впадать не следовало, добрых три-четыре метра разделяли еще наше убежище и обезумевшую реку. Но мы не знали, что происходит в городе, и вот это было невыносимо. Кнопф, между прочим, не зря мучился совестью. Орда байкеров, которую прошлой ночью учуял Степан, и в самом деле раскинула свой лагерь подле городка. Степановы мотокрады пришли в волнение, а Кнопф палец о палец не ударил, чтобы предотвратить. А как выяснилось – мог! Случилось же вот что: наши молодцы ночью обложили становище байкеров, которые, кстати сказать, катили через Европу с какими-то не то пацифистскими, не экологическими лозунгами. (Вот уж идиотизм, так идиотизм!) Пожива, конечно, ожидалась из ряда вон, и кое-что наши, так сказать, спутники успели, но были обнаружены. Так вот, сражение, которое грянуло поблизости от городка, и удерживало там наших спасителей. К тому же герр Кунц, который сверх всякой меры отличился в ночном умиротворении, совсем не собирался упускать лавры спасателя и победителя стихий. Спаси он нас, и шансы Штруделя стали бы ничтожны, утони мы безвестно – и тут было бы некому упрекнуть его.

А вода тем временем поднималась, и Кнопф уже не метался по берегу, а стоял неподвижно, и дождь смывал его изображение с мутного горизонта.

– Александр Васильевич, – сказал Лисовский, – городок так близко, что они успеют спасти нас, даже если пойдут пешком. Но, может быть, они просто раздумали?

Я быстро оглянулся на девочек. Их еще отвлекал ветер, дождь, костер, и слезы их были от дыма.

– Нужно кричать, – сказал я с подлой бодростью, – Нужно, черт возьми, исполнить уговор. Мы знаем, что это туфта, но другие должны…

Мы честно кричали, так что даже Кнопф ожил и засуетился. Потом проклятый ветер задул с такой свирепостью, что Володька заполз в какую-то ямку и притих. Скотина. Дети видели его маневр. Один за другим молча мы уселись вокруг огня. Издерганное пламя вместо того, чтобы пожирать деревяшки, притаилось под ними. Сергей вдруг вскочил, подхватил с земли каменный обломок и с яростью пустил его в мутную стремительную воду. Готов поклясться, он ранил реку камнем. Вода вздрогнула. И тут же со стороны города ответила сирена. Да, после краткой заминки спектакль продолжался.

Полицейские машины, их было четыре, подобрались к воде, едва не раздавив Кнопфа. Две оранжевые надувные лодки засветились в траве, черно-желтые непромокаемые люди спустились в реку, заходили у берега. Как-то вдруг все мы разом принялись кричать, и черно-желтые остановились и внимательно слушали. Но мы кричали бессвязно да к тому же по-русски, и они занялись своим делом.

И вот тут прозвучал автомобильный сигнал с другого берега. Там не было полицейских машин, но какие-то люди, облепленные мокрыми плащами, тоже возились с лодкой. Господин Кунц, я узнал его по повадке, вышел под дождь из полицейского джипа и в бинокль принялся разглядывать противоположный берег.

Даже нам сквозь дождь, с острова было видно, как рассердился Кунц. Он засуетился не хуже своих черно-желтых, поддал ногою лодку, предназначенную для нашего спасения. А это могло значить только одно – с другого берега нас явился спасать герр Штрудель. Сознание невольно отметило, что прекратилось мелькание Кнопфа. И тут же меня посетила догадка: уж не продал ли бедовый коллега часть нашего замысла господину Штрруделю? По сей день не знаю, как оно было на самом деле.

А гневался Кунц не даром. Со стороны Штруделя расстояние до острова было раза в два меньше. Соратники Штруделя в мокрых плащах снаряжали свою лодку не то что быстро – стремительно и вдохновенно! В то время как каждое движение черно-желтых спасателей было размеренным и заключало в себе пункт инструкции. Да что там пункт! Глядя из наших развалин, можно было уверенно отмечать моменты, когда на стороне Кунца произносились заклинания. Ну, что-нибудь вроде: «Яволь, герр Кунц!»

Мало этого, в пику ужасной погоде на обоих берегах появились журналисты. Нельзя сказать, что их было много (один-два на одном берегу и столько же на другом), но они делали свое дело уверенно. Мы и сами не заметили, как позабыли о реке, подступающей к подошвам, о том, что нам надлежит взывать. Мы – болели и болели мы за Штруделя. Его лодка уже квохтала мотором, взбивала винтом воду у берега, а черно-желтые, вскинув на плечи свои две лодки, трусили куда-то по мокрой траве.

Помню, что Штрудель с помощником уже плыли к нам, преодолевая течение, а Кунц правой рукой еще направлял подчиненных, а левой придерживал за лацканы и, видимо, распекал объявившегося Кнопфа.

– Братцы, – сказал я, плакали наши денежки, если нас спасет не тот.

Преодолевая течение и ветер, Штрудель двигался галсами и приближался к нам неумолимо. В это время рыкнули моторы черно-желтых, и все их маневры стали ясны. Они не боролись с течением, река несла их к нашему затопленному гнезду. Они же лишь маневрировали.

Штрудель этого не видел из-за острова, но, услышав стук двигателей, тут же понял в чем дело. Он крикнул что-то своему помощнику, тот довернул рукоятку, мотор застонал, и лодка стала нарезать галсы чуть быстрее. Они подходили к самому узкому месту, где стиснутая берегом и островом река казалась сплетенной из мутных водяных жгутов. Легши животом на надутый борт, уставив руку с вытянутым пальцем вперед, Штрудель молча показывал направление. Тем временем Кунц с микрофоном в руке забрался на крышу джипа и готов был поддержать своих молодцов командой. Река тоже не теряла времени, и не так уж много оставалось до наших подметок.

– Ну и что теперь? Теперь-то… – сказал Лисовский. – Эти двое причалят, что мы будем делать? Прятаться? Отбиваться?! – Бедный мальчик почти кричал, да я и сам был не лучше. Штрудель вытащил из-под плаща бухту веревки и принялся метать ее в нашу сторону. Будь на веревке кошка, дело решилось бы в два счета. Но Шттрудель рассчитывал, что мы будем ловить конец, мы же молча следили за его усилиями. Наконец, качнувшись всем телом, он сделал особенно удачный бросок. Веревка хлестнула камни у нас под ногами, но лодка от неосторожного усилия встала поперек течения, вода с силой ударила ей под борт, желтое лягушачье днище мелькнуло в воздухе, и экипаж оказался накрыт своим судном. С оглушающей яростью над ними взревел мотор и тут же смолк, их полицейского динамика ударили команды Кунца, и черно-желтые причалили. Потом Кнопф уверял меня, что мы с детьми кричали так, что не слышно было Кунца с его усилителями. Может быть и кричали. Но я-то помню другое. Сквозь блестящее желтое днище выпячивались очертания рук, и огромными волдырями вздувались головы. Река тешилась лодкою Штруделя, кружила ее в суводи, пока Петя, захлебываясь криком, (вот его-то крик я помню) не спрыгнул в черное мелководье. Он заметался, но реке уже наскучила ее игрушка, и перевернутую лодку прижало к скрытому водой берегу.

С другой стороны острова набежали черно-желтые спасатели, вытащили из-под лодки два омерзительно податливых тела, проворно унесли их и метнулись за нами.

Герр Кунц недаром кричал над рекой. Не скажу, что грубо, но до крайности решительно нас затолкали в одну посудину с утопленниками. И это было полное и решительное торжество Кунца.

После того, как зареванные дети, утопленники и я были тщательно отсняты видеокамерами, Кунц дружески встряхнул меня. «Майн фройнд! – проговорил он, поворотился к детям, – Армэ либе киндер…» надо сказать, что отцовские вибрации у этого негодяя выходили очень естественно.

Нас накрыли какими-то удивительно теплыми пледами, потом рядом оказался Кнопф, тоже накрытый пледом и бледный до синевы.

– Барабан, – проговорил он беззвучно, – они хотят устроить следствие. Тебя будут допрашивать Барабан.

– Кнопф, – сказал я, – дети вымокли, как цуцики. Если Кунц велит растереть их водкой, остатки слить в стакан и без промедления дать мне выпить, я согласен не только на следствие, но и на суд.

Физиономия Кнопфа странным образом покривилась, но не до того мне было. Впрочем, я не заподозрил злого умысла и тогда, когда детей от меня отделили. Все дело было в жуткой, разрушительной дрожи. Явился какой-то медикус в белом, позорно коротком халатике, принялся хватать меня безжалостными докторскими пальцами. Потом было душистое обжигающее питье и хватанье за пульс. Потом мне и в самом деле дали водки, а доктор с минуту напряженно вглядывался мне в глаза. Высмотрев у меня в глазах что-то важное, он звонко кого-то окликнул и вышел.

Некоторое время я сидел один и пытался думать о детях. Но водка действовала, мысли рассыпались на слова, а слова разбегались, как ртутные шарики. С большим трудом я ухватил одну верткую мысль за сверкающий хвостик. Но тут щелкнул замок, я повернулся и остолбенел. Барышня Куус входила в комнату.

Положим, я ошибся в ту минуту, положим, эта фройляйн из местной газеты имела с Манечкой лишь малое сходство. Но дети, к которым она пробралась перед этим, они же в один голос сказали: «Мария Эвальдовна!» Стало быть, в ту минуту я не спятил еще. Ну, не может, не может быть у репортера такая печаль в глазах!

Пьяный, мокрый – какой там еще? – я вскочил перед нею. Заговори она по-немецки в тот миг, и мираж бы рассеялся. Но я уже завопил: «Манечка!», а она так и стояла и хлопала своими глазищами. Что мне оставалось делать? Я обнял ее и пьяными губами впился в ее губы.

Пробуйте женщин на вкус. Пробуйте и вы не обманетесь. Перед глазами у меня плыли Манечкины, вне всякого сомнения Маненчкины глаза, а губы отдавали, черт дери, какой-то карамелью, и не было в поцелуе никакого смысла. Тут я и спятил.

Говорю это без лицемерных иносказаний. В тот миг я лишился разума и, если верить Кнопфу, много успел начудить. Бог, однако, был милостив, и никакого худа этой немецкой девочке я не причинил.

Потом, кстати, выяснилась интересная вещь: мое умопомешательство спасло наш гонорар. Дело в том, что пройдоха Кунц решил оштрафовать нас за пребывание на острове в развалинах и вернуть деньги в городскую казну. Из чего заключаю: оттуда он их и спер. Но не мне Кунца судить. К тому же он струсил моего буйства, и деньги остались целехоньки.

После рокового поцелуя я был безумен неделю, и в памяти у меня не осталось ничего. В себя я пришел, будто проснулся. Глубокая истома была в каждой жилочке, но глаза уже видели ясно. Автобус катил по гладкому асфальту, и высокая, острая, как заноза, башня с крестом выступала из-за распаханного холма. Медленно, медленно я отвел глаза от окна и встретился с Оленькиным взглядом. Дочь моя издала неопределенный звук, обняла меня и заревела. «Папаша, – сказала она, – папаша… Я же думала, ты так идиотом и останешься. Ну, что ты со мной делаешь?» «Где Эдди?» – спросил я. Оленька погладила меня по щеке – «Соображает. А Эдди там, – она указала куда-то за распаханный горизонт, – у них со Степаном дела». Помню, даже в моей ослабевшей голове эти совместные дела были отмечены как странность. Но тут рядом с нами оказалась Анюта, и я эту мысль додумать не успел. «Здравствуйте», – сказала девочка, внимательно и строго глядя на меня. «Папа, – сказала Оля, – Аня здоровалась с тобой каждый день. Остальные свинтусы, как увидели, что ты спятил, так и бросили это дело. А она – нет». «Ладно, а где остальные?» После неловкой паузы из-за Аниного плеча показалось лицо Сергея. «Честное слово, я очень рад». «И я! И я!» – заорал Кнопф. Он затормозил, отвесил мне пару хороших шлепков, и мы поехали дальше.

«Это здорово! – сказал Кнопф, – Это большое облегченье, что ты с мыслями собрался. Думаешь, просто было тебя через границу переть?» «А где мы сейчас?»

Кнопф захохотал и сказал, что все вокруг – это Чехия. Я оглядел автобус и спросил, где Нина с Петей? «Малодушно бежали, – ответил Кнопф бодро, – Я, Шурка все-таки думаю, что им твоя идея не понравилась. Я, Шурка, думаю, что они сейчас вернулись к этому Кунцу и клевещут на нас самым бессовестным образом. Но – пусть. Скоро Прага, Барабан!»

Тут мне опять стало худо. Нет, вру. В этом облаке пустоты, которое осенило меня, не было ничего худого. Да, я теперь знаю, что такое забвение. Это сон наяву. И если в это сон не добавлены кошмары или навязчивый бред, можно не сомневаться: кто-то могущественный от души посочувствовал суетливому человеческому бессилию и назначил передышку. Хотя насчет того, кому досталась передышка, возможны разные мнения.

Итак, мое второе пробуждение состоялось в светлой горнице с белеными стенами, которая удивительно напоминала комнату в странноприимном монастырском доме в Эстонии. Я даже испугался, не началось ли сызнова наше путешествие в Прагу. Но горница была полна народу, и я успокоился. По крайней мере, на десять минут, пока не успел разобраться, что успело приключиться за время моей второй летаргической паузы.

В ногах моей постели стоял Олег Заструга в полном байкерском облачении. Хорош он был в этом чудовищном наряде.

– Добро пожаловать! – сказал Заструга ядовито, когда заметил мое возвращение. – Ловкость ваша, господин Барабанов… – не договорил, выдохнул свирепо и принялся расхаживать туда-сюда, немилосердно тревожа крашеные половицы. Под этот скрип я оглядел комнату. Анюта с Кнопфом стояли у задней стены, и у Володьки над плечом виднелось пришпиленное к стене черное распятие. Помню, увидев его, я очень испугался, так испугался, что старался не смотреть в ту сторону. Потом, когда страсти улеглись, я рассмотрел распятие. Там было чего испугаться. Пригвожденный не обвисал в привычном бессилии, когда изломанное мукой тело стекает с креста, напротив! – прободенные, наложенные одна на другую ступни были опорой рвущемуся ввысь телу, а страдание, многократно усиленное этим порывом, безобразной судорогой сводило лицо Спасителя.

Словом, не то было странно, что я испугался, странно было, что никто не обратил внимания на это распятие.

Но вот что: не в одном распятии было дело. Кнопф с Анютой стояли, держась за руки, и вот на это я смотреть не мог. Поразило меня и то, что Заструга такие вольности не замечает. Впрочем, молчали и остальные, никто не спешил объяснить мне, что происходит. Тогда я закатил глаза, обмяк, и Ольга живо вытолкала всех из моей горенки. «Позови Кнопфа!» – прошипел я дочери, и Кнопф явился незамедлительно.

– Ты правильно рассудил, – сказал Володька, усевшись мне на ноги – Все тебе врать будут, а я – нет. И тут коллега Кнопф порассказал такого, что я затосковал о своем забытьи.

Во-первых, выяснилось, что мы стоим в получасе автобусной езды от Праги, и что Кнопф побывал там уже не раз. Во-вторых, стоило мне спросить, куда девался Сергей, Кнопф завилял, заюлил и стал разглаживать одеяло у меня на животе. Я надавил, сколько позволяли мне силы, и Кнопф начал рассказывать.

Оказалось, что байкерский наряд это не причуда миллионера и не камуфляж. Извольте знакомиться – байкер от юности своей, Олег Заструга. Мало того, магнат Заструга погружался время от времени в мотоциклетную стихию и мчался дорогами, как в былые годы.

Так вот, байкерская орда, которую так решительно рассеял Кунц, пока нас заливало на острове, числила в своих рядах неузнанного Застругу. Во время известных событий Заструга был бит, а сверх того оказалось, что мотоцикл его пропал. Жажда приключений, как видно, еще не прошла, потому что Заструга потащился за нами, вернее, за табором Степана, и уже в Чехии попытался свой мотоцикл вернуть. А вместо того – попался сам.

Тут начинались странности. Зачем Степан притащил Застругу в наше пригородное уединение? Нет никаких сомнений, что мотокрады Степана и без нас знали, что делать. Однако привез. На собственном Олега Заструги зверовидном мотоцикле.

Вот тут еще одна странность, которую, честь ему и хвала, заметил и оценил коллега Кнопф. В тот день пан Дрозд, сумрачный чех, у которого мы поселились, спилил у себя в саду две засохшие яблони и грушу. И вот, Серегей занимался тем, что распиливал отжившие стволы на чурбаки. (Потом, когда общее яростное упорство пошло на убыль, Пан Дрозд поведал, что за эту работу Сергею обещано было полдюжины грушевых пуговиц в виде сердец.) Заструга про эти пуговицы не знал ничего. Он просто задержался во дворе, когда Степан конвоировал его к дому. Заструга смотрел, как орудует топором Сергей, а Кнопф, сидя на крылечке, следил за течением жизни. «Знаешь, старичок, я тогда еще в Прагу съездить не успел ну и мечтал себе».

Володька меня уверял, что Олег Заструга узнал Сергея не сразу. Может быть. За время наших скитаний он очень переменился. Мальчишеский неловкий облик уходил, и юношеская стать виделась все яснее. К тому же и неожиданная сноровка в обращении с инструментом. Кнопф сказал: «Вертит топором так и сяк, и вот не поверишь – у него все веточки отлетали в одну сторону и падали в одну кучу. Я про себя не говорю, но и ты, Барабан, так не смог бы».

Коротко говоря, и Кнопф, и Заструга залюбовались. Степан при этом своего пленника не торопил, но наблюдал за ним цепко. Дальше было вот что: на крыльцо вышла Анюта и, не замечая пришельцев, окликнула Сергея. «О! – воскликнул в этом месте Кнопф, – ты не представляешь, Шурка, что стало с Застругой!» И вправду, то, что увидел Кнопф, было поразительно. Созерцательное настроение Заструги сменилось такой яростью, что даже Кнопфу, уютно сидящему на крыльце, стало не по себе. Одна Анюта тотчас узнала взбешенного магната, а байкерское обличье ей даже понравилось. Но Заструга-то разозлился не на шутку.

«Ты хочешь, – зарычал он, надвигаясь на крылечко, где сибаритствовал Кнопф, – ты думаешь таскаться с этими прохвостами?» Анюту, как и следовало ожидать, державный гнев не смутил. Она прищурилась и сказала, что будь у Олега Заструги охота, он давно бы отыскал их с Сергеем. «Значит так?!» – завопил Заструга. Кнопфу показалось, что тут-то до него и дошло, что парень с топором это Сергей. Дальше началась уже форменная истерика, дикая и оскорбительная.

«Дубина стоеросовая! – орал Заструга на Сергея, – Собрался у девчонки за спиной век просидеть? Анетту скоро черт-те куда затащат, а он будет топориком тюкать? Не бывать этому!»

«Я знаешь, что думаю, Шурка, он Сергея поколотить хотел. Хотел, хотел. Только топора боялся».

Надо сказать, что Кнопф своим рассказом совершенно искренне увлекся. Видно было, что представление его изумило, и собственные неожиданные догадки напугали. Он уж не ровнял на мне одеяло. Ходил вокруг кровати, говорил, помогал себе руками.

Словом, там же на крыльце, над головой у сидящего Кнопфа Заструга взялся жестоко обличать Анюту. Тут Володька и услышал про последнюю волю матери, которой вроде бы и нет, но которая словно бы и не умирала. Еще Заструга кричал о подписях, которыми Анюта держит его за горло. Я вспомнил давнюю сцену в школьном вестибюле. Потом Заструга снова налетел на Сергея и не только ругался, не скупясь, но даже встряхнул его пару раз. «Топора у него больше не было, вот что! Топор-то Дрозд унес». О Степане, который при этом скандале продолжал присутствовать, коллега Кнопф сказал, что он укрылся в малиннике и вообще вел себя так, словно не хотел мешать буйству Олега Заструги. Бушевал же он, как показалось Кнопфу, потому, что Аня Бусыгина хранила ледяное презрительное спокойствие. Будто бы даже, глядя с крыльца, как ополоумевший магнат с белыми от злости глазами трясет Сергея, она сказала: «Да парень ты, Серый, или нет – двинь ему куда надо».

«Слушай, – сказал Кнопф, усаживаясь на край кровати, – ты надо мной можешь смеяться, а только Заструга Анюту ревнует!»

Потом Заструга пожелал войти, но оказалось, что в доме больной, и Кнопф его пускать не собирается. Тут из малинника вылез Степан и объяснил, что Олег не экскурсант какой-нибудь, а пленник, и надо с ним как-то поступить. «Вот это и называется: с больной головы на здоровую». Так я ему и сказал. Тебе надо, ты и решай. Мешок на голову и в Вислу. А мы тут не при чем. «Висла в Польше осталась». – сказал я, а Кнопф рукой махнул «Брось, Шурка, вода она везде вода».

После таких ужасов Заструга, по словам Кнопфа присмирел и даже попытался остаться на улице. Уселся рядом с Володькой на крыльце и принялся как-то особенно безобразно дергать ногою и свистеть. Впрочем, я за впечатления Кнопфа не отвечаю. Да и рассиживать Заструге не позволили. Степан весьма неделикатно поднял его и втолкнул в дом.

Может быть, Заструга и в самом деле решил, что пробил его час, оттого и присмирел, но стоило ему увидеть меня, как он снова взъярился. Разозлился он так сильно, что начисто забыл про возможную расправу и снова стал грозить Сергею.

«Я думаю, старичок, это ты его разозлил. Он орет, носится, будто соли ему на хвост насыпали, а ты лежишь, как бревно, и на всех тебе плевать».

И ведь получалось, что Кнопф прав, и наш магнат не на шутку ревновал Анюту. А как иначе объяснить, что оказавшись в доме и поняв, что его не будут немедленно убивать, он тут же посулил Сергею отлучение от школы Ксаверия Кафтанова. При этом, опять-таки по наблюдениям Кнопфа, Сергей на Застругу и не взглянул. Раз или два они с Анютой вскинули друг на друга глаза – и все. Эти переглядывания подлили масла в огонь, и Заструга сказал, что у него на примете есть два-три мальчика, из которых Анюта, дескать, может, очень может выбрать себе пару для дальнейшего пребывания в школе.

«Понял, Шурка, все мы для него, как картридж для принтера».

Дальше пошла совсем дикая ахинея. Заструга сказал, что он готов устроить Сергея в неких колледж, который держат иезуиты, и что никто из тамошних отцов-педагогов не узнает, как Сергей сплоховал. Сергей, у которого уже, кажется, и слезы были на глазах, снова попытался поймать Анютин взгляд. Но не тут-то было, она вышла.

Теперь вся честная компания молча стояла у моей кровати, и все они таращились на меня. «Настоящие похороны, только ты, Александр, живой». Им всем было очень трудно привыкнуть к моему летаргическому состоянию. Степан и Заструга определенно подозревали надувательство, а потому и примолкли. Застругу, однако, припекало, и он сорвался первым. «Подумай сам, – сказал он Сергею, – пошевели мозгами. Из одного каприза Анетта выбрала тебя. Уж не знаю, что ты вообразил, но это была просто служба при ней для учебы у Ксаверия. Вот только жаль, я не проследил, чем забивали вам головы. И ручаюсь, пройдет год, Лисовский-младший тоже сам расстанется со своей красоткой. Что сделаешь? Наши дети выбрали себе пары, мы их наняли. А что там у вас в мозгах…»

Заструга подсел к столику меж окон и стал требовать бумаги. И тут вошла Анюта. Кнопф сказал, что лицо у нее было, как у Снежной королевы. Сомневаюсь, что Володька нашел точное сравнение, но видно, и правда, в лице у нее было что-то непредусмотренное. Заструга, взглянув на нее, перестал требовать бумагу, а Сергей, прижав ладони к лицу, выбежал на двор. Олег Заструга пробормотал что-то успокоительное, и с минуту была общая тишина. Кнопф уверял, что он хотел выйти вслед Сергею, но Анюта подошла и каким-то особенным образом взяла его за руку так, что он все понял. «Что понял?» «Все, Барабан, понял и никуда не пошел». И тут, как гром среди ясного неба ревнул мотоцикл, и Степан рванулся из комнаты. За ним, было, дернулся Заструга, но Степан успел показать ему кулак, и тот вернулся к столику и как ни в чем ни бывало, затвердил про бумагу. Кнопф говорит, что они только после этого разглядели великолепный бланш под левым глазом магната. А вот я его увидел сразу, когда открыл глаза.

Получалось вот что. Сергей удрал на распрекрасном мотоцикле Заструги, который у него несколько раньше увели Степановы удальцы. К новой краже оба отнеслись довольно спокойно. Только Степан плюнул на крыльцо, а Заструга сказал «Дурак».

С этого началась пауза. То есть, все мы продолжали жить (я, понятно, спал), но под надзором. Во-первых, за нами следил Степан, явно ожидавший подвоха, во-вторых, как ни странно, Заструга. Я спросил Володьку о пражском наследстве, но он в ответ заругался и ничего толком не объяснил.

«Аня поставила подпись?» – спросил я Кнопфа. «Ишь ты, – сказал Кнопф, – смотри какой сообразительный. А может, ты и в самом деле придуривался?» Оказалось, все чего-то ждут. «А чего им ждать? Все произошло. Кому надо все тут. И что выходит? Выходит, все ждут, когда ты, Шурка, очухаешься».

Едва Кнопф это проговорил, за стеною, во второй комнате, где во время моего беспамятства теснились остальные, раздался шум. Там спорили, и мощный голос Заструги глушил прочие голоса без пощады. Кнопф заерзал и спросил, не прислать ли мне Ольгу? Мне вдруг захотелось помучить коллегу, и я принялся задавать ему вопросы. Странное дело, вместо того, чтобы плюнуть и уйти, Кнопф отвечал. Терзался, ловил каждое слово, долетавшее из-за стены, но не уходил! Мне стало стыдно. И тут голоса за стеной налились настоящей яростью, кто-то смаху пнул дверь, и все ввалились.

Первым был Заструга. Лицо магната ходило ходуном, и видно было, что не докричал он за дверью, не дошумел. А между тем, вернюю половину байкерского прикида сменил и вид имел вполне обывательский. И тут меня посетила мысль несомненно дурацкая, но в тот момент показавшаяся нестерпимо важной.

– Кнопф, – спросил я, – кто меня раздевал?

Вошедшие сбились в жарко дышащий ком и ждали, будто невесть что мог открыть сейчас Кнопф.

– Черт! – сказал Кнопф.

– Бредит! – сказал Заструга.

Оленька подошла, села рядом и погладила меня по руке.

– Папаша, тебе штаны принести?

Кто заменит родную дочь?! Ну, и конечно, никто не сообразил выйти, пока я одевался. Я извивался под одеялом, как на полке плацкартного вагона, а они стояли вокруг. Тьфу!

Наконец, я спустил ноги на пол и стал, как все.

– Внимание, – сказал Заструга, – по неизвестным мне причинам, я думаю – дурь, голая дурь, – Анетта Бусыгина желает выполнить некоторое действие при свидетелях. Главный свидетель у нас – Барабанов. Тоже дурь! Он, слава Богу, выспался. Можем, господа, начать. С проснувшимся Барабановым нас теперь сколько нужно. Хочу объяснить: речь идет о том, чтобы поставить подпись. Анетта расписывается, вы свидетельствуете, что подпись поставлена добровольно. Все просто, быстро, аккуратно. Если есть эмоция, возможен банкет. Подпись Анетты того стоит, уверяю вас.

Верхняя часть тулова Заструги, исполненная благонамеренной заурядности, совершала умеренные движения, говорила, как по-писаному, и прямо-таки гипнотизировала общество; нижней его часть владела байкерская роба, а потому ноги Олега Заструги аккомпанировали его речам стремительной вязью едва намеченных подсечек, подножек, ударов. Вряд ли и Заструга осознавал смысл своего танца.

Я спросил его, как же тогда обошлось без свидетелей в школьном коридоре? Нижняя часть Заструги мигом разыгралла все, что со мной надлежало сделать, в то время как пристойная верхняя объяснила, что то была подпись квартальная, а нынче – полугодовая. Я взглянул на Анюту и понял, что вопрос мой кстати.

– Хватит, – сказал Кнопф, – Я свои подписи… Да кто ты такой, чтобы я тебе свою подпись…

– Очень хорошо, – сказал Заструга и прекратил боевой танец. – Тут, кажется, кто-то подумал, что эти подписи нужны только мне. Анетта, скажи.

– Вы увидите, – неопределенно пообещала Бусыгина. Степан пересек комнату, гремя плащом, уселся на стол и стал глядеть. Ни дать, ни взять театральный режиссер на репетиции.

– Вот так история. – сказал Заструга. – Хотел бы я, чтобы на моем месте был Лисовский. Как бы он выкручивался, хотел бы я посмотреть. Но Лисовский не скачет по Европе на мотоцикле и не заводит сомнительных романов.

Тут у Анюты в глазах пронеслась такая гроза, что мне стало не по себе. Заструга эти сверкания тоже заметил.

– Да, Анетта, как ты глазами ни сверкай, а история была сомнительная. Прежде всего: деньги у меня появились, когда я молодой был. Мне бы еще годика три-четыре всухомятку пожить, но – в спину толкнули, и пошло. К тому же влюбился. Ух, пели мне! Ух, нашептывали! Она старше, она с ребенком… С тех пор господа, советчиков при себе не держу и чужой правотой себя не раздражаю. За глупости свои отвечаю сам. Глупость первая – они с Анеттой жили, чтобы не соврать, впроголодь жили. Я даже не поверил сначала. Когда к деньгам привыкаешь, кажется, они везде. Только руку протяни. Ну вот, я свою великую любовь великими деньгами и засвидетельствовал. Ты хоть помнишь, Анетта, как вы в своей однёрочке обитали? Однёрочка, господа, это по-тамошнему номер один. Барак номер один.

У меня уже и тогда настоящий был дом, хозяйский. Нет, наотрез отказалась ко мне перебраться. А я и рад. Барак, можно сказать, заново отстроил, городу автобус купил, чтобы до самого барака маршрут дотянули. По городишке этому даже днем ходить страшно было. Я петярых чеченцев выкупил, они барак караулили.

Ты ведь, Анетта, хочешь, чтобы я так рассказывал? – спросил он, обернувшись вдруг к Ане.

– Да, – ответила та серьезно.

– Ну, тогда смотри, не обижайся.

– И ты не обижайся.

– Вот… Словом, на смех бичам кидал я деньги в грязь, пока барышни мои в мои хоромы не перебрались. И тогда сказано мне было так: «Запомни, Олег, пройдет год-другой, и в один прекрасный день ты вспомнишь, как передо мной выплясывал и даже денежки, какие профукал, все до рубля сосчитаешь. И вот когда сосчитаешь, тут меня и возненавидишь. А как возненавидишь, тут я и уйду». Вот она, господа, какая была. А может, по сей день…

И при этих словах ничего в Анютином лице не переменилось.

– Ее пророчествам я смеялся, да и она все это спокойно говорила, будто шутила так, будто выдумывала. Да и жили-то мы всем на зависть. Но раз она сказала: «Знаешь, – говорит, – Заструга, я женщина пропащая, и о себе у меня мыслей нет, но я желаю, чтобы ты к себе Анетту так привязал, чтобы иначе как с кровью, а еще лучше с капиталом не мог бы от себя оторвать. Сделаешь это, буду с тобой. Не сделаешь – только ты меня и видел, Заструга». Вот, господа, какая мне была цена! Только мы друг друга стоили. И был у меня на руках патент. Не патент – золото. Я за него столько отдал, что как расплатился, не спал две недели. Все тело у меня свербело. Но тогда я знал и сейчас скажу: в два раза бы больше отдал, если бы понадобилось. Ну вот, беру я этот патент, переписываю все права на нее и ей в руки отдаю. И тут она меня поцеловала. Никогда так не целовала. «Все, – говорит, – я твоей крови больше пить не буду».

Анюта, вскинув подбородок, с чуть заметной усмешкой глядела на Застругу. Прочие молчали, и молчание это заполнял Степан; он размеренно покачивал ногой, и край плаща погромыхивал.

– Ну, через год она от меня ушла. Сбежала с одним из тех чеченцев, которых я у барака поставил. А спустя месяц мне вручают документ. И получается из того документа, что права на патент разделены поровну между Анеттой и мной. И что распоряжаюсь патентом, пока Анетта Бусыгина ставит свою подпись. Ставит добровольно при свидетелях. И отказаться от этого патента не может она до двадцати одного года. И я, кстати, тоже. А за Сергея ты на меня, Анетта, не сердись. Выбрала его, выберешь другого. Такая игра у Ксаверия, такая жизнь. Все равно нам с тобой Анетта друг от друга – никуда. Вы, господа, заметьте, что уйти просто так от Ксаверия – нельзя. Пару выбрать это да. Хоть в Африке и только добровольно. А уйти – на это требуется согласие всех.

– Я готова, – сказала Анюта, – только мальчик у меня свой.

Тем временем у Заструги в руках появились бумаги.

– Определенно, – сказал Заструга, – ни на чем не настаиваю. Как всегда, выбор твой. – И подал Анюте лист. Она склонилась у стола рядом со Степаном, и тот внимательно следил за быстрыми движениями ручки. Пока Анюта писала, с нашим черным другом произошла удивительная метаморфоза: огромные щеки Степана смтали серыми, глаза выкатились, судорожно вытянутая рука скребла воздух, точно подбираясь к Заструге.

– Эк его! – сказал Кнопф.

Анюта встряхнула жесткий лист, подала его Заструге, взяла у него другой.

– Теперь ваша очередь, – протянула бумагу нам с Кнопфом. Володька взял было лист, но Анюта сделала шажок в сторону, и край листа оказался передо мной. – Только вам, – сказала она, странно улыбаясь, и тут же обернулась, отыскала взглядом Ольгу и движением головы поманила ее. И тут раздался рев. Да – рев! Люди так не кричат. Это было похоже на голос мотоцикла, на котором укатил Сергей. А между тем, это был голос Заструги. Он глядел на лист, в котором Аня сделал запись, и никак не мог выговорить ничего членораздельного. Наконец, рев оборвался, он вытер разбрызгавшиеся по губам слюни, и, тряся перед Анютиным лицом бумагой, обозвал ее коротко и страшно. Мне показалось, что он сейчас ударит ее, но, видно, то же почудилось и Кнопфу, и он проворно занял место рядом с Анютой. Теперь бумага летала и перед его лицом. Володька раз или два дернул за листом головой.

– Шурка, – сказал он вдруг, и лицо его обмякло. – Она вписала меня!

Содом продолжался минут двадцать, и даже пан Дрозд притащился со своей половины. Минуты две-три мне казалось: еще немного, и Заструга начнет нас убивать. Потом до меня дошел смысл происшествия. Кнопф, Владимир Георгиевич Кнопф, мой ровесник и прохиндей-неудачник занял место Сергея. Когда вопли и бестолковая беготня прекратились, я понял, что с такой парой Анюта уже не вернется к Кафтанову.

– Я бы тебя убил! – сказал Кнопфу отдышавшийся Заструга. – Я бы у тебя горло вырвал. Но ты просто дурак. Ты жулик недоделанный! Ты не мог это придумать. Это она, она! Ух, материны глаза бесстыжие! Откажись! – Он схватил Кнопфа за плечи, жадно всматривался в обвисшее лицо. – Или тоже думаешь, ко мне присосаться? Да ты на себя-то посмотри. Она с тобой поколбасится год и опять какую-нибудь штуку выкинет. – Тут Заструга оттолкнул Кнопфа и, словно очнувшись, спросил, успел ли Володька в Прагу? Кнопф не моргнул глазом и сказал, что не до того ему было, а Степан у себя на столе заерзал.

– Ладно, – молвил Заструга, – жизнь длинная, сюрпризов на всех хватит.

– Папа, – сказала вдруг Анюта, – не сердись, папочка.

Медленная судорога переползла лицо Заструги.

– Что твое, то твое, – проговорил он, – но чтобы ты с этим шутом гороховым… но чтобы тебя с ним и близко около меня не было. – Повернулся и вышел.

Мне видно было из окошка, как, стоя на крыльце, он давит кнопки мобильника. Степан тоже достал телефон вызвонил какую-то Катицу и вышел на крыльцо. Они стояли неподвижные, незамечающие друг друга, а мы с Кнопфом молча смотрели на них. Потом с разных концов дороги послышалось мотоциклетное зудение, потом оно стало громким и грозным, и два мотоцикла остановились у владений пана Дрозда. Я не рассматривал Катицу, которая увезла Степана, но Застругу, Застругу! – увезла Алиса.

– Зараза! – сказал Кнопф, – он уехал в моем пиджаке.

Тем же вечером Володька надрался с паном Дроздом, и они рыдали и долго и печально рассказывали друг другу о жизни. Я подумал, что не худо бы припрятать ключи от зажигания, но оказалось, что Аня их уже прибрала. Оленьке это понравилось необычайно. Она сказала: «так с ними и надо», но тут же загрустила, видно вспомнила Эдди.

– Александр Васильевич, – молвила Аня, – я хочу показать вам одну штуку. Из автобуса. Только она тяжелая.

Вот так-то, милостивые государи! У Кнопфа в автобусе оказался тайник. Я спросил Анюту, как она раскрыла Володькин секрет, но кроме легкой улыбки и странного полувзгляда не получил ничего. Мы выволокли из тайника коробку и занесли в дом.

В коробке был механизм, банки с разноцветным порошком, и нескончаемая инструкция на английском языке. Крепчайший запах пряностей источала эта коробка. Мне подумалось, а не пражское ли это наследство? А если это пражское наследство, почему оно так пахнет?

Оленька листала инструкцию, закусив губу, потом подняла к нам затуманившийся взор и сказала, что она бы это купила. Анюта фыркнула, однако пошла заглядывать Оленьке через плечо. За стеною Кнопф с Дроздом затянули песню. Меня вдруг неудержимо стало клонить в сон. Оля посмотрела поверх инструкции.

– Ты, папаша, спать спи, но меру знай.

Когда я проснулся, была уже настоящая ночь. Девчонки сидели на полу и позвякивали сверкающим металлом. На лице моей дочери было крайнее раздражение.

– Ты спишь, – сказала она, а у нас по третьему разу выходит самогонный аппарат. Ну, скажи, зачем было Кнопфу прятать самогонный аппарат?

– Мне не нравится, что ты разбираешься в самогонных аппаратах.

Оленька махнула на меня ладошкой.

– Смирись, папочка, дочь твоя держит ресторан, в чем же ей разбираться? В мотоциклах?

Тут и в самом деле застучал мотоцикл, подбираясь к дому, смолк, и послышались шаги на крыльце. Девчонки в моей юности в таких случаях ойкали, попискивали и повизгивали. Эти две негодяйки тоже испугались, но их переполох выразился в том, что они дружно и одинаково непристойно выругались.

Отворилась дверь и вошел Эдди. Барышни ругнулись еще раз и зарделись.

– Даром пугались, – сказала Оля с досадой. – Ты что, Эдька, сбежал?

– Абенд, – с достоинством сказал Эдди и, кося на разложенные на полу причиндалы, рассказал интересные вещи. Прежде всего: Степан бежал безвозвратно, и по этому случаю приставленный к Эдди караул без промедления изменил присяге. Впрочем и весь табор пришел в волнение, и, верно, сейчас начался уже поединок между Збышеком, который по мотоциклам, и Вованом-хакером. «За всю главность. You see? Бо маетность несметна».

Вот тут я испугался. За все услуги заплачено было Степану, который и таскал нас через границы неизвестными способами. Теперь Вован и Збышек выяснят, кто из них ужасней, и нам придется либо снова платить (а денег нет), либо идти сдаваться властям. Но власти непременно станут задавать вопросы…

– Нет, – сказал Эдди, поворошил железяки и проговорил длинную фразу на родном языке.

– Надежды рухнули, – объяснила Оля, – Эдька говорит, это не самогонный аппарат.

На хозяйской половине раздался ужасный крик. Электрическая судорога прошла у меня вдоль позвоночника.

– Ох, Александр Васильевич, – сказала Анюта, легонько касаясь моего плеча. – Вы спали, спали и все проспали. Пан Дрозд кричит каждую ночь. Ему снится страшное, а утром он рассказывает Владимиру Георгиевичу, что снилось. А потом записывает в сонную книгу.

– С ума я с вами сойду. Или Кнопф выучил чешский?

– Ах, да какая разница? Вот человек тридцать лет видит страшные сны и записывает, записывает… Уж может, и слов таких нет для его страхов, а куда денешься, если говорить не с кем? А тут Владимир Георгиевич.

По Аниному слову и состоялось. Послышался страшный зевок с подвывом, и вошел Кнопф. Анюта подала ему воды, и он, негодяй, выхлебал, не моргнув глазом.

– Светает, – сказал Кнопф. И тут он увидел разложенные на полу детали. – Кто смел?

Анюта пожала плечами и сказала, что тут и сметь-то особенно нечего.

– Автобус чей? Ничей. Значит, тайник тоже общий. И в тайнике – тоже.

– Нет, Анечка, не тоже. Это – мое! А если оно еще и ваше, что же вы не пустите его в ход? Вот вы, вот оно. Я же вижу: вы его собирали. Вы его собирали, собирали!

Блям! Блям! Блям! Кнопф стремительно соединил узлы друг с другом.

– Так?

Хрясть! Дзинь! Хрясть! Кнопф составил их иначе.

– Может так? А вы знаете, что такое премия для идиота? Ну, полюбуйтесь!

Оленька пошепталась с мужем.

– Эдди говорит, что тут чего-то не хватает.

– Соображаешь, сопля голландская, – сказал Кнопф яростно. Оленькино лицо болезненно покривилось, и я хотел уже звездануть Кнопфу по уху, но Анин взгляд – растерянный, беспомощный – остановил меня. Кнопф сказал:

– Вот гадство, Ольга, твой-то не понял, так что ли, ты меня прости. – Он достал из-за пазухи нечто вроде кобуры, протянул ее Ольге. – Пусть посмотрит.

Эдди вынул из кобуры скрытый в ней предмет и радостно рассмеялся, так красив был этот затейливо организованный металл. Сверкание многих канальцев, крохотные воронки, загадочные бронзовые вздутия – там и вправду было чему обрадоваться.

Эдди полюбовался веселым чудом, присел около только что собранного агрегата и долго переводил взор с одного сооружения на другое. Наконец, он разнял достояние Кнопфа надвое и туда, в сердцевину бережно, как душу, вложил металлическую тайну.

– Винти-верти, – сказал Кнопф. – До этого и я, слава Богу, допер. И что толку? Тащиться до самой Праги за самогонным аппаратом – кому сказать, не поверят.

Эдди успокоительно покачал длинной головой и снова распахнул железные внутренности. Он вынул оттуда таинственный узел, передвинул на нем сверкающую шишечку, развернул его так, что трубочки поменялись местами с воронками, и вернул на место. Теперь и вся машина соединилась иначе. В том месте, где скрывалось таинственное устройство образовался сустав, и верхняя часть, как семафор, нацелилась в дверь.

Эдди вдруг горячо и страстно заговорил. Речь его несомненно обращена была к Кнопфу, но взгляды и жесты – все это адресовалось стоящему на полу аппарату. Кнопф, приоткрыв рот, ловил в речи моего зятя крупинки знакомых слов, и кадык его от усердия дергался, когда среди голландских звуков встречалось что-то узнаваемое.

– Чтоб я сдох! – сказал он с досадой, когда Эдди остановился, но тут заговорила Оля. Кнопф выслушал ее, звонко щелкнул себя по лбу ладонью.

– Анюта! – замахал рукой на дверь. – Там, перед паном Дроздом на столе. Лежит! Мухой давай! Мухой!

Сам же опустился на колени и неожиданно точными, бережными движениями вскрыл агрегат. «Банки мне!» – и мы послушно обставили Кнопфа банками с разноцветными порошками. Потом он читал принесенную Анютой книжицу в багровых корочках, потом натрусил в воронки порошков, влил воды и, наконец, надавил кнопку у основания. Машина деликатно подала голос, Кнопф уселся рядом с нею на пол и закурил. Тихо приблизившаяся Аня поставила перед ним пепельницу и кувшин. «Да-да-да», – сказал Володька, сдвинул на корпусе заслонку и извлек оттуда блестящий хоботок.

«Пошла мазута!» – сказал неожиданно Эдди, но медитирующий Кнопф не слышал. Зато Анин взор так грозно сверкнул, что я не на шутку испугался за своего зятя. А между тем в машине раздалась череда хлопков, как будто несколько воздушных шариков лопнули один за другим, всхлипнуло что-то, и из хоботка вышла ровная блестящая, точно ртутная струя. Она упала в кувшин, беззвучно заполнила его до половины и иссякла, будто ее обрезали. «Ну и ну, – сказал Кнопф, поводив носом над горлом кувшина, – За что боролись? – он обвел нас печальным взором, – Выпьем и сдохнем. И так нам и надо». Проворная Анюта беззвучно принесла с хозяйской половины чашки, разлила казавшуюся необыкновенно тяжелой жидкость, и все принялись разглядывать ее, поворачивая чашки так и сяк. «Нэ сдохнэм!» – проговорил Эдди и отпил из чашки. Недолгое время я боялся глядеть на него, когда же взглянул, восторгом цвел мой зять. «Great! – воскликнул он, как бывало, – Холера ясна! Great!»

Выпили все разом. Сокрушительное было впечатление. Холодная и словно бы загустевшая от холода вода вдруг взрывалась во рту миллионом пузырей. Колючим искрящимся шаром вкатывалась в глотку, а что происходило дальше, этого не объяснить. Тут же налили в агрегат воды, насыпали, чего следовало, включили. И явился пьяный Дрозд. Хозяин наш мелко дрожал и все пытался изъяснить что-то. Кнопф отмахивался, девочки глядели на него в недоумении. Снова Эдди разрешил ситуацию. Он чашкой подхватил пошедшую из машины влагу и подал пану Дрозду. Пан выпил, ужас нарисовался на его усатом лице, и он протрезвел. Тем временем в кувшине набралось на всех. Эдди поднял чашку вровень с глазами, отхлебнул, потом опустил в жидкость палец. Напиток забурлил вокруг пальца, забил ключами. Эдди быстро заговорил, взглядывая на Ольгу, но дочь моя отчего-то не переводила. Брови ее сходились и расходились, а указательный палец время от времени вздымался. Речь Эдди становилась все горячей и горячей, когда же он иссяк, Оля спросила:

– А чье это?

Сам Эдди, по-моему, слегка удивился. Другого он ожидал от своей супруги. Но Оленька вопрос задала не для того, чтобы он повис в воздухе. Она перебирала строгим взглядом наше общество, пока Кнопф не сознался. «Ага», – сказала Оленька и стала задавать Володьке вопросы, от которых он впал в уныние, а Анюта – напротив, навострила уши и вслушивалась в тот странный разговор чересчур внимательно. Настал черед бумажек, которые толковали существование агрегата.

– Я не одинок, – сказал Кнопф раздраженно. – Вы же видите, Ольга. Это – раз. Во-вторых, это совсем не то, на что я рассчитывал.

Тут жутковатая улыбка скользнула по Олиному лицу.

– Нет, Владимир Георгиевич, послушайте-ка вы, как я посчитаю. Во-первых, слава Богу, это не то. Будь оно то, Заструга бы отсюда так просто не убрался. А вам бы осталось пожить самую чуточку. Во-вторых, можете мне поверить, такой штучки да еще с отрезвляющим действием вы нигде не найдете. И, похоже, про это чудо никто как следует не знает. Заструга, во всяком случае, не знает, это точно. А в-третьих…

И тут мы услышали звук. Ксилофонной трелью раскатились жерди, что стояли на дворе у Дрозда.

Скажу так: было страшно, но мы не испугались. В наших душах была оскомина. Мы просто уселись кто куда. Потом отворилась дверь, и явился Степан. Он вздрагивал.

– Спрячьте меня, – сказал Степан.

– Вот вам, пожалуйста, – сказал Кнопф, – не было печали.

– Спрячьте, спрячьте, – сказал Степан.

– А скажи нам, черная твоя морда, от кого тебя прятать? От Вована со Збышеком или ж от властей?

– От всех!

– Тьфу, – сказал Кнопф, – Мы люди маленькие, простые, мы устали, где уж нам… Лучше мы тебя убьем, у Дрозда в малине закопаем. А будут Вован со Збышеком напирать, мы им тебя покажем. Ведь прикарманил ты ихнюю маетность, как пить дать прикарманил.

– Спрячьте, спрячьте! – уже стоя на коленях, прорыдал Степан. Я вам такое скажу…

– Говори, – велел Кнопф, – сразу говори.

– Ладно, – сказал Степан, – верю.

Чего-то в этом роде я и ожидал. Наш Степан оказался одним из братьев-славян. «До чего дошли!» – сказал Кнопф. А я думаю, что нет тут ничего особенного. Удивительно было, как складно и быстро поведал Степан обо всех интригах. Он и сходство моей дочери с Анютой продемонстрировал так ловко, что все ахнули.

– Но мы попались, – сказал Степан. – Названия патентов одинаковые что в Праге, что в России. Фамилии: там Швайфель – Бусыгина, тут Швайфель – Бусыгина. То есть теперь тут Кнопф – Бусыгина.

– Попался, – сказала Анюта. – Вы решили, что Швайфель в Праге это и есть настоящий?

– Да, – убитым голосом проговорил Степан.

Ольга подвигала бровями, как, бывало, делала Евгения, склонила голову и сказала, обращаясь к Володьке и Анюте:

– Поздравляю.

До Кнопфа доходило очень долго, а объяснять уже не хотелось никому. Наконец, он всплеснул ладонями и проговорил зыблющимся голосом:

– Батюшки.

Однако тут же лицо его привычно окостенело, голос исполнился сарказма, и он спросил у коленопреклоненного Степана, что бы тот стал делать, окажись пражский Швайфель настоящим нефтяным изобретателем Швайфелем.

– Лучше не спрашивай, – сказал Степан сокрушенно. – Так будут меня прятать?

Вопрос этот, несмотря на кажущуюся простоту, заключал в себе жестокое нравственное испытание. Отныне урегулированное будущее сулило всем благополучие в лоне совместного бизнеса в Хорне, а открыл нам эти перспективы Степан. Но вот дальнейшая судьба Степана никакого отношения к светлому будущему не имела, так что поглоти сейчас Степана адское пламя, все были бы только рады. У адского пламени была альтернатива – выдать нашего чернокожего Збышеку с Вованом. В этом случае мы выигрывали расположение притаившейся где-то неподалеку орды, и путь наш до самого Хорна был бы обеспечен их таинственным покровительством. Но – что сталось бы тогда со Степаном? Можно, конечно, убедить себя в том, что Вован и Збышек выдадут его властям, а чешские власти, известные своей гуманностью, законопатят Степана в какой-нибудь там Панкрац. Но в моей памяти засел рассказ самого Степана о непослушном хакере, которого разметали по эстонским полям четырьмя «Харлеями». Судя по лицам, эта история пришла сейчас на ум всем. Одним словом, то была бессмысленная, жестокая и безвыигрышная ситуация нравственного выбора.

– Вы скотина, Степан, – сказала Оленька. – Смотрите, сколько нас тут хороших людей, и все мы по вашей милости в один миг можем стать негодяями.

– А вы спрячьте.

– Мать твою! Ребенка бы пожалел.

А деваться, между тем, некуда было. Оказалось, что спрятать Степана можно было только в автобусном тайнике.

Кнопф проник на хозяйскую половину, принес какого-то тряпья, и мы обложили Степана, как микроскоп в посылочном ящике.

– Век не забуду, – сказал Степан сквозь крышку с дырочкам.

И тут же явились Збышек с Вованом.

– Есть сведения, – сказал Вован, что у вас тут кое-кто зашхерился.

А Збышек так тряхнул головой наискось, что чуть она у него не отскочила. Затем Вован поведал, что всю их хакерско-байкерскую орду обложила полиция и ни взад ей, ни вперед. Выяснилось, что освирепевший Петя Лисовский возвел на Степана напраслину, будто он торгует детьми, а кто-то из детей подтвердил эту напраслину многими подробностями. И по сей день уверен я в том, что скверную шутку сыграло с нами Нинино вдохновение.

Власти, тем временем, не желая затевать войну с подозрительным сообществом, предложили им выдать Степана и с Богом идти дальше. Вован со Збышеком хватились, но в прицепе у Степана обнаружили только Катицу. Катица рыдала и просилась домой. Не нашли они и «маетность».

– Выводы, – сказал Збышек. Он раздул щеки, вывернул губы – очень похоже на Степана. – Його – ниц, маетности – ниц, – достал черный пистолет и, как мне показалось, взял на мушку всех.

– Какого рожна? – проговорил Володька, бестолково тряся руками. – Нет, какого хрена?

А я подумал, что если Збышек не уберет свою пушку, то гори он синим пламенем этот нравственный выбор. Я сам отведу Збышека с Вованом к чернокожему Степе, и пусть они рвут его на куски. И если уж никак нам без угрызений совести, то все мы готовы скорбеть в далеком Хорне.

Тут Вован вытащил пистолет еще чернее, чем у Збышека, и немедленно на своей половине закричал тревожимый утренним кошмаром пан Дрозд. Незваные гости вздрогнули и дали залп. Гильзы ударили в пол, крик оборвался, и звук падения долетел из-за простреленной двери. Анюта опустилась на пол и, уцепившись за ногу Кнопфа, тряслась.

* * *

Мы так и не смогли определить, кто прострелил ляжку пану Дрозду. Чтобы не путать пана, который согласился, что стрелял в него Степан, и готов был держаться этой версии, Степану отдали оба пистолета.

– Мы хотели сдать тебя, – говорил Вован, размахивая изъятым магазином, – но ты стрелял и ушел.

– Я бы тихо уехал. Я бы тихо уехал с ними. – Степан всхлипывал и щеками тряс, сам же не сводил глаз со Збышека, который распотрошил нашу запаску и вытряхивал оттуда упакованную в пластик валюту.

– Вот она, стало быть, маетность, – молвил Кнопф, и Збышек покивал ему дружелюбно. Но тут же оскалился столь страшно, что уж больше этого слова не произносил никто. Тем более, что оба предводителя тут же скрыли всю эту пропасть денег в своих одеждах.

– Мы скажем, что ты убежал, – сказал Вован Степе. – Ты стрелял, все напугались, и ты убежал. Так? – он повернулся к Дрозду и протянул ему несколько зеленых сотенных. Дрозд принял мзду, оцепенел, гаркнул «Натюрлих!» и, не вставая со стула, притопнул здоровой ногой.

Дальше начиналась моя часть плана. Я придумал это и втолковал Вовану и Збышеку, пока они унимали кровь Дрозду и решали – оставить пана в простреленных штанцах или натянуть на него целые. «То так». – сказал Збышек важно, когда понял в чем дело. Вован соображал быстрее.

– Слушай ты, козлина, – сказал он, и Степино лицо от напряжения вытянулось. – Ты деньги наши хотел увести, ты же нас и выручишь. Молчи, пакость! – рявкнул он на шевельнувшегося Степу. – Пока полиция будет за тобой гоняться, ты будешь гоняться за тем паном, – он указал на меня и передал мне пять плотных пачек зеленых денег. – То компенсация твоя. Ты будешь гоняться за паном…

– Так, – согласился Степан. – Только полиция будет гоняться за вами.

– Слухай! Слухай! – проговорил Збышек яростно. – Полиция придет, и протокол нам дадут подписовать. Только в том протоколе про маетность, ктуру ты крал, не будет. – Степан насторожился. – О! Ты уже понял. Про ту маетность мы им в уши скажем. Как они станут за тобой гоняться… – Збышек мечтательно завел глаза, а Вован заржал.

– Нет, – сказал Степан, – лучше вы меня им тут отдайте. Так и так пропадать.

– Не пропадать, нет не пропадать. Вот пан Барабанов. Пан Барабанов благородный пан и любит свою дочь. За то я дал ему шестьдесят тысяч. Это справедливо.

Збышек снова тряхнул головой наискось, так что в шее у него что-то присвистнуло.

– Сейчас пан Барабанов пойдет до моего мотоцикла и поедет отсюда довольный. Но! Слышишь ли ты, Степа, этого но? Из тех тысяч пятьдесят – твои. Ты догоняешь благородного пана Барабанова, и он отдает их тебе, потому что его благородство, как коленка – назад не вывернешь.

– Отдайте тут, – сказал Степан, задыхаясь, – я уведу их от вас в самые Татры.

– Да, – кивнул Вован, – в Татры. Но впереди – пан Барабанов. За ним – ты, Стефану, как черная молния. А за вами – полиция, и храни вас всех матка Боска!

– Стой! – завопил Степан. – А если они меня догонят? Что я им скажу? У меня же нет денег.

Збышек с Вованом подняли плечи до самых ушей, и разговор окончился.

На дороге около мотоцикла я простился с детьми.

– Папа! – сказала Ольга, – ты дурак непроходимый, ты псих, ты маньяк. Я тебя очень люблю! – Она заплакала навзрыд, а Эдди дергал меня за рукав и твердил:

– Таких нет! Нет таких совсем!

Вован против ожидания был молчалив и только удивил меня, сказав, что мы еще увидимся. Польский язык, смешиваясь с русским, дает удивительные эффекты.

* * *

На второй день нашей гонки мне запало на ум, что я убегаю слишком быстро. Я катился бархатными чешскими дорогами, а перед глазами у меня вставали картины ужасной травли Степана. Его выслеживали, загоняли, обкладывали, вязали по рукам и ногам. О! Если он предчувствовал хотя бы десятую часть ужасов, носившихся в моем воображении, его воля должна была оцепенеть, а сам он, отчаявшись, сдаться чинам полиции. Но дети мои должны были дойти до Хорна!

Внизу между холмами, сверкавшими первой зеленью, лежал городок, похожий на райскую прихожую, и церковные острия посверкивали над ним. Буковый лес был чист и светел. Я спугнул косулю, закатил мотоцикл в сарай, набитый сеном и пошел в город. Километра через полтора по правую руку замок открылся мне. Он стоял высоко над городком и шпили его, должно быть, служили громоотводами для обитателей долины. У перекрестка я снова зашел а лес и как следует спрятал деньги.

Три трактира имелись в этом поселении, и я переходил из одного в другой, полагая, что навряд ли Степан пойдет искать меня в храме или на полях, а уж тем паче не будет он стучаться в замковые ворота.

На третий день, когда я, измученный неизвестностью, сидел над пивом в трактире «Сиротка», против меня со своим пивом угнездился сияющий парнище лет пятидесяти. Он некоторое время дружелюбно сопел, дул в пену, а потом на чистом русском языке сказал:

– Вы подходите.

От неожиданности я поддержал разговор.

– И кому же, интересно знать, я подхожу?

– Да мне, конечно! А кому еще может подойти неизвестно откуда взявшийся русский, который вот уже три дня не вылезает из кабаков и неизвестно куда девается к ночи.

– Я гощу в замке.

– Тогда велите камердинеру, чтобы он по утрам вытаскивал у вас солому из прически.

Я встал и ушел от нахала в другой трактир. Заведение называлось «Дедушкино пивко», и туда соотечественник не пошел. Из «Дедушкиного пивка» я перешел в трактир «Мэрилин», пару часов посидел там и вернулся в «Сиротку». Соотечественник, подняв кружку, приветствовал меня.

– Ну, как? – спросил он. – «Дедушкино пивко» или «Мэрилин»?

– «Мэрилин» – забегаловка для лопоухих подростков.

– Согласен. – Соотечественник отсалютовал пивом. – А теперь вернемся к нашим делам.

Во-первых, его позиция была сильней. Я изводился и нервничал, а он был спокоен, как ватное облачко в утренней лазури. Во-вторых, надо было узнать, чего он хочет. Нельзя же было с утра до вечера прятаться от него у «Мэрилин».

А он и не таился. Оказалось, что я влип в историю похлеще приключений с братьями-славянами. Мой жизнерадостный собутыльник оказался вербовщиком. Эх!

– Ну, вы же понимаете, что я вербую не в театральную труппу. А нынче спрос как раз на таких, как вы.

– Отстаньте от меня. Я старый. У меня того и гляди пойдут внуки.

– Нет, – сказал он, – вы не старый. Вы просто черт знает где ночуете и пьете слишком много пива последние дни. Соглашайтесь. Вам не придется якшаться с тупыми фанатиками. Два-три интеллигента вроде вас, тихая страна в Европе, отчетливые инструкции и, в общем-то, тихая обывательская жизнь с кратковременными приливами адреналина. Вы мне поверьте, это – для вас.

Я пригрозил полицией, но негодяй лишь расхохотался.

– В городе две сыроварни, и обе мои. Пятьдесят гектаров хмеля к северу тоже мои, а у вас, поди, и паспорта нет. Скажу вам откровенно, этот оазис спокойствия создал я. Здесь нет преступности (не спрашивайте, как я с ней справился), а единственный полицейский страдает от ожирения. Здесь никто не спросит, зачем вы явились. Кроме меня. Но уж я любопытен за всех. И не говорите мне, что вы попали сюда случайно: вы не искали нас, это так. Но вы пришли сюда и увидели, что лучшего и желать нельзя. Видите ли, к нам рано или поздно попадают все, кому надоело пристальное внимание. А тут я. Ну, два-три дня я еще подожду, а потом вам придется делать выбор. Тут у нас продается пивоварня. Если надумаете, другой разговор будет.

Мы чокнулись, и он пустился пересказывать местные сплетни. Сплетни излагались лаконично, каждая история была закруглена и украшена поучением. Газеты в этом городе не было – вот что. Помню, я изображал внимание, даже улыбался, прищурившись, когда речь заходила об адюльтере. Но не шел у меня из головы Степан. Явись он сейчас в трактир «Сиротка», и череда непредсказуемых последствий обрушится на нас. Оставалось надеяться, что от погони Степан не ошалел настолько, чтобы ввалиться прямо в городок.

– …а зовут меня Артемий, – неожиданно представился соотечественник.

Я назвался тоже, и он засобирался, толкуя о хмеле, о культивации, о жучках каких-то фиолетовых…

Уже поднявшись, проговорил:

– Не сбежишь. Нет. Но по слабости и глупости (ничего не поделаешь) можешь пойти в замок. – Артемий вдруг пал локтями на столик. – Не советую. Скажу тебе как русский русскому, я бы предпочел честный выстрел в затылок.

– Да что же там?

– Не знаю. Оттого и страшусь.

Артемий вышел, а я остался размышлять. Что мне было делать? Купить пивоварню и остаться жить здесь, деля свое время между тремя трактирами. Но тогда – никуда не денешься – быть мне наперсником Артемия. Тем более, что пивоварню-то продавал, скорее всего, он. Второй путь не требовал затрат, но был рискован. Расписать Артемию все достоинства Степана, и пусть разбираются как знают. Но не решат ли эти два прохиндея объединиться?

Я брел по дороге от города и сам себе удивлялся. Почему, ну, почему такая низость, как продажа Степана вербовщику, приходит мне в голову в удручающе разработанном виде? Неужели я настолько подл, что дожидаюсь только подходящих обстоятельств? Можно, конечно, сказать, что всему виной эрекция творческого духа. Но где, черт дери, эта эрекция, когда я созерцаю зеленые склоны холмов, лиловый туман цветущего вереска, шпили, плавающие в синеве, как хвоинки в ручье? Неутешительно получалось.

Цифры я увидел метров за десять. Увидел и остановился. Сегодня утром их было не так-то просто разглядеть: пыль, дорожный сор, сухие былинки… Теперь весь мусор был решительно сдвинут, словно кто-то провел по асфальту широкой ладонью. Я вошел в лес.

В сарае в расщелине между брикетами сена Степан жрал колбасу.

«ты хорошо придумал с моим номером, – сказал он, – жаль только телефона больше нет. Где деньги?»

Я рассказал ему обо всем, что было в городке.

«Шляпа! – сказал Степан, – Твой Артемий давно проследил тебя. В этих чертовых тихих городках пропало столько хороших парней, сколько тебе не увидеть за всю жизнь. Я! – сказал он с длинным всхлипом, – принял на себя удар. А теперь из-за какого-то олуха не могу получить свой гонорар. Ты пойдешь! Пойдешь за валютой, потому что я чуть не сложил голову за твоих детей».

На этом патетическая часть оборвалась. Степан достал фонарик, посветил на меня со всех сторон и озабоченным голосом спроси, не брал ли я сегодня в трактире сдачу? Потом он забрал еще липкую от пива мелочь, велел мне держать фонарь и принялся мучить разнокалиберные монетки. Наконец, одна хрустнула и переломилась. Степан сунул половинки мне под нос. Нежные потроха виднелись внутри полого диска.

– Вот оно! – сказал Степан, – уж будь уверен, берлогу нашу вычислили. Теперь слушай меня и не вздумай спорить.

Конечно, этот чернокожий нащупал самое мое больное место. Он принялся петь мне о том, что он, разнесчастный, был послушным инструментом в моих руках. И это с его помощью я выручил своих детей. («Черед Кнопфа еще придет!») Теперь, понятно, я думаю, что дело в шляпе. Но это – бесчеловечное свинство! Все не так, и успокаиваться не время. Мой моральный долг никуда не делся, просто теперь я должен ему, Степану.

Вот что значит недооценить человека. Все-таки надо, надо было мне купить пивоварню.

Мы решили, что таиться уже не стоит. Я сяду на мотоцикл и помчусь за деньгами. Авось, успею до того, как накроют. (В том, что рано или поздно накроют, Степан, видимо, не сомневался.) Потом в дело вступит Степан, заберет свою часть денег, и «ты Барабанов, свободен, как птица»). Был бы у меня револьвер, показал бы я ему птицу…

Утром, едва зачирикали птички, Степан вытолкал мой мотоцикл.

– Скачи! – велел он. – Если тебя не укокошат сразу, все обойдется.

Я вдарил по газам и помчался навстречу новым испытаниям, а Степа, тварь такая, отправился досыпать на сене.

Чудес не было. Едва я прибыл на место и достал лопату, со мной произошло то же, что и Кнопфом в свое время. Очнувшись, я увидел Артемия с чулком, раздутым от песка. В голове шумел прибой. Рядом с Артемием стоял разъезевшиися молодец с белым интеллигентным лицом.

– Здрасте, – сказал я, – это и есть твой помощник, страдающий от ожирения?

Молодец обошел меня и треснул по почкам. И кто знал, что он понимает по-русски?

– Ты без оружия, – сказал Артемий. – Почему ты без оружия? Знал бы я, что у тебя нет ствола, я, может, и не стал бы… – он встряхнул песочную колбасину. – Откормленный сказал ему что-то по-чешски. – Антон говорит, что лопатка наточена остро. Но не верю я, что ты можешь управиться с лопаткой. Не верю! Понимаешь? Уж ты скажи, что собирался тут делать? Антон все равно выпытает, ведь это он выследил тебя.

Хорошо, что я не стал говорить про маячок, открытый Степаном. Я обреченно вздохнул и сказал про деньги. И тут до нас сквозь толщу леса донесся мотоциклетный рев, потом удар и взрыв. Артемий строго взглянул на своего пухлого напарника, и тот умчался. Мы остались вдвоем, а у Артемия невесть откуда появилась короткая двустволка страшного калибра. Он переломил вертикально спаренные стволы, и я увидел латунные донышки патронов.

– Вот задача, – сказал Артемий. – Если ты не врешь про деньги, зачем ты в городе торчал?

– Я присматривался, – сказал я, – теперь я куплю пивоварню.

– Ага, – сказал Артемий, – Вот мы сосчитаем деньги и увидим, хватит тебе на пивоварню или нет.

Из кустов боярышника бесшумно, как дух, возник Антон. Он пошептал Артемию на ухо, и тот пояснил мне:

– У поворота к замку мотоциклист слетел с обрыва. Глупо, очень глупо! Месяц наад там должен был стоять знак. Я не буду больше покрывать тебя, Антон! Был человек – нет человека. А ведь мог бы погибнуть со смыслом. Где у тебя деньги?

Я показал. Антон взял лопату и принялся копать с бешеной скоростью. Выкопал яму по колено глубиной, вышел из нее и очень больно двинул мне в живот.

– А ты как думал? – сказал Артемий. – Тебе бы тоже не понравилось за просто так землю копать. Смотри, еще одна попытка, а потом расстрел перед строем.

Я подвел парочку к бочажине. Антон пошарил сучковатой веткой в непроницаемой сверкающей воде и выбросил плотный брикет на траву.

– Не врал, – с изумлением проговорил Артемий. Заглянул в яму. – А вот мы тебя…

Тут что-то вылетело из-за моей спины, так что ухо ветерком обдало, и с чудовищным хряском ударило Артемия в затылок. Не охнув, не изменившись в лице, он упал в воду. А на берегу начался страшный бой между Степаном и Антоном. Антон был парень ого-го! Будь у Степана разводной ключ, которым он уговорил Артемия, он бы, пожалуй, быстрее уложил Антона, но ключ булькнул. И теперь они молотили друг друга так, что удивительно было, как они еще живы. Наконец Степан опрокинул Антона, и они принялись кататься по земле, выделывая друг с другом такое, что я бы уже сто раз умер. Все-таки Степан оказался сверху. Он чудовищным образом завернул своему врагу шею и прошипел, кося на меня белым глазом:

– Ружье! Ружье мне, ну!

Я подхватил двустволку Артемия, протянул Степану. Хрипя, отдуваясь, он протолкнул стволы Антону под подбородок, схватился за них и стал ломать ему шею.

Страсти Господни! Я думал под ними лопнет земля, такой силой и яростью налились оба. Вдруг пальцы Антона, точно беря аккорд, покрыли шейку ложа и потянули спусковые крючки. Оглушительный дуплет ударил. Вода рядом с головой Артемия вскипела от картечи. Пальцы Антона разжались, голова поникла. Он взглянул на меня, спросил отчетливо:

– В Праге был?

И испустил дух.

* * *

Вблизи замок был так хорош, что у меня заныло сердце. Степан тоже проснулся, отодвинул от меня свою огнедышащую тушу и обстоятельно пересчитал деньги.

– Хоть это ладно, – сказал он. Потом с отвращением поглядел на ружье, на подсыхающий, снятый с Артемия патронташ. – Зачем я снял с него это? Ты должен был меня остановить. Теперь даже тупой поймет, что там был кто-то третий. И четвертый.

Минуту или две мы смотрели на стены и башни.

– Что за проклятая жизнь! – сказал Степан и выбросил из стволов стреляные гильзы. Ты говоришь, Артемий не велел сюда соваться? Что ему плохо, нам в самый раз. Я вот что думаю…

Тут Степан удивил меня не менее, чем пару часов назад, когда он инсценировал аварию и взрыв мотоцикла. Во-первых, он сообщил, что полицейская машина проквакала на шоссе уже час назад. Во-вторых, он был уверен, что по нашим следам полиция уже нашла все, что можно.

– Ты же по лесу ходишь, как корова по грядкам.

В-третьих, он готов был отдать на отсечение свою черную башку в том, что никто из выехавших на место убийства не входил в лес, окружавший замок.

– Птицы, Барабанов, птицы.

А я-то думал, что он спит, умаявшись в сражении.

И вот получалось, что Артемий этого места боялся не зря. Но я сказал, что это к лучшему. Мы пересидим недельку в лесу, а потом двинемся каждый в свою сторону.

«Что ты будешь жрать? – спросил с презрением Степан, – Ты ведь думаешь, что я тебя прокормлю. Ведь думаешь, а? Слушай меня внимательно: уходи. Иди, куда глаза глядят. Тебя видели в городке? Ну и обойди его. Ты догонишь своих детей! А я тут в холодке…»

Как видно, я чего-то не понял. Степан выругался, достал нож, побродил вокруг и вернулся с пригоршней клубеньков. Мы съели свой поздний завтрак и нельзя сказать, что это было невкусно.

Потом, ничего не объясняя, Степан кружил по лесу. Сквозь зубы он ругался на меня, а сам, по-моему, искал, где спрятаться. Ближе к вечеру в замке заиграла музыка. Мы забрались на дерево и увидели, как машины одна за другой подъезжают к воротам.

Я сказал, что это, скорее всего, великосветский прием, но Степан, хоть ругаться не стал, но посмотрел на меня так мрачно, что я уж об этом и не заговаривал. Потом он снова забрался на дерево и увидел что-то такое, что мы пустились через лес и бежали под уклон, пока асфальтовая полоса не засеребрилась впереди освещенная луной.

Две машины и несколько полицейских стояли на шоссе. Двигатели тихонько работали, полицейские вполголоса переговаривались. Странное дело, они вели себя так, словно забрались в чужой дом или боялись разбудить кого-то. Мы со Степаном долго глядели на них. Так вот, они даже мочиться ходили в лес на противоположной замку стороне шоссе. Потом мы подкрались к полицейской засаде так близко, что между нами осталась только живая изгородь из жимолости. Я хотел, было, лечь, но Степан ухватил меня за шиворот и не позволил. Мало этого, мы совершали время от времени загадочные эволюции: то, стараясь не шуметь, крались вдоль кустов, то отступали ненадолго в лес. Моя беда – не умею отличать главное от второстепенного, а потому упражнения эти томили меня своей загадочностью.

Когда стало рассветать, наших полицейских сменили другие, а мы благополучно убрались поближе к замку. Степан снова наковырял корешков, надрал у ручья дикого луку и сказал, что дело наше – дрянь. Что сейчас в лесу у замка начнется что-то такое, о чем полицейские догадываются. И от этого нам так не поздоровится, что мы выйдем к ним сами и скажем: «Делайте с нами что хотите, только отсюда заберите».

Я спросил, что мы делали ночью у жимолости, и Степан без ругани объяснил, что на башне замка он разглядел инфракрасные локаторы. А пока мы колбасились около полицейских, нас вполне можно было принять за участников дозора.

– Этим в замке нужно, чтобы в лесу никого не было.

И как только он это сказал, у замка начался гвалт, ни с того, ни с сего залаяли собаки, много собак. Где-то в стороне раскричалась сойка, и Степан сказал, что нужно сматываться. Мы сошли в ручей и некоторое время шли по воде. Потом собак не стало слышно, и мы выбрались на берег. Ух, какой был Степан! Он был такой же, как в тот день, когда просил спрятать его от Збышека с Вованом.

– Барабанов, – сказал он, – я не знаю, что будет, но если ты умеешь молиться – молись.

Но я не стал молиться, потому что в эту минуту с разных сторон начали стрелять, и мы со Степаном повалились на землю. Я думаю, что оба мы готовы были сдаться полицейским, но пальба была такая, что нечего было и думать подняться с земли. Потом выстрелы стихли, и снова начался собачий гвалт. Степан перевернулся набок лицом ко мне.

– Что же получается? – сказал он. – Бегаешь, суетишься, дерешься, а выходит все то же. Только позже.

Он говорил это так печально, что я заплакать был готов от жалости к себе. Но сам-то Степан времени не терял. Он вытащил из-под плаща короткую двустволку Артемия, зарядил ее, щелкнув стволами, поднялся на колени и повел мушкой по ближайшим кустам. Тут снова раздался лай, и два прекрасных, белых, как ангелы, пса вырвались из кустов. Они мчались к нам, не касаясь земли, лишь чуть-чуть задевая траву. И Степан срезал их влет, выпалив дуплетом. И тотчас откуда-то сбоку раздался еще один выстрел, и Степан закричал так, будто ему разорвали все потроха. Он корчился, он извивался, как толстый черный червь, а я в ту минуту боялся, что он скатится в ручей, и держал его изо всех сил. И вот, пока я прижимал к земле его плечи, глаза мои встретились с его взглядом, и из этого черно-белого страдания явилась Маня Куус. Крепко и нежно она поцеловала меня, и мое дыхание прервалось. Я перестал е видеть, но вкус Маниных губ еще таял у меня на губах, как недолгое забытье.

Когда я очнулся, меня немилосердно трясли за ворот, прихватив отросшие на затылке волосы. Я вывернулся, и – Боже мой! – Виталий Будилов стоял надо мною. Целитель остолбенел.

– Но это немыслимо!

– Мыслимо, мыслимо! Немыслимо, господин Будилов, стрелять в живых людей.

Он махнул рукой и с удивительным цинизмом сказал, что все это неинтересно. А вот интересно, как я тут оказался? В это время я поднялся с земли, и тело Степана, лишившись опоры, мягко перекатилось на спину. Будилов остолбенел снова.

– Не тот, – проговорил он страдальческим шепотом. – Не тот, не тот! Где вы взяли этого негра? Зачем вы подменили нашего? Зачем убили собак? Такого уговора не было.

Меня эти причитания над телом Степана порядком разозлили. К тому же я разглядел Будилова получше, и весь его дурацкий вид тоже не располагал к снисхождению. В руках у целителя было ружье, и, если я не ошибаюсь, это было кремневое ружье. Клетчатые штанцы заправлены в сапоги с отворотами, коричневый сюртук грубого сукна схвачен кушаком. На кушаке висели всякие причиндалы для стрельбы. Я во все глаза следил за Будиловым, и если бы он вздумал заряжать свое ружье, я бы без разговоров треснул его прикладом нашей двустволки. Но он действовал странно. Бросил ружье на землю, плюнул в ладонь и принялся тереть Степану лоб. Я думал, он сдерет Степану кожу, но – нет. Будилов поглядел себе в ладонь и растерянно сказал:

– Настоящий.

Тут Степан ожил и сцапал целителя. Тот ахнуть не успел. Степан придавил его к земле, и Будилов залепетал по-английски. Степан ответил злобным матом и настала пауза.

– От вас, Барабанов, одна беда, – проговорил, наконец, Будилов. – Думаешь, начал жить – не тут-то было. Вы являетесь, и все кувырком! – Степан ослабил хватку, Будилов тут же вцепился в его плащ. – Вы настоящий негр, вы должны меня понять. Он меня продал в рабство. Продал, продал, продал! Вдали от родины, в глуши… Вы должны меня понять. Ваттонен, скотина, требует, чтобы я его научил исцелять.

Я подобрал двустволку, сунул стволы целителю под самый нос.

– Послушайте, вы, я освобожу вас от всех тягот, если вы будете говорить без команды.

Как видно, странствия наложили на меня определенный отпечаток. Будилов умолк. Все мы отдышались, а Степан успел найти в лесу ямину и скрыть там подстреленных животных. Тем временем, собачий лай и выстрелы отодвинулись к дальнему краю леса. До Будилова дошло, что его не будут убивать, он успокоился и рассказал, что все происходящее нелегальная, а потому умопомрачительно дорогая забава. «Если бы вы знали, мой друг, сколько стоит один выстрел, вы бы сами подставили подходящую часть тела». «Мой друг» отвесил целителю оплеуху, и тот продолжил, как ни в чем ни бывало.

Полтора десятка гостей съехались нынче в этот замок, чтобы разыграть массовое представление: «Что-то такое из „Хижины дяди Тома“. Беглого раба ловят». Негров изображают нагримированные артисты.

– Ну, мне повезло, я настоящего подстрелил!

Эту бестактную реплику Степан пропустил мимо ушей, но зато спросил, чем стрелял в него Будилов? Оказалось, шприцем с веществом, вызывающим болевой шок. Оказывается, эти корчи и судороги ценились чрезвычайно высоко, так как, стреляя в человека и наблюдая его судороги и корчи, удачливый стрелок избавлялся от гнетущей его агрессивности.

– К тому же свежий воздух и ландшафт, – заключил ободрившийся целитель.

Будилов, видите ли, во славу Ваттонена лечил наезжающих соотечественников, и собственная агрессивность буквально давила его. Глухонемой лопарский шаман – вот в кого Ваттонен перевоплотил Виталия Будилова. «Скажите мне, Барабанов, легко ли быть глухонемым лопарским шаманом?»

Степан поинтересовался, как часто бывают такие съезды, призадумался и спросил, много ли берут искусственные негры. Целитель только свистнул. «Предлагаю сделку», – сказал Степан.

Они удивительно быстро договорились. Будилов передавал Степана хозяевам замка, те экономили на артистах, Степан получал убежище на неопределенный срок. По тому, как целитель оседлал ситуацию, ясно было, что и ему кое-что перепадет.

– Ну, Барабанов, вас я ни о чем не спрашиваю, – проговорил Будилов и принялся, такой-сякой, сыпать порох в ружье. Степан без лишних слов заткнул указательным пальцем дуло и обратился ко мне.

– Ступай, – сказал он, – одному тебе бояться нечего. – Потом он велел мне разуться, натрусил на подошвы моих башмаком слой пороха из пороховницы Будилова и поджег его ловко брошенной спичкой.

– Ступай, – повторил он, – ни одна здешняя собака не унюхает твоего следа. Твои подметки не помнят ничего, ты заново родился, Барабанов.

Меня и в самом деле никто не задержал, и мотоцикл по-прежнему стоял в сарае. Но вот странность: я не знал, что делать? Набалованное местное зверье, не страшась меня, тянуло из сарая сено, а я сидел, привалившись к стенке. Наконец, мне пришло в голову, что нужно просто повеситься. Мысль эта была так проста и столь многое разрешала, что тут же, не вставая, я приглядел подходящий сук. И только отсутствие веревки помешало мне. Досадуя на себя, я выкатил из сарая мотоцикл и пустился в путь. Через полчаса я сообразил, что вполне мог бы удавиться веревкой, которая стягивает прессованное сено, а коль скоро это не пришло мне в голову, когда я сидел у сарая, то и самое желание наложить на себя руки было мерзким позерством. Да! Тысячу раз мерзким, потому что ружье было со мной, и уж застрелиться я мог без труда.

Тут ход моих суицидных мыслей прервался. До меня дошло: покуда ружье Артемия при мне, ничего не стоит завинить меня в его смерти. Я съехал с дороги, закатил мотоцикл в кусты, отыскал выпирающий из земли камень и разбил о него ружье. В сырой низине я вколотил в землю стволы, забросил на верхушку ели патронташ и долго еще вспоминал, от чего еще мне нужно избавиться. Пожалуй, безумие снова накатывалось, но обморок и видения прошли стороной. Только в самой чаще светлого европейского леса гукнуло что-то, и парок, подобно вздоху, взлетел и растаял.

* * *

Почему я удивляюсь, когда живая душа моя дает о себе знать? Неужели мне было бы легче, исчезни она, растворись, как то облачко в лесу у чешских Татр? Так ведь нет же! Я стоял над стариковой могилой, глядел на выложенные золотом буквы, и яснее ясного было, что именно за этим я и вернулся. Старик не говорил со мною, его посмертие было безмолвным и строгим. Но я же помню: стоило мне понять, чего я хочу на родине, и я прошел все страны и границы, как игла. И вот я здесь, на сельском крохотном кладбище, и Манечкина дача за холмом. Я видел ее крышу. Но мне не нужно туда идти, Манечка в городе. Будь это не так, мы бы встретились у стариковой могилы.

Я достал из рюкзака плоскую бутылочку, обронил несколько капель коньяку на землю, отпил. Ручаюсь, старик никогда не позволял себе такого разврата, как мысли о самоубийстве. Жизнь, черт дери, нуждалась в организующем начале, и он, не уклоняясь, исполнял эту роль. Он бы не одобрил питье из горлышка даже над своей могилой. Между тем, это единственный поступок за последние месяцы, за который я отвечаю полностью. Все остальное со мной произошло, случилось, а этот коньяк я пью сам. И я сам привез его сюда. Потом я вспомнил про свечку, пристроил ее на плите, зажег и долго сидел, глядя на остроконечное пламя.

* * *

Барышня Куус, сердце мое! Все эти месяцы она платила за нашу со стариком квартиру. Квитанции лежат на кухонном столе, и латунная дощечка придерживает их. Вот странность: за телефон Машенька не платила. Я снял трубку. Тишина.

На площадку, пока я возился, запирая дверь, вышла из своей квартиры мадам Куберская. Я прихватил дверь двумя оборотами ключа и поклонился ей, как бывало. Она, чему-то удивившись и вспыхнув, оглядела меня, в общем, одобрительно и сказала, что предыдущий жилец кланялся точно так же.

– Прекрасно, прекрасно, что квартира не будет пустовать! – сказала она.

Я остолбенел.

– А как вас величать?

Я назвался.

– Удивительно. Вашего предшественника звали точно так. Они тут жили с отцом, а потом куда-то делись. Потом были девушки. Только не помню, как их звали. Да мне и не к чему.

Она вызвала лифт и уехала. Что делается на родине, скажите? А девушки? Может быть, барышня Куус – девушки?

Во дворе меня остановил председатель нашего кооператива.

– Вот и вы! – сказал он. – По описанию – точь в точь. – Сцапал меня за локоть и принялся водить туда и сюда. Он толковал о том, что квартиры не должны пустовать, что появление новых людей освежает атмосферу… Я думал, сойду с ума. Домоправитель тянул свою речь, взглядывал мне в лицо, и ничего не происходило. Он меня не узнавал! Помнится, я украдкой ощупывал щеки и нос. Нос как нос… Да что за чертовщина! Наконец, мой собеседник отвлекся по случаю приезда мусоровозки, а я вернулся домой.

Я постоял перед зеркалом, помаргивая на свое изображение, но так и не открыл причины неузнаваемости. Не могу сказать, что это меня сильно задело, но явилось какое-то смутное беспокойство. Словно слышалось у меня за плечом дыхание, а ни схватить, ни услышать дышащего было нельзя. Потом я стал исследовать квартиру и в самом деле нашел следы барышниного проживания. Косметичка, упавшая за диван, Манин лосьон в шкафчике в ванной и кое-какое бельишко в шкафу. Я собрал все это и неизвестно для чего упаковал. Наверное, найденного было мне мало, и я принялся оглядывать стены. Портрет Евгении странно покосился. Я нажал на легкую рамку, но она не подалась.

По другую сторону рамки виднелся предмет странных очертаний, который удерживал портрет в неловком положении. Я присмотрелся. Боже мой! Тот самый крохотный клинок, что на заре своего знакомства с Ксаверием я подарил Алисе!

Я вытащил стальное жальце из-за обоев. Но ведь это что-то значит. Какой-то Мопассан наоборот. В полном отчаянии я схватил трубку мертвого телефона, послушал тишину, плюнул и поехал в школу.

* * *

Позже, когда не застав Алисы в ее кабинете, я ехал к ней домой, мне пришло в голову, что надо было испытать свою неузнаваемость на Ксаверии. Правда, одного-двух бывших своих коллег я встретил в вестибюле, и они меня не признали. Но Ксаверий… Мне требовалось засвидетельствовать свой переход в новое качество, а кто мог сделать это вернее Кафтанова?

Алиса отворила мне, вгляделась, прищурившись.

– Входите, Барабанов, – сказала она насморочным голосом.

Крайне раздосадованный я вошел и некоторое время сидел один, озирая кухонные стены. Алиса чихала и сморкалась в ванной.

Вернувшись, она села против меня, и на лице ее был отсвет торжества. Я, как пацан, выложил ей все, а она принялась готовить кофе. Решительно, эту дамочку нельзя было вывести из равновесия.

– Да, Александр Васильевич, – молвила она, – вы переменились и переменились вы странно. В вашем, извините, возрасте добрые люди стареют, а что сделали вы? – Она загнула палец. – Половина седины почернела, оставшаяся часть стала нестерпимо белой. – Второй палец уткнулся в ладонь. – У вас были красивые серо-голубые глаза и взгляд с оттенком безумия. А теперь? Синие! Если же вы думаете, что смотрите на меня смущенно, это – заблуждение. Да-да! И будь на моем месте другая барышня… – Она махнула рукой. – Слава Богу, что вы кинжальчик нашли.

И тут между нами произошел занимательный разговор. «Где Маня?! Где Куус, барышня моя?» «А если я скажу, что она вышла замуж?» «Как?» – орал я. «Ну, не век же ей ходить в барышнях». «Адрес! – снова орал я. – Я убью мерзавца!» «Все-таки вы джентльмен. Я никогда не слышала, чтобы вы угрожали женщине. Но на вашем месте я не грозила бы никому». «Это еще почему?» – спросил я запальчиво.

– Вас нет, – коротко и непонятно ответила Алиса. Когда же я заспорил, она принесла аккуратную папочку и достала свидетельство о моей смерти.

Некоторое время я молчал потрясенный, и Алиса смотрела на меня с затаенным сочувствием. Я сказал, что засвидетельствую обратное, что не оставлю этого так. Но Алиса достала еще кое-какие погребальные бумажонки, и везде, на каждой из них стояла подпись барышни Куус.

Я захохотал. Пошлейшим, дешевейшим смехом задрипанного Мефистофеля. «Боже мой, Боже мой! И вы думали, я поверю, что Манечка сама по доброй воле вот это вот… Ну, теперь я понимаю, почему вы были с ней у меня в квартире. Вы принудили, заставили ее. Вы – интриганка!» Я схватил недопитую чашку и брякнул ею в кафельную стену. Алиса выскочила из-за стола так стремительно, что я, грешным делом, решил, что мы сейчас подеремся. Она, однако, просто схватило губку и, подергивая щекой, стерла с кафеля кофейную кляксу.

«Ненавижу грязь, – сказала она, усаживаясь передо мной. – Ненавижу, ненавижу. И не смейте ничего тут больше пачкать. Лучше меня ударьте, понятно? Да, я жила вместе с Машенькой в вашей квартире. Но поверьте мне, Барабанов, я не заставляла ее. Я познакомила ее с Застругой, и она поняла, что Заструга сотрет вас в порошок». «За что?» «Заструга думает, что вы подстроили все, что произошло. Вы, Александр Васильевич, не понимаете, какие у Олега возможности». «Значит, это, – я показал на свидетельство, – наилучший для меня выход?» «Да, – твердо сказала Алиса, – и я очень рада, что вы так быстро поняли».

Некоторое время я неподвижно сидел, глядя перед собой. «Моя Марусечка, – зазвучало в голове, – А жить так хочется!» Тем временем Алиса поставила на стол другую чашку и налила кофе.

– А как насчет могилки? Может, меня и могилка где-нибудь дожидается?

– Может, и дожидается. – Алисе этот разговор стал надоедать. – Но пока что можете побыть в квартире.

– Очень, очень великодушно! Если учесть, что я теперь величина мнимая… А вот кстати, квартирка-то теперь чья?

Уж я и сказать не могу, с каким презрением взглянула на меня Алиса. Как хотите, на мертвых так не глядят.

– Квартирка, как вы изволили выразиться, завещана вами Машеньке. Стареющий мужчина, юная любовница, предчувствие близкого конца… Оно и естественно и благородно.

У меня вдруг нестерпимо заныли руки-ноги. Я встал, потом снова сел, ничего не помогло.

– Ну а муж? Какого черта вы Манечку еще и женили?

– Защита и опора, в которых нуждалась оставленная вами девушка…

Плюнул я и ушел. По дороге домой купил бутылку коньяку, высадил половину из горлышка и стал безобразно пьян. Я стоял перед зеркалом, грозил своему изображению и повторял: «Так пьют покойники, скотина!» Потом ярость схлынула, и я стал подозрителен. Откуда-то пришла уверенность, что непременно этой же ночью подосланные Застругой наемные убийцы зарежут меня («Именно, непременно зарежут!») Я положил под подушку топорик, написал записку и уснул, не раздеваясь.

Стоит мне выпить, и я просыпаюсь в несусветную рань. Жажда, сдобренная угрызениями совести, нестерпимо томит меня около пяти утра. Верней всего мне и пить-то нельзя.

Я поднялся, и хоть квартира была полна весеннего утреннего света, приложился скулой о косяк на обратном пути из кухни. Проклиная все на свете, я достал из-под подушки топор, подержал лезвие под холодной шумной струей и приложил к ушибу.

Вот тут раздался звонок.

Плохо соображая, что к чему, я отомкнул приведенные вчера в действие запоры, распахнул дверь. Молодая женщина перешагнула порог, поставила у ног своих чемодан и уверенным движением затворила дверь.

– Бог мой! – сказала она, я же спрятал топор за спину и попытался приосаниться. – Где же Иеремия?

– С добрым утром, – выговорил я. Пересохшие губы двигались с трудом, а язык то и дело прилипал к небу. Прошедший день, однако, помнился ясно, и я быстро сообразил, что Иеремия этот непременно связан с Машенькиным злосчастным замужеством. Но вот дама, стоявшая передо мной, она-то здесь была при чем?

А пришелица протянула мне ладонь и представилась. «Мэгги», – сказала она. Тут до меня дошло, что и говорит она с легким акцентом. Голова пошла кругом. Я извлек топор из-за спины и приложил обух ко лбу. Прикосновение металла было приятно. «Барабанов Александр», – представился я.

– Меня предупреждал Иеремия, – сказала пришелица, сбрасывая туфли. – С вами произошло что-то специальное. Да.

Тут она извлекла посудину с апельсиновым соком из чемодана, прошла в кухню, и мы выпили соку. Потом Мэгги улыбнулась мне. Боже мой, сколько у нее было зубов!

– Теперь в душ, – сказала она.

Я налил себе еще соку и громко спросил, кто такой Иеремия? Из-за двери в ванную раздалось ясно и коротко:

– Апостол.

Я снова сделал себе компресс из холодного железа.

– Апостол церкви воскрешения Лазаря. – послышалось сквозь биение струй. Я прижал лицо к косяку и стал кричать что-то про Манечку, про Иеремию, стал требовать объяснений… Шум воды прекратился, дверь, стукнув меня, отворилась. Нагая, покрытая каплями Мэгги стояла в ванне.

– О! – сказала она. – Так слышно гораздо, гораздо лучше. Вот что я скажу вам. Еремия женился на той, квартира это чья. Потом он немножко ждал и женился на мне также. You see?

Я сел на пол и уставился на Мэггины лодыжки.

– О! – сказала она, растирая великолепный торс моим махровым полотенцем. – В том нет греха: «дал тебе дом господина твоего и жен господина твоего на лоно твое»…

Я застонал, поднялся с полу и пошел убирать топор. Манечка! Манечка!

К стыду своему должен сознаться, что жизнерадостная Мэгги добила меня. Я отправился к Алисе. Знал бы, как найти Застругу, пошел бы к нему, и пусть бы магнат показал все, на что способен.

– Честное слово, – сказала Алиса, – я бы и рада вам помочь, но как? И все-таки Олег – голова. Не было насилия, не было душегубства, а вместе с тем…

А чего я ждал?

Потом меня посетила мысль о том, что можно перейти границу и устроиться на подворье у Ваттонена. Ваттонен хочет учиться у целителя? Прекрасно, я разработаю методику, объясню все чудесное, пусть Ваттонен откроет школу. И будет у него Будилов в вечном рабстве! В вечном рабстве будет!

Я вернулся домой, и жизнерадостная Мэгги объявила в дверях:

– Еремия! Еремия!

Значит, этот хренов апостол вот-вот явится. Ну, встретить его я, по крайней мере имею право.

А сверкающая зубами Мэгги вытирала пыль. Что-то пыхтело на плите, а мои выстиранные майки сохли в ванной. Апостол с толком выбрал себе подругу. И тут меня осенило. Я принес бутылку красного вина, и за обедом мы ее выпили.

– О! – сказала Мэгги, когда я решился спросить ее о главном. – Зачем возить жену, когда она уже есть? Вот: зачем возить русскую на Россию? Пусть Мэгги будет на Россия. Тогда Еремия будет везде, будто он упал с луны. Совсем необыкновенный!

Сердце у меня остановилось, дыхание перехватило. Я налил себе в стакан вина, выпил его залпом.

Господи, если Ты устроил неслыханную церковь воскрешения Лазаря, сделай что-нибудь, чтобы я перестал быть мнимой величиной. И пусть немыслимый апостол Иеремия живет здесь со своей многозубой Мэгги. Пусть! Пусть! Но пусть и я хоть краешком глаза увижу барышню Куус. В тот миг я бы согласился даже, чтобы грянула война. Трубят трубы, скрипят ремни, моторы ревут, как бешеные. Армия наступает! Похудевшая, побледневшая, прекрасная, как юная императрица Манечка встречает меня. И я уношу Маню Куус прочь.

Но прежде почему-то нужно было дождаться Иеремию. Думаю, что я ему и морду-то бить не собирался. А вот хотел дождаться и все тут.

Через три часа апостол явился. Мэгги как раз полезла под душ и шумела там водой и топталась в ванне, как целая волейбольная команда.

Я отворил, и в облаке пряных ароматов вошел Иеремия. Церковь воскрешения Лазаря благоухала неизъяснимо. Апостол был не юн, но свеж, как невеста. Две-три имевшиеся морщины были проложены тщательно и со знанием дела. Увидев меня, он встревожился, но взял себя в руки.

– Хвала Христу! – проговорил он. – Воскреснем, брат! – Однако оглядывал меня с беспокойством и дорого бы дал, чтобы узнать, откуда я взялся.

В кухне мы уселись к столу, но вместо того, чтобы завести разговор, апостол с удовольствием отвлекся на шум воды.

– Мэгги моется, – сказал я Иеремии. – Сроду не видел, чтобы столько мылись. Не повредит ли ей наша вода?

– Зачем смотреть на меня так? – заерзал Иеремия. Я по закону тут, а вы же?

– Законы… Если бы вы знали, дружище, насколько далеки от меня все законы. Но все же открою вам: эта квартира моя.

Он, понятно, опешил, но совсем не так сильно, как можно было ожидать.

– Хорошо, – сказал он, подумав, – А зачем Мэгги тут? Зачем пускать ее было?

– Причуда, – быстро ответил я. – Почему не пустить симпатичную девушку? Кто знает, как оно повернется?

Все-таки его проняло. Он убежал в прихожую к своему чемодану, чуть приподняв крышку, пошарил и явился с бумагой. И это было завещание. Иеремия Тийт провозглашался наследником Марии Куус. Та-та-та…

– Ну и что? – сказал я. – Манечка, слава Богу… – И тут до меня дошло. Я закричал, оттолкнул Иеремию, заплакал, кажется. Потом впал в бесчувствие, однако двигался, и Тийт ничего не заметил. Когда я пришел в себя, он продолжал рассказывать, как все было.

– Но госпожа Куус, то есть уже госпожа Тийт тосковала более чем возможно. У нее из носа даже шла кровь, и я не понимаю, о чем можно так тосковать. Да. При нашем питании – нет.

Я сказал, что мы любили друг друга, и что скорей всего Манечка тосковала по мне. Иеремию Тийта перекосило, но он стерпел молча. А для меня весь внешний мир онемел и отъехал в какие-то безвоздушные дали. Явившаяся из ванной Мэгги, наверное, ощутила неладное, но Иеремия сказал ей что-то, и она живо развеселилась. Потом я понял, что он продолжает свои речи, и слух мой открылся.

– … но бизнес духовный. Да. На Марию положиться можно было всегда. Если только она не плакала. Если она плакала, делать нечего, я всегда давал ей.

– Слушай, это ты заставил ее завещание написать.

– Никто не заставляет, – строго заметил Иеремия. – Порядок таков.

Я вдруг явственно ощутил прикосновение Машенькиных пальцев к щеке.

– И убил ее ты. Ты, ты, зануда! Потому и убил, что зануда! Тебе рядом с ней было, как лягухе у печки. – Помнится, я снова заплакал. Гадко мне было. Ох, как мне было гадко! Тем временем Тийт обдумал и лягуху и зануду. Он сказал, что делить нам нечего, и что он скажет откровенно.

– Машенька погибла на аварии.

Тут снова пошли намеки на духовный бизнес, и оказалось, что несчастная моя барышня Куус отвозила в банк деньги, врезалась в перила моста и вылетела из автомобиля. «Вниз, вниз. В пучину на быстром течении. И не нашли». Я сказал на это, что она просто ушла. «Ты надоел ей, Тийт, хуже горькой редьки».

Он, не торопясь, подумал и сказал, что Маша погибла несомненно.

– Ящик с деньгами остался, – разъяснил он терпеливо. – Живой человек разве деньги оставит?

Маня! Маня! Как все было бы просто, удавись я тогда в лесу у Чешских Татр. А теперь что? Убить Застругу? Изнасиловать Алису? Написать донос на Кафтанова? Еще не отдавая себе отчета в смысле движений, я поднялся с табурета и двинулся на Иеремию. Он истолковал это на свой лад, вытянул мне навстречу зажатую в пальцах белую карточку. План кладбища, вот что это было! Кладбищенские перекрестки, кладбищенские переулки и Машенькина могила, отмеченная черным крыжем. Я опешил.

– Возьмите, возьмите, – махнул рукой Иеремия, – я заказал их много.

Посмертная визитная карточка с указанием кладбищенских приемных часов. До чего же мы с Машенькой дожили… Нет, это я дожил.

– Послушайте, Иеремия, что вы хоронили?

– Гроб. Порядок требует. Но вы, я вижу, сомневаетесь. Вы не будете сомневаться.

В руках у Тийта появился плоский кожаный футлярчик. Он потянул за шнурок, и из футлярчика показался желтый волчий клык. Серебряная змейка обнимала кость. Когда-то я подарил это Евгении, потом Оленька взяла себе эту вещь… И все вдруг стянулось в такой страшный узел, что я вырвал у Иеремии шнурок, отвел руку в сторону и, едва владея голосом, просипел, что вещица отанется у меня, что не видать ему волчьего зуба, как своих ушей, что…

Нисколько он меня не испугался, но разъярился на свой лад. Засопел, побагровел, принялся ловить вещицу ладонями, как мотылька. И тогда, чувствуя подступающее багровое безумие, я, наконец, схватил его за горло и с наслаждением сдавил. Белый воротник с хрустом встопорщился, пасторской каемкой охватил горло. Лицо Тийта переменилось, что-то в нем проступило из-под растрескавшегося благообразия. Я оттолкнул Иеремию, мы сели.

– Узнал, – сказал я апостолу. Узнал ведь. Узнал?

– Пусть узнал. Да, черт тебя пробери! Пусть. Но ты не смеешь меня хватать на мое горло. Ты – мертвец. Я не боюсь мертвецов. Мертвецы лежат себе.

Отчетливым шагом вошла Мэгги, с восторгом в очах оглядела Иеремию, единым духом проговорила долгую фразу и протянула апостолу расколотую метлахскую плитку. Ух, как Иеремия взглянул на Мэгги! Но взгляд его был быстр, и она не успела испугаться. На меня Иеремия взглянул, словно бы примериваясь. Более всего ему бы хотелось сейчас утопить меня в ванне, а еще лучше растворить в соляной кислоте. Минута была отчаянная, и я уже прикидывал, не начать ли мне первым, но вот апостол перевел дыхание, и я понял, что драки не будет.

– Однако мы вам заплатили, – сказал Иеремия Тийт, – претензий не может быть. Нет.

– С тех пор, как я перестал быть живым, у меня сильно испортился характер. Но это не все. Есть свидетели, которые подтвердят, что вы украли идею у Кнопфа. Разве расколотая плитка не от основания гробницы Лазаря? Кроме того, лично я чрезвычайно опасен. Ваше дело дрянь. Кнопф будет рад получить компенсацию.

Настала тишина. Потом Иеремия с минуту обстоятельно говорил по-эстонски, глядя между мной и Мэгги. Видимо, ругался. Потом они с Мэгги скрылись в комнате старика, и оттуда послышался стук, производимый Лазарями, выскакивающими из пещерок.

Господи! Какая на меня навалилась тоска. Волчий зуб, оправленный в серебро, возвращался ко мне, как пуля, и уже две смерти были за ним. А может статься, и не две. Тут же вспомнился отключенный телефон, и в невозможности немедленной связи с Хорном мне почудился отголосок великого ужаса, который еще таился за горизонтом, но уже готов был к предъявлению.

Я разыскал остатки коньяку, выпил его, как в лихорадке, и вломился к Иеремии. Насколько мне позволил хмель, я был краток. Я отказывался от угроз и шантажа в отношении церкви воскрешения Лазаря, взамен Иеремия должен был обеспечить мое новое воплощение: документы на любое имя для выезда из России.

– Эт-то невозможно, – сказал Тийт спесиво.

Ну не мог же я втолковать ему, отчего Машенькина смерть грозит бедой Ольге, а мозг мой туманит не горе, а ужас. От бессилия и страха я снова заплакал, и Иеремия вдруг испугался. Он заметался среди расставленных на полу Лазарей, потом сказал, что пойдет в консульство, потом сказал, что позвонит в посольство, а уж совсем потом стал требовать у меня паспорт.

Я дал ему паспорт без колебаний. Но было в его словах нечто, напугавшее меня безмерно, почти до беспамятства. Он собирался звонить! И с него сталось бы оживить телефон не сегодня-завтра. Но тогда ужас, сосавший мой мозг, принудил бы меня позвонить в Хорн. Но тогда я мог бы узнать то, о чем едва решался говорить сам себе. И что: поверить пластмассовому голосу в телефонной трубке, укрыться в испытанной летаргии или довершить начатое в благоустроенной чаще у подножия Татр?

Я дождался, пока апостол и его спутница упакуют свой товар и уйдут, разбил телефонный аппарат, посрывал проводку и, тихонько скуля, закрылся у себя в комнате. Вот прелестная деталька: я выеживался перед Иеремией, а сам, едва апостол появился в моей квартире, вел себя как благонравный жилец коммуналки. Иеремия же Тийт, хоть и владел моей квартирой, но выставить меня вон стеснялся. Он, кстати, и сорванную телефонную проводку, и разбитый аппарат стерпел безропотно.

Не помню, ел ли я, не помню, пил ли? Однако рассудок мой от жизни в те дни не увиливал. То Мэгги, то Тийт заходили, и все пытались накормить меня. А вот что происходило с их подношениями дальше?

Наконец, настал день, когда Иеремия настойчиво предложил мне подняться с дивана, побриться и, не откладывая, сфотографироваться. Я сделал все, что требовалось, и вскоре Иеремия Тийт вручил мне новый паспорт. Изумления достойно: я опять оказался Барабановым Александром Васильевичем.

– Дело просто, – пояснил Тийт, – Барабанов не будет возвращаться туда, где его нет. Где его – не считается.

– Счастливые пути, – сказала Мэгги.

* * *

Судя по тому, что я покинул Россию без досадных проволочек, меня еще не успели исключить из списков живых. С удивлением я обнаружил, что волнуюсь как и прежде, когда чиновник хмурится на мой паспорт. И всякий раз, когда очередной этап оказывался позади, я ощущал такое облегчение, словно не было ни смертей, ни разлук, ни грядущего. Иной раз даже благодарность начинала теплиться во мне, но потом я вспоминал, сколь многим мой отъезд приносил долгожданный покой, и это противоестественное чувство уходило.

Ну, в самом деле, хороши бы они были, останься я здесь!

Ведь пришлось бы, пришлось могучему Заструге совершать деяния, несовместимые со спокойной совестью. Если разобраться, так не худо было бы с них и денег взять.

* * *

Три дня я провел у Машенькиной могилы, тщетно оттягивая свой отъезд в Хорн. Не было ничего проще, как набрать телефон Ольги, но последнюю в своей жизни беду я хотел встретить там, где она властвует. В конце концов, я должен был сделать это.

Лето было дождливым, теплым, и глубоко прорезанные в камне буквы были полны водой. Когда вылядывало солнце, они наполнялись игрой бликов, и непонятно было, что за имя написано на плите.

На четвертый день я был в Хорне. Я шел против ветра к морю, ни у кого не спрашивая дороги. Помню, меня удивила и почему-то обидела простота причала. Я глядел на доски, а за спиной стоял ресторан, наполненный мертвой тишиной. Я так и не смог войти в него.

Стараясь не глядеть на вывеску, я обошел ресторан и в тылу у него обнаружил пруд. Мальчишки в лодке, широкой, как телега, плавали по пруду, а на берегу – Боже мой! – стоял Володька Кнопф с сачком и заунывно ругался. У меня не было голоса позвать его. Я бросил наземь свою сумку и сел рядом.

Шагов я не слышал. Знакомые руки охватили голову, я поднял веки.

Оленька стояла передо мной на коленях. Не было рыданий, всхлипываний, просто слезы сыпались.

– Подожди, – сказала она, – подожди минуточку.

И тут же барышня Куус оказалась рядом с ней. Мы молчали, тесно сдвинув головы, и слышно было, как слезы стучат по моей сумке.

Наконец, я качнулся назад и взглянул на них.

– Отчего ругается Кнопф? – спросил я.

– Потом, – сказала Ольга, – все потом.

И барышня Куус, обняв ее за плечи, сказала:

– У нас много времени. Мы расскажем друг другу все, что было.

Приближались Володькины шаги.