Элис Клэр

«Пепел стихий»

Ричарду и Линди Хилльер,

хозяину и хозяйке нынешнего Аквина

Estuans interius

ira vehementi

in amaritudine

loquor mee menti

factus de material,

cinis elementi,

similis sum folio,

de quo ludunt venti.

Carmina Burana: cantiones profanae

Изнутри сжигаемый

Гневом небывалым,

С горечью посетовал

Я душе усталой:

«Прах стихий и пепел —

Вот мое начало.

Я несусь по ветру,

Словно листик малый».

Кармина Бурана, песня 11, «Изнутри сжигаемый…»

ПРЕЛЮДИЯ

Ссылка на карту Аббатства Хокенли и Юго-Восточной Англии:

http://oldmaglib.com/book/c/Clare_Alys__Ashes_Of_The_Elements(Hawkenlye-2)_map.jpg

В полночь в глубоком безмолвии леса раздался звук, которому там неоткуда было взяться.

Мужчина поднял голову и постарался сдержать хриплое, затрудненное от напряжения дыхание, чтобы прислушаться.

Подождал.

Тишина.

Поплевав на руки и готовясь вновь приняться за работу, он усмехнулся. Это все его воображение. Или, может, какая-то ночная тварь, совсем безобидная, покинула свое жилище. А его волнение плюс все эти мрачные россказни о Великом лесе довершили дело.

Покачав головой и дивясь собственной глупости, он возобновил свое занятие. Мешок уже стал приятно увесистым; еще немного, и…

Снова послышался тот же звук.

На этот раз он длился дольше.

Мужчина выпрямился. От изнурительного труда на лбу выступили капли пота; неожиданно спина похолодела, а влажная кожа покрылась мурашками. Как прозрение, в голове мелькнуло: «Не в добрый час я здесь оказался». В душе словно проснулось какое-то темное и древнее воспоминание. С мучительным страхом он осознал, что лесные заросли — неподходящее место для пребывания в полночь. Никто не отваживался ходить сюда в это время, и на то были очень веские причины.

Мужчина решительно оборвал эти страшные мысли, прежде чем они лишат его самообладания. Осторожно положил топор, которым рубил толстые корни и комель поваленного дуба, выбрался из ямы, вырытой им под величественным вековым деревом, собрался с духом и пополз, прячась в зеленом ковре стелющихся растений, в ту сторону, откуда доносился таинственный звук.

Потому что если кто-то дурачится, развлекаясь за его счет, — что ж, он даст ему понять: это совсем не смешно. А если Сиф и Юэн (проклятье на их глаза!) подкрались и следят за ним — за ним, мозгом всей затеи! — тогда он им покажет, он…

Звук стал громче, он упрямо нарастал, так что мужчина уже не мог не замечать его и не мог уверить себя, что это розыгрыш Сифа и Юэна.

Сиф и Юэн не сумели бы издать подобный звук. И вообще, с трудом верилось, что какой-либо человек был способен на это.

Мужчина остановился и замер на месте. А в тот миг, когда монотонное, странное, жуткое бормотание, казалось, подмяло и поглотило его, он перестал не только двигаться, но и думать.

…И вдруг почувствовал, что улыбается. Ах, но какая славная песня! Похоже на церковный гимн, на чудесную мелодию, исполняемую монастырским хором, только еще лучше. Словно поют ее не мужчины и женщины, а далекие холодные звезды.

Почти не осознавая, что делает, мужчина снова стал двигаться вперед. Только теперь он больше не пробирался тайком через заросли — очарованный, он подчинился призыву, который вряд ли был доступен его пониманию. Расправив плечи, высоко держа голову, он шагал мимо древних деревьев, через молодую зеленую поросль, к открытому пространству, которое видел впереди.

И вдруг остановился как вкопанный.

Широко распахнув глаза, с пересохшим ртом, он, не отрываясь, смотрел на невероятное зрелище. Полная луна сияла прямо над поляной, и место действия, словно нарочно, было залито ее ярким светом. В бесконечном изумлении мужчина водил глазами из стороны в сторону.

Раньше он никогда не верил этим россказням! Отмахивался от них, как от бестолковой болтовни глупых старух. Таких, как его родная мать. А позже — жена, что вечно пыталась отговорить его от вылазок в великий Уилденский лес, особенно по ночам. Она ворчала без остановки, пока не получала доброго тумака. Но даже когда он лупил ее — в этот, последний раз он сломал ей нос, — она продолжала бухтеть. Мол, не ходи туда, это опасно, мало ли что может случиться, а что если вдруг…

Ха! Он ей покажет! Ей и остальным! Они сразу заткнутся, когда узнают, что он тут обнаружил!

Но в любом случае, даже если в старых легендах и есть доля правды, на деле все оказалось совсем не так. Разве он не стоит здесь в эту самую минуту? Разве не видит все своими собственными глазами?

Ладно, он им растолкует! Провалиться ему на этом месте! Уж он…

Внезапно мужчина ощутил устремленный на него взгляд. Ощутил столь явственно, словно его ударили. Хвастливые мысли внезапно оборвались, и одно-единственное слово пронзило его оцепеневший разум. Оно сорвалось с уст, как вопль агонии: «НЕТ!»

Повернувшись, он помчался прочь от поляны, перепрыгивая через кусты ежевики и кочки густой жесткой травы. Он бежал, тяжело дыша, хватая ртом воздух, спотыкаясь, и слышал за спиной звуки погони.

На бегу мужчина украдкой бросил быстрый взгляд через плечо.

Никого.

Никого? Но он же слышал!

Изо всех сил напрягая мышцы ног, мужчина продолжал бежать. О Боже, но теперь ОНО — они? — казалось, было повсюду вокруг него. Бесшумно, тайком, зловеще ОНО окружало его таким ощущением угрозы, что его хриплые вздохи и всхлипывания превратились в возгласы ужаса.

И он по-прежнему никого не видел!

Сердце бешено колотилось, ноги и легкие были словно в агонии, но мужчина все подгонял и подгонял себя. Сколько он пробежал — полмили, милю? — он понятия не имел. Деревья стали тоньше. Ах, ну да, конечно! Еще чуть-чуть — еще совсем немного! — и он окажется на открытом месте — на травянистой опушке этого страшенного леса, в чистом холодном сиянии луны…

Впереди забрезжил свет. Мужчина бежал, изнемогая от отчаяния, а мир за пределами леса безмятежно спал. Когда мужчина миновал последние деревья-исполины, он даже смог увидеть крест над церковью аббатства Хокенли.

«Боже, помоги мне, Боже, помоги мне, Боже, помоги мне», — бормотал мужчина до тех пор, пока слова не потеряли смысл. Внезапно он оказался на опушке, и после темноты под кронами деревьев ему показалось, что от луны было светло, как днем.

Ах, слава Богу. СЛАВА БОГУ!

Теперь он спасен, и…

Но что это? Где-то рядом, совсем близко — тонкий свист… Ближе, еще ближе…

Боль от вонзившегося в тело дротика была сильной, но короткой. Оружие бросили с беспощадной точностью, острый наконечник пронзил сердце.

Мужчина был мертв еще до того как ударился о землю.

СМЕРТЬ В ТРАВЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В маленькой комнате — рабочем кабинете и святая святых аббатисы Хокенли — Элевайз подалась вперед, чтобы вновь наполнить кружку своей гостьи.

— Могу я предложить вам еще немного? — спросила она. — Этот напиток хорошо восстанавливает силы, а я думаю, что вам…

Она запнулась. Едва ли учтиво напоминать собеседнице, что той не помешает укрепить свои силы.

— Ты имеешь в виду, что мне предстоит долгое и утомительное путешествие, а я уже далека от первого цветения юности? Ах, аббатиса, как ты права и в том, и в другом!

Женщина невесело рассмеялась и подвинула кружку.

— Да, налей мне еще. Это ваше питье восхитительно.

Облегченно вздохнув, аббатиса выполнила просьбу.

— Рецепт сестры Евфимии, — пояснила она. — Наша больничная сестра знает толк в целебных травах. Это вино она делает из бальзамника, тимьяна и меда. Оно пользуется успехом у ее пациентов.

— Не сомневаюсь.

Взглянув на аббатису, гостья продолжила:

— Я даже осмелюсь предположить, что кое-кто из них не прочь продлить свой недуг, чтобы подольше получать этот щедрый дар сестры Евфимии.

— Может быть, — согласилась Элевайз. — Хотя, честно признаться, самое любимое лекарство здесь — наша драгоценная святая вода.

— Ах да, святой источник.

Пожилая женщина вздохнула.

— Ты знаешь, сегодня утром я собиралась помолиться в Святыне Пречистой Девы Богородицы внизу, в долине. Но боюсь, у меня нет на это времени.

Аббатиса Элевайз не хотела выглядеть бестактной и назойливой, хотя знала, как ее гостья относится к общине в Хокенли, особенно к чудотворному источнику, которому аббатство было обязано своим существованием. В конце концов, именно благодаря настойчивости этой дамы их монастырь и был столь велик. И еще в большей степени ее заслугой было то, что аббатство возглавляла женщина.

— Неужели вы не можете выделить хотя бы полчаса? — мягко спросила Элевайз. — Неужели мир не подождет вас, моя леди, хотя бы раз в кои-то веки, пока вы заняты чем-то исключительно ради собственного удовольствия?

Гостья с грустью посмотрела на аббатису. Усмехнувшись, королева Алиенора ответила:

— Нет, аббатиса. Боюсь, мир слишком нетерпелив.

В маленькой комнате воцарилось короткое и, как показалось Элевайз, дружеское молчание. Украдкой взглянув на собеседницу, она заметила, что Алиенора закрыла глаза. Королева откинулась на спинку массивного деревянного, похожего на трон кресла — конечно же, кресло принадлежало Элевайз, но аббатиса охотно примостилась на маленьком стульчике, чтобы предоставить гостье наибольшие удобства, которые только мог позволить монастырь. Элевайз подумала, что лицо королевы, все еще прекрасное, было немного бледным.

«Даже если у нее нет времени посетить Святыню, — решила Элевайз, — мы должны хотя бы накормить ее перед отъездом». Бесшумно поднявшись, она подошла к двери, открыла ее и поманила пальцем стоявшую в ожидании монахиню.

— Да, аббатиса? — взволнованно, отозвалась сестра Анна. Как и все монахини, она понимала, что визит матери короля — большая честь для аббатства. Любовь к Алиеноре в общине была столь велика, что сестра Анна — как и любая другая — прошла бы босиком по раскаленным углям, если бы на то была воля королевы.

Элевайз предостерегающе поднесла палец к губам.

— Тише. Королева отдыхает, — шепотом сказала она. — Сестра, не могли бы вы сходить в трапезную и попросить сестру Базилию приготовить легкий завтрак? Королева выглядит такой усталой, — добавила она, отчасти обращаясь к самой себе.

— Я сделаю это с радостью! — прошептала в ответ сестра Анна. — Бедная леди! Еще бы, все эти переезды, да к тому же в ее возрасте! Знаете, ей бы лучше…

— Завтрак, сестра… — терпеливо напомнила Элевайз.

— Да, аббатиса. Простите, аббатиса.

Сестра Анна покраснела и спешно удалилась.

Элевайз вернулась в маленькую комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Почти все, что она делала, аббатиса делала тихо, со спокойным изяществом, о котором сама и не догадывалась. Даже большая связка тяжелых ключей не звенела у нее на поясе — во время ходьбы аббатиса придерживала ее рукой, не давая ключам ударяться друг о друга.

Когда Элевайз снова уселась, королева Алиенора открыла глаза и взглянула на нее.

— Ты слишком велика для этого стульчика, — заметила она.

— Мне удобно, — солгала аббатиса. — Моя леди, я взяла на себя смелость распорядиться, чтобы для вас приготовили угощение. Даже если вы должны покинуть нас, проведя здесь всего лишь одну ночь, у вас ведь найдется хотя бы несколько минут, чтобы поесть, перед тем как вы продолжите путь?

Алиенора улыбнулась.

— Ты очень заботлива, — проговорила она. — Что же, несколько минут, конечно, найдется. — Она поменяла положение в кресле, поморщившись от боли. — Твоя монахиня была права. Я слишком стара для всех этих обязанностей.

— О, простите, — поспешно произнесла Элевайз. — Ей не следовало говорить так непочтительно.

— Непочтительно? Нет, аббатиса, я уловила в ее словах только доброту.

Почувствовав мягкий укор, Элевайз сказала.

— Я лишь имела в виду, что нам не следует болтать о том, как Вашему величеству угодно распоряжаться своим личным временем.

Даже для Элевайз эта маленькая речь прозвучала напыщенно и раболепно, поэтому ее ничуть не удивило, что Алиенора неожиданно рассмеялась. Подняв глаза на королеву, Элевайз смущенно улыбнулась и повторила:

— Простите.

— Итак, мне следует принять к сведению, — проговорила Алиенора, — что в моем бесконечно любимом уединенном пристанище, так удобно расположенном между Лондоном и побережьем, аббатиса, — она встретила взгляд Элевайз, — между прочим, также любимая мною, вдруг начинает говорить, как какой-нибудь льстивый подданный, ищущий моего покровительства. — Резко подавшись вперед, королева произнесла: — Элевайз, пожалуйста, никогда не становись похожей на других.

Не совсем понимая, что королева имеет в виду, аббатиса тем не менее ответила:

— Да, моя леди. Хорошо. — Послышался робкий стук в дверь. Элевайз сказала: «Войдите!», — и в комнату проскользнула послушница из трапезной с большим оловянным подносом в руках.

— Еда для Ее святейшества, — прошептала девушка.

— «Величества» вполне достаточно, — спокойно заметила Алиенора. — Я не папа римский, я просто королева. — На мгновение она нахмурилась. — А теперь — королева-мать, — добавила Алиенора едва слышно.

В течение последних суток Элевайз испытывала непреодолимое желание задать королеве десятки вопросов, но удобный случай так и не представился. Она смогла узнать лишь самое основное. Сейчас, наблюдая за тем, как королева стремительно уничтожает аппетитную и красиво поданную еду — сестра Базилия положила на край подноса веточку цветущего шиповника, — Элевайз дождалась, когда последний кусочек хлеба исчезнет вместе с последней каплей подливки, и лишь после этого спросила:

— Вы думаете, брак будет удачным, моя леди? Алиенора вытерла губы и откинулась на спинку кресла.

— Удачным? — Она слегка пожала плечами. — Это зависит от того, аббатиса Элевайз, что ты подразумеваешь под словом «удачный». Если ты имеешь в виду, будет ли этот союз плодотворным, я могу лишь сказать, что молюсь об этом день и ночь. Если же ты хочешь знать, будут ли мой любимый сын и его молодая жена наслаждаться обществом друг друга, то вот мой ответ: я глубоко сомневаюсь в этом.

— Ах, — тихо молвила Элевайз. Поразмыслив, она поняла, что сказать ей больше нечего.

— Но без этого союза никак нельзя! — воскликнула Алиенора. — Едва я увидела Беренгарию, я сразу поняла, что она совсем не идеальная невеста для Ричарда. Только что я могла поделать? — Она развела тонкие, отягощенные массивными кольцами, руки, повернув их ладонями вверх. — Уже почти два года Ричард — король Англии, хотя он и провел за это время на родине не больше четырех месяцев.

Алиенора яростно сжала правую руку в кулак и ударила по длинному рабочему столу, который стоял перед креслом Элевайз.

— Крестовый поход, вечно крестовый поход! — почти закричала она. — Сначала мой сын оттолкнул от себя подданных этой позорной продажей должностей, затем понесся во Францию, чтобы принять суму и посох пилигрима! Устроил короткую передышку, пока делал смотр судам своего бесчисленного флота, — и отправился в Святую Землю! — Большие темные глаза Алиеноры сверкали от гнева. — Элевайз, у него не возникло ни тени мысли, ради чего он оставляет правление страной на кого-то другого! Ни малейшего беспокойства, хотя еще до его отъезда пошли сплетни, что он и не собирается возвращаться! Что он бесконечно далек от того, чтобы посвятить себя великому делу управления Англией! Что его честолюбивый замысел — стать следующим королем Иерусалима!

— О нет! — воскликнула Элевайз.

На самом деле эти слухи не были для нее в новинку; они достигали аббатства и раньше, даже не раз. Были пересуды и похуже: кое-кто мрачно поговаривал, что правление короля Ричарда с того самого дня, как он взошел на трон, было настолько неразумным, что возникают сомнения в ясности его рассудка. Что король страдает от какой-то загадочной болезни, которая губит и тело его, и разум и, вероятно, убьет короля раньше, чем закончится крестовый поход. Элевайз твердо решила, что не будет доводить эти слухи до ушей королевы.

Разумеется, не будет — прекрасные глаза Алиеноры и так полыхали яростью.

— Почему, ну почему он настаивает на этом походе? — продолжала Алиенора. — Какое дело обыкновенному англичанину до того, кто управляет Святым Городом?

— Я убеждена… — начала было Элевайз.

Алиенора пристально смотрела на нее.

— Элевайз, не пытайся сказать, что у тебя нет ни капли сомнения, — прервала она. — Конечно, весьма похвально придерживаться мнения, что городом Нашего Господа должны править исключительно христиане. Но я не могу поверить, что ты действительно считаешь, будто стремление вернуть Иерусалим стоит всех этих усилий. А расходы, аббатиса?! Не говоря уже о страданиях, потерях, лишениях… О смертях!

Лицо королевы побледнело и осунулось, словно она воочию представила, что именно может случиться с ее любимым сыном.

Элевайз придвинулась к ней.

— Ваш сын — великий человек, моя леди, — мягко произнесла она. — Необыкновенно храбрый и искусный воин, даже если… — она умолкла.

— Даже если это все, что он есть? — спросила Алиенора.

— Но какой человек! — в отчаянии от своей оплошности Элевайз вложила в эти слова всю искренность, на которую была способна.

— Видишь ли, Элевайз, — продолжила Алиенора, словно не заметив растерянности аббатисы, — Ричард — мужчина до мозга костей. Он, как ты сама сказала, воин. Его место в армии. Его место — во главе армии, чтобы вести ее к победе!

— Аминь, — отозвалась Элевайз.

— Конечно, и я участвовала в крестовых походах, — проговорила Алиенора, смягчаясь. — Когда была замужем за этой вздорной старой бабой, Людовиком Французским.

— Ну и ну… — пробормотала себе под нос Элевайз.

Следовало ли ей слушать это? Не измена ли это — внимать, как один монарх хулит другого, даже если тот другой уже умер?

— Давно это было, в тысяча сто сорок седьмом году, — заговорила Алиенора, и задумчивая улыбка осветила ее лицо. — Прекрасное было время. Людовик не хотел, чтобы я ехала, но что он хотел и чего не хотел — это никогда не имело значения. — Она звонко рассмеялась. — А знаешь, Элевайз, ведь один молодой и богатый сарацинский эмир хотел на мне жениться! Возможно, я приняла бы его предложение, если бы Людовик не тащился следом. — Королева вздохнула. — О чем я говорила? Ах, да! Лихорадка крестового похода. Понимаешь ли, моя дорогая, — она вытянула руку и довольно ощутимо похлопала Элевайз по плечу, словно стремясь удостовериться, что та внимательно слушает, — я вижу это так: есть гораздо более значимые вещи, которыми Ричарду следует заняться. Освобождение Святой Земли бледнеет по сравнению с важнейшими вопросами сохранения короны.

— Но теперь, благодаря усилиям Вашего величества у короля Ричарда есть жена, — заметила Элевайз.

— Да, это так, — согласилась Алиенора. — Ах, что это была за поездка! — Но затем, словно поток ее мыслей сменил направление, она заговорила совсем о другом: — Естественно, Ричард не мог жениться на Алисе Французской, как бы сильно король Филипп ни настаивал на том, чтобы выдать за него свою сестру. Пусть они были обручены, Ричард все равно не взял бы Алису в жены. Это и стало причиной ссор между Ричардом и Филиппом, когда они отправились в Святую Землю.

— Да, конечно, — быстро проговорила Элевайз.

Королеве не было необходимости бередить старые раны, объясняя, почему Ричард не мог жениться на Алисе; Элевайз все знала. Но Алиенора тем не менее продолжала:

— Она была порченым товаром, эта Алиса. Другой мой муж, покойный король Генрих, соблазнил ее, и она забеременела, хотя тому маленькому бастарду, который появился на свет, хватило благоразумия покинуть сей мир.

Яростное негодование и оскорбленная гордость отчетливо отразились на лице пожилой женщины.

«О, моя леди, — подумала Элевайз, — не огорчайте себя воспоминаниями о том, что уже далеко в прошлом!»

— Неподходящая невеста для моего сына, — произнесла Алиенора, с видимым усилием овладев собой. — Пусть даже церковь, как мне сказали, разрешила союз между Алисой и Ричардом, но чтобы мужчина женился на отвергнутой любовнице родного отца — по мне, это отдает инцестом.

— Я понимаю, — ответила Элевайз. Тактично пытаясь сменить тему, она спросила: — А что Беренгария Наваррская, моя леди? Она действительно так прекрасна, как о ней говорят?

— Прекрасна? — королева задумалась. — Нет. Она довольно бледна и невзрачна. Когда я приехала ко двору ее отца в Памплону и впервые взглянула на Беренгарию, признаюсь, я была немного разочарована. Но много ли значит внешность? Кроме того, выбор был невелик — Ричард связан кровным родством с большинством юных девушек из королевских семей Европы, и Беренгария — одна из немногих, кто годится ему в жены. В любом случае, он отзывался о ней с симпатией — Ричард видел ее на рыцарских турнирах у короля Санчо, в которых участвовал несколько лет назад, — и посвятил Беренгарии немало прелестных стихов. Даже если она не красавица, она добродетельна и образованна.

Наступила короткая пауза, словно они обе подумали об одном и том же: добродетель и образованность едва ли способны сделать женщину привлекательной для Ричарда Львиное Сердце. На мгновение их взгляды встретились. Алиенора тихо сказала что-то, слишком тихо, и Элевайз не была уверена, что точно расслышала слова королевы. Но ей показалось, что это было: «Не люблю женщин, которые ничего собой не представляют».

— Потом вы провезли ее через весь юг Европы, чтобы она встретилась со своим женихом, — поспешила заметить Элевайз, дабы нарушить неловкое молчание. — Боже мой, что это, наверное, было за путешествие! Говорили, вы пересекли Альпы в середине зимы?

— Да, — ответила Алиенора не без гордости. — И я должна отдать Беренгарии должное — ни слова жалобы, даже когда наш путь был действительно ужасен. Снег, пронизывающий холод в жилищах, вши, несоленая пища, всевозможные опасности большой дороги — Беренгария перенесла все это молча, с высоко поднятой головой. В отличие от большинства наших сопровождающих, могла бы я добавить! Они-то все без исключения охали и стонали, напоминая толпу слезливых престарелых дам.

— А когда вы наконец встретились с королевским отрядом в Сицилии, был уже пост, поэтому свадьба не могла состояться, — добавила Элевайз, пересказывая то, что королева ей сообщила ранее.

— Я передала Беренгарию под опеку моей дочери Иоанны и сказала, что девушка должна выйти замуж за Ричарда во время следующей стоянки на Кипре, — продолжала Алиенора. — Надежные люди сообщили мне, что они поженились весной.

— Я желаю им счастья, — сказала Элевайз.

— Как и я, — с жаром согласилась Алиенора. — Как и я.

— А теперь вы возвращаетесь во Францию, Ваше величество?

Элевайз показалось разумным увести Алиенору от размышлений о том, что шансы на удачный брак ее сына были, видимо, невысоки.

— Да. Но не раньше завтрашнего дня. Сегодня я остановлюсь у моей близкой подруги Петрониллы де Севери. Точнее, Петрониллы Дюран — теперь я должна называть ее так, потому что недавно у нее появился муж. — Королева помедлила. — Молодой муж. И я должна признать, как это ни больно, у этого брака столь же мало шансов быть счастливым, как и у брака моего сына.

Неловкость и удивление Элевайз от откровенности Алиеноры исчезли. Теперь она чувствовала лишь глубокое уважение королевы. Разве Алиенора не говорила раньше, что Хокенли — одно из ее любимых мест? Если королева считала так потому, что только здесь, в уединении аббатства, она могла открыто говорить о своих заботах, — что ж, лучшее, что Элевайз была в состоянии сделать — это участливо и тактично внимать ей.

— Вы подчеркнули молодость мужа вашей подруги, — сказала она. — По-вашему, это может повлиять на брак?

— О да, — ответила Элеонора. — Петронилла — богатая женщина, отец очень хорошо обеспечил ее, но даже те из нас, кто любит ее искренне, не смогли бы назвать Петрониллу привлекательной. Она высокая, худая, с невыразительным лицом и с губами столь тонкими, что они почти исчезают, когда женщина стареет. А дорогая Петронилла действительно стара.

— Какая у них разница в возрасте? — спросила Элевайз.

— Полагаю, Петронилле сорок два. Возможно, больше. А Тобиас Дюран вряд ли старше тридцати. Или даже моложе.

— О Господи! — машинально проговорила Элевайз.

— В самом деле «о Господи», — согласилась Алиенора. — К тому же все говорят, что он красивый мужчина — высокий, статный.

— Но раньше он жил в бедности? — предположила Элевайз. Казалось, не было иных причин, которые могли побудить такого мужчину жениться на невзрачной женщине намного старше его.

— Ты снова права, — королева вздохнула. — Я сомневаюсь, что она сможет удержать его. Скорее всего, она слишком стара, чтобы родить ему сына, а лишь это смогло бы обеспечить его постоянство. Хотя, раз он получил доступ к ее богатству…

Алиенора не закончила свою мысль. Но в этом не было необходимости.

«Какой печалью может обернуться жизнь человека, соединившегося узами брака с неподходящим партнером, — размышляла аббатиса. — А с другой стороны, какое счастье, если выбор удачен!»

Элевайз вспомнила своего покойного мужа. Иво тоже был красавцем, высоким и широкоплечим, как этот авантюрист Тобиас. А каким веселым!

В ее памяти вдруг ожило воспоминание. Они с мужем вынуждены были терпеть бесконечный визит одного из дальних родственников Иво. И вот однажды супруги тайком выскользнули из собственного дома, прихватив с собой еду и питье, и направились к реке, чтобы провести там, в полном уединении несколько блаженных часов. Иво разделся и полез в воду, а когда обсыхал на берегу, пчела ужалила его в левую ягодицу.

— Что это тебя так развеселило, аббатиса? — Ледяной тон королевы тотчас вернул ее к реальности.

Вспомнив, о чем они с Алиенорой только что говорили, Элевайз поспешила объяснить свою улыбку. К счастью, образ благородного рыцаря, лежащего на животе, пока жена извлекает из его зада пчелиное жало, развеселил и королеву.

— Я вспоминаю, что, когда я назначала тебя аббатисой, ты упомянула о своем замужестве, — сказала Алиенора. — Очевидно, это был счастливый брак?

— Да.

— И у тебя, кажется, были дети?

— Да.

— Дочери?

— Сыновья. Двое.

— А… — Королева оборвала себя.

Некоторое время обе женщины, королева и аббатиса, сидели в молчании. Элевайз подумала, что, быть может, Алиенора тоже вспоминает о своих сыновьях.

Вскоре снова послышался стук в дверь. Элевайз поднялась, чтобы открыть, и перед ней предстала монахиня-привратница. Вытянув шею, чтобы хоть мельком взглянуть на королеву, сестра Эрсела доложила:

— Аббатиса, за королевой прибыл кортеж. Мужчина говорит, что он Тобиас Дюран и что он приехал со свитой, дабы сопроводить Ее величество к нему домой.

— Со свитой, — пробормотала королева. — Неужели он не понимает, что у меня уже есть свита? Две свиты лишь поднимут вдвое больше пыли.

— Вероятно, его прислала леди Петронилла, — проницательно заметила Элевайз. — Наверно, ей очень хотелось произвести впечатление на Ваше величество видом ее прекрасного молодого мужа во всем великолепии, во главе отряда его собственных людей.

Алиенора посмотрела на нее.

— Думаю, ты опять права, — сказала она.

Сестра Эрсела с порога наблюдала за ними.

— Скажите Тобиасу Дюрану, что мы немедленно присоединимся к нему, — распорядилась Элевайз.

— Да, аббатиса.

И, взглянув на прощание на королеву, сестра Эрсела поспешила прочь.

Элевайз встала рядом со своей царственной гостьей, готовая помочь, если возникнет необходимость, но стараясь не слишком показывать это.

Однако Алиенора и не пыталась скрыть, что нуждается в помощи. Она просто сказала:

— Дай мне руку, Элевайз. От такого долгого сидения у меня все тело затекло.

Когда они медленно вышли из комнаты и через внутренний двор направились туда, где Тобиас и его отряд уже смешались с сопровождающими королевы, Алиенора наклонила голову к Элевайз и тихо сказала:

— Благодарю тебя, аббатиса.

Не было никакой необходимости спрашивать, за что. Элевайз ответила:

— Это я благодарна вам, моя леди.

— Я вернусь сюда, — сказала Алиенора, — и если мой распорядок позволит, я пробуду с вами намного дольше, чем день и ночь.

— Аббатство в вашем распоряжении, — ответила Элевайз. — Ничто не может доставить нам большего удовольствия, чем видеть Ваше величество в качестве нашей гостьи.

— И мне ничто не может доставить большего удовольствия, — проговорила Алиенора. — Но еще не время делать то, что мне нравится.

Когда обе женщины приблизились к ожидающим их дамам, мужчинам и лошадям, Элевайз почувствовала — в этом не было никаких сомнений, — что королева горячо пожала ей руку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Элевайз постояла немного, наблюдая, как процессия медленно исчезает вдали, спускаясь вниз по дороге. Как и предсказывала Алиенора, все эти всадники действительно подняли такой столб пыли, что стало трудно дышать. Элевайз отложила возвращение в стены аббатства, решив глотнуть немного свежего воздуха, и быстрыми шагами направилась по тропинке, ведущей в лес.

Тепло раннего июня заставило полевые цветы распуститься, и нежный сладкий аромат, казалось, наполнял воздух. Где-то рядом пел дрозд. Ах, как прекрасно жить! Элевайз расправила плечи и, энергично размахивая руками, ускорила шаг. Приблизившись к первым деревьям на опушке, она решила, что далеко не пойдет — в лесу всегда было слишком сумрачно и прохладно, даже в июне солнечные лучи не проникали сквозь густые заросли. Она лишь прогуляется немного вокруг, милю или около того, не больше, а потом…

Она почти наступила на него.

Отпрянула, отдернув подол широкого монашеского одеяния, чтобы не замочить его в крови, залившей молодую зеленую траву, она прижала руку ко рту и еле сдержала возглас ужаса.

Мужчина был мертв. В этом не могло быть сомнения. Он лежал лицом вниз, и длинное древко дротика торчало из его спины. Судя по углу наклона, острие, глубоко вошедшее в тело, должно было пронзить сердце.

На нем была простая одежда селянина. Штаны из грубой ткани не подходили по размеру, а туника была покрыта заплатами и заштопана. Причем заштопана аккуратно — мелкие стежки явно были нанесены умелой и заботливой рукой.

«Наверно, у него есть жена, — подумала Элевайз. — А может, любящая мать. Бедная женщина будет горевать, когда узнает! Если это жена, ее ждет потеря супруга и кормильца. Печальный день наступит для нее, кем бы она ни была».

Немного придя в себя, аббатиса задумалась о том, что этот человек мог делать на окраине леса? И долго ли он был здесь? Неужели, пока она и ее монахини несколько дней занимались своими обычными делами, этот несчастный лежал мертвым менее чем в полумиле от аббатства?

Элевайз наклонилась, коснулась его шеи и не могла не заметить грязь. В засаленных волосах копошились вши — но разве они не оставили бы тело, если бы мужчина был мертв довольно долго? Несомненно, этих маленьких кровопийц привлекает только свежая, незастывшая кровь… Тело сохранило видимость тепла, но Элевайз поняла, что причиной тому лучи солнца, падающие сквозь ветви деревьев. Она осторожно приподняла одну из раскинутых рук мужчины: трупное окоченение, настигающее мертвых, уже началось.

Значит, он умер прошлой ночью?

Элевайз стояла над телом, хмурясь все больше и больше. Потом она резко повернулась. Спеша в аббатство, она думала: «Я должна найти помощь. Я должна известить шерифа. Этими делами обязан заниматься он».

Вскоре Элевайз почти бежала — не слишком достойный способ передвижения для аббатисы, но она не обращала на это внимания. Элевайз думала: как удачно, что об этой смерти — этом убийстве — не стало известно во время визита королевы Алиеноры. Иначе поднялся бы переполох, и королева и аббатиса лишились бы возможности насладиться их маленьким уединенным tete-a-tete.

Вслед за этой мыслью пришла другая: едва ли уместно радоваться таким вещам, когда человек лежит мертвый, жестоко убитый. Стыд и раскаяние прибавили скорости ее движению. Элевайз подобрала юбки и бегом помчалась по тропинке к аббатству.

* * *

Шериф Гарри Пелем был личностью крайне неприятной.

Пока он разглагольствовал по поводу убийства, аббатиса изо всех сил сдерживала раздражение.

Во-первых, ей приходилось выслушивать его мнение, излагаемое столь высокопарно, как будто только он один мог быть прав, а она, всего лишь женщина, не могла внести никакого весомого вклада в расследование. Во-вторых, Элевайз было трудно терпеть само его присутствие в ее комнате.

Он был здоровяком. Приземистым, коренастым, с грудью, напоминавшей бочонок. Его короткие ноги, казалось, едва могли поддерживать вес остального тела, облаченного в потертую кожаную накидку поверх туники. Он то и дело выпячивал грудь, привлекая внимание к следам былых битв, покрывавшим крепкую кожу накидки, словно хотел сказать: «Смотрите! Вот каким опасностям подвергает меня мой долг! Вот какие удары дубин и выпады мечей должен был я отразить!»

Очевидно, его было нелегко уговорить оставить у ворот меч и нож. Элевайз рассказали, как сестра Эрсела добилась этого. Вышедшая из себя, похожая на курицу с взъерошенными перьями, она настаивала на своем и кричала Гарри Пелему, что, вне зависимости от того, шериф он или нет, никто не внесет оружие в святую обитель Господа.

Еще одна наблюдательная монахиня — больничная сестра Беата, которая всегда была очень внимательна, — также сообщила аббатисе, что меч Гарри Пелема был чем-то испачкан, а его нож выглядел так, словно им недавно резали мясо.

«И этот бестолковый человек, — думала Элевайз, слушая его громогласные рассуждения, — наш единственный защитник закона и порядка. Может быть, он весьма деятелен… Он должен быть таким, — поправила она себя, — раз он назначен Клерами в Тонбридже, а они конечно же не потерпят расхлябанности среди своих служилых, но… о, какой же он болван!»

— Само собой, — говорил Гарри, раскачиваясь на деревянном стульчике, так что его задние ножки протестующее скрипели, — само собой, Хамм Робинсон был известным преступником. Что до меня, я совсем не удивился, что кто-то наконец прикончил его, о нет, ничуть, ха, ха, ха!

Даже ради спасения собственной жизни Элевайз не смогла бы признать это забавным. Она холодно переспросила:

— Преступник, шериф? И что он натворил?

Гарри Пелем потянулся к аббатисе, словно собирался поведать ей тайну. В складках, пролегших между крыльями его мясистого носа и щеками, виднелись точки угрей, а в бровях и волосах надо лбом белели жирные масляные хлопья.

— Ну, сестра, он же был браконьер!

— Браконьер, — повторила она. — Да, шериф, это действительно опасный человек.

Пропустив мимо ушей иронию, Гарри Пелем кивнул:

— Именно, сестра, опасный, даже отчаянный, все так.

Он замолчал, словно не зная, как продолжить. Элевайз не сомневалась, что шериф размышляет, сколько можно добавить вранья к тому, что он хочет рассказать. Снова приблизившись — аббатиса предпочла бы, чтобы он этого не делал: запах, исходивший от шерифа, никак нельзя было назвать свежим, — Гарри Пелем заговорил:

— Несколько раз я почти настигал его, да, было дело. Выслеживал его, поверьте, по всему этому старому лесу.

Он махнул рукой через плечо, показывая большим пальцем куда-то в сторону.

— Эх, но он был хитрый малый! Пробирался через кустарник как какой-нибудь дикий зверь, бесшумно и ловко. Думаю, он знал здешние места как свои пять пальцев. — Гарри Пелем покачал головой. — Мне так и не удалось сцапать его!

— Вероятно, он слышал, как вы приближаетесь, — сдержанно заметила Элевайз.

Шериф бросил на нее быстрый взгляд.

— Да, все может быть. А может, мне даже здорово повезло, что я так и не схватил столь отчаянного типа, как он! Очень может быть, я не сидел бы здесь, беседуя с вами, сестра, если бы это произошло!

— Да, — пробормотала Элевайз, — уверена, это была бы небывалая битва.

Она внимательно посмотрела на широкие плечи Гарри Пелема.

— Шериф, кажется, вы говорили, что он был могучего телосложения? — спросила Элевайз бесхитростно, подняв на него невинные глаза. — Я видела его только мертвым, поэтому мне трудно судить.

Некоторое время шериф только повторял: «гм…» и «ха!», затем едва слышно проворчал что-то.

— Что вы сказали, шериф? Я не совсем поняла.

— Я сказал, что он был достаточно крупным, — прорычал Гарри Пелем.

— А-а…

Элевайз опустила голову, чтобы спрятать улыбку. Затем, снова посерьезнев, спросила:

— Он был убит брошенным в спину дротиком. Оружие настигло его в тот миг, когда он убегал из леса, так?

Снова послышалось недовольное ворчание. Шерифа явно возмущало, что у аббатисы были какие-то сведения об этом деле, пусть даже самые незначительные. Он неохотно ответил:

— Да. Так все и было.

— И, исходя из этого, вы рискнули предположить, что он был убит… как вы сказали, шериф? Лесным народом?

— Да, Лесным народом. Здесь их так называют.

— И вам известно наверняка, что эти люди были в лесу прошлой ночью?

— Точно. Сейчас июнь, в этом все дело! Они всегда приходят сюда в июне. — Шериф насупился. — Ну, время от времени. Во всяком случае раньше приходили.

— Понятно.

Слова шерифа показались Элевайз слабым доказательством вины неведомого, до сих пор ни в чем не подозреваемого племени, даже если прежде эти люди в определенное время года располагались лагерем почти у порога аббатства.

— Но что если… Простите меня, шериф, если вам кажется, что я ставлю под сомнение ваши действия. Это лишь оттого, что убийство было совершено так близко, и…

— Что если один из этих людей повстречается с вами, сестра? — перебил ее шериф. — Да, понимаю. — Покровительственная улыбка скривила его мокрые губы. — Обратитесь ко мне, — сказал он важно. — Дабы утешить вас, могу сказать: я сделаю все, чтобы вы и ваши добрые сестры могли спокойно спать ночью в своих постелях!

— Вы очень любезны, — произнесла Элевайз. — Как я уже говорила, шериф, вы были в лесу, я правильно поняла? А вы нашли доказательства того, что этот самый Лесной народ недавно побывал здесь?

— Ну, я…

Шериф вновь сердито насупился. Скорее даже разозлился. Элевайз подумала, что хмурый взгляд и сердитое выражение лица, по-видимому, означают, что Гарри Пелем собирается солгать. Или, по крайней мере, улизнуть от ответа, утаив правду.

— Знаете, сестра, нет особого смысла искать следы Лесного народа. Они хитры и осторожны, они не срубают деревья и не ломают ветви, чтобы строить жилища. Похоже, они живут прямо так, под деревьями, а то и под открытым небом. Они были здесь всегда и всегда шли своим странным путем. Кое-кто поговаривает, они были здесь еще во времена римлян. — Вспомнив свою главную цель, шериф повторил: — Нет смысла искать улики. Никакого смысла. Хотя, конечно, я послал туда некоторых своих людей.

— Не сомневаюсь.

Очень правдоподобные слова!

— И они ничего не нашли.

Это было утверждение, а не вопрос. Гарри Пелем ухмыльнулся.

— Нет. Как я и сказал.

Элевайз медленно сложила руки ладонями вместе и оперлась подбородком о кончики пальцев.

— Итак, все, что мы имеем, — это мертвый браконьер, и вы убеждены, что его убили эти Лесные люди. А раз вы не смогли разыскать их, значит, их нельзя допросить. — Аббатиса посмотрела шерифу прямо в глаза и испытала не слишком благородное чувство удовлетворения, заметив, как он заерзал на стульчике. — Следовательно, у вас нет никаких доказательств их вины помимо вашей собственной уверенности?

Гарри Пелем быстро собрался с мыслями. Нахмурившись самым угрожающим образом, он заявил:

— Мне вполне хватает моей уверенности! — Но тут же, словно осознав неубедительность этого утверждения, добавил: — Хорошо, скажите мне, кто еще совершил бы такое? Ну давайте, скажите мне!

— Совершенно не зная ни человека, ни его жизнь, я, естественно, не могу ничего сказать, — спокойно ответила Элевайз. — Но ведь это ваша работа, шериф! Разобраться, как и где жил этот мужчина, были ли у него враги, есть ли кто-нибудь, кто выиграл от его смерти…

— Ха! — выдохнул Пелем, ударяя по воздуху, как будто хотел заорать: «Да поймите же наконец!» — Я знаю, кем он был. Это был, как я уже сказал, Хамм Робинсон. У него есть жена — худосочная, забитая, глупая женщина. Хамм держал ее в ежовых рукавицах и распускал руки каждый Божий день. Одному Господу известно, почему она не удрала от него как-нибудь темной ночью… А что до того, чем он занимался, — он был браконьером. — Пелем направил свой грязный палец на аббатису. — И это я уже говорил вам!

Он шумно вздохнул и продолжил:

— Если вы спросите меня, я скажу, что весь мир был только рад избавиться от него.

— Может быть, и так! — воскликнула Элевайз. — Но он был человеком, шериф! Он жил и дышал, пока кто-то не бросил ему в спину дротик и не убил его. Разве он не имеет права на правосудие, как любой другой?

Она могла поклясться, что Гарри Пелем почти сказал: «Нет». По крайней мере, это представлялось ей весьма вероятным. На его мясистом сальном лице снова появилось высокомерное выражение.

— Говорю вам, сестра, — заявил он, — если бы я мог, то сделал бы то, о чем вы просите: взял бы да и призвал к ответу это дикое племя. Арестовал бы их всех, притащил в суд, а кое-кого вздернул бы, — если бы только это было в моих силах! Но что поделаешь, если они исчезли? — Он захихикал. — Даже я не могу посадить под замок человека, если его тут нет, верно, сестра?

Элевайз подумала, что продолжать этот разговор нет смысла. Она не могла заставить шерифа делать то, чего ему не хотелось. Ни одно из ее слов не вызвало у него угрызений совести и не побудило к действию. Она намеренно продлила неловкую паузу. Затем, поднимаясь, произнесла:

— Что ж, прекрасно, шериф. Но, прошу вас, дайте мне знать, если ваше расследование приведет хоть к какому-нибудь результату.

Осознав, что его выпроваживают — судя по выражению лица шерифа, такой поворот не слишком пришелся ему по душе, — Гарри Пелем поднялся на ноги. Аббатиса открыла дверь, и он тяжело зашагал прочь.

— Вы можете забрать ваше оружие у ворот, — сказала ему Элевайз. — Не сомневаюсь, что сестра Эрсела позаботилась о нем. Всего хорошего!

Он буркнул что-то в ответ. Это могло быть тем же «Всего хорошего!», но с равным успехом могло оказаться и чем-нибудь другим, отнюдь не столь вежливым.

* * *

Убедившись, что Пелем ушел, Элевайз вышла из комнаты и через внутренний двор направилась в больничный покой, где попросила сестру Евфимию дать ей немного драгоценного, приправленного лавандой фимиама. Несмотря на все усилия думать о шерифе только хорошее, Элевайз, чувствовала неодолимое желание очистить комнату от последствий его пребывания.

* * *

В тот же день аббатиса вернулась на тропинку, ведущую в лес. Она обнаружила, что не так-то просто забыть об этом деле. Мужчина был жестоко убит совсем рядом с аббатством, она почти наступила на его тело. Казалось, не было ни малейшего шанса предать убийцу в руки правосудия, и Элевайз не видела никакой возможности что-либо изменить. Но и сдаваться она тоже не собиралась.

«Я должна взглянуть еще раз, — думала она, направляясь к опушке. — Вдруг мне удастся найти какую-нибудь улику, которую шериф и его люди проглядели. Всемогущий Господь непременно поможет мне».

Она нашла место, где лежало тело. На траве все еще виднелись пятна крови. Аббатиса сделала несколько шагов к лесу и подумала, что могла бы попытаться отыскать следы, оставленные ногой убегающего мужчины. А убийца? Он тоже бежал по следу своей жертвы? Должно быть, какое-то время он стоял неподвижно, чтобы бросить дротик…

Элевайз шла все дальше и дальше в глубокой тени деревьев, не зная точно, что ищет, но вскоре прекратила поиски, поняв, что это абсолютно безнадежно.

Она вернулась туда, где лежал мужчина. Трава в нескольких шагах от этого места была примята. Элевайз подошла поближе, чтобы посмотреть.

Там, среди изумрудной зелени, лежал дротик.

Кто-то — шериф Пелем? — вырвал его из спины убитого и отбросил в сторону. Наконечник и несколько дюймов древка все еще были липкими от крови.

Элевайз наклонилась и подняла оружие. Осторожно вытирая его о свежую молодую траву, она вдруг ощутила непонятную, но настойчивую потребность извиниться за такое осквернение.

Затем, когда дротик стал достаточно чистым, она внимательно осмотрела его. Наконечник был высечен из кремния.

Кремний?

Большую часть жизни Элевайз провела на Южном Даунсе и потому знала о кремнии все. Как-то дождливым днем один из ее братьев скуки ради решил сделать кремниевый нож и убедился, что обивать этот камень совсем не так просто, как может показаться.

Кто бы ни сделал этот наконечник, он был искусным мастером. Изделие было безукоризненно симметричным, а его форма — необыкновенно красивой. Наконечник походил на изящный лист какого-то дерева. Сколы по его краям были совершенны.

А острие — как у лучшего ножа.

Элевайз давно знала, как испытывать остроту орудия, поэтому она проверила наконечник дротика на лужайке с одуванчиками. Листья и стебли оказались срезаны, будто их никогда там не было.

«Наконечник из кремния, — размышляла аббатиса. — Но почему же кремний — в наш век превосходного оружия из металла? Неужели несчастный горе-шериф был прав и это убийство — действительно дело рук людей, живущих в лесу? Тех, которые пользуются тем же оружием, что и их далекие предки?»

Эта мысль вызвала дрожь ужаса во всем ее теле.

«А я стою здесь, — подумала она, — в десяти шагах от леса!»

Элевайз повернулась и поспешила в аббатство.

Но, в смятении или нет, она прихватила с собой дротик. Даже если в этом деле можно было поставить точку, аббатиса все-таки решила сохранить улику.

* * *

Вернувшись в свою комнату, она обнаружила, что лавандовый фимиам еще не прогорел и в воздухе до сих пор держится запах шерифа. От всех волнений пережитого дня у нее разболелась голова.

В довершение всего была пятница. А значит, на ужин будет карп.

Сдерживая кипящее раздражение, Элевайз пробормотала:

— Терпеть не могу карпа!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Жосс Аквинский быстро оглянулся в сторону дома: он хотел убедиться, что невестка не наблюдает за ними. Потом он поднял своего племянника и посадил его на широкую спину коня.

— Но-о! — закричал малыш дрожащим от возбуждения голосом. — Пошла, лошадка!

Жосс быстро сжал ладонями маленькие острые пятки, которые так и норовили вонзиться в бока его скакуна. Гораций был добрым и сильным конем, обычно невозмутимого нрава, но ведь никогда не знаешь наперед, как даже самое спокойное животное поведет себя в ответ на такое неожиданное воздействие.

— Тише, Огюст, приятель, — поспешно сказал Жосс. — Я ведь говорил тебе раньше, что «но-о!» — совсем не то, что нужно.

— А что нужно сказать, дядя Жосс? — запищал мальчуган. — Я все время забываю.

— Ну, ты можешь сказать «хоп!», если тебе очень хочется, — разрешил рыцарь. — Но лошади, как я объяснял, отзываются и на ноги, и на руки, и на голос. Нельзя использовать что-то одно, не подумав об остальном.

— И на задницу, дядя Жосс! Ты говорил, что нужно использовать задницу, чтобы держаться крепко в седле!

Ребенок вертелся от радости, наслаждаясь непривычной для него свободой в компании своего нестрогого дяди, — ему удалось сказать слово «задница» два раза и не получить за это взбучки!

— Так и есть, — улыбнулся Жосс. — Сиди крепко в седле, говорил я, дай старине Горацию знать, что ты «на коне».

— Я хочу скакать сам, без твоей помощи! — потребовал Огюст. — Ну пожалуйста, дядя Жосс!

— Нет! — Жосс сильнее сжал поводья. — Если твоя дорогая матушка узнает, что я всего лишь посадил тебя на лошадь, она спустит с меня шкуру, — проворчал он.

— Что значит «спустит шкуру», дядя Жосс? — слух у племянника был намного острее, чем предполагал Жосс.

— Э… ну… ничего особенного. Хорошо, Огюст, дружище, сейчас один круг по двору, а потом…

— Жосс! — раздался пронзительный женский голос. — Жосс, ты думаешь, что делаешь? О, осторожно! Осторожно!

Теофания Аквинская, казалось, была вне себя. Мать не только шестилетнего Огюста, но и его младшей сестренки и грудного братишки, она была женой самого младшего брата Жосса, Аселена. Едва завидев Жосса рядом со своими детьми, она тут же норовила вмешаться.

— С парнем все в порядке! — запротестовал Жосс, придерживая Горация. Ничуть не сопротивляясь появлению на своей спине маленького наездника, даже когда тот начинал брыкаться и визжать, конь, тем не менее, мог испугаться орущей женщины.

— Заткнись, Теофания! — закричал Жосс, натягивая поводья, чтобы наклонить тяжелую голову Горация. — Разве ты не видишь, что пугаешь его?

— Что? — воскликнула Теофания. — Как ты смеешь так говорить со мной?

Очевидно, мальчуган решил, что конь дяди Жосса — неподходящее для него место, во всяком случае когда maman несется по двору с боевым кличем. Одной рукой подхватив слезающего Огюста, другой удерживая Горация, Жосс буркнул что-то себе под нос.

И вновь он недооценил остроту слуха шестилетнего мальчугана. Едва Теофания, пылая праведным гневом, стащила свое дитя с плеча Жосса, Огюст наивно спросил:

— Дядя Жосс, а что такое salope?[1]

* * *

За все нужно платить.

В тот вечер, когда Теофания, ворча, поднялась наверх, чтобы проведать малютку, Жосс остался внизу с братьями и невестками. Он прекрасно понимал, что собравшееся общество не слишком им довольно.

«Проклятье, — думал он, подливая себе вина, — в конце концов, чей это дом? Я старший из братьев, и в моем собственном доме я могу творить все, что захочу!»

Но, разумеется, на деле все было не так просто. И Жоссу хватало здравого смысла, чтобы понимать это. Аквин — и большой, укрепленный поместный дом, и обширное поместье — по закону принадлежал Жоссу он был наследником, и собственность и титул перешли к нему пятнадцать лет назад после смерти отца, Жоффруа Аквинского.

Но Жосс всегда знал, что не создан быть землевладельцем. Он не умел обращаться ни с землей, ни с домашним скотом, за исключением лошадей; его не интересовало управление селянами, работающими на благо всех, кто зависел от Аквина. А его братья — Ив, Патрис, Оноре и Аселен — любили и понимали землю.

Как бы там ни было, едва вступив в права наследства, Жосс сразу покинул родной дом. Он оставлял его и раньше: как и множество старших сыновей, он поступил в качестве пажа в семью рыцаря, чтобы выучиться ремеслу, весьма далекому от земледелия. Он даже провел два года в Англии с родней матери, где его дедушка по материнской линии, Герберт из Луэса, оказал ему радушный прием, очевидно, справившись с потрясением от того, что его любимая Ида покинула родной дом, дабы выйти за француза. Когда дедушка был уже довольно стар, Жосс стал оруженосцем и в должное время получил шпоры — заслужил звание рыцаря.

В совсем еще юном возрасте он уже бывал в походах с самим королем Ричардом. Тогда тот еще не был королем, но теперь сделался им.

Благодаря щедрости нового правителя Жосс получил поместье в Англии. Точнее, он должен был стать владельцем поместья, после того как закончится строительство, но лишь одному Богу было известно, когда это произойдет.

И до поры до времени, стараясь сохранять терпение, покуда задержки громоздились одна на другую, Жосс снова жил во Франции. В доме, хозяином которого он был по закону, но в котором чувствовал себя скорее гостем.

И в такие моменты, как этот, — не слишком желанным.

Жосс опустился на массивную деревянную скамью, одновременно ощущая и раздражение, и растерянность.

— Я не причинил парню никакого вреда! — запротестовал он, сделав большой глоток вина.

— Может, и нет, — отозвалась его невестка Мари, жена Ива. — Но не в этом дело. Теофания ведь просила тебя не сажать Огюста на коня, а ты не стал ее слушать.

— С парнем слишком нежничают! — воскликнул Жосс. — Он до сих пор ездит верхом только на крошечном пони. Разве это дело для такого храброго мальчугана? Тут слишком много женщин, а Огюсту нужна мужская компания.

— Она у него есть, и в изобилии! — возразил Аселен; было видно, что эти слова задели его за живое. — У него есть я, у него есть дяди: Ив, Патрис и Оноре. Да еще мальчики Ива: Люк, Жан Ив и Робер. А когда малыш у Оноре подрастет и окрепнет, он тоже сможет играть с Огюстом. Здесь достаточно мужской компании, Жосс, даже для тебя.

— Что ж, может быть, и так.

Жоссу стало не по себе — он не только оказался в меньшинстве, но и почувствовал себя побежденным.

— И все же позволь мне сказать: он бы уже научился ездить на большой лошади, если бы его воспитывали как меня!

— Когда тебе было шесть, ты все еще оставался здесь и носился по округе на пони немногим крупнее, чем у Огюста, причем надоедал всем до смерти, — напомнил Ив. — И только после того как тебе исполнилось семь, ты уехал отсюда, чтобы стать пажом сэра Гая.

— Нет, в семь я уже уехал!

— Не уехал!

— Уехал!

— О, прекратите! — воскликнула Мари. — Правда, Жосс, что ты за человек? Почему в твоем присутствии разумные взрослые мужчины ведут себя как дети?

— Они мои братья, — буркнул Жосс.

— О, конечно, это все объясняет.

В голосе Мари отчетливо слышались саркастические нотки. Но она улыбалась, да-да, улыбалась Жоссу. Мари всегда относилась к нему с нежностью.

— Жоссу не следовало называть Теофанию… э-э-э… так, как он ее назвал, — благочестиво заметил Оноре. — Это было очень грубо. И очень несправедливо.

Аселен, снова впав в ярость из-за нанесенного его жене оскорбления, закашлялся.

— Мне очень жаль, — быстро вставил Жосс, до того как Аселен даст волю своему справедливому негодованию. — Просто сорвалось с языка.

— А что ты сказал ей, Жосс? — шепотом поинтересовалась Мари, пока два младших брата, кивая, соглашались, что Жоссу недостает почтительности. — Аселен не ответил мне, а Теофания вышла из себя, когда я спросила ее об этом.

— Боюсь, я назвал ее сукой, — признался Жосс. — Мне очень стыдно, Мари. Я подумываю пойти на рынок и купить для нее что-нибудь приятное — ленты там или рулон шелковой ткани, чтобы загладить вину.

— Знаешь, скорее всего, она предпочла бы, чтобы ты просто оставил в покое ее мальчика, — проницательно заметила Мари. — Хотя, что до меня, я, наверно, соглашусь с тобой. Когда ты уезжаешь, здесь всем управляют юбки.

— Ты ведь старшая из жен, — сказал Жосс. — К тому же Агнесса наверняка поддержит тебя, даже если Паскаль будет против.

Агнесса была женой Патриса, а Паскаль — Оноре. Мать больного ребенка, Паскаль была слишком занята уходом за ним, чтобы вступать в семейные споры.

— Неужели ты не можешь ничего изменить?

— Хм…

Мари задумалась.

— Может быть. Только ты ведь знаешь, какова Теофания… Когда она злится, у нее начинает болеть голова.

Мари замолкла и перекусила нитку. Округлившаяся и безмятежная по причине немалого уже срока беременности — состояния, которое, по мнению Жосса, ей очень шло, — Мари шила маленькую распашонку из тонкого льна.

— А когда у Теофании болит голова, мы все страдаем, — заключила она. — Весь дом.

— Ясно.

«Неудивительно, что я здесь чужой, — с грустью подумал Жосс. — Мои четыре брата и эта разумная женщина, старшая из невесток, — все они позволяют, чтобы ими командовала самая незначительная особа в доме. И все это — ради спокойной жизни!»

— Где сейчас Теофания? — спросил он через некоторое время.

— Кормит малютку, — ответила Мари.

— Но я думал, что она наняла…

Жосс умолк. В конце концов, это дело Теофании.

— Ты думал, что она наняла кормилицу? — Мари взглянула на него. — Ах, нет ни одной селянки, чье молоко было бы достаточно хорошо для ребенка Теофании.

— О… — отозвался Жосс.

Мари склонила голову над шитьем; Жосс тактично оставил эту тему.

«Я куплю Теофании подарок, — решил он, — и опять принесу свои извинения. Я был непростительно груб по отношению к женщине, которую должен уважать, даже если она мне не по душе. Но как только я буду прощен, я уеду».

Даже если перестройка дома в его английском поместье еще не закончена, если крыша будет протекать и в дождливые ночи ему придется спать в сарае — это все равно лучше, чем жизнь в Аквине.

Во всяком случае пока.

* * *

Король Ричард Плантагенет пожаловал Жоссу дом в английском поместье зимой тысяча сто восемьдесят девятого года в знак благодарности за определенную услугу, которую Жосс оказал новому королю.

В тот холодный январь мысли короля были заняты великим крестовым походом; Жосс часто думал, что лишь благодаря матери Ричарда, доброй королеве Алиеноре, напомнившей сыну о его обязательствах, поместье перешло к Жоссу.

Его новые владения составляли часть — и достаточно большую — богатых поместий покойного Аларда из Уинноулендза. В качестве дара Жосс получил основательно построенный, но ныне ветшающий дом. Как ему сообщили, он был возведен добрых семьдесят лет назад в некотором отдалении от главного здания, чтобы поселить там на редкость сварливую тещу. Возле дома были фруктовый сад и небольшой огород, обнесенные стеной. Дальше тянулось несколько акров пастбища, спускавшегося к быстрой речке со старыми ивами по берегам.

Это был великолепный дар. Жосс трепетал при одной мысли о своей новой собственности. Он был уверен, что это — много больше, чем справедливая плата за его преданность новому правителю, тем более что он и раньше был человеком короля. Жосс осмотрел дом вместе с главным каменщиком, которого ему всячески рекомендовал новый сосед Брайс Роттербриджский. После того как большую часть утра каменщик цокал языком и сокрушенно качал головой в обычной манере людей его профессии, он наконец объявил, что тут нужно проделать огромную работу, но, конечно, он вполне согласен с Жоссом: дом возведен на века. И в скором времени станет прекрасным жилищем.

Тогда, почти восемнадцать месяцев назад, Жосс вряд ли осознавал, как скоро наступит это «скорое время».

В течение тех месяцев, когда главный каменщик и его люди занимались домом и его пристройками, Жосс несколько раз приезжал, чтобы проверить их работу. Было интересно наблюдать, как медленно меняется облик жилища. Вначале, когда в кровле зияли щели и злые сквозняки проникали через плохо пригнанные или полностью отсутствующие двери, дух несчастной ворчливой старухи, для которой было построено это здание, казалось, все еще витал где-то поблизости. В самом же доме царила атмосфера уныния, как будто он стоял с опущенными плечами, преисполненный жалости к самому себе. Жоссу приходилось признавать, что это место навевает тоску.

Но затем, когда ремонт и обновление продолжились, ему вдруг показалось, что дом стал выше. Что он вновь гордо поднял голову и по мере того как его первоначальная красота медленно — очень медленно — стала возвращаться, начал говорить: «Смотрите! Смотрите, как я красив, как я великолепен! Достойное жилище для рыцаря, который поселится здесь!»

Однако никто не делится подобными соображениями с каменщиком. Да и не только с каменщиком. Как-то в разговоре с Брайсом Роттербриджским Жосс обронил, что дом каждый раз радушно приветствует прибытие нового хозяина. Брайс тогда расхохотался и заявил, что будет очень благодарен Жоссу, если тот не станет распространять в здешних краях вздорные чужеземные идеи такого рода.

Однажды Жосс обнаружил, что вместе с частью поместий Аларда из Уинноулендза он в придачу унаследовал и слугу. Уилл служил сэру Аларду, а потом, когда старик медленно и мучительно умирал от гниения легких, заботливо ухаживал за ним со спокойной и деловитой преданностью. В одно прекрасное утро этот самый Уилл появился собственной персоной возле нового дома, когда Жосс спорил с главным каменщиком, превращать или нет западную башенку в небольшую солнечную комнату (хотя Жосс и сам не вполне ясно представлял, зачем ему солнечная комната, он выиграл этот спор).

Терпеливо дождавшись, когда дело будет улажено, Уилл шагнул вперед, стянул шапку и сказал:

— Сэр Жосс Аквинский? Вы не помните меня, сэр, но…

— Я хорошо помню тебя, Уилл.

Жосс подошел к слуге, чтобы поздороваться с ним.

— Как ты поживаешь?

Уилл едва заметно пожал плечами. Жоссу показалось, что за прошедшее время он похудел.

— Хорошо.

Жосс усомнился в этом. В конце концов, хозяин Уилла умер, а вместе с сэром Алардом исчезли и средства к существованию.

— Понятно.

Безо всяких вступлений Уилл заговорил:

— Похоже, вам понадобятся слуги для этого дома, сэр. Я знаю здешние края, знаю людей. Если бы вы наняли меня, я позаботился бы о вас и о вашей собственности. Следил бы за вашим хозяйством, ну, когда вы в отъезде…

Несколько секунд Жосс пристально смотрел в глубоко посаженные глаза слуги. Не то что он не доверял Уиллу, совсем наоборот. Но Жосса беспокоил характер слуги, это-то и удерживало рыцаря от того, чтобы сразу нанять Уилла. Будучи человеком жизнерадостным и беззаботным, Жосс не был уверен, что сможет поладить с кем-нибудь, у кого на лице вечно такая кислая мина, как у Уилла.

— Я… — начал Жосс. Потом, после неловкой паузы, продолжил: — Уилл, я… э-э… Я хочу сказать, ты оправился от горя по сэру Аларду? Я знаю, что его смерть была для тебя тяжелым ударом, и…

К удивлению Жосса, Уилл улыбнулся. Улыбка становилась все шире, совершенно изменив обычно постное выражение лица, и наконец слуга рассмеялся.

— Почему бы вам не перейти прямо к делу, сэр Жосс? — спросил он. — Такому веселому человеку, как вы, вряд ли будет приятно держать при себе унылого типа, пекущегося о ваших нуждах, разве не так?

— Нет! Совсем нет! — начал было Жосс, но не договорил, рассмеявшись. — Да, дружище, ты совершенно прав. Так оно и есть.

Лицо Уилла снова стало серьезным.

— Сэр, скажу вам прямо, я много думал о сэре Аларде, да пребудет с ним Господь.

— Аминь, — отозвался Жосс.

— Но он ушел. Я делал для него все, что мог, и на моей совести нет ничего, что ускорило его смерть. Другое дело — при его жизни. Бывало, сэр Алард и я вздорили, но мы понимали друг друга. Он знал, что я был ему верным человеком. Думаю, поэтому он и оставил мне кое-какую малость из того, что вообще остается после человека на этой грешной земле.

— Ах…

— Но все это в прошлом, — заключил Уилл, — и жизнь должна продолжаться, так-то вот. Ну что, сэр Жосс, вы наймете меня?

— Да, — ответил Жосс, — и с превеликой радостью.

— Ха! — Уилл выглядел довольным. — А моя жена, сэр, моя Элла? Может, она вам тоже сгодится? Она добрая, чистая душа и работящая женщина. Ее руки способны к почти любой работе по дому — все равно, сбивать ли масло, прибрать ли в комнате, доить корову, вышивать или готовить вкусное жаркое.

Хлопнув Уилла по плечу, Жосс улыбнулся.

— Такой кладезь талантов не может оставаться не у дел, не так ли, Уилл?

— Конечно, сэр, ни в коем случае.

— Тогда нам лучше нанять и ее. Твою Эллу.

Рыцарь в нерешительности остановился.

— Но где же вы будете жить? — Жосс огляделся. — Не думаю, что здесь есть что-нибудь подходящее, будет лучше…

— Есть, сэр, — перебил его Уилл; он выглядел немного смущенным. — Я позволил себе смелость осмотреться вокруг и нашел маленький домик вон там, в конце улицы.

Он показал на сарай и несколько ветхих пристроек в отдалении. Жосс, который не проводил тщательного осмотра своих владений, раньше считал, что большую часть этой «улицы» было бы лучше снести.

— Там есть дом? В той стороне? — спросил он недоверчиво.

— Точно. Немного покосился, но зато в нем сухо. Бревна прочные. Надо только поработать немного. Мы с Эллой быстро приведем его в порядок. Конечно, если вы разрешите, сэр.

Жосс снова улыбнулся. За какие-то четверть часа он нашел слугу и превосходную помощницу по хозяйству, а кроме того, согласился на ремонт домика, хотя несколько минут назад даже не подозревал, что владеет им.

* * *

Теплым июньским вечером, направляясь в Новый Уинноулендз — ему очень нравилось это название, — Жосс впервые почувствовал, что возвращается домой.

Дом стоял на небольшом холме, двор перед ним окружали стены, позади тянулся огород тоже обнесенный стеной. Все эти стены казались неприступными, а само поместье с его дымком от кухонного очага, медленно плывущим на крыльях легкого ветерка, представлялось уютным и надежно защищенным.

Наконец все выглядело так, будто дом почти готов.

Жосс въехал во двор, и тотчас, словно ожидая его возвращения, из сарая появился Уилл.

— Мне отвести коня, сэр? — спросил он, приблизившись. — Элла возится на кухне. У нее живо будет готова еда для вас.

— Да, Уилл.

Жосс спешился, передав поводья Горация.

— Я только возьму свой мешок. Надо будет проверить…

— Элла позаботится обо всем. Конечно, если вы позволите ей, сэр. Чудесная прачка моя Элла, и такая ловкая с иголкой — если надо, починит все что угодно.

— Я догадывался, что так оно и есть, — пробормотал Жосс, а затем громко обратился к слуге: — Да, попроси ее, Уилл. — Он улыбнулся. — Должен признать, это так ново, когда тебя встречают с таким радушием.

— Но это же ваш дом, сэр! — удивленно воскликнул Уилл. — Разве не так должны встречать человека в его-то собственном доме?

«Мой дом», — подумал Жосс. Ах, как прекрасно звучали эти слова!

Он праздно провел вечер и после обильного ужина рано отправился спать. Его комната была выметена так чисто, что он мог бы есть прямо с пола, а заботливо приготовленная постель благоухала легким ароматом лаванды. Он также заметил под набитым соломой матрасом слой высушенных листьев пижмы: Элла постаралась на славу, чтобы его не беспокоили укусы насекомых.

Жосс спал долго и глубоко и проснулся от яркого сновидения: он яростно размахивал над головой вилами, пытаясь отогнать странных черных крылатых тварей, норовивших опуститься на высокую крышу храма.

«Ничего удивительного, что во сне была церковь», — подумал Жосс, поднимаясь. Ведь, засыпая, он вспоминал о своем друге — аббатисе Элевайз из Хокенли, которую не видел почти два года.

Жосс решил, что теперь, когда он стал хозяином Нового Уинноулендза, настало время нанести ей визит.

Элла подала ему плотный завтрак и, когда он закончил, с некоторым смущением принесла для проверки его любимую тунику. Еще вчера ее кайма была порвана — он неудачно зацепил ее шпорой. Элла не только аккуратно пришила кайму, но и счистила грязь и вывела жирное пятно от соуса.

Отдохнувший после приятной ночи, сытый, нарядный, Жосс солнечным утром выехал в Хокенли. Он пребывал в таком чудесном расположении духа, что вскоре запел.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Только через несколько дней после того как Хамм Робинсон был убит, а шериф Гарри Пелем отмахнулся от этого происшествия, аббатиса Элевайз смогла выкроить несколько минут, чтобы подумать об одном важном деле.

Должность настоятельницы требовала от нее массу времени. В общину входили почти сто сестер; кроме того, пятнадцать монахов и братья-миряне заботились о святом источнике внизу в долине и о пилигримах, которые постоянно приходили к нему. Ежедневные обязанности Элевайз сверх тех часов, что были отведены богослужениям суточного круга, оставляли очень мало времени — если вообще оставляли — на что-либо еще. И когда, как сейчас, возникала новая забота, было совсем нелегким делом найти минутку, чтобы подумать о ней должным образом.

Когда случалось что-то серьезное, требующее ее внимания, Элевайз обычно отправлялась в церковь аббатства. Там, во вселяющей благоговейный трепет тишине, она в одиночестве молилась и размышляла и обычно покидала храм уже успокоенной, обретя в душе то или иное решение. Но даже такая малость, как возможность побыть в церкви наедине со своими мыслями, выпадала далеко не всегда.

Сегодня ей сопутствовала удача — вернувшись в храм после дневной службы, она обнаружила, что там никого нет.

Элевайз подошла к алтарю, затем, укрывшись в тени одной из величественных колонн, опустилась на колени. Некоторое время она беззвучно молилась и вскоре поняла, что достаточно спокойна, для того чтобы привести в порядок свои тревожные мысли.

В данный момент ее переживания не имели ничего общего с беднягой Хаммом Робинсоном и поимкой его убийцы. Аббатису занимало другое дело, возможно, менее драматичное, но, несомненно, более близкое сердцу.

— Господи, — тихо, но внятно произнесла Элевайз, — что мне делать с Калистой?

* * *

Калиста, ныне послушница в аббатстве, первые четырнадцать лет своей жизни отзывалась на другое имя. Младенцем всего нескольких дней от роду ее нашли на пороге маленького, но принадлежавшего большой семье дома в деревушке Хокенли. Ребенок был завернут в кусок тонкой шерсти, окрашенной в пурпурно-черный цвет соком терновых ягод; на шее на тонком кожаном шнурке висел искусно вырезанный деревянный оберег. Три стороны длинного и узкого ясеневого бруска испещряли замысловатые знаки. Что это было — просто красивый узор или некая надпись на незнакомом языке, имевшая определенный смысл, никто в общине Хокенли не знал.

Тот, кто принес младенца на порог именно этого дома, знал, что делает. Хотя жившее в нем семейство Херстов было таким же бедным и невежественным, как их соседи, но у них были любящие сердца. Мэтт и его сыновья держали свиней, его жена Элисон и дочери возились в курятнике. К тому же Херсты возделывали полосы земли, причем с большим усердием, чем многие из соседей. Конечно, нельзя было сказать, что их стол ломился от еды, но все же члены этой семьи редко ходили голодными.

Херсты были людьми богобоязненными. Когда той летней ночью у их двери появился таинственный ребенок, они приняли это как долг, возложенный на них Всемогущим Господом. Они не только взяли девочку в свой дом, но и стали заботиться о ней так, словно та была их родной дочерью. При крещении младенцу дали имя Пег.

Если бы Мэтту и Элисон когда-нибудь пришла в голову идея скрыть от Пег ее странное происхождение, им сразу пришлось бы отказаться от нее, потому что Пег, казалось, сама все знала. По крайней мере она понимала, что не была их родным ребенком, хотя, по правде сказать, едва ли эта догадка требовала каких-нибудь особенных умственных усилий. Ведь Херсты, как женщины, так и мужчины, были невысокими и коренастыми, с рыжеватыми или светло-русыми волосами, розовощекими, веснушчатыми, с совсем светлыми глазами и белесыми ресницами. Пег же отличалась изяществом и гибкостью, гладкой белоснежной кожей, темными волосами и глазами цвета вечернего неба в середине лета.

Короче говоря, Пег была необыкновенной красавицей.

Однако, хотя она и осознавала свое отличие от принявшей ее семьи, Пег была послушным и трудолюбивым ребенком, без единой жалобы она делала все, о чем ее просили, и всегда была благодарна добросердечным людям, которые взяли ее в свой дом. Все свое детство она кормила цыплят, вычищала грязный, дурно пахнущий курятник, собирала яйца и ходила на рынок торговать тем, что Херсты могли позволить себе продать. Она быстро научилась готовить пищу и прибирать в доме. Но лишь когда Элисон стала привлекать ее к работе в огороде, Пег словно ожила. С тех пор, с той чудесной весны, когда Херсты обнаружили в Пег талант к садоводству, ее освободили от всех других обязанностей, и она смогла заниматься исключительно выращиванием растений.

Однако этого ей показалось недостаточно.

Когда Пег исполнилось четырнадцать лет, она появилась в аббатстве Хокенли и попросила принять ее в качестве послушницы.

У Элевайз, которая взяла себе за правило ни перед кем не закрывать двери аббатства, эта просьба вызвала сильные опасения. С одной стороны, девушка была еще очень юной. С другой — круг ее представлений о мире ограничивался пределами Хокенли: как же она, еще совсем дитя, может быть уверена, что создана для жизни в монастыре?

Но самое серьезное сомнение аббатисы было связано с тем, что она почти не видела в Пег религиозного призвания.

Элевайз делала все, чтобы его обнаружить. По опыту она знала, что порой женщины хранят свою любовь к Богу очень близко к сердцу, поэтому их чувство, подчас весьма сильное, бывает скрыто от посторонних глаз. Аббатиса провела немало послеполуденных часов, прогуливаясь и беседуя с Пег. Она также навестила Элисон Херст и задала прямой вопрос. После долгого раздумья женщина ответила:

— Девочку можно назвать верующей, здесь нет никакой ошибки, аббатиса. Я бы охотно поклялась в этом. Но вот поклоняется ли она тому же Святому Духу, что вы и я…

Элисон не договорила.

После долгих раздумий Элевайз решила, что не навредит делу, если примет Пег на испытательный срок, но с условием, что он продлится год, а не обычные шесть месяцев. Она объясняла это юностью девушки, хотя подобное объяснение не совсем соответствовало действительности. В монастыре и раньше появлялись четырнадцатилетние послушницы, многие из которых, повзрослев, становились хорошими монахинями. Истинной причиной решения аббатисы было то, что срок длиной в целый год мог дать Элевайз больше времени на разгадку тайны внутреннего мира Пег. Безусловно, девушка обладала высокой духовностью, но было ли это истинно христианским вдохновением, или христианством в каком-то ином, сходном облике… или там было что-то еще?

Это «что-то еще» Элевайз не могла определить даже для самой себя.

Таким образом, с самого начала с Пег все было совсем не так, как с другими.

* * *

Всего за несколько недель жизни в монастыре садоводческие таланты Пег нашли применение. Она стала ученицей пожилой сестры Тифены, которая вместе с сестрой Евфимией выращивала целебные травы и использовала их в укрепляющих настойках, лекарствах и мазях. Сестра Тифена с первой же встречи почувствовала к девушке искреннюю симпатию и отзывалась о ней самым лучшим образом, но Элевайз отнеслась к ее восторгам с прохладцей, поскольку сама старушка всегда отличалась некоторой свободой в своих взглядах на веру.

Как-то утром, поздней осенью, когда дел в огороде стало меньше, Пег постучала в дверь аббатисы и попросила, чтобы ее научили читать.

Элевайз, изумившись — всего лишь несколько сестер умели читать или проявляли хотя бы малейший интерес к этому, — сначала засомневалась, но, поразмыслив дня два, согласилась и даже взяла эту задачу на себя.

Пег оказалась способной ученицей. Через несколько месяцев девушка уже читала простые слова; она достигла бы этого быстрее, будь у аббатисы побольше времени на уроки. К весне Пег уже просила, чтобы ей позволили читать бесценные манускрипты, которые хранились в скриптории аббатства. Молодая сестра Бернадина, книжница и поклонница прекрасного, на попечении которой находились древние рукописи, была категорически против, но Элевайз дала свое разрешение.

С тех пор по утрам в часовне часто можно было видеть Пег, сидевшую на скамейке в углу и склонившуюся над манускриптом, и сестру Бернадину, которая возмущенно ахала и вздыхала где-то поблизости. Элевайз думала, что Пег могла бы читать весь день напролет, если бы ей только позволили, но ради душевного спокойствия сестры Бернадины, а также по той причине, что ни одной монахине, особенно во время ее испытательного срока, не разрешалась подобная роскошь, Элевайз ограничила «учебное» время Пег коротким промежутком между Часом шестым и дневной трапезой.

Однажды утром, поддавшись охватившему ее любопытству, Элевайз остановилась возле скамейки Пег и посмотрела через плечо девушки, что та читает. Это был древний и почти непонятный для Элевайз свод знаний о деревьях.

* * *

Когда испытательный срок подошел к концу, Пег повторила свою просьбу позволить ей дать обеты и вступить в общину. Элевайз все еще сомневалась, но не могла найти веские причины для отказа. В середине лета, когда Пег минуло пятнадцать, она надела белое покрывало и стала самой юной послушницей в аббатстве Хокенли.

Когда Элевайз готовила ее к первым обетам, Пег спросила:

— Аббатиса, могу я взять себе другое имя?

В первую секунду удивившись, Элевайз быстро поняла, в чем дело. Или подумала, что поняла.

— Да, Пег. «Сестра Пег» — действительно не самое благозвучное сочетание, правда?

Пег улыбнулась.

— Да. Но дело не в этом. Мои приемные родители выбрали имя по своему разумению, и я никогда не жаловалась, но… — Она на миг умолкла, а затем кротко спросила: — Я обязана указать причину, аббатиса?

Элевайз подумала, что обычно она принимает имя, выбранное каждой новой монахиней, не задавая никаких вопросов, и решила, что будет странно и несправедливо сделать исключение сейчас.

— Нет, Пег. Полагаю, нет. Каким именем ты хотела бы называться?

Девушка ответила:

— Калиста.

Весь следующий год сестра Калиста вела себя как энергичная и старательная послушница. Элевайз думала, что, наверное, точно также она провела свое детство — как послушная деревенская девочка, ухаживающая за цыплятами. Аббатису беспокоило, что жизнь в деревне могла развить лишь малую долю способностей Калисты — и, очевидно, лишь часть ее души. То же самое могло быть сказано и о ее жизни в аббатстве.

«Нет ничего, в чем я могла бы упрекнуть ее! — настойчиво повторяла Элевайз самой себе. — Она всегда пунктуальна, всегда старательна, всегда делает все, что в ее силах, чтобы угодить. Никогда не жалуется, даже когда на ее юные плечи ложится самая неприятная работа, — а ведь это гораздо больше того, что можно сказать о многих сестрах».

Почему же тогда аббатиса так тревожилась из-за Калисты?

* * *

Элевайз встала с колен, чуть не застонав от боли: она молилась целый час, отказавшись от дневной трапезы, в надежде, что, возможно, угодит Всевышнему и справедливо заслужит его помощь.

Тихо закрыв за собой тяжелую дверь величественного западного входа, Элевайз покинула церковь.

«Ох, не чувствую, что мне хоть сколько-нибудь легче! — с огорчением думала она, пересекая внутренний двор и направляясь в свою уединенную комнату. — Я все еще не могу решить, как поступить, хотя сама эта неопределенность побуждает меня к тому, чтобы постоянные обеты девушки были отложены по крайней мере до тех пор, пока это неприятное дело не будет…»

— Аббатиса! — послышался женский голос.

Элевайз обернулась. К ней спешила сестра Эрсела, на ее лице светилась широкая улыбка.

Поборов мысль о том, что сейчас ей меньше всего хотелось бы вести долгий разговор с привратницей, Элевайз сумела изобразить на своем лице ответную улыбку и спросила:

— Чем могу быть полезной, сестра Эрсела?

— Аббатиса, к вам посетитель! — выпалила сестра Эрсела. — Сначала сестра Марта еще издали увидела всадника. Мы с ней все гадали, кто бы это мог быть. А потом он подъехал и сказал, что прибыл, чтобы увидеться с вами, если это возможно. Я взяла на себя смелость ответить, что, по-моему, это возможно. Конечно, вы очень заняты, но, наверное, все-таки найдете время, чтобы принять его. Он и сейчас еще беседует с сестрой Мартой, а я сразу поспешила к вам.

Элевайз терпеливо дождалась, когда монахиня договорит, а затем спросила:

— И кто же этот «он», сестра Эрсела?

— Ох, разве я не сказала? — Привратница смущенно захихикала. — Правда не сказала? Это все потому, что я так рада видеть его снова! Знаете, он ничуть не изменился! Выглядит точно так же браво, как и раньше, а ведь прошло уже, наверное, года два с тех пор, как он приезжал к нам, и…

— Сестра Эрсела, — мягко перебила ее Элевайз.

— Это Жосс, аббатиса! — воскликнула сестра Эрсела. — То есть, наверное, мне следовало сказать «сэр Жосс Аквинский». Приехал из своего великолепного нового дома, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение!

* * *

Сидя в своей комнате в ожидании, пока Жосс наговорится с сестрой Мартой и присоединится к ней, Элевайз размышляла, какая поразительная удача в том, что рыцарь появился именно сейчас, в тот самый момент, когда ей так нужен мудрый и доброжелательный собеседник. Посторонний, но тем не менее друг. Она знала, что Жосс благоразумен и достоин доверия.

Когда до нее донесся звук тяжелых шагов за дверью, ее вдруг озарила догадка: это Небеса послали ей рыцаря! Длившиеся целый час молитвы отчаяния в конце концов были услышаны.

* * *

«Аббатиса Элевайз хорошо выглядит, — подумал Жосс, усаживаясь на тот самый шаткий стульчик, который он запомнил по своему посещению аббатства два года назад. Неужели за все это время никто так и не намекнул ей, что гостям мощного телосложения, особенно мужского пола, было бы удобнее сидеть на крепкой скамье? — У нее то же спокойное выражение лица, те же ясные серые глаза и пухлые губы».

Но, зная ее так, как знал он, — хотя ее поведение ничем не отличалось от обычного — Жосс понял: что-то беспокоило ее. Да, несомненно! Потому что, когда он бесконечно долго и подробно распространялся о своем новом доме, о своих планах, об Уилле и Элле и их разносторонних умениях, у него появилось подозрение, что на самом деле аббатиса его не слушает.

«О, неужели?» — отзывалась Элевайз. Или: «Чудесно!» Или же: «Как хорошо!» Тогда, чувствуя, что он поступает не совсем учтиво, Жосс словно бы невзначай обронил:

— В главной зале стоит отвратительный запах, думаю, там побывал вепрь.

На что аббатиса ответила:

— Ах, как это мило!

И он точно понял, что она совсем его не слушает.

Жосс придвинулся к ней и с более близкого расстояния заметил маленькие складки беспокойства меж ее бровей.

— Аббатиса Элевайз, — любезно сказал он, — это был не совсем правильный ответ.

На мгновение он раскаялся в своем поступке. Бледные щеки Элевайз едва заметно вспыхнули, и аббатиса извинилась. Не обращая внимания на ее смущение, рыцарь спросил:

— Почему вы не скажете мне, что случилось?

Она подняла на него глаза.

— Ничего особенного! Поверьте, меня волнуют всякие пустяки. В любом случае мне не следует перекладывать свои заботы на ваши плечи, ведь вы только что приехали!

— Ах… — только и сказал Жосс. Он ждал.

Через несколько мгновений аббатиса сказала:

— Это все сестра Калиста. Юная послушница.

— Ах… — повторил Жосс.

Элевайз вздохнула. Внутри нее боролись природная сдержанность и желание выговориться, чтобы облегчить душу. В конце концов, как Жосс и надеялся, стремление поговорить взяло верх.

— Да… — Еще один вздох. — Понимаете, внутренний голос подсказывает мне, что нужно отложить первый из ее постоянных обетов, но я не могу выдвинуть ни одного веского довода.

— А вы должны объяснять ваши решения? — спросил Жосс.

— Если принять во внимание мою должность — вероятно, нет. — Аббатиса слабо улыбнулась. — Но Калиста — чувствительная и умная девушка, и я знаю, что должна буду объяснить ей причину.

В маленькой комнате воцарилось молчание. Потом Жосс сказал:

— Аббатиса Элевайз, мы с вами делились тревогами и раньше, во благо нас самих и окружающих нас людей…

Он умолк в нерешительности. Следует ли ему продолжать, даже помня все то, что им пришлось пережить в прошлом?

Да. Жосс решил, что следует.

Он спокойно проговорил:

— Почему бы вам не рассказать мне о ней?

После минутного колебания Элевайз так и поступила.

* * *

Слушая аббатису, Жосс думал: «Она совершенно права, чего бы это ни стоило. Еще один год в качестве послушницы даст и девушке, и аббатисе столь необходимое им дополнительное время».

— …ну, вы понимаете, — говорила Элевайз. — А что касается ее странного поведения после убийства — что ж, это всего лишь последняя капля.

Поняв, что он упустил что-то, причем довольно важное, Жосс быстро переспросил:

— Убийства, аббатиса?

Она пробормотала что-то похожее на: «А теперь кто кого не слушает?» — и затем поведала Жоссу все те скудные сведения о смерти Хамма Робинсона, которыми владела сама.

— Я приношу сюда несчастье, — печально произнес Жосс, когда аббатиса закончила. — В прошлый раз я оказался здесь из-за кровавого преступления. Теперь я снова здесь, и, предвещая мое возвращение, опять произошло убийство.

— Людей убивают на протяжении веков, — возразила аббатиса. — Мне горько это признавать, но мы живем в жестокое время, сэр Жосс. Когда люди голодны, когда они действуют безрассудно и страшатся возмездия — все это слишком легко приводит к быстрым ударам, наносимым тяжелой рукой.

Ее слова отрезвили Жосса. Успокоенный тем, что он не превратился в жуткого спутника смерти, рыцарь кивнул.

— Но смерть Хамма Робинсона была необычной? — переспросил он. — Вы сказали, его убили дротиком?

— Да, — признала аббатиса. — Дротиком с кремнёвым наконечником. Если верить нашему другу шерифу, это наводит на мысль о людях из леса. Но, как я уже вам сказала, раз они покинули эти края, шериф отбросил любую, даже самую слабую надежду найти и наказать их.

— Может быть, какая-то дьявольская натура специально выставила дело так, словно вина лежит на обитателях леса? — предположил Жосс.

— Именно так я и подумала, — ответила аббатиса.

— Хм…

Собираясь с мыслями, Жосс нахмурился. Такое представление о Лесном народе, как назвала его аббатиса, было для него новым. Как и любой другой, он, конечно, много раз слышал старые легенды, но чтобы герои древних сказаний обрели плоть и кровь и погубили человека — пожалуй, это выглядело несколько неправдоподобно.

— Аббатиса, насчет этого Лесного люда, который…

— Сэр Жосс, нет никакого смысла продолжать! — перебила она. — Мы должны последовать примеру шерифа и признать, что расследование закончено.

— Хм, — снова отозвался он. Затем, словно вспомнив что-то, продолжил: — Аббатиса, вы говорили, что после убийства этого самого Хамма Робинсона ваша юная послушница начала вести себя… — как вы выразились? — начала вести себя странно. Но разве вы можете забыть об этом преступлении, если оно так сильно повлияло на вашу монахиню?

— Не эта смерть заставила ее вести себя странно, — решительно возразила аббатиса. — Я должна пояснить свои слова. О том же, что она как-то причастна к этому делу, не может быть и речи.

— Ах…

«Интересно, — размышлял Жосс, — отрицали бы вы это так настойчиво, если бы на деле не опасались обратного?»

— Конечно, непричастна, — продолжала Элевайз. — Просто вышло так, что… Ох, когда я пытаюсь облечь это в слова, получается так глупо и неубедительно!

— Тем не менее прошу вас, аббатиса.

— Хорошо. Видите ли, сэр Жосс, за две ночи до того как Хамм Робинсон был убит, я услышала, что сестра Калиста встала с постели. Я подумала, что она ходит во сне: определенно она не заметила, что я иду следом за ней.

— Понятно. И что она сделала?

— Она подошла к двери, тихо открыла ее и встала на самую верхнюю ступеньку снаружи.

— Вполне невинно, — ответил Жосс. — Возможно, ей просто захотелось подышать свежим воздухом.

— Во сне? — в голосе аббатисы, отчетливо прозвучали иронические нотки. — Но это еще не все. Стоя там, прямая, как тростинка, она всматривалась куда-то вдаль, поверх стены.

— Поверх стены, — повторил Жосс.

— Да. Ее глаза были широко открыты, и она тихо, почти шепотом бормотала какие-то странные слова… Это не походило ни на что слышанное мною ранее. Какое-то мурлыканье… Даже словно бы пение… — Аббатиса слегка вздрогнула от нахлынувших воспоминаний.

Жосс, вспомнив план аббатства, попытался представить себе эту картину.

— Верхняя ступенька лестницы, ведущей в спальню… Вы сказали, она смотрела поверх стены?

Аббатиса кивнула.

Рыцарь вздохнул. Он начинал понимать беспокойство Элевайз.

— Значит, аббатиса, — заговорил он мрачно, — ваша юная сестра Калиста, желая того или нет, вглядывалась в лес.

В глазах Элевайз появилась тревога.

— Именно так, — ответила она.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Снова видя перед собой Жосса, Элевайз почувствовала себя намного спокойнее. И не только потому, что он посоветовал ей, как поступить с Калистой, — скорее, для нее было подлинным наслаждением откровенно поговорить с человеком, наделенным таким глубоким здравым смыслом.

— Вы должны отложить постриг этой девушки в монахини, — решительно заявил он. — Было бы опрометчиво — как по отношению к ней, так и по отношению к общине — ввести ее в жизнь самоотверженного служения и духовной зрелости, для которой она, судя по вашим словам, еще не готова.

Жосс не только поддержал Элевайз в ее мнении, он рискнул предложить совет, весьма здравую идею, к которой аббатисе не мешало бы прислушаться.

«Наверно, я пришла бы к тому же, — размышляла Элевайз, слушая Жосса, — если бы моя голова не была постоянно занята отвлеченными понятиями духовности в ущерб повседневным, более земным вопросам».

— Что если девушке поработать под началом одной из ваших монахинь, чья вера особенно сильна, но, если позволите использовать такое слово, проста? — задумчиво сказал Жосс. — Конечно, если у вас есть такая сестра.

— Да, есть! — воскликнула Элевайз, уловив его идею. — Сестра Беата, вы с ней встречались, это наша больничная сестра. Она как раз тот человек, который нам нужен, — идеальная наставница для послушницы, которой следует более твердо укрепиться в вере, чтобы примкнуть к церковной пастве.

Но тотчас в голову аббатисы пришла другая мысль, несколько охладившая ее пыл.

— Что-то не так? — Должно быть, Жосс заметил сомнение, внезапно отразившееся на ее лице.

— О… просто сейчас в больничном покое работает другая девушка. Она с нами всего два месяца, пока мы подыскиваем для нее постоянное место. Ее зовут Эсиллт. Она появилась здесь, сопровождая свою хозяйку, очень старую больную женщину, которая приехала к нам, чтобы пить святую воду. Когда хозяйка скончалась, Эсиллт некуда было идти, и мы решили, что лучше оставить ее здесь, чем отпустить бродить в одиночестве по белому свету.

— Увы, вне этих стен — большой мир, таящий множество опасностей для юной невинной девушки, — согласился Жосс.

— Да, но дело не совсем в этом…

Элевайз заставила себя замолчать. Не было никакой необходимости обсуждать Эсиллт, как и объяснять, почему Элевайз так уверена, что та вряд ли станет подходящей компанией для послушницы Калисты. В любом случае Жосс все поймет, если когда-нибудь встретит ее.

— Я переведу Эсиллт в дом для страждущих, где обитают престарелые монахи и монахини, — решительно заключила аббатиса. — Одному Богу известно, — добавила она почти шепотом, — может, ее веселый нрав окажет там чудесное воздействие. К тому же у нее легкая рука. Эсиллт привыкла заботиться о пожилых людях. Ее покойная хозяйка хорошо отзывалась о ней, и частично по ее настоянию мы ищем для Эсиллт достойное место.

Эта идея тут же была воплощена в жизнь. Как и было задумано, Эсиллт перевели из больничного покоя в дом для престарелых монахов и монахинь, а Калиста от ученичества у мудрой, но противоречивой сестры Тифены перешла к работе под бдительным оком сестры Беаты, чья по-детски простая вера, быть может, действительно была способна сотворить столь необходимое чудо.

«Да, я должна за многое поблагодарить вас, сэр Жосс», — думала Элевайз, наблюдая, как рыцарь садится на коня. Ей пришло в голову, и не в первый раз, что Жосс Аквинский безусловно привык руководить людьми. Ему явно приходилось делать это и в куда более сложных обстоятельствах…

— Ах да, аббатиса, чуть не забыл! — Он успокоил коня, который кружил на одном месте, и с задумчивой улыбкой взглянул на Элевайз. — По дороге сюда я случайно встретил вашего друга, некого Тобиаса Дюрана. Он просил передать вам привет.

— Тобиаса Дюрана?

Аббатиса нахмурилась, потом вспомнила. Тобиас Дюран был мужем той дамы, леди Петрониллы, к которой королева отправилась из аббатства. Он приезжал за Алиенорой со своей свитой. Вряд ли после той мимолетной встречи Элевайз могла назвать его другом.

— Неужели? У него для меня какое-то известие?

«Наверное, это касается королевы, которая сейчас конечно же на пути во Францию».

— Никакого известия он не передавал, — ответил Жосс. — Только привет аббатисе Элевайз из Хокенли.

— Как это любезно с его стороны, — пробормотала Элевайз. Затем громко спросила: — Где вы, по вашим словам, его встретили?

— Я таких слов не говорил. А было это на тропе, ведущей из леса, примерно в пяти милях отсюда к северо-западу. — Жосс махнул рукой в ту сторону. — Он охотился с соколом. Сказал, что там хорошие места: деревья расступаются, и открываются поля и кустарники, где полно мелкой дичи для обучения его новой птицы.

— О, вот как… — Элевайз была несколько удивлена, ведь королева Алиенора рассказала, что Тобиас и Петронилла живут неподалеку от побережья. Стоило ли Дюрану проделывать такой путь и приезжать именно в эту часть Уилденского леса, когда, без сомнений, подходящие места для соколиной охоты можно найти не так далеко от их дома? Впрочем, это не ее дело.

— Может быть, Тобиас нанесет нам визит? — предположила она.

— Во всяком случае не сегодня. — Рыцарь развернул коня. — Когда мы повстречались, он сказал, что направляется домой.

— Но мне показалось, что вы видели его сегодня утром?

— Да, так оно и есть. — Жосс сдерживал коня, которому не терпелось пуститься вскачь. — Подожди, Гораций! Мы уже едем!

«Значит, Тобиас выехал из дома очень рано, — озадаченно подумала Элевайз. — Если только он не остановился у друзей где-нибудь поблизости… Да, должно быть, так!»

— Он был один? Я имею в виду Тобиаса, — спросила она Жосса.

— Что? — Было очевидно, что Жосса совершенно не интересовал этот разговор. — О, совсем один. Теперь, аббатиса, я должен ехать. Хорошего вам дня!

— Всего доброго, сэр Жосс. Приезжайте к нам опять.

— Приеду. — Жосс улыбнулся. — Помимо удовольствия находиться в вашем обществе, аббатиса, я заинтригован появлением тела этого бедняги, на которое вы наступили.

— Но я не… — начала она.

Однако, взмахнув на прощание рукой, Жосс уже умчался.

«Я могла бы догадаться, — думала она, направляясь по галерее к своей комнате. — Стоит в присутствии Жосса Аквинского произнести слова «подозрительная смерть» — и вы обеспечите себе удовольствие от его общества. По крайней мере до тех пор, пока убийство не будет раскрыто».

* * *

Насколько Элевайз могла судить, нововведение сразу дало хорошие результаты. У Эсиллт был звонкий и мелодичный голос, во время работы она часто пела и очень скоро стала любимицей пожилых монахов и монахинь, живущих на покое в аббатстве Хокенли. Правда, несколько наиболее ревностных и нетерпимых служителей веры возмутились, что за ними позволено ухаживать юной девице, причем даже не из общины, а одного старика глубоко оскорбила песенка Эсиллт о пареньке, его возлюбленной и о том, что они делали ясной ночью в полнолуние в канун осеннего равноденствия. Однако недовольным пришлось подчиниться большинству, полюбившему Эсиллт за бьющую через край жизнерадостность и ласковые прикосновения к дряхлым больным телам.

Впрочем, никто не знал, что именно делало ее такой веселой, да и не думал спрашивать. У всех в аббатстве было много хлопот. Эсиллт, которая для каждого находила доброе слово, которая пела, выполняя даже самые неприятные поручения, казалась даром Всеблагого Господа, посланным осветить их долгие дни.

Калиста начала работать в больничном покое, и вскоре сестра Беата поделилась с Элевайз своими опасениями. Она беспокоилась, что постоянные разговоры пациентов о новой послушнице и похвалы ее внешности могут навредить Калисте, ведь большинство тех, за кем ухаживали монахини, приходили из мира и ничего не знали о монастырском этикете, согласно которому запрещалось делать замечания личного характера. Калиста, чья красота привлекала внимание, точно маяк в ночи, получала, по мнению сестры Беаты, слишком много похвал.

Но даже сестре Беате пришлось признать, что девушка вряд ли слышала то, что ей говорили.

— По правде сказать, аббатиса, — рассказывала сестра Беата, — иногда довольно трудно заставить ее услышать хоть что-нибудь! Словно бы… — Монахиня никак не могла подобрать нужные слова, ее лицо сморщилось и стало несвойственно хмурым. — Словно бы она внимает внутренним голосам. Или, может, пению, потому что часто она начинает тихонько напевать что-то, будто вторя…

— Понимаю.

Элевайз действительно понимала, о чем говорит сестра Беата, и очень хорошо понимала. Именно эти странные мурлыкающие напевы так встревожили аббатису той ночью, когда Элевайз обнаружила, что Калиста ходит во сне.

Казалось, Калиста начала привыкать к своим новым обязанностям. Но Элевайз боялась, что под спокойной гладью скрываются невидимые течения. Течения, которые могут принести беду.

* * *

Уже в первые дни, проведенные им в Новом Уинноулендзе, Жосс обнаружил, что его впечатление о скором завершении работ было обманчивым.

Строители все еще занимались кухней, а теперь ко всему прочему возникла проблема с солнечной комнатой, которую, со всей очевидностью, мог разрешить только главный каменщик. Подразумевалось, что вина целиком лежала на Жоссе: надо же быть таким глупцом, чтобы пожелать именно это помещение в первую очередь!

Жосс пытался помочь, давал советы и даже, засучив рукава, был готов лично принять участие в отделке дома. Но почти сразу стало ясно, что в нем не нуждаются. Строители никогда не говорили этого, но сумели дать понять, что, околачиваясь там, где они работают, Жосс нарушал некое неписаное, но незыблемое правило.

Он удалился в залу, однако и здесь ему нечем было заняться!

Долгие летние дни манили его на воздух, но там ему приходилось то и дело сталкиваться с рабочими, мешая им. В полном отчаянии он вспомнил об убийстве в Хокенли и подумал: «Проклятье и адское пламя! Посмотрим, смогу ли я справиться с этим делом лучше, чем шериф!»

* * *

Прибыв в Тонбридж, Жосс расспросил о шерифе Гарри Пелеме — хвала аббатисе, она назвала его имя — и узнал, что, раз сейчас полдень, шериф обедает.

К счастью, Пелем предпочитал тот самый трактир, где Жосс уже когда-то бывал. Направив коня во двор, он встретил хозяйку, матушку Энни, спешившую из одной из своих кладовых с половиной окорока в могучих руках.

— Кого я вижу! Добрый день, странник! — крикнула она, широко улыбнувшись. — И где же вы были все это время?

Жосс улыбнулся в ответ:

— По-разному, Энни, то здесь, то там. Как поживаешь?

— Прекрасно. Мы очень заняты, но как раз это мне нравится. Поесть хотите? На вертеле уже жарится кусок говядины, а вот эта ветчина — в полном соку.

Она дружески похлопала ладонью по окороку.

— Умираю с голоду, — заверил ее Жосс, — и у меня жажда, как у бедняги, заблудившегося в пустыне.

Энни подмигнула ему.

— Вы пришли куда надо с вашими аппетитами. — Соблазнительно качнув полными бедрами, она исчезла в дверном проеме кухни. Но до слуха Жосса донеслись ее слова: —…со всеми вашими аппетитами!

В трактире Жосс заказал пиво и обед. Потом быстро оглядел собравшихся, пытаясь определить, кто из них мог быть шерифом Пелемом.

Ему повезло. Вскоре в пивную вошел какой-то человек и громко крикнул:

— Шериф! У меня для вас сообщение!

Плотный, крепкого телосложения мужчина в поношенной кожаной тунике поднялся на ноги и ответил:

— Сюда!

Жосс подождал, пока вновь прибывший передаст свое сообщение и уйдет. Затем с безучастным видом подошел к шерифу, который жадно поглощал свою еду, и спросил:

— Можно?

Шериф взмахнул ножом, на острие которого была наколота ножка цыпленка.

— У нас свободная страна, — ответил он, не переставая энергично жевать. При этом изо рта у него вылетели маленькие кусочки белого мяса и, подобно крошечным снежинкам, усеяли уже покрытую пятнами тунику.

Жосс занялся собственным обедом, потихоньку наблюдая, как продвигается дело у шерифа. Он подождал, пока тот закончил, промокнул сальные губы еще более засаленным рукавом, отрыгнул, сделал основательный глоток пива, одобрительно крякнул: «Ух! Так-то лучше!» и расслабился, откинувшись на стену.

Лишь тогда Жосс начал:

— Недавно я посетил аббатство Хокенли. Там мне сказали, что один человек был убит, и что ты, шериф, прибыл, чтобы расследовать это преступление.

— Положим, что так, — настороженно отозвался Пелем.

Жосс почти расслышал беззвучное продолжение: «А тебе какое дело, чужак?»

— Добрые люди в общине Хокенли знают меня, — продолжал Жосс. — От них я услышал, что в этой смерти повинно таинственное Лесное племя. Говорят, кое-кто разумно сложил два и два и фактически на месте раскрыл преступление.

Польщенное тщеславие заставило шерифа разговориться:

— Что ж, само собой, — сказал он, доверительно наклонившись к Жоссу. — Между нами, убитый был нестоящим малым. Вор, браконьер, он, признаться, доставлял мне массу хлопот. Как бы там ни было, я понимаю дело так: он пошел в лесную чащу за дичью и наткнулся на Лесной народ. Разумеется, им не понравилось, что он влез в их тайны, вот они и бросили в него дротик. Убили прямо на месте.

— Очень правдоподобно, — согласился Жосс. — Мудрое решение, шериф! Поистине, единственное объяснение, не правда ли? Особенно если доподлинно известно, что этот Лесной народ был той ночью где-то поблизости.

— Ну… — начал шериф и заговорил более враждебно: — Эта чванливая женщина, аббатиса, вот кто мне не поверил! Мне, человеку, который живет в этих краях с малых лет! Да я цедр жизнь знал, что этот дикий люд шляется здесь — приходит, уходит, снова приходит! Скажу вам больше! Мне о них рассказывал мой старик отец, а еще раньше — его отец!

Шериф извлек языком из зубов кусочек мяса, выплюнул его на пол и прорычал:

— Женщины, а? Воображают, что смыслят во всем!

— Однако у меня несколько иное впечатление от аббатисы Элевайз, — возразил Жосс.

Это было ошибкой. Лицо шерифа побагровело от гнева, и он с подозрением спросил:

— Это она подослала вас сюда, верно? Подослала, чтобы поговорить со мной и попытаться обвести меня вокруг пальца? — Он наклонился к Жоссу. — Что ж, позвольте мне сказать вам, сэр рыцарь, кем бы вы там ни были, Гарри Пелем не потерпит, чтобы из него делали дурака!

— Я и не пытался, шериф Пелем. — Жосс встал. — Да и зачем кому-то делать из тебя дурака? — добавил он.

Работая локтями, Жосс направился к выходу, в то время как Гарри Пелем сидел с открытым ртом, видимо, соображая, было ли последнее замечание комплиментом или нет.

По пути в Хокенли Жосс задумался о смерти Хамма Робинсона.

Не то, чтобы это заняло у него много времени; сведения были такими скудными, что могли уместиться в одном предложении. И, как аббатиса Элевайз и говорила, вроде бы никто не собирался расследовать это преступление. Никто.

«Я займусь этим делом, — думал Жосс. — Навещу семью Хамма Робинсона, друзей, если те у него имелись. Осмотрю место, где его нашли. Поразмыслю над этим таинственным убийством. И лишь потом решу, следует ли принять это слишком уж очевидное, слишком уж удобное объяснение».

* * *

Приехав в аббатство, он узнал, что аббатиса находится в больничном покое и беседует с мужчиной, умирающим от изнурительного недуга. Последние часы несчастного были еще более мучительными из-за страха перед тем, что станется после его кончины с женой и многочисленными детьми.

Жосс направился в больничный покой. Дверь была приоткрыта, чтобы наполненный сладкими ароматами цветущих растений воздух проникал в помещение. Он вошел, остановился у порога и огляделся.

Да, это была аббатиса, она стояла на коленях рядом с лежащим изможденным человеком, который горячо сжимал ее руки в своих. Значит, у него большая семья? Да, похоже, что так Жосс и раньше видел, как часто люди, страдающие от страшного недуга, по-отечески заботились о своих многочисленных отпрысках. Жосс вглядывался в сосредоточенное лицо аббатисы. Она убедительно говорила что-то больному и энергично кивала, словно подчеркивая свои слова, всем существом стараясь донести до мужчины их смысл.

Жосс стоял далеко и не мог ее слышать. Интересно, чем она его утешала? Рассказывала о милосердии Господа? О райском блаженстве? Рыцарю вдруг пришло в голову, что если бы он сам умирал и был в отчаянии, он не хотел бы видеть рядом никого, кроме аббатисы Элевайз.

Рядом послышался тихий голос:

— Могу я быть вам чем-то полезна, сэр?

Обернувшись, Жосс увидел совсем юную девушку в черном одеянии монахини, на голове которой было белое покрывало послушницы. Довольно высокая, изящно сложенная, она держала себя как королева. Кожа ее тонко очерченного лица была гладкой и белоснежной, глаза — темно-синие. Несмотря на простой наряд и на то, что ее фартук из мешковины был покрыт пятнами, о происхождении которых Жоссу не хотелось задумываться, девушка была прекрасна.

Он знал, кто она, или был почти уверен, что знает.

— Сестра Калиста?

Она кивнула.

— А вы, я полагаю, сэр Жосс Аквинский.

Он одарил ее ответной улыбкой. Ни один мужчина, способный видеть, не смог бы поступить иначе.

— Да. Я приехал, чтобы поговорить с аббатисой, но вижу, что она занята.

Калиста посмотрела туда, где аббатиса Элевайз с нежностью гладила лоб умирающего.

— Она утешает его, сэр. Она рассказывает, что будет сделано для его жены и детей.

— А я думал, что она молится вместе с ним.

Взгляд больших синих глаз устремился на него.

— И это тоже. Но я полагаю, что он не сможет сосредоточиться на молитвах, пока его тревоги не будут развеяны.

«Как точно сказано», — подумал Жосс и отметил, что девушка выражала свои мысли так, словно получила образование.

— Я подожду снаружи, — сказал он.

— Если вам будет угодно, я могу составить вам компанию, — вежливо предложила девушка. — Аббатисе нравится, когда наших гостей принимают радушно.

— Очень любезно с твоей стороны, — одобрил Жосс. — Но ты уверена, что я не отрываю тебя от работы?

Снимая грязный фартук, Калиста снова улыбнулась.

— Я только что выполнила одну из моих самых неприятных обязанностей. Теперь я собиралась навестить сестру Тифену, чтобы попросить у нее травы для снадобий сестры Евфимии. Не угодно ли вам сопроводить меня, сэр?

Выйдя из больничного покоя, они спустились по ступенькам лестницы. Украдкой наблюдая за девушкой, Жосс заметил, что она научилась двигаться так же плавно, как это делают монахини. Ее руки, сейчас ничем не занятые, были согнуты в локтях, сложенные вместе ладони прятались в рукавах платья.

«Да, она и впрямь выглядит как монахиня, — подумал Жосс, — однако…»

Однако?

Он не мог точно определить, что именно беспокоило его в Калисте. Но, как Элевайз говорила ему раньше, действительно было в ней что-то такое, что…

— Обычно к сестре Тифене ходят другой дорогой, мимо главных ворот, — пояснила Калиста, нарушая молчание, — только мне нравится ходить именно здесь. С одной стороны, я могу мельком взглянуть на тимпан над входом в церковь, — она вытащила руку из рукава и показала на великолепную резьбу, изображающую Страшный Суд, — а с другой — здесь можно пройти через сад.

Они шли дальше, мимо входа в часовню Пресвятой Девы и Дома сестер-девственниц, миновали глухие стены зловещего строения без окон и дверей, которое, как Жосс уже знал, служило в аббатстве Домом для прокаженных. Он заметил, что сестра Калиста перекрестилась, когда они прошли мимо него. Он сделал то же самое.

Затем, двигаясь вдоль южной стены аббатства, они завернули за угол и оказались в саду.

Заканчивался июнь. Многие растения вошли в полную силу. Остановившись, Жосс сделал глубокий вдох. Ароматы розмарина, шалфея, мяты, лаванды и множества других цветов, чьих названий он не знал, ударили ему в голову. Он глубоко вдыхал, снова и снова, но, внезапно почувствовав головокружение, замер.

Калиста рассмеялась.

— Не очень-то мудро поступать так, сэр Жосс, — заметила она. — Как раз сейчас травы действуют особенно сильно. Вы должны обращаться с ними с уважением.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил Жосс. Он осторожно шагнул вперед, и головокружение вроде бы прошло.

— Сюда, — сказала Калиста, ступив на узкую тропинку, аккуратно обсаженную с обеих сторон вечнозеленым самшитом.

— Рабочая комната сестры Тифены вон там, впереди.

Калиста вошла в небольшую постройку, чтобы взять то, зачем ее послали, а Жосс остался дожидаться снаружи. Девушка отсутствовала недолго, но этого времени ей вполне хватило, чтобы обменяться несколькими теплыми словами со своей сведущей в травах наставницей, а также чтобы чуть-чуть негромко посмеяться.

— Я думаю, ты привыкла работать с сестрой Тифеной, — заметил Жосс, когда они возвращались в больничный покой. — Ты огорчена, что теперь на тебя возложены обязанности сестры-сиделки?

— Я… — Калиста в нерешительности остановилась и бросила на него быстрый оценивающий взгляд. — Скажу вам правду, сэр рыцарь, — произнесла она, очевидно, решив в его пользу. — Я любила работать с сестрой Тифеной, она всегда была добра ко мне и щедро делилась со мной своими обширными познаниями. Когда мне сказали о моих новых обязанностях, я была расстроена. Но я монахиня и должна делать то, что мне велят.

Тронутый ее словами, Жосс сказал:

— Сочувствую тебе, дитя. Уж я-то знаю, каково подчиняться, когда веление сердца требует чего-то иного.

— Знаете?

Она остановилась и внимательно посмотрела на него.

— Да, — пробормотала она, — я верю вам.

Словно увидев в нем близкого по духу человека, Калиста улыбнулась. В ее улыбке и выражении глаз отразилась вся ее душа.

Глубоко взволнованный, Жосс тоже улыбнулся в ответ.

После недолгого молчания рыцарь спросил:

— Ты привыкла к новой работе? Ты счастлива, сестра Калиста?

— Я привыкла, и я счастлива, — ответила она. — Я говорю себе: для того чтобы стать хорошей монахиней, мне нужно научиться не слышать… как вы сказали? Веления сердца? Да. Не слышать его. И я действительно счастлива.

Казалось, к этому нечего было прибавить. В молчании, плечом к плечу они дошли до больничного покоя. Но когда Калиста остановилась, чтобы Жосс смог войти первым, она сказала:

— Благодарю вас за ваши вопросы, сэр рыцарь. В них звучала доброта.

И почти неслышным шепотом добавила:

— А я не забываю доброту.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Когда Элевайз наконец вышла из больничного покоя и смогла уделить несколько минут, чтобы поприветствовать Жосса, он понял — и ей не нужно было говорить ему об этом, — что аббатиса озабочена и крайне занята. Помимо умирающего мужчины, здесь под опекой монахинь была женщина, родившая близнецов, один из которых появился на свет очень слабым. Настолько слабым, что аббатиса торопилась послать за священником и немедленно совершить обряд крещения.

— Просто так, на всякий случай, — сказала она с едва заметной печальной улыбкой.

К тому же одному из монахов в долине пришлось лечить нарыв на ноге, и брат Фирмен попросил аббатису прислать еще кого-нибудь им в помощь, — установившаяся чудесная погода способствовала тому, что к источнику святой воды прибыла целая толпа пилигримов.

— Разве брат Фирмен не понимает, насколько вы и ваши сестры заняты своими собственными делами? — с мягким укором заметил Жосс.

На мгновение в серых глазах аббатисы вспыхнул гнев и так же быстро исчез. Она глубоко вздохнула.

— Обязанность брата Фирмена — помогать пилигримам, сэр Жосс. Если он видит, что у него не хватает людей и он не может выполнить свои обязанности должным образом, у него есть полное право просить нас о помощи.

— Ну да, конечно, — тихо отозвался Жосс и решил не говорить того, что собирался сказать.

— Досадно, что у меня нет возможности помочь вам в расследовании убийства, — с сожалением сказала аббатиса, оглядываясь по сторонам. — Но где же брат Савл? Я хотела послать его к отцу Гилберту…

— Я и не думал обременять вас, — произнес Жосс. — Я займусь этим сам, аббатиса, и по ходу дела буду сообщать вам о своих успехах. Если позволите…

— Да, да, — ответила она, все еще оглядываясь в поисках брата Савла. — А! Вон он, я вижу его!

Аббатиса поспешила к показавшемуся вдалеке брату Савлу, размахивая рукой и окликая его. Но затем неожиданно остановилась, обернулась и крикнула Жоссу:

— Он жил в маленькой лачуге возле самой реки. Его жену зовут Мэтти, и у него были два приятеля-браконьера, их имена — Юэн и Сиф. По-моему, Сиф — двоюродный брат Хамма.

Пока Жосс благодарил ее, он успел подумать о том, как среди всего того, что аббатиса должна была держать в голове, она сумела, во-первых, добыть эти сведения, во-вторых, запомнить и, наконец, не забыть передать ему.

Замечательная женщина, эта аббатиса из Хокенли!

Спускаясь к реке, Жосс предположил, что лачуга должна находиться где-то справа.

Ближе к воде дорога стала грязной и скользкой. Река бежала из леса. Довольно широкая в этом месте, она стремительно несла над каменистым дном свои коричневатые воды. Возможно, этим оттенком их наградили торф и опавшие листья, что из века в век оседали на берегах и дне.

Местный пейзаж можно было бы даже назвать живописным, если бы не ряд жалких лачуг, беспорядочно тянувшихся вдоль дороги.

Две постройки были пусты; даже самые отчаявшиеся люди наверняка не решились бы жить в доме без крыши и с зияющими дырами в стенах. Три следующих казались довольно прочными, зато последний в ряду был не более чем пристройкой, прислонившейся к соседу. Тощая свинья и несколько жалких на вид цыплят подняли головы, когда конь Жосса прошлепал мимо по грязи. Из постройки выскочила собака на короткой ветхой веревке, пролаяла для виду несколько раз, а затем убежала обратно, поджав хвост, словно предчувствуя добрый крепкий пинок.

В одной из лачуг заплакал младенец. Он голосил до тех пор, пока его не утихомирил грубый женский голос.

Спешившись, Жосс просунул голову в дверной проем первой лачуги. На земляном полу сидел ребенок в непомерно большой рваной рубахе. Он сосал кулак, из носа у него текло, на грязных щеках виднелись мокрые полосы от слез, а рядом с маленькой попкой лежала недвусмысленного вида кучка. Никаких следов женщины с грубым голосом здесь не было.

Жосс подошел к соседней лачуге. Дверь была закрыта, через щель над ней он заглянул внутрь. Эта хибара оказалась пуста.

В третьей постройке прямо на пороге у двери сидела женщина. Судя по тому, что рядом с ней стоял битый горшок, а в ее подоле виднелась скудная кучка измазанных землей морковок и реп, было похоже, что она собирается варить овощи, хотя на самом деле женщина безучастно смотрела прямо перед собой. На ее лице лежала глубокая тень печали. Если женщина и услышала приближение Жосса, ей, очевидно, было совсем неинтересно взглянуть, кто решил нанести ей визит.

Жосс спросил:

— Ты вдова покойного Хамма Робинсона?

Женщина подняла голову, в ее глазах стояли слезы. Не так давно ее нос был сломан. Между кончиком и переносицей образовалась шишка. У нее также недоставало нескольких зубов.

— Да, — вяло ответила она.

Жосс подошел поближе.

— Я сочувствую твоей утрате, — сказал он.

Женщина всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной руки.

— Не знаю, что теперь станется со мной, — горестно заговорила она, украдкой бросив на рыцаря быстрый взгляд. В ее голосе зазвучали жалобные интонации опытной попрошайки. — Ни кола, ни двора, нет никого, кто принес бы мне хоть немного еды, — причитала она. — Только доброму Богу известно, где я возьму пропитание на завтра.

Жосс сунул руку в привязанный к его поясу кошель и вытащил оттуда несколько монет.

— Может быть, это поможет тебе. — Он бросил деньги в подол ее платья.

Рука женщины выскользнула, и монеты мгновенно исчезли.

— Благодарю, — сказала она.

Жосс колебался. Казалось, вряд ли имело смысл спрашивать у этой удрученной, со следами побоев на лице женщины, были ли у ее мужа враги. Даже если она и знает что-то, вряд ли она скажет об этом Жоссу.

Поэтому он спросил иначе:

— Мне известно, что твой муж… э-э… работал со своим двоюродным братом Сифом. И с ними был еще один — Юэн. Это правда?

Женщина подняла на него безжизненные глаза, и внезапно в них промелькнула искра.

— Вам все очень хорошо известно, — резко ответила она. — Какое вам до этого дело?

— Женщина, возможно, тебе будет интересно узнать, что я, похоже, единственный человек в этих краях, кто хоть немного заинтересован в том, чтобы притащить убийцу твоего мужа в суд! — повысил голос Жосс, внезапно разозлившись. — Я пытаюсь выяснить о Хамме Робинсоне все, что могу, и мне надо поговорить с кем-то, кто знал его!

— Ха! Это не займет у вас много времени! Здесь есть я, но я не знаю, что пришло ему в голову, знаю только, что он ходил в лес, хотя я и отговаривала его.

Женщина с обидой фыркнула, и в ее горле забулькало. Если бы Жосс не стоял прямо перед ней, она, наверное, сплюнула бы на дорогу.

— А ведь, похоже, я была права, раз эти Лесные люди взяли да и прикончили его! — Женщина покраснела, внезапная ярость охватила ее.

— Да, я об этом слышал. Как я сказал, мне очень жаль.

Жосс сумел взять себя в руки. В конце концов, женщина недавно понесла тяжелую утрату, и ему следовало быть снисходительным к ней.

— Эти парни, Юэн и Сиф, они ходили с Хаммом в лес? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал примирительно. — Они… э-э… охотились с ним?

Женщина пристально смотрела на него из-под полуопущенных век. Жосс заметил, что ее глаза были неопределенного блеклого цвета, а ресницы — короткими и редкими.

— Они были браконьерами. Все трое, — вызывающе произнесла она. — Вам это хорошо известно. Все вокруг знают об этом, и кто-то уже успел рассказать вам.

— Да, я действительно о браконьерстве, — признался Жосс. — Считается, что той ночью твой муж охотился, а Лесному народу это не понравилось.

— Это не их дичь. Им она принадлежала не больше, чем ему! — с горечью ответила женщина. — Парни не мешали другим добывать себе пропитание. Охота им не понравилась! Как бы не так! Тут дело не в дичи, а что до другого… — Она так и не договорила.

— Другого? — Жосс постарался, чтобы голос не выдал его волнения.

— Нет, — твердо сказала женщина. — Я не скажу больше ничего. Мой муж достаточно бил меня. Не хватало еще, чтобы один из его приятелей продолжил там, где Хамм закончил.

— Но…

— Нет.

Жоссу не оставалось ничего другого, как проследить за ее уходом. С неожиданным чувством собственного достоинства, которое в ней нельзя было и заподозрить, женщина встала, аккуратно подняла горшок, прихватила овощи из подола, вошла в дом и плотно закрыла за собой дверь.

* * *

Жосс нашел сообщников Хамма Робинсона по чистой случайности. Въезжая в лес с намерением взглянуть на место, где было найдено тело, он услышал громкие возбужденные голоса.

К сожалению, его удача не распространилась на то, чтобы он расслышал что-нибудь полезное. Едва заслышав топот коня, говорившие умолкли. Двое мужчин были не столь запуганы, как женщина, поэтому они сразу перешли в наступление.

— Эй! Что тебе здесь надо? — крикнул один.

Второй замахал толстой палкой.

— Проваливай отсюда! — грозно заорал он.

Жосс подъехал прямо к ним. Гораций был крупным конем, и рыцарь знал, что, будучи в седле, он легко возьмет верх, невзирая на толстую палку.

— Юэн и Сиф, не так ли? — крикнул он. — Друзья покойного Хамма Робинсона? Или лучше сказать, подельники-воры?

Это был выпад наугад. Тут же последовал ответ — мужчина с палкой начал угрожающе размахивать ею над головой и вопить:

— Это была его идея! Это Хамм нашел! Это Хамм заставил нас пойти вместе с ним! Я бы ни за что…

В этот момент стоявший рядом ударил его. Он яростно вонзил локоть в живот своего товарища, так что тот согнулся пополам, задыхаясь и кашляя.

— Не обращайте внимания на Юэна, — сказал Сиф, заглушая хриплые звуки, издаваемые его другом. — Он прав, сэр, это Хамм сказал, что в лесу много дичи, вот мы и пошли вместе с ним.

— Дичи, — повторил Жосс. Он был уверен, что получивший удар бедолага говорил не о дичи. Но, что бы тот ни имел в виду, Жосс не собирался это выяснять.

— У нас, как у всякого другого, есть животы, и их надо чем-то набивать, — продолжал Сиф с наигранной искренностью. — А когда здесь так много кроликов и оленей, — он показал большим пальцем через плечо в направлении лесной чащи, — нет никакого вреда, если мы добудем кое-что для себя. Вот что я скажу, сэр!

— Ясно, — ответил Жосс. — Только кто-то, очевидно, не согласился с этим. До такой степени, что хорошенько прицелился и бросил в спину твоего двоюродного брата дротик.

При этом воспоминании Сиф заметно побледнел. Побитый — Юэн — возобновил свои жалобы и стоны.

— Я говорил тебе, Сиф! — сказал он, задрожав. — Говорил тебе, да и ему тоже! Я сказал: «Хамм, если ты пойдешь туда опять и они…»

Жосс понял, что этот парень не из тех, кто схватывает все на лету. Как и в прошлый раз, слова, которые хотел произнести Юэн, так и не вылетели из его рта. Но теперь удар был настолько сильным, что сбил его с ног. Прежде чем Жосс повернул Горация и, пришпорив, погнал его рысью, он успел увидеть, как Сиф целится обутой в башмак ногой в голову упавшего товарища.

* * *

Возвращаясь в аббатство, Жосс всю дорогу размышлял, что именно незадачливый браконьер и, вероятно, мелкий вор мог найти в глубокой чаще древнего леса. Что могло быть настолько ценным, чтобы заставить не только Хамма, но и двух его подельников, несмотря на суеверия, свойственные подобным людям, отправиться в места, о которых сложено столько вселяющих ужас легенд? Это должно было быть что-то поистине поразительное.

Что бы Хамм ни обнаружил, видимо, именно это и привело его к гибели. Жосс никогда не верил, что таинственные обитатели леса пронзили человека дротиком лишь из-за пары капканов на кроликов. Скорее, Хамм случайным образом наткнулся на что-то, что они предпочитали держать в секрете.

Но что это было?

Нечто, что, по мнению Хамма, можно было легко превратить в деньги. Разумеется, ничто другое не заставило бы его рисковать, отправляясь ночью в лес. Зарытые сокровища? Клад римских монет? Ходили слухи, что в великом Уилденском лесу побывали римляне; они добывали здесь железо, проложили через непроходимые заросли хорошие дороги, следы которых можно было встретить и теперь, спустя тысячу лет. Быть может, занимаясь браконьерством, Хамм заглянул в кроличью нору под каким-нибудь вековым дубом и наткнулся на щедрый подарок, о котором и не мечтал?

Догадка. Это была всего лишь догадка. Но как бы правдоподобно она ни выглядела, у Жосса не было доказательств.

«Существует только один путь, чтобы их найти», — заключил он, въезжая в ворота аббатства.

* * *

Аббатиса Элевайз сидела на скамье под сводом галереи. Она закрыла глаза, лучи заходящего солнца падали на ее лицо. Жосс не хотел беспокоить ее, но, с другой стороны, аббатиса сама сказала, что он может докладывать ей, если найдет что-нибудь…

Он все еще пребывал в нерешительности, размышляя, будить ее или нет, когда Элевайз заговорила:

— Я не сплю. И я знаю, что это вы, сэр Жосс. Никто другой здесь не носит шпоры, которые звенят при ходьбе.

Он подошел и сел рядом с ней на узкий каменный выступ.

— Мне очень жаль беспокоить вас. Я знаю, что у вас был тяжелый день.

Аббатиса вздохнула.

— Да. Но все складывается не так уж плохо. Больной младенец был окрещен, как и его брат, и я думаю, что он пошел на поправку. Он хорошо сосет, у него появился румянец.

— Слава Богу, — молвил Жосс.

— Аминь.

Наступила небольшая пауза, затем Элевайз спросила:

— Полагаю, у вас тоже есть новости?

— Да.

Жосс коротко рассказал, что ему удалось выяснить и что, по его мнению, произошло.

— Я собираюсь посмотреть своими глазами, — добавил он, стараясь говорить беспечно. — Возможно, сегодня ночью. Железо куют, пока оно горячо. — Он попытался рассмеяться, но это вышло не слишком убедительно даже для него самого.

Аббатиса медленно проговорила:

— Вы полагаете, Хамма Робинсона убили Лесные люди, потому что он нашел что-то, что они предпочитали сохранять в тайне. И вы намерены отправиться сегодня ночью в лес, дабы выяснить, что же это такое?

— Да.

Странно, но когда она выразила мысли Жосса своими словами, его решение действительно стало выглядеть безрассудным.

— Все будет в порядке, аббатиса, я смогу о себе позаботиться.

— Конечно, сэр Жосс, — ответила она с мрачной иронией. — Я прекрасно понимаю, что у вас есть глаза на затылке и они заметят летящий в вас дротик.

Это прозвучало не слишком приятно. Жосс ощутил, как мышцы его спины непроизвольно напряглись.

— Я вооружен, — запротестовал Жосс, — и, в отличие от бедняги Хамма, буду настороже.

— Раз так, все в порядке, — усмехнулась аббатиса.

— Я должен сделать хоть что-нибудь! — воскликнул он с внезапной горячностью.

— Тише! — поспешно прошептала Элевайз. — Кто-нибудь может услышать!

— Я хочу выяснить, кто его убил и почему, — продолжал Жосс шепотом, почти таким же громким, как его обычная речь. — Я не в силах оставить это так, как есть, даже если вы считаете это возможным!

Последние слова были несправедливы, и он знал это. В ту же секунду, пожалев о них, Жосс сказал:

— Простите, аббатиса. Я знаю, что вы нашли бы убийцу, если бы это было в вашей власти.

Некоторое время Элевайз не отвечала, и Жосс уже испугался, что нанес ей жестокое, незабываемое оскорбление. Но в этот момент, коснувшись его руки, она проговорила:

— Я распоряжусь, чтобы для вас приготовили кое-что — немного пищи, воду, кремень и факел. Если вы идете ночью в лес, разумно принять меры предосторожности.

— Но…

Жосс не хотел идти, обремененный поклажей. Однако, если, помогая ему, аббатиса давала понять, что он прощен и что она тоже хочет внести свой вклад в поимку убийцы, — что ж, вряд ли у него был большой выбор. Ему оставалось только согласиться.

Рыцарь слишком высоко ценил ее дружбу, чтобы позволить чувству обиды отгородить их друг от друга.

— Благодарю вас, — ответил он покорно. — Я глубоко вам признателен.

* * *

В тот вечер Жосс поужинал с монахинями и, поддавшись внутреннему голосу, пошел с ними на службу. Вскоре рыцарь почувствовал, что вечернее богослужение действует на него необыкновенно успокаивающее.

«Так обычно бывает перед сражением, — размышлял Жосс, вслушиваясь в небесное звучание хора. — Мышцы и сухожилия натянуты, как тетива, во рту сухо, сердце бьется неровно. И вот начинается битва, и ты…»

Он оборвал себя: ему показалось не очень подходящим вспоминать об этом в храме, да еще во время пения церковных гимнов.

* * *

Жосс покинул аббатство через несколько часов. Вокруг было тихо. Когда он поднял и перекинул через плечо небольшой аккуратно сложенный мешок, который дала ему аббатиса, в окнах монастыря не было видно ни огонька.

Он достал меч и нож из углубления в стене между домиком привратницы и передней стеной аббатства, где спрятал их раньше. Вложив меч в ножны, Жосс почувствовал себя намного увереннее.

Он приоткрыл ворота, плотно закрыл их за собой и пошел по тропинке, ведущей в лес.

* * *

Луна была почти круглой, до полнолуния оставался всего день. Она давала достаточно света, чтобы Жосс мог идти, не спотыкаясь. Во всяком случае до тех пор, пока не оказался в глубокой тени деревьев. Он остановился, чтобы глаза привыкли к темноте, неосознанно пробежал рукой по ремню мешка и неожиданно коснулся чего-то. На шнурке висел небольшой предмет. Судя по его холодной гладкой поверхности, он был сделан из металла. Ощупав предмет, Жосс решил, что это маленький крестик.

«Аббатиса! — подумал он. — Это она повесила его сюда, для защиты. Благослови Господь ее доброе сердце!»

Теперь он видел так четко, как только это возможно в темноте. Искренняя признательность другу окрылила рыцаря и прибавила скорости его шагу.

Жосс двинулся навстречу темным глубинам леса.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Жосс осторожно шел, проникая все глубже и глубже в чащу. Как он ни гнал от себя дурные мысли, в голове его то и дело всплывали все страшные и зловещие истории о Великом лесе, которые он когда-либо слышал.

Под непроницаемым сводом деревьев царило безмолвие. У Жосса появилось странное ощущение, словно он находится внутри огромного живого существа, некоего мрачного создания с его непостижимыми тайнами. При некоторой доле фантазии тихие шаги Жосса можно было принять за спокойное, ровное биение сердца. А далекие звуки легкого ветерка, что покачивал верхушки деревьев, — за приглушенное, настороженное дыхание…

Жосс резко остановился, выпрямился, и, положив руку на эфес меча, громко произнес:

— Я не боюсь.

Это помогло. Немного.

Он попытался вобрать в себя мельчайшие подробности окружающей его лесной страны.

Вот дуб, вот береза и бук. Вот деревья, увитые плющом, а вот — покрытые лишайником. Иные из них за столетия своей жизни стали исполинами. Лес был древним, он был таким уже тогда, когда сюда пришли римляне. Его населяли таинственные мужчины и женщины, которые понимали язык деревьев, жили в согласии с Природой, поклонялись ей и приносили жертвы. В лунном свете они выходили на поляны и совершали обряды в ее честь, предварительно срезав золотыми серпами ветви омелы.

Поговаривали, что эти загадочные люди из далекого прошлого все еще здесь. Они все еще живут где-то в глубине необъятных пространств непроходимого леса и порой появляются, чтобы совершить ужасные злодеяния и вновь скрыться в своих неприступных зеленых крепостях…

Твердо решив не позволить новым страхам одолеть себя, рыцарь потянулся к мешку, нащупал и сжал в руке оберег. Крестик уместился в ладони. В верхней его части Жосс обнаружил петельку, сделанную из того же металла.

Остановившись, он отцепил оберег от мешка, вытащил из-под туники длинный кожаный шнурок, на котором носил распятие, данное ему при крещении, развязал узел и, продев шнурок в петлю крестика, подвесил его рядом с распятием.

Жосс продолжил путь, сжимая в руке крестик аббатисы, и неожиданно почувствовал, что стал намного храбрее.

* * *

По звездам он смог определить, что шел почти на запад. В лесных зарослях то и дело попадались довольно большие просветы, чтобы увидеть обширную часть неба, найти Плуг и Осевую звезду[2] и по ним — направление на север. Остальное было легко.

Но будет крайне досадно, если небо закроют облака, когда он углубится в лесную чащу. Тогда ему придется оставаться там до утра.

Не слишком приятная мысль.

Примерно с милю путь был весьма легким, а потом Жосс и вовсе вышел на широкую тропу. Во всяком случае сравнительно широкую — стежки, которыми он следовал раньше, были всего лишь оленьими или барсучьими тропами. А может, и кабаньими: в тех местах, где было светлее, Жосс замечал следы копыт, разрыхливших землю по обочинам стези, что было типично для этих зверей. Теперь же тропа была настолько широка, что по ней можно было бы идти даже вдвоем.

Жосс прошел еще около полумили, и тропа разветвилась. Куда идти — налево или направо? Он заколебался и вдруг словно услышал настойчивый внутренний голос: «Иди направо!»

Что ж, ему все равно нужно было куда-то шагать.

Жосс пошел направо.

И вскоре наткнулся на кусок плетеной тесьмы. По правде, он не наткнулся, а споткнулся об нее и едва не упал.

Жосс поднял тесьму. Если только он не ошибался, это была часть силка. Видимо, его поставил Хамм или кто-то из его друзей-браконьеров.

Рыцарь задумчиво свернул свою находку и сунул в мешок.

Пройдя еще немного, он увидел впереди яркий лунный свет, что показалось ему удивительным в этом сумрачном лесу. Приблизившись, Жосс понял, что произошло: поперек тропы лежал поваленный дуб-исполин, оставивший зияющую пустоту в зеленом своде ветвей.

Жосс вышел в полосу света и обнаружил, что на земле лежало даже не одно, а два дерева. Видимо, первое упало само — его корневище, вырванное из земли, высилось над головой Жосса, а там, где росло дерево, образовалась глубокая яма. На дне ее была вода.

Другой дуб, бывший немного меньше своего собрата, казался поваленным рукой человека. Причем не очень опытной рукой — его узловатый ствол был безжалостно рассечен в нескольких местах, прежде чем главный удар заставил дерево обрушиться на землю.

Почему его повалили?

Осторожно подойдя к яме под корневищем, Жосс заглянул вниз. Там чернел провал, что-то вроде пещеры в стенке углубления… Крепко ухватившись за один из корней дуба и перекинув через плечо крестик аббатисы, чтобы не повредить его, Жосс полез вниз.

То, что выглядело как пещера, на самом деле было входом в нору. Не очень длинная, она вела прямо под срубленное дерево.

Когда дуб уже повалили, наверное, следующим делом было выкопать его корни. Кто-то преуспел и в этом. Поэтому дальше нора поворачивала вверх и выходила под ночное небо.

Жосс вылез, отряхнул землю с колен и встал во весь рост. Он решил, что, скорее всего, нашел то, что искал. Похоже, именно здесь хранились сокровища. Хамм Робинсон овладел ими, а заодно раскрыл тайну Лесных людей, которую они тщательно оберегали и потому пошли даже на убийство. Жосс собрался было покопаться в норе, чтобы проверить, успел ли Хамм полностью опустошить схрон или ему все-таки помешали, но потом неожиданно для себя отказался от этой затеи. Ведь для того, чтобы осмотреть яму, ему пришлось бы разжечь огонь, а свет, даже очень слабый, мог привлечь нежелательное внимание.

Особенно сейчас, когда, несмотря на все попытки взять себя в руки, Жосс не мог избавиться от отчетливого и тревожного ощущения, что кто-то внимательно наблюдает за ним…

Он огляделся в поисках мешка, поднял его и поспешил прочь от поваленных деревьев. Затем, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, он зашагал по тропе, уходившей к внешнему миру.

* * *

Остаток ночи Жосс провел у монахов внизу в долине. Здесь остановилась на ночь семья пилигримов, состоявшая из супружеской четы, пожилого мужчины и ребенка со слабыми ножками. Все они брали святую воду и посещали богослужения в Святыне, молясь о чуде.

Узнав, что здесь расположились паломники, Жосс приложил все усилия, чтобы не потревожить их. Он устроился на ночлег как можно быстрее и тише и усилием воли заставил себя забыть картины мрачного, полного загадок леса. Вскоре его дыхание стало спокойным и ровным. Сэр Жосс Аквинский уснул крепким безмятежным сном.

* * *

Утром брат Савл принес ему хлеба и воды на завтрак. Семья пилигримов ушла. Брат Савл с улыбкой сообщил Жоссу, что солнце уже высоко.

Рыцарь второпях умылся, привел себя в порядок и направился в аббатство. У него были новости для аббатисы, и наверняка ей также не терпелось услышать рассказ о том, как прошло его рискованное путешествие.

Направляясь к задним воротам, что вели в аббатство из долины, Жосс увидел фигуру, спешащую к монастырю с другой стороны. Это была женщина, совсем еще молодая и одетая как мирянка. Сначала ему показалось, что девушка бежит, но, приблизившись, он с удивлением обнаружил, что она пританцовывает на ходу. Более того, девушка еще и пела — подойдя еще ближе, он смог расслышать слова веселой песенки:

— …щебет птиц возвестил: по весне он меня полюбил… — звучал ее чистый, беззаботный и счастливый голос.

Девушка почувствовала, что за ней кто-то идет, и, снова удивив Жосса, сказала, не оборачиваясь:

— Уходи! И не вздумай опять напугать меня, я слышу, как ты…

В этот момент она оглянулась, увидела Жосса, прервалась на полуслове и опустила глаза.

— Ой! Доброе утро, сэр. — В считанные секунды ее голос изменился: вместо страсти и нежности в нем теперь была просто учтивость.

— Доброе утро, — ответил Жосс.

«Интересно, она догадывается, кто я такой?»

— Ты идешь в аббатство? — спросил он.

Девушка одарила его озорной улыбкой.

— Куда же еще я могу идти? Смотрите, ведь мы почти у ворот!

Он улыбнулся в ответ. Было трудно не сделать этого.

— Должно быть, ты Эсиллт, — предположил он.

— Так и есть. А вы, я полагаю, сэр Жосс Аквинский.

— Верно.

Он задумался, в какие слова облечь свой вопрос и выяснить, откуда она возвращается, но девушка опередила его:

— Вы остановились с монахами в долине, правда, сэр? Говорят, там готовят вкусные завтраки.

— Ну, я…

Стоп! Она дразнила его!

— Сущая правда, — ответил Жосс, принимая ее игру. — Сочная свежая говядина и аппетитный соус, самый мягкий на свете хлеб и самое прекрасное французское вино.

Запрокинув голову, девушка рассмеялась.

— Раз так, почему же я не догадалась присоединиться к вам? — воскликнула она. — Что до меня — увы! — я позавтракала жидкой овсянкой, которую мы даем старикам. Понимаете, у них нет зубов. — При этом девушка обнажила свои собственные зубы, крепкие, белые и ровные.

— Ну, тебе-то овсянка, похоже, впрок, — сказал Жосс.

Она опять рассмеялась.

— Ах, это и впрямь полезная еда! — Неожиданно она посерьезнела, как будто не могла так долго шутить по поводу своих подопечных. — Знаете, сэр, мы очень заботимся о них. И дело вовсе не в том, чтобы дать им угол и ждать, когда они умрут.

— Я не думал так ни секунды, — запротестовал Жосс. — И мне хорошо известно, Эсиллт, что тебя высоко ценят за твою работу.

— Правда? — Похоже, эти слова ее обрадовали. — Благодарю вас, сэр! Я так счастлива слышать это!

В этот момент они уже вошли в ворота, и Эсиллт свернула направо, к дому для престарелых и немощных монахов и монахинь. Жосс пошел с ней.

— Хотите познакомиться с моими милыми старичками? — спросила она.

— Я… Нет, Эсиллт, не сейчас. Я должен увидеть аббатису.

Девушка искренне огорчилась, как будто для нее действительно имело значение, пойдет ли он с ней и приведет ли она гостя, чтобы для ее «милых старичков» утро сделалось еще более светлым.

— Ох…

— Я приду, — заверил Жосс. — Обещаю.

Эсиллт снова улыбнулась.

— Я буду ждать, — проговорила она и направилась к двери дома для престарелых и немощных монахов и монахинь, оставив Жосса стоять в одиночестве на дорожке.

«Интересно, — подумал Жосс. — Ведь ее слова были совсем невинны. Тогда почему я почувствовал себя так, словно очень хорошенькая и соблазнительная женщина только что сделала мне не слишком завуалированное предложение?»

* * *

Аббатиса Элевайз уже некоторое время ждала Жосса, когда он наконец постучал в ее дверь. Несмотря на то, что ей не терпелось узнать, нашел ли он что-нибудь, она сумела устоять против настойчивого желания послать за ним. Во-первых, едва ли возможно посылать за человеком такого статуса, как Жосс Аквинский, а во-вторых, если большую часть ночи рыцарь провел на ногах, он заслужил отдых.

— Войдите, — сказала аббатиса в ответ на его стук в дверь.

Элевайз окинула Жосса взглядом, когда он вошел в комнату, и с удовлетворением отметила, что с ним все в порядке, по крайней мере внешне.

— Доброе утро, сэр Жосс. — сказала она.

— Доброе утро, аббатиса.

Жосс улыбнулся, подвинул стульчик, сел и без всяких предисловий начал:

— В лесу кое-что есть. Там повален огромный дуб, рядом с ним яма и следы того, что кто-то — возможно, не один человек — выкопал ее.

— Неужели?! И вы думаете, что Хамм Робинсон нашел то, что там было спрятано?

Жосс пожал плечами.

— Трудно сказать наверняка. Хотя браконьеры и впрямь орудовали поблизости, а мы знаем, что Хамм и его друзья были браконьерами. Но с другой стороны, аббатиса, это выглядит как совпадение, вы согласны?

— Да, в самом деле. — Элевайз нахмурилась, словно ей в голову пришла неожиданная мысль. — Сэр Жосс, вы видели… я имею в виду, были ли там какие-нибудь следы Лесного народа? То есть я хочу сказать…

— Вы хотите спросить, не испугался ли я? — с усмешкой закончил он вместо нее. — Аббатиса, дорогая, я не просто испугался, я был в ужасе! В какой-то момент я окончательно убедил себя, что за мной наблюдают, и помчался из этой таинственной рощи, как если бы все демоны ада гнались за мной по пятам! — Его улыбка стала еще шире. — Но, разумеется, все это лишь плод моего воображения.

— Да, разумеется, — тихо повторила она.

Жосс сунул руку в ворот туники.

— Да, совсем забыл. Благодарю вас за этот оберег. — Он вытащил кожаный шнурок, висевший у него на шее, и пропустил его между пальцев. — Это был ценный подарок, аббатиса. Как видите, я отцепил его от мешка и надел на себя. Он мне очень помог.

Она изумленно посмотрела на небольшой предмет, который Жосс протянул ей.

— Но я не давала вам ничего такого!

— Что? Это ведь крест, и я подумал, что… — Жосс поднес оберег к своему лицу и внимательно осмотрел его. — Оказывается, это не крест, — бесстрастно проговорил он. — Скорее, похоже на меч.

Аббатиса подалась вперед, чтобы лучше разглядеть странный предмет.

— Вы позволите?

Жосс снял с шеи оберег и передал ей вместе с маленьким золотым распятием, также висевшим на шнурке. Элевайз взяла маленький меч в правую руку и принялась внимательно рассматривать. Длиной приблизительно с ее ладонь, он был сделан из металла и украшен по всему лезвию тонким узором из завитков.

В том месте, где лезвие встречалось с узким эфесом, виднелось изображение крошечной человеческой головы с лицом, искаженным неистовой яростью.

— Что это? — Сам не зная почему, Жосс спросил это шепотом.

— Наверное, оберег. Это не настоящий нож — он слишком мал. И лезвие тупое. Думаю, он защищает от злых сил. Его берут с собой, направляясь навстречу опасности.

— Я никогда не видел ничего подобного, — сказал Жосс.

— Это напоминает изделия старых мастеров. У моего отца была старинная брошь, он нашел ее на дне реки. Она был украшена такими же завитками и кружочками.

Аббатиса говорила, рассеянно ведя пальцем по самому большому завитку. Странно, но когда она дошла до середины завитка, ей показалось, что по телу пробежала легкая дрожь. Это длилось всего мгновение, но все-таки длилось!

«Прекрати, — приказала себе Элевайз. — Сейчас не время для фантазий!»

— Если не вы дали мне оберег, — неуверенно проговорил Жосс, — тогда кто?

Ей тоже хотелось бы понять это.

— Тот, кто знал, что вы идете в лес. Более того — тот, кто хотел, чтобы вы были защищены.

Элевайз посмотрела Жоссу в глаза. Эта мысль взволновала их и в то же время встревожила.

— Аббатиса, мне нужно вернуться туда, — сказал он. — То, что я нашел вчера, — только начало. Я должен проверить, не спрятано ли там что-нибудь, и, хотя мне страшно об этом говорить, я должен выследить Лесной народ.

— Нет! — Восклицание непроизвольно сорвалось с ее уст. — Сэр Жосс, они уже убили человека, чтобы сохранить свою тайну! Если они увидят, что вы копаетесь под этим упавшим деревом, они могут…

Но то, что они могут сделать, невозможно было даже вообразить.

— Я не верю, что они причинят мне вред, — мягко возразил Жосс. — Во-первых, это я буду искать их, а не наоборот. А во-вторых…

Аббатиса перебила его:

— Вы собираетесь вернуться в лес, встать возле тех дубов и закричать: «Я здесь, Лесной народ! Идите сюда! Приходите и убейте меня!»

Это было нелепо, но она почувствовала, что вот-вот разрыдается. Впрочем, Элевайз быстро овладела собой.

Жосс смотрел на нее с едва заметным удивлением.

— Аббатиса… — мягко начал он. Но, что бы рыцарь ни собирался сказать, он, должно быть, передумал. Лишь покачал головой и пробурчал что-то невнятное.

— Что вы сказали? — спросила Элевайз довольно резко.

— Ничего.

Их взгляды встретились.

— Аббатиса Элевайз, умоляю, верьте мне, Если бы я чувствовал, что мой поход может быть опасным, я бы и не помышлял о нем.

— Ах, как бы не так!

Жосс притворился, что не расслышал.

— Я абсолютно уверен, что, если пойду туда открыто и воззову к чувству достоинства этого народа, они мне ответят. Может быть, придется всего лишь заверить их, что мы сделаем все возможное, дабы люди, подобные Хамму Робинсону, больше не вмешивались в их дела, и тогда они, скорее всего…

Какую бы нелепость он ни собирался сказать, аббатиса этого так и не услышала. Ибо, торопливо постучав в дверь, в комнату ворвалась взволнованная и раскрасневшаяся сестра Евфимия.

— Аббатиса! Сэр Жосс! — задыхаясь, воскликнула она. — Простите мое вторжение, но сестра Калиста… Она исчезла!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Оказалось, что сестра Калиста пропала уже довольно давно.

Они установили это в течение ближайшего часа, выясняя, кто видел ее последним. Девушка присутствовала на Часе третьем, тут не было никаких сомнений, это вспомнили многие монахини. Затем она работала в больничном покое, чем обычно и занималась по утрам, при этом обязательно ходила к сестре Тифене за конской мятой. Потом Калиста понадобилась сестре Евфимии: ей нужна была помощь в приготовлении сиропа для пожилой женщины, страдавшей от боли в груди и мучительного кашля.

— Я знаю, что она вернулась сюда с травами, — говорила сестра Беата, изо всех сил стараясь не разрыдаться. — Помню, как я велела ей отнести их прямо сестре Евфимии — той прямо-таки не терпелось получить их поскорее, хотя, честно говоря, ей было бы лучше заняться чем-нибудь, а не лодырничать в ожидании, пока бедная послушница сделает то или это. — По щекам сестры Беаты потекли долго сдерживаемые горькие слезы. — О, вы думаете, это я обидела ее? Вы думаете, она убежала из-за меня?

— Нет, что вы! — Элевайз быстро коснулась руки сестры Беаты. — Даже если вы сделали ей замечание, я абсолютно уверена, что оно было мягким. — Аббатиса ободряюще улыбнулась расстроенной монахине. — Сестра, вы просто не способны быть резкой.

Сестра Беата немного повеселела. Но тут же ее лицо снова омрачилось.

— А ведь сестры Калисты по-прежнему нет. Кто бы ни был в этом виноват.

— Верно, — согласилась Элевайз. — Однако мы с сэром Жоссом расспросим всех и каждого и вскоре узнаем, куда она могла деваться.

Она снова ободряюще улыбнулась сестре Беате, но при том, что главной задачей сейчас было успокоить монахинь и саму себя, аббатиса не переставала размышлять.

Элевайз послала за теми из сестер, которые могли знать хоть что-нибудь полезное. Например, вряд ли был смысл разговаривать с монахинями, обитавшими в Доме сестер-девственниц, так как они почти не покидали его; или с теми служительницами, которые преданно и в полном затворничестве ухаживали за больными проказой. Аббатиса побеседовала со всеми остальными, но никто так и не смог сообщить ей хоть что-нибудь значительное.

Когда Элевайз закончила свои расспросы, день уже клонился к вечеру. Все это время Жосс был внизу в долине, и, как ей сообщили, даже поскакал за семьей пилигримов, которые ушли этим утром, в смутной надежде, что они смогут пролить свет на исчезновение Калисты.

Рыцарь вернулся удрученным, и не было никакой необходимости спрашивать, достиг ли он успеха.

Они стали обсуждать, что делать дальше, и тут перед ними снова появилась сестра Евфимия. На этот раз она казалась не столько обеспокоенной, сколько рассерженной.

— Аббатиса Элевайз, — сказала она с непроницаемым выражением лица, — не будете ли вы так любезны пройти со мной? Одна из наших пациенток должна кое-что рассказать вам. — Сестра Евфимия еле сдерживала возмущение. — Клянусь жизнью, не могу понять, почему она не заговорила раньше, — бурчала монахиня, направляясь в больничный покой, — нет, правда не могу!

Она провела аббатису и рыцаря в покой и остановилась рядом с постелью той самой пожилой женщины, которая страдала кашлем.

— Хильда! — громко сказала она. — Я привела аббатису Элевайз и сэра Жосса Аквинского.

Если сестра надеялась припугнуть старушку, столь громогласно и величественно объявив о приходе «высоких особ», то, решила Элевайз, Евфимию ждало разочарование.

— О! Неужели? — хрипло ответила Хильда. — Как приятно принимать гостей! Добрый день, леди! Добрый день, сэр рыцарь!

Сестра Евфимия гневно закачала головой.

— Не морочь нам голову, Хильда! Будь добра, сейчас же расскажи аббатисе то, что ты только что сказала мне! Прямо сейчас, будь любезна!

Все трое терпеливо ждали, пока Хильда повернется сначала на левый бок, потом на правый, несколько раз ударит по набитой соломой подушке, откашляется, затем устроится поудобнее. Не было сомнений, что ей хотелось в полной мере насладиться вниманием таких гостей.

— Ну что же, — неторопливо начала она, шамкая своим почти беззубым ртом, — я слышала, вы ищете ту хорошенькую, синеглазую сестру в белом покрывале послушницы?

— Да! — раздраженно воскликнула сестра Евфимия. — Продолжай!

— Не надо было этой девице становиться монахиней, — заявила Хильда. — Слишком хорошенькая, как я уже сказала. Лучше бы ей по ночам согревать постель какого-нибудь храбреца, а, сэр рыцарь? — Она бросила взгляд на Жосса и закудахтала от смеха, который перешел в сильный приступ кашля.

Сестра Евфимия, тотчас превратившаяся в заботливую сиделку, пристроилась рядом с женщиной и приподняла ее, обхватив худые плечи, пока Хильда кашляла и задыхалась. Потом, когда приступ стал проходить, Евфимия дала ей выпить сначала немного воды, а затем — толику какого-то светлого сиропа.

— А-а-ах, — сказала Хильда, вновь ложась на спину, — думаю, я не задержусь в этом мире!

Она смежила веки, но затем приоткрыла один глаз и в узкую щелочку стала наблюдать за тем, как было воспринято ее представление.

— Может, вы пробудете с нами достаточно долго, чтобы успеть рассказать то, что для нас так важно? — мягко спросила Элевайз, улыбнувшись старушке.

Хильда полностью открыла глаза. Ухмыльнувшись в ответ аббатисе, она ответила:

— Да, аббатиса, наверное, пробуду.

Похоже, слова Элевайз оказали необходимое воздействие. Хильда перестала тянуть время и решительно выпалила:

— Если хотите знать, куда пошла сестра Калиста, могу сказать вам: она пошла в лес.

— В лес? — с одинаковым изумлением повторили Элевайз и Жосс.

«Впрочем, — подумала Элевайз, — чему тут удивляться? Ведь я сама была свидетельницей странного мурлыканья девушки, с которым она словно бы обращалась к Великому лесу… Или — что еще более тревожно — отвечала на его призыв к ней…»

— Что именно сказала сестра Калиста? — спросил Жосс Хильду.

— Она сказала, что не пойдет далеко, — ответила Хильда; это звучало утешительно. — И еще что-то насчет другой сестры, которая сейчас там.

— Другой сестры? — с сомнением спросила аббатиса. — Вы в этом уверены, Хильда?

Элевайз не могла вспомнить ни одной монахини, которая выразила бы хоть малейшее желание побывать в тех местах. Совсем наоборот, в представлении аббатисы благоговейный страх монахинь перед Уилденским лесом настолько велик, что они неохотно позволяли даже теням его деревьев упасть на них. Суеверие! Невежественное, упорное суеверие, вот что это такое! Ему не должно быть места в голове женщины, вручившей себя святой заботе Всевышнего! По мнению Элевайз, подобные страхи явно свидетельствовали о недостаточной вере в могущество Небесного Отца, оберегающего их.

— Да уж, уверена, аббатиса Элевайз, — настойчиво продолжала Хильда. — Как я сказала, я не очень поняла, в чем тут дело, но слышала, как та юная монашка говорила о другой сестре.

— Может быть, речь шла о сестре Тифене? — тихо обратился Жосс к Элевайз. — Она могла пойти туда, чтобы набрать каких-нибудь полезных грибов, или же поискать мухоморов, нарвать белладонны…

— Не исключено, — согласилась Элевайз. — Ведь сестра Беата и впрямь говорила, что Калисту послали к сестре Тифене за травами. И Калиста могла подумать, что сестра Тифена отправилась в лес… — Аббатиса оборвала себя и нахмурилась. — Нет, это ерунда! Что бы Калиста ни подумала, она никак не могла знать наверняка, что сестра Тифена в лесу! А если бы и пошла проверить, то давно вернулась бы обратно!

Жосс поспешно коснулся ладонью плеча Элевайз. Быстрый мимолетный жест, но ей он показался успокаивающим.

— Не волнуйтесь, — проговорил рыцарь. — У нас есть по крайней мере догадка, куда она могла отправиться. — Он взглянул на Хильду и улыбнулся старушке. — Мне несложно пойти за ней. Я найду Калисту, аббатиса!

Жосс зашагал прочь из больничного покоя. Его тяжелые сапоги издавали глухой звук, шпоры мелодично звенели.

— А-а-ах… — послышался голос Хильды. — Красивый парень, а, аббатиса?

— Он благородный и отважный человек, — ответила Элевайз с некоторой неловкостью.

— Была бы я лет на десять моложе, — вздохнула старушка. — Ну ладно, лет на двадцать, пусть так… — Она снова вздохнула. — Чего бы я только не устроила с таким мужчиной, как этот! Аббатиса, а вы не…

Что бы Хильда ни собиралась сказать, Элевайз рассудила, что ей лучше этого не слышать.

— Благодарю вас, Хильда, — перебила она старушку, — вы оказались очень полезны. А теперь, если вы меня извините, я должна заняться делами.

— Идите-идите, аббатиса.

Элевайз не могла не заметить, что, когда она уже повернулась, старушка многозначительно подмигнула ей.

* * *

Жосс пробирался через лес по тем же самым тропам и дорожкам, которыми он шел прошлой ночью, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль. Он все взвесил, и его убежденность в собственной правоте укрепилась еще больше. Пожалуй, даже стоило вернуться в аббатство и обсудить это с аббатисой.

Он остановился.

Хильда сказала, что Калиста собиралась идти в лес вслед за другой сестрой. Но, предположим, старушка не очень хорошо расслышала ее слова. Что если она слишком поспешно пришла к заключению — и это вполне объяснимо, — решив, что Калиста имела в виду другую монахиню?

Возможно, Калиста действительно говорила, что другая ушла в лес, а Хильда на том основании, что «другими» были только монахини, истолковала эту фразу по-своему и посчитала, что речь идет об одной из сестер.

«Я-то уже понял, что кое-кто из общины Хокенли действительно ходит в лес, — подумал Жосс. — Во всяком случае она шла, видимо, оттуда, когда я встретил ее на пути к аббатству. И было это как раз сегодня утром».

Может быть, Эсиллт опять пошла в лес? И была ли она той «другой», за которой последовала Калиста?

Существовал только один способ выяснить это. Решив, что все-таки нет смысла мчаться обратно и говорить с аббатисой Элевайз прямо сейчас, Жосс поспешил углубиться в лес.

* * *

Вскоре он понял, что заблудился.

Раньше он представлял, что вечером, в едва начинающихся сумерках, ему будет гораздо легче найти дорогу, чем при свете луны прошлой ночью. Но, к несчастью, с запада пришла плотная гряда облаков. В глубокой чащобе, не видя солнца, которое могло бы указать ему путь, Жосс просто не сумел сориентироваться. Он очень быстро обнаружил, что каждая лесная тропинка в точности похожа на любую другую, а одна группа древних дубов неотличима от следующей.

К тому же начался дождь.

Не имея ясного представления о том, какая тропа уведет его дальше в лес, а какая вернет во внешний мир, рыцарь укрылся под тисом, сел, прислонился спиной к его стволу и стал ждать, пока дождь прекратится и небо очистится.

* * *

Он сидел под тисом довольно долго. Плотная листва почти не пропускала капли дождя. Но от неподвижного сидения Жосс продрог. Ему показалось, что он просидел так несколько часов. Вдруг он понял, что уже стемнело. И что дождь наконец закончился.

Жосс вышел из-под дерева и неожиданно почувствовал необъяснимую потребность выразить благодарность за его защиту. Он шагнул обратно, положил ладони на ствол и… обнаружил, что произносит какие-то слова.

«Глупец! — подумал Жосс, в тот же миг отшатнувшись от ствола. — Это всего лишь дерево! Оно не может тебя услышать!»

Вернувшись на тропинку, он пошел по ней и вскоре очутился на большой поляне. Жосс посмотрел вверх и увидел то, что заставило его вздохнуть с облегчением: совершенно безоблачное небо. Луна была полной, она плыла высоко в небе и так сияла, что было светло как днем. Рыцарь нашел Плуг и в нем — двух Указателей,[3] по которым смог определить, где находится север.

Теперь, когда Жосс знал, как выйти из леса, ему уже не очень хотелось это делать. Действительно, он пока еще ничего не достиг, только заблудился да спрятался от дождя под деревом. Он не нашел ни Эсиллт, ни сестру Калисту, ни даже следов кого-либо из них.

Выяснив, в каком направлении он шел прошлой ночью, Жосс мысленно представил рисунок местности и под сияющей полной луной направился в самое сердце леса. На кожаном шнурке на его шее все еще висел оберег. Он вытащил его из-под туники и сжал в руке.

* * *

Никто не сказал Жоссу, что Хамм Робинсон был убит в полнолуние. Прошел ровно один лунный месяц с тех пор, как Хамм вступил в Великий лес и кто-то сразил его дротиком.

Но, быть может, для спокойствия Жосса было вовсе неплохо, что он этого не знал.

* * *

Жосс снова оказался в роще с поваленными дубами — больше благодаря удаче, чем своему умению ориентироваться. Когда он воздавал хвалу собственной сообразительности, его охватило такое же внезапное и сильное, быть может, даже более сильное чувство, чем то, что он испытал под тисовым деревом. Не понимая до конца, что с ним происходит, и со странным ощущением, словно он наблюдает за собой со стороны, рыцарь медленно подошел к большему из деревьев, вытянул руки вперед и опустил их на огромный ствол.

Сначала он ничего не почувствовал. Потом в ладонях началось легкое покалывание. Оно становилось все сильнее и сильнее, и вскоре — Жосс едва мог терпеть это — его руки охватил жар. В то же время он вдруг ощутил и душевную боль — опустошающую печаль, почти скорбь, ибо гигантское существо, лежавшее у его ног, мучительно умирало.

Жосс шагнул к дубу поменьше и повторил свои действия. На этот раз к горечи присоединился гнев.

Кто-то убил дерево, кто-то сделал это сознательно, и лес пребывал в неистовой ярости.

Жосс ощутил эту ярость. Рыцарь стоял посреди чащи, охваченный глубоким, зловещим ужасом, и дрожал от страха.

Собрав все мужество, Жосс отошел от поваленных деревьев, расправил плечи, выпрямился и ровным голосом сказал:

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокоивают меня.[4]

Он умолк. Нет, зло не страшило его теперь. Рыцарь стоял, полный благоговения перед великим могуществом природы, и оно не было силой зла. В этом Жосс был убежден.

Успокоенный знакомыми словами псалма, рыцарь несколько раз глубоко вдохнул и начал осматривать прогалину, образовавшуюся после падения дубов.

Неподалеку от того места, где, по мысли Жосса, Хамм Робинсон, Сиф и Юэн пытались откопать клад, что-то еще нарушало покров лесной земли. Жосс не заметил этого прошлой ночью, но теперь пригляделся внимательнее, и ему в голову пришла любопытная мысль. Если он был прав насчет сокровищ, некогда принадлежавших римлянам, то разве нельзя предположить, что в этом уголке леса остались и другие их следы?

Жосс подошел поближе и увидел камни — древние, обработанные рукой человека плиты, сложенные так, что они смыкались под прямым углом… Остатки двух стен здания?

Раздвигая кустарник, Жосс прошел вдоль той гряды камней, которая более четко выступала из земли, и увидел разрыв между плитами; там, совсем утопая в почве, лежал каменный брус. Дверной проем?

Он отступил назад, чтобы лучше рассмотреть руины, и споткнулся обо что-то. Пошарив руками, Жосс понял, что это круглый камень с косым сколом.

Рыцарь прошел сначала направо, потом налево и нашел еще пять подобных камней.

Жосс был уверен, что это основания колонн. Того немногого, что он знал о римских зданиях, ему хватило, чтобы сделать вывод: эти руины некогда были храмом.

Еще раз пройдя вдоль стен, он обнаружил остатки каменного пола и мощеную дорогу, ведущую от дверного проема. Сильно разрушенная и укрытая дерном, она была едва заметна.

Найденные свидетельства явственно говорили: римляне или какие-то иные люди построили в глубине леса храм. Они копались здесь в земле — об этом Жосс слышал и ранее — и проложили дороги. Вполне можно было заключить, что они также зарыли поблизости нечто очень ценное.

«Надо бы вернуться сюда с несколькими подходящими людьми, — подумал Жосс, — принести веревки и…»

Он услышал голоса.

Тихие голоса — словно говорившие опасались, что их подслушают.

Речь звучала совсем близко.

Двигаясь как можно тише, Жосс поспешил к храму. Он присел позади разрушенной стены, наклонил ветку орешника, чтобы прикрыть голову, и стал вглядываться в ту сторону, откуда доносились голоса.

К поваленным деревьям приближались двое мужчин. Они несли что-то, похожее на лопату, и мешок. Мужчины все еще переговаривались, и по тому, как напряженно звучали их неестественно высокие голоса, Жосс понял, что они испытывают страх.

— …И вовсе я не рад, как бы не так, после всего, что, сам знаешь, произошло… — ворчал один.

— Заткнись и начинай копать, — приказал ему другой.

Оба, Юэн и Сиф, спустились в яму под деревьями и принялись выбрасывать оттуда землю.

Некоторое время Жосс наблюдал за ними. То один, то другой появлялись над ямой и снова исчезали.

А затем послышался странный шум.

Он приближался, внушая Жоссу не меньший страх, чем Юэну с Сифом.

Гудящий звук поначалу показался довольно приятным и мелодичным, словно это было пение или, возможно, монотонное бормотание. Но вскоре звук изменился. То было уже не пение, и ничего приятного в нем не осталось. Бормотание перешло в гул, он становился все громче и громче, сотрясая ночной воздух, — жуткий, нечеловеческий звук, от которого мороз пробирал по коже. Жосс вжался в землю за стеной. Ему хотелось стать незаметным, даже невидимым — это могло показаться нелепым, но он был уверен, что вокруг кто-то есть, и эти «кто-то» пристально наблюдают за ним. Холодея от ужаса, Жосс явственно ощущал на себе взгляды их глубоко посаженных глаз, взгляды, пронзающие темноту, сверлящие его, проникающие в самую его душу…

На какое-то мгновение ему стало жалко Сифа и Юэна: они стояли на открытом месте, незащищенные и уязвимые. Юэн закрыл уши ладонями. Сиф, схватив наполовину наполненный мешок и прижав его к груди, пытался принять грозный вид, но от этого выглядел лишь еще больше испуганным.

— Кто тут? — закричал Сиф. Даже эхо не прозвучало в ответ, его голос пресекся, словно кто-то закрыл огромную дверь.

— Я ухожу! — всхлипнул Юэн и, спотыкаясь, бросился напролом через заросли. Сиф помчался за ним, но как раз в этот момент гул прекратился.

Сиф замер и оглянулся по сторонам, заподозрив ловушку.

Гул не возобновился.

Тогда Сиф вернулся, снова спустился в яму, потом вылез, фыркая от усилий. Он держал в руках какой-то большой предмет. Запихав его в мешок — что было довольно трудно, — он в последний раз взглянул на поваленные дубы, взвалил набитый мешок на плечо, прихватил лопату и отправился вслед за Юэном. Жосс подождал несколько минут, пока Сиф уйдет, затем покинул свое убежище и крадучись приблизился к поверженным деревьям. Рыцарь взглянул на тропу, по которой ушли Юэн и Сиф, потом на стоявшие вокруг деревья и подумал, что глаза предают его.

Или обман зрения, или…

Нет, никаких «или». Это было просто невыносимо.

Жоссу казалось, что он видит фигуру.

Фигуру человека. Судя по изяществу очертаний, это была женщина. В белом одеянии. Она стояла, немного наклонившись вперед, с большим жезлом в правой руке.

Должно быть, всему виной были глаза Жосса, которые увидели то, что существовало лишь в его воображении. Потому что, когда он энергично потер их и посмотрел снова, в чаще никого не было.

Жосс схватился за оберег. Он ощутил, как острие меча впилось ему руку, и резкая боль вернула его к реальности.

«Это лес так действует на меня, — сказал он себе. — Молчаливые настороженные деревья, древние выработки, разрушенные сооружения и храмы давным-давно исчезнувшего народа. А тот ужасающий гул, который я только что слышал, скорее всего, лишь странный отзвук ветра в кронах деревьев».

Однако ночь была спокойной и тихой.

Никакого ветра не было.

Призвав на помощь всю свою выдержку, Жосс старался убедить себя, что найдет всему разумное объяснение; что темные волны неведомой силы, внезапно прихлынувшие из глухого леса, не имеют к нему никакого отношения. Он решил, что у него нет причин оставаться здесь дольше — несмотря на всю важность его миссии, он, пожалуй, может вернуться в аббатство. Жосс уже собирался сделать первый шаг, когда другой звук, совсем не похожий на предыдущий, пронзил лес.

Нет, не гул. И уж тем более не мелодия — ничего похожего на музыку или пение. То был вопль.

Человеческий вопль, поначалу тихий, но быстро усилившийся до визга. Дрожащий высокий звук бесконечного отчаянного ужаса.

Внезапно он перешел в стон.

А когда эхо умолкло, в потревоженном лесу снова воцарилось безмолвие.

Окончательно растеряв жалкие остатки самообладания, не обращая внимания на колючки и густой подлесок, пытавшиеся удержать его, Жосс продрался сквозь заросли и со всех ног помчался по тропинке, что вела к внешнему миру.

СМЕРТЬ В ЛЕСУ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вернувшись в аббатство, Жосс обнаружил, что, хотя было далеко за полночь, никто в общине не спал. Факелы, ярко горевшие во внутреннем дворе, рассеивали полумрак галереи.

После зловещей тьмы в глубокой чаще леса это было настоящим блаженством.

Жосс нашел аббатису в ее комнате. Дверь была открыта. Неожиданно ему пришло в голову, что в этих волнениях и ночных тревогах Элевайз хотела, чтобы ее монахини чувствовали: она рядом. Она — с ними.

Когда Жосс вошел в комнату, Элевайз встала.

— Аббатиса, я не нашел ее, — начал рыцарь, — но я думаю…

В тот же миг она заговорила, и ее лицо озарилось радостью.

— Она здесь! Сестра Калиста вернулась! С ней все в порядке, она цела и невредима!

— Слава Богу, — тихо сказал он.

— Аминь, — отозвалась аббатиса, а затем поспешно продолжила: — Сэр Жосс, вы не поверите! Она бесконечно сожалеет, что стала причиной всего этого беспокойства и забот. По ее словам, она отправилась на небольшую прогулку в лес и потеряла счет времени! Боже мой, вы слышали когда-нибудь такую бессмыслицу?

— Потеряла счет времени… — повторил рыцарь. Ему не хотелось признаваться аббатисе, но теперь, когда он знал лес лучше, чем она, Жосс слишком ясно представлял, как подобное могло произойти.

— Где она? — спросил рыцарь, стараясь не думать о таинственных чарах леса. — Вы сказали, что сестра Калиста цела и невредима, но она не простудилась?

— С ней все прекрасно! — Широкая улыбка говорила о том, что у аббатисы Элевайз упал камень с души. — Она на коленях в церкви аббатства. Полна раскаяния и, как я уже сказала, молит Всевышнего о прощении за то, что так сильно огорчила всех сестер.

Сестер… Жосс вспомнил о важном.

— Аббатиса, возможно, мой вопрос покажется вам странным, но знаете ли вы, где сейчас Эсиллт?

— Эсиллт? — Вопрос Жосса и впрямь прозвучал странно. — Спит в маленькой спальне для сестер в доме для престарелых и немощных монахов и монахинь, — хмурясь, ответила аббатиса. — Понимаете, зачастую они и ночью нуждаются в заботе. Я абсолютно уверена, что она сейчас там.

Элевайз внимательно посмотрела на Жосса и спросила:

— А в чем дело?

— Не могли бы вы послать кого-нибудь проверить? — с нажимом сказал он. — Аббатиса, я бы не просил, если бы это не было важно!

Элевайз, казалось, справилась с удивлением.

— Да, конечно. Подождите здесь, я схожу сама.

Жосс опустился на деревянный стульчик, откинулся к стене и закрыл глаза.

Через некоторое время аббатиса вернулась. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: Жосс оказался прав.

— Ее там нет? — спросил он.

— Нет. — Элевайз нахмурилась еще сильнее, чем раньше. — Сэр Жосс, вы знаете, где она?

— Где она сейчас? Точно не знаю. Но догадываюсь, куда она ходила раньше.

Жосс коротко поведал аббатисе то, что пришло ему в голову, когда он направлялся в лес. Аббатиса задумчиво кивнула.

— Наверное, вы правы, — сказала она. — Но зачем? Почему Эсиллт нужно тайком ходить в лес? К тому же ночью!

— Если за этими посещениями скрыта какая-то тайна, они и должны быть ночными, — рассудил он. Однако, несмотря на то, что девушка была в лесу ночью, ей не удалось скрыть это от Жосса: он видел ее возвращение поутру.

— Пусть так, — нетерпеливо проговорила Элевайз. — Но с какой целью? И почему сестра Калиста может знать об этом, что бы это ни было? И зачем она поспешила следом?

— Аббатиса, случилось кое-что еще, — сказал Жосс. — И, если я не сильно заблуждаюсь, куда более страшное, чем ночные прогулки юной девушки по лесу.

Внезапно ужасная мысль охватила его. Калиста в целости и сохранности вернулась в стены аббатства, а Эсиллт — нет.

О Боже! Что если тот жуткий, протяжный, пронзительный крик принадлежал ей?

Что если именно она лежит сейчас, безжизненная, в лесной чаще вдали от главной тропы?

— Что случилось, Жосс? Что с вами? — Аббатиса трясла его. — Скажите мне! Боже Всемогущий, вы бледны как полотно!

Он встал.

— Аббатиса, когда я еще был в чаще леса, я услышал страшный вопль. Подозреваю, что убийца вновь нанес удар и что…

— Эсиллт! — Теперь ее лицо тоже стало мертвенно-бледным. — О нет! О Святой Иисус, нет! Только не…

— Это мог быть кто угодно! — закричал он, невольно схватив ее в объятия. — Боюсь, нет никаких сомнений, что было совершено еще одно нападение, но, аббатиса, совсем не обязательно, что жертвой стала Эсиллт!

Элевайз смотрела на него широко открытыми глазами.

— Мы должны пойти и проверить! — воскликнула она. — Кто бы ни стал жертвой, мы должны найти этого человека. Прямо сейчас! Все мы!

Жосс не успел даже попытаться остановить ее. Аббатиса вырвалась, выбежала из комнаты — ее одежды развевались — и позвала старших монахинь. Все приготовления были сделаны мгновенно. Деятельная даже в такой грозный момент, аббатиса собрала людей и отправила их в лес на поиски быстрее, чем, по мнению Жосса, это было возможно.

Он ждал, когда она придет и скажет, что требуется от него. Наконец Элевайз вернулась в комнату. Смахнув со лба капли пота — ночь была душной, — она спросила:

— Сэр Жосс, не согласитесь ли вы пойти на поиски вместе со мной?

Учтиво поклонившись, он ответил:

— С радостью.

* * *

Входя в лес, аббатиса Элевайз сама себе не решалась признаться, насколько рада была слышать рядом твердый шаг Жосса. Она удостоверилась, что сестра Евфимия, сестра Базилия и сестра Марта также отправились на поиски в сопровождении сильных мужчин, к тому же вооруженных крепкими дубинками. «Немногие из братьев-мирян, — подумала она, — смогут выспаться этой ночью».

Элевайз не ожидала, что в лесу, под кронами деревьев, будет царить такой непроницаемый мрак. К тому же ночь давно вошла в свои права, и луна плыла уже не так высоко в небе.

«Полная луна, — подумала аббатиса. — Снова полнолуние, и вот — второе убийство».

Чтобы отвлечься от мыслей о том, кто мог стать жертвой преступников, она обратилась к Жоссу.

— Сэр Жосс, вы понимаете, что…

Но эта фраза осталась незаконченной. Из лесной чащи им навстречу выскочила простоволосая, растрепанная и бледная как смерть Эсиллт. Ее юбки были высоко подобраны, вытянутые вперед руки, подбородок и одежда перепачканы в крови. Увидев аббатису и рыцаря, девушка закричала:

— Он мертв! О Боже, он мертв! Там столько крови! — и бросилась в объятия Элевайз.

Аббатиса прижала ее к груди и стала поглаживать, словно убаюкивая и успокаивая.

— Тише, тише, дитя, — бормотала она, осыпая поцелуями растрепанные волосы девушки, — теперь ты в безопасности. Мы никому не позволим причинить тебе вред.

Эсиллт, все еще всхлипывая, отстранилась от аббатисы, чтобы оглянуться на тропинку, по которой только что прибежала.

— Он там, — проговорила она, содрогнувшись. — Там. Лежит в кустах. И он мертв. Я знаю, он мертв!

— Кто мертв, Эсиллт? — мягко спросил Жосс.

Она резко обернулась и уставилась на него широко раскрытыми глазами, словно не узнавая. Вдруг слабая тень ее обычной улыбки коснулась губ девушки.

— Сэр рыцарь, — сказала она. — Вы ведь придете навестить моих милых старичков?

— Приду, и очень скоро, — ответил Жосс. — Обещаю.

Она кивнула.

— Хорошо. Им это понравится.

Затем, словно вспомнив о своем ужасе, девушка снова расплакалась, бормоча что-то сквозь рыдания.

— Что ты такое говоришь? — чуть повысив голос, спросила Элевайз.

Девушка покачала головой, слезы текли по ее щекам.

— Ничего, — прошептала она, — ничего…

— Эсиллт, произошло нечто ужасное, — с нажимом сказала аббатиса. — Наш христианский долг велит нам найти несчастного, на которого было совершено нападение, и сделать для него все, что в наших силах.

— Вы ничего не можете сделать, он мертв, я же говорю вам, мертв, мертв! — Эсиллт застонала. Ее била сильная дрожь, и она снова стала всхлипывать. — О Боже, это так ужасно! Я… он… вы увидите, мы…

— Тогда мы должны принести его в аббатство для достойного погребения, — произнесла Элевайз, решительно прервав Эсиллт. — Тогда — и только тогда — мы попытаемся понять, что скрывается за всем этим. — Она ласково встряхнула девушку. — Понимаешь, Эсиллт? Сейчас ты не в состоянии отвечать на вопросы, но мы обратимся к тебе позже, когда ты придешь в себя.

Элевайз хотелось понять, уразумел ли Жосс, что она пытается сделать. А также заметил ли он то же, что и она, когда Эсиллт выскочила к ним из-за деревьев.

«Нет, — сказала себе аббатиса. — Не думай об этом сейчас. Позже, когда мы окажемся в безопасности в стенах аббатства, у нас будет достаточно времени, чтобы разобраться во всем до конца».

Продолжая разговаривать с девушкой — а на самом деле не давая ей возможности говорить, — аббатиса надеялась, что тем самым поможет Эсиллт справиться с истерикой и смятением, и тогда девушка не скажет того, о чем впоследствии пожалеет.

Опасность этого существовала. Начни Эсиллт рассказывать сейчас, она могла бы оговорить себя. А уж по крайней мере в одном Элевайз была совершенно уверена: что бы девушка ни совершила, она не была убийцей.

Очевидно, Жосс считал так же, потому что сказал:

— Да, Эсиллт, сейчас никаких вопросов. Нам нужно позвать сюда людей. С ними ты пойдешь в аббатство, где о тебе позаботятся. Только скажи, где нам искать жертву, а потом ты сможешь вернуться к теплу и свету, отмыться, переодеться и отдохнуть, пока тебе не станет лучше.

Пока Жосс говорил, Эсиллт, не отрываясь, смотрела на него, а когда он закончил, девушка улыбнулась ему.

— У вас доброе сердце, сэр рыцарь, — сказала она. — Не так ли, аббатиса Элевайз?

— Верно, — согласилась Элевайз.

— Вы правда разрешите мне это? — спросила ее Эсиллт. Похоже, она уже пришла в себя настолько, чтобы вспомнить: распоряжения ей отдает аббатиса, а не Жосс.

— Конечно, — ответила Элевайз.

Жосс быстрым шагом пошел по главной тропе, зовя остальных. Вскоре он услышал ответный крик, и на поляне довольно быстро появились брат Савл, сестра Евфимия и два брата-мирянина.

Когда отзвучали громкие восклицания, выражавшие радость и благодарность Небесам за то, что Эсиллт нашлась живой и невредимой, сестра Евфимия обняла девушку, и все направилась назад в аббатство.

— Брат Савл! — позвал Жосс.

Тот остановился.

— Сэр Жосс?

— Мы должны выполнить неприятную обязанность, — сказал рыцарь.

Он бросил взгляд на Элевайз, которая хорошо понимала, о чем сейчас пойдет речь.

— Эсиллт объяснила, где найти человека, на которого напали, — продолжал Жосс. — Я думаю, брат Савл, если ты пойдешь со мной, то аббатиса сможет спокойно вернуться в…

Да, Элевайз ожидала именно этого.

— Сэр Жосс, — перебила она, — я возглавляю поиски и не вернусь в аббатство, пока мы не сделаем то, зачем пришли.

Понизив голос, чтобы брат Савл не мог расслышать, Элевайз добавила:

— Буду вам признательна, если вы вспомните, что здесь я отдаю распоряжения, а не вы!

Жосс понурился, и на краткий миг аббатису посетило чувство удовлетворения.

«Но ведь он пытался помочь! — подумала она тут же. — Он хотел уберечь меня от, вероятно — нет, определенно! — ужасного зрелища. Мне не следовало так злиться на этот порыв милосердия».

— Простите меня, — прошептала она.

Но Жосс уже шел по тропинке, и аббатиса подумала, что он вряд ли услышал ее.

* * *

Луна уже зашла, и им пришлось воспользоваться факелами, приготовленными во время спешных сборов. И все равно прошло много времени, прежде чем они нашли тело.

Эсиллт оставила отчетливые следы там, где она пробиралась через заросли кустарника. Было довольно легко найти сломанные ветви и примятый ее ногой папоротник. Но иногда девушка бежала через открытые пространства, и там задача усложнялась. Они тратили долгие минуты, отыскивая то место, где девушка выбегала на поляны.

Брат Савл первым увидел труп.

— Сэр Жосс! — позвал он неуверенно.

«Он тоже хочет уберечь меня, раз позвал только сэра Жосса», — решила Элевайз, устремляясь вперед.

Она и рыцарь оказались там одновременно. Все трое стояли неподвижно, глядя на тело мужчины.

Мертвого мужчины, в этом не было никаких сомнений. Никто не смог бы потерять так много крови и остаться в живых. Кроме того, на шее и груди зияли ужасные глубокие раны, а один удар пришелся прямо в левый глаз. Орудие, нанесшее эти раны, могло задеть мозг, сердце или легкие, приведя к неизбежной смерти.

Элевайз ощутила озноб. Ее зубы застучали, пальцы онемели. Она спрятала руки в рукава.

Брат Савл отошел в заросли кустарника, его вырвало.

Аббатиса почувствовала, как рука Жосса коснулась ее локтя. Рыцарь словно хотел подать ей какой-то знак. А потом Жосс бесстрастным голосом сказал то, что тотчас помогло аббатисе прийти в себя и не последовать примеру брата Савла:

— Неудивительно, что на девушке было так много крови. Скорее всего, она опустилась на колени, чтобы взглянуть на него, и кровь намочила ее платье, вы согласны, аббатиса?

Элевайз сглотнула.

— Э… да… действительно, сэр Жосс. Наверное, в темноте раны были не так видны, как сейчас, и она сочла необходимым посмотреть, насколько они серьезны.

«Ох, страшно даже вообразить! — подумала аббатиса. — Эта бедная девушка стоит на коленях, чувствуя, как горячая влага пропитывает ее платье, до самой кожи! Потом она протягивает руки, чтобы дотронуться до тела, и натыкается на эти страшные раны…»

— Она… э-э… она, должно быть, мгновенно поняла, что он мертв, — сказала Элевайз.

— Хм-м, — задумчиво произнес Жосс. Сейчас он тоже стоял на коленях, но, будучи благоразумнее, чем Эсиллт, выбрал место рядом с лужей крови. Он держал факел прямо над телом. — Ах, Боже мой!

— Вы знаете, кто он, — сказала Элевайз. — Разве нет?

— Да, знаю. Его звали Юэн. Он был подельником Хамма Робинсона. Браконьер и вор.

— Вы уверены?

— Да. — Жосс наклонился, чтобы повнимательнее осмотреть раны на груди, потом добавил: — Я уже видел его раньше. Он и двоюродный брат Хамма вернулись к тому месту, где они раскапывали сокровища.

«Сокровища? — Элевайз не сразу поняла, о чем идет речь. — Эти люди раскапывали сокровища? Значит, именно их Жосс видел раньше, в начале этой нескончаемой ночи, когда ушел в лес совершенно по другому делу?»

По какому же? Аббатиса поразилась, что не может вспомнить, зачем Жосс ходил в лес.

Ах, да, Калиста. Конечно, он искал сестру Калисту.

Неожиданно все это показалось ей слишком сложным для понимания.

Элевайз почувствовала, как все поплыло у нее перед глазами, и, отступив от тела и запаха крови, она прислонилась к гладкому стволу бука. Сделала несколько глубоких вдохов, затем, надеясь, что ни Жосс, ни брат Савл не заметили ее минутную слабость, сказала:

— Мы должны перенести его в аббатство. И я думаю, сэр Жосс, что должна известить шерифа Пелема о совершении еще одного убийства.

Жосс и брат Савл вдвоем несли тело из леса. Это было особенно неприятно, потому что наступало утро и даже под кронами деревьев было достаточно света, чтобы отчетливо видеть мертвого.

Жосс оценил, что аббатиса не сочла нужным поспешить вперед, как от нее требовал долг, чтобы известить и подготовить сестер в аббатстве. Вместо этого она шла рядом с телом с четками в руках, и ее губы шевелились в беззвучных молитвах.

«Ох, что за отважная женщина! — думал Жосс, и восхищение в нем мешалось с досадой. — Ведь для нее не было никакой нужды подвергаться этому ужасу, раз на поиски тела отправились мы с Савлом!»

Тем не менее аббатиса не пожалела усилий, чтобы не раз напомнить всем, кто здесь отдает приказания. И, как хороший командир, она не понуждала свой отряд делать то, к чему не была готова сама.

— Упрямая женщина, — пробурчал Жосс.

Аббатиса, бесшумно читавшая молитвы, не расслышала его. Но брат Савл, который шагал впереди и нес мертвого мужчину за ноги, обернулся и одарил Жосса едва заметной мимолетной улыбкой.

* * *

Они положили тело в склепе, холодном каменном помещении под церковью аббатства. Его пространство было разделено рядами массивных колонн, которые держали колоссальный вес всего того, что находилось наверху. Это было сырое и мрачное место.

Уже не в первый раз оно принимало недавно убитого человека.

В более ярком свете нескольких факелов Жосс убедился, что его подозрения о том, каким образом погиб Юэн, подтвердились. Потом, когда сестра Евфимия и Беата пришли подготовить тело к похоронам — крайне тягостное занятие, — Жосс поднялся в комнату аббатисы, чтобы дождаться прибытия шерифа.

* * *

— У него были родственники? — спросил Жосс аббатису, усаживаясь на деревянный стульчик.

— А? Что? — Элевайз повернулась к нему, и в какой-то миг Жоссу захотелось узнать, о чем аббатиса думала, когда он прервал ее размышления. — Родственники? У Юэна Ашера? Мне кажется… кажется, он был одинок. А столовался у своей овдовевшей матери, если это действительно тот самый человек. Но она умерла год назад. Насколько мне известно, у него не было ни жены, ни детей.

— Значит, никаких родственников, — заключил Жосс.

Ненадолго воцарилось молчание. Потом аббатиса спросила:

— Его тоже убили Лесные люди?

— Нет, — без раздумий ответил рыцарь.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому что… ну… Мне не хотелось бы пускаться в объяснения. Понимаете…

— Но…

Жосс продолжил, сделав вид, что не заметил попытки Элевайз перебить его:

— Понимаете, аббатиса, все это время я думал, что наиболее вероятный убийца — Сиф. На первый взгляд, он единственный человек, который выигрывает что-то от смерти Юэна.

— Вы имеете в виду, он теперь получит большую часть того, что они нашли в лесу?

— Да. Раз оба, и Хамм, и Юэн, мертвы, Сиф, по сути, может присвоить себе все. Вот только…

— Только что?

Напряженно думая, Жосс нахмурился.

— Только в действительности все это не так.

— Что вы имеете в виду?

Жосс поднял голову и, встретив ее взгляд, произнес:

— Вам это покажется невероятным, аббатиса, но прошлой ночью в лесу явно был кто-то еще. Кто-то третий. Я имею в виду, кроме браконьеров и Эсиллт. Ну хорошо, четвертый, если посчитать и меня. А поскольку ни Лесной народ, ни Сиф, ни я не убивали Юэна — и мы, разумеется, должны согласиться, что Эсиллт тоже не делала этого, — значит, нам остается лишь заключить, что это преступление совершил таинственный четвертый.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как заметила Элевайз, шериф Гарри Пелем собирался произвести на Жосса такое же благоприятное впечатление, какое произвел когда-то на нее.

Едва служака вошел в комнату, Жосс уступил ему свое место. На первый взгляд это казалось любезностью, но аббатиса поняла — а до нее это конечно же сообразил и Жосс, — что шерифу придется опуститься на низкий и шаткий стульчик, в то время как рыцарь будет возвышаться над ним, небрежно опершись о стену. Пелем явно оказался в невыгодном положении.

— Это опять те проклятые безбожники, Лесной народ, помяните мое слово, — говорил Гарри Пелем, тыча по своей привычке пальцем в Жосса. — Сначала одно убийство, потом другое, и оба — ночью, при полной луне! Я спрашиваю вас, какие еще доказательства вам нужны?

— Хм-м… — отозвался Жосс.

Он бросил взгляд на Элевайз, и аббатиса подумала, что Жосс, похоже, тоже заинтересовался, сам ли шериф Пелем пришел к мысли о луне, или об этом факте — полнолунии прошлой ночью — ему доложили.

«Скорее всего, последнее», — решила она.

— Видите ли, — заявил Гарри Пелем, — они совершают всякие такие дела, когда луна полная.

— Совершают всякие такие дела, — бесстрастно повторил Жосс. — Какие же это «всякие дела», шериф?

— Ну, вы сами знаете. Обряды и прочее.

— А, понимаю. Ты очень понятно объяснил, шериф.

«Ну уж сейчас-то Гарри Пелем точно должен понять, что над ним насмехаются», — подумала Элевайз.

Однако этого не случилось. Шериф невозмутимо продолжал:

— Видите ли, это древнее… м-м-м.„племя, если вам так больше нравится, сэр Жосс… Они живут странной жизнью под открытым небом, по своим собственным законам. Всякие штуки вроде луны и тому подобного имеют для них важное значение. И, как я уже сказал доброй сестре, когда в такую же пору месяц назад был убит этот… как его там…

— Хамм Робинсон, — подсказала Элевайз.

— Спасибо, сестра.

— Аббатиса, — холодно поправил Жосс.

Гарри Пелем взглянул на него.

— Кто-кто?

— Здесь всем руководит аббатиса Элевайз, — объяснил Жосс.

В его тоне Элевайз отметила восхитительное отсутствие того, что можно было бы истолковать как снисходительное высокомерие.

— Мы должны быть более почтительны, шериф. К аббатисе следует обращаться правильно, в соответствии с ее саном.

— О… Гм…

Гарри Пелем перевел взгляд с Жосса на Элевайз, потом обратно, и на какой-то миг гнев и возмущение исказили его лицо.

— О чем я говорил? — раздраженно спросил он. — Вы вмешались, сэр Жосс, и я потерял нить.

— Боже мой! — отозвался рыцарь.

— Вы рассказывали о Лесном народе, — мягко напомнила Элевайз, сжалившись над шерифом. — Объясняли, что они живут под открытым небом, и их жизнь включает элементы поклонения явлениям природы, например, почитание луны и ее циклов.

У Гарри Пелема был такой вид, словно он не мог поверить, что сказал все это.

— Правда? — Быстро придя в себя, он продолжил: — Ну да, так оно и есть. Я уже говорил, что они, эти Лесные люди, не любят видеть чужаков на своей земле. Особенно в полнолуние. Это разозлило их, вот что! И, скорее всего, они свирепо обошлись с незваными гостями.

Он сложил на груди руки и мрачно ухмыльнулся, будто заявив: «Вот вам! Дело раскрыто!»

— Понимаю, — задумчиво проговорил Жосс. — Значит, ты утверждаешь, шериф, что есть точные описания, в которых обряды этих людей связываются с культом почитания луны, и, как следует из этих описаний, обряды настолько секретны, что чужака, который станет их свидетелем, ждет неминуемая смерть?

— Э… — Гарри Пелем почесал затылок. — Да, — сказал он решительно. — Да, так и есть.

— Что же это за обряды? — Жосс наклонился, приблизив свое лицо к лицу шерифа. — Ты можешь рассказать о них?

— Я… ну, не совсем… я…

Шериф на какое-то время умолк, ему надо было подумать.

— Разумеется, я не могу знать подробностей, — наконец ответил он, одарив Жосса торжествующей улыбкой. — Обряды держатся в тайне.

— Ах, как ты проницателен, — кротко сказал Жосс.

Гарри Пелем уже начал выпячивать грудь от распиравшей его гордости, но тут легкий сарказм Жосса все-таки пробил брешь в его самоуверенности.

— Проницателен я или нет, но я раскрыл это ваше убийство, — отрезал шериф.

— Мое убийство? — едва слышно отозвался Жосс.

— Убили наверняка они, эти подлые негодяи. — Пелем кивнул в сторону леса. — Теперь у нас уже два мертвеца, и я считаю, что мог бы просто пойти туда и сцапать большинство этих типов. Нескольких повесить, а остальным преподать хороший урок.

— Будь я на твоем месте, я не стал бы так поступать, — молвил Жосс.

— Почему же?

«Он держится так самонадеянно, — подумала Элевайз, наблюдая за шерифом. — Почти жаль, что этот бедолага вот-вот будет побежден!»

— Потому что… — Жосс бросил на нее быстрый взгляд, а затем снова повернулся к Пелему: — Потому что, даже если Лесные люди и убили Хамма Робинсона — хотя до сих пор я не услышал ничего, что хотя бы отдаленно походило на доказательства, без которых ты вряд ли сможешь кого-нибудь повесить, тем более целое племя, — я знаю наверняка, что Лесной народ не убивал Юэна Ашера.

С уст шерифа сорвалась брань, которую Элевайз не слышала уже много лет. Обычно люди не используют подобные выражения внутри монастырских стен.

— Вы болтаете вздор! — заорал он, вскочив на ноги и подавшись к Жоссу. — Как вы можете знать наверняка? — Шериф повторил это слово, явно передразнивая Жосса.

— Юэн был заколот кинжалом. И это говорит о том, что его убил совершенно другой человек, иного склада ума, в отличие от того, кто сразил Хамма Робинсона, — невозмутимо ответил Жосс. — Убийство Хамма, кто бы его ни совершил, было быстрым и четким. Со знанием дела, если можно так выразиться. Дротик бросила ловкая и опытная рука, явно привыкшая к такому оружию. Острие, как я понял, пронзило сердце?

— Ну да, — признал шериф. — И что?

— Мужчина, убивший Юэна, — а я убежден, что преступник именно мужчина, если судить по силе, с которой были нанесены некоторые раны, — пребывал в панике. Вероятно, он тоже пытался умертвить свою жертву быстро и чисто, но его первые удары оказались слабыми и недостаточно глубокими, чтобы орудие пронзило жизненно важные органы. Пока Юэн вопил и извивался у его ног, убийца, возможно, поддался ужасу и стал наносить удары снова и снова, по шее, груди, лицу, пока наконец не осознал, что несчастный уже мертв. Лишь тогда он остановился.

Шериф уставился на Жосса с открытым ртом.

— И откуда вы все это взяли? — спросил он. В его голосе послышались насмешливые нотки.

— Во-первых, раны говорят сами за себя, — ответил Жосс. — А во-вторых…

— Ну?

Жосс взглянул на аббатису.

— Нет, ничего.

Казалось, шериф собирался надавить на него, но, очевидно, передумал.

— Ладно, если это были не Лесные люди, значит, убил второй браконьер. Тот самый тип, который обычно шлялся повсюду с Хаммом Робинсоном. Его двоюродный брат.

— Сиф? — подсказал Жосс.

— Да. Сиф Миллер.

— Я не верю, что Сиф убил их обоих, — возразил Жосс. — Хотя должен признать: у него был мотив.

— Да? Не просветите ли вы нас, почему же это не Сиф? — теперь уже шериф вооружился сарказмом. — Может быть, он человек не того сорта, чтобы паниковать? Или слаб на руку, чтобы нанести такие удары?

— Не имею ни малейшего представления, — бесстрастно ответил Жосс.

«Не заглотнул наживку», — отметила про себя Элевайз.

Рыцарь меж тем продолжал:

— Я сомневаюсь в виновности Сифа потому, что он обычно вооружен ножом с очень коротким лезвием. А раны были нанесены кинжалом.

— Нож, кинжал — какая разница?

Жосс едва заметно покачал головой.

— О Боже, — пробормотал он. Затем, не дожидаясь, когда гнев шерифа закипит и вырвется наружу, пояснил: — У ножа один острый край, а у кинжала два. Сиф носит с собой самый обычный нож, который, скорее всего, использует для чего угодно — от потрошения кроликов до ковыряния в зубах. Но раны на теле Юэна Ашера совершенно ясно показывают, что было использовано обоюдоострое оружие. Вот почему Сиф вряд ли мог быть убийцей, если, конечно, не предположить, что прошлой ночью он специально взял с собой кинжал, чтобы убить Юэна. Допускаю, это вполне вероятно. Но Юэн стал жертвой внезапного приступа паники или ярости, а если Сиф вооружился этим воображаемым кинжалом заранее, это означает, что убийство было преднамеренным.

Элевайз усомнилась, что шериф смог понять все это, и она с трудом подавила улыбку, когда, снова опустившись на стульчик, Гарри Пелем пробормотал:

— Воображаемый кинжал… Преднамеренное… Паника…

Однако после недолгих размышлений шериф пришел в себя.

— Я арестую Сифа Миллера, — заявил он. — Прямо сейчас. Не важно, замышлял он убить Юэна или не замышлял, главное — что он сделал это. Пусть пока посидит в моей тюрьме и подумает о своих грехах. А потом я задам ему один-два вопроса.

Гарри Пелем поднялся, сделал несколько шагов по направлению к Жоссу и, злобно зарычав на него, словно хотел, чтобы Жосс, а не Сиф оказался допрашиваемым, заключил:

— И да поможет ему Бог, если у него не найдется хороших ответов!

* * *

Некоторое время Элевайз и Жосс слышали только многократное эхо, вызванное грохотом захлопнутой двери. Когда звук грозных шагов шерифа стих, Жосс заметил:

— Приятный парень.

Элевайз улыбнулась.

— Да уж. Я бы не хотела оказаться на месте его подчиненных-тюремщиков, по крайней мере, ближайшие несколько часов.

— У него есть жена?

— Понятия не имею. Надеюсь, что нет.

— Настоящий тугодум, — проговорил Жосс. — Из тех людей, что хватаются за первое же очевидное решение, дабы уберечься от хлопот, неизбежных в поисках истины.

— Думаю, вы правы, — согласилась Элевайз. — Или, как в данном случае, за второе очевидное решение. А это означает, что, вполне возможно, он повесит Сифа за убийство Юэна.

— Сиф браконьер и вор, и, вероятно, он заслуживает виселицы за какие-то свои преступления, но я не верю, что он убил Юэна, — медленно произнес Жосс.

— В самом деле? Ваши слова о ноже и кинжале были правдой?

Жосс улыбнулся ей.

— Вы считаете, я выдумал все это просто для того, чтобы вывести из себя шерифа Пелема?

Аббатиса тоже улыбнулась.

— Нет, я так не думаю. Но если бы вы поступили таким образом, я поняла бы вас.

— И тем не менее это правда, — сказал Жосс. — Раны на теле бедного Юэна, без сомнений, нанесены кинжалом, более того, очень острым. Их края очень ровные. Сомневаюсь, что они были бы такими, если бы орудием стал нож Сифа. Да чей угодно нож! К тому же не слишком удобно — как вы считаете, аббатиса? — носить за поясом нечто обоюдоострое.

— Пожалуй. — Элевайз задумчиво посмотрела на него. — Откуда вам известно так много, сэр Жосс? — спросила аббатиса. Ей и раньше хотелось выяснить это. — Неужели ваша жизнь была столь суровой, что вы накоротке с насильственной смертью?

Несколько мгновений он смотрел ей в глаза, словно вспоминал о чем-то. Затем сказал:

— Аббатиса, я очень долго был воином. Хорошо это или плохо, но я делал то, что мне приказывали. В то время я видел много убитых. Должно быть, не осознавая этого, я усвоил больше, чем мог предположить.

— Я… — начала она.

Опершись на стол, Жосс наклонился к ней и продолжил:

— Аббатиса, мне не хотелось бы, чтобы вы считали, будто я провел годы сражений, болтаясь вокруг раненых и убитых, разглядывая и ощупывая их раны, как какой-нибудь кровожадный злодей.

— Я не думала так ни минуты! — запротестовала она. — Я спросила только потому, что это, как и многое другое, доказывает: вы — человек, от которого ничто не ускользает. Вы наблюдательны, вы используете свой разум. Поистине, такими Бог задумал всех, — она вздохнула, — но, очевидно, этот замысел не коснулся Гарри Пелема.

— Еще бы, на его пути встал слишком твердый лоб, — мрачно ответил Жосс. — Аббатиса, как такой человек стал шерифом? Кто его назначил? Неужели они не понимают, что он глупец?

— Полагаю, назначение шерифа Тонбриджа — дело Клеров, — ответила она. — И… хотя это только слухи, сэр Жосс, поэтому, прошу вас, соответственно к ним и относитесь, но говорят, что Клеры предпочитают послушных людей, служак, не отличающихся природным умом, чтобы реальная власть оставалась в их руках.

Жосс кивнул.

— Понимаю.

Он не задал больше ни единого вопроса, не сделал ни единого замечания по этому поводу, и у аббатисы не осталось сомнений: он действительно все понял.

Элевайз встала.

— Сэр Жосс, если позволите, я бы хотела поговорить с сестрой Калистой и Эсиллт. — Она смутилась, взглянув не него. — Я знаю, вы могли бы присоединиться, но не разрешите ли вы мне для начала побеседовать с ними наедине?

— Конечно! — Жосс искренне изумился. — Я и не рассчитывал на это, аббатиса. Даже если оставить в стороне все прочие соображения, — добавил он, улыбнувшись, — вы сможете добиться от них гораздо большего, если я не буду маячить позади вас.

* * *

Элевайз направилась к дому для престарелых и немощных монахов и монахинь, а Жоссу оставалось лишь сесть на коня и отправиться в деревню, чтобы попытаться выяснить хоть что-нибудь еще насчет Юэна. Он сказал, что вернется через лес и при дневном свете еще раз внимательно осмотрит место преступления.

Элевайз собралась с мыслями и настроилась на разговор с Эсиллт.

Когда она вошла в дом для престарелых и немощных монахов и монахинь, ее, как всегда, поразили и царящая там спокойная атмосфера довольства, и благоухание цветов. По своему опыту она знала, как редко старики имели возможность жить там, где хоть одно из этих условий выполнялось, и никогда не мечтали о наличии сразу двух.

А это значило, что не всем старикам на свете повезло находиться под опекой сестры Эмануэль. Заметив бесшумное появление настоятельницы, сестра скользнула навстречу, чтобы поприветствовать ее, выполнив свой обычный поклон с непринужденной грациозностью.

— Доброе утро, сестра Эмануэль, — тихо сказала Элевайз.

— Доброе утро, аббатиса.

Голос сестры Эмануэль был низким и звучным, и даже когда она отдавала распоряжения или говорила громче обычного, чтобы ее могли услышать некоторые глуховатые старики, он никогда не усиливался до крика. Все остальные, оказываясь в ее владениях, также начинали говорить тише, но отнюдь не потому, что она настаивала на этом. Скорее, они просто, сами того не осознавая, перенимали разумную и добрую привычку сестры Эмануэль. И это имело смысл.

— Сейчас удобный момент, чтобы поговорить с Эсиллт? — спросила аббатиса, когда они с сестрой рука об руку медленно шли по длинной комнате. С каждой стороны были узкие постели, на которых лежало достаточно покрывал для зябнущих старых тел, и возле каждой стоял маленький столик для дорогих сердцу вещиц. Постели были разделены занавесями, что создавало ощущение некоторой уединенности. Но сейчас большинство «келий» были пусты. Почти все пожилые люди в это время либо сидели за большим столом в дальнем конце комнаты, либо неторопливо прогуливались, нежась в теплых лучах летнего солнца.

— Эсиллт вполне готова поговорить с вами, аббатиса, — ответила Эмануэль после паузы. — Сестра Евфимия прошлой ночью привела ее обратно. Точнее, было раннее утро, до Заутрени оставалось всего лишь два часа. Благодаря ее заботе девушка пришла в себя. Разумеется, ее вымыли и переодели в чистое. — У Эмануэль вырвался горестный вздох. — Я понимаю, что Эсиллт упала на колени перед телом и ее одежда была испачкана кровью. Ужасно…

— Действительно ужасно, — согласилась Элевайз. — Она смогла уснуть?

— Думаю, да. Я заглянула к ней перед Заутреней. Кажется, она спала.

— У вас была беспокойная ночь, — заметила Элевайз.

— Я давно привыкла к этому. Благодарю вас, аббатиса.

— Что сейчас делает Эсиллт?

— Стирает. Конечно, она очень хорошо обращается с нашими стариками, она терпелива и отзывчива, у нее всегда наготове улыбка и веселая шутка для тех, кому это нравится, но… Я подумала, что сегодня, со всем тем, что у нее в голове, будет лучше подержать ее отдельно.

— Вы правильно сделали. — Элевайз была уверена, что это решение принесло старикам не меньшую пользу, чем самой Эсиллт. — Значит, она в прачечной?

— Да.

Слегка поклонившись, сестра Эмануэль бесшумно шагнула вперед и открыла перед аббатисой дверь в маленькую пристройку, где стояли вместительные каменные емкости для стирки и кувшины для холодной воды. В очаге весело полыхал огонь, над ним висел котел с горячей водой.

Сестра Эмануэль показала на фигуру, склонившуюся над корытом. Засученные рукава обнажали мускулистые руки, с усилием отстирывавшие ткань. Элевайз кивнула в знак благодарности, и сестра Эмануэль удалилась, закрыв за собой дверь.

В небольшом помещении было очень жарко. Стояло теплое утро, и разведенный огонь в сочетании с паром от кипящей воды делал пребывание здесь почти невыносимым. Эсиллт, как можно было ожидать, обливалась потом, выполняя свою работу. И — что было совсем необычно для нее — не пела.

— Здравствуй, Эсиллт, — сказала Элевайз.

Девушка вздрогнула, уронила стираемую вещь в корыто и обернулась. Было трудно прочитать выражение ее лица, но, прежде чем она изменила его и изобразила радушную улыбку, Элевайз успела заметить, что Эсиллт выглядела виноватой.

— Доброе утро, аббатиса.

Мокрой рукой она убрала с глаз волосы.

— Может быть, нам лучше выйти на свежий воздух? — предложила Элевайз.

Эсиллт слабо улыбнулась.

— Да. Здесь немного душно, правда?

— Вы усердно поработали, — сказала Элевайз, когда, выйдя из пристройки, увидела несколько только что отстиранных, вывешенных для просушки вещей.

— Да. — Эсиллт направилась к одной из скамеек, на которых обычно сидели пожилые люди, подождала, пока Элевайз усядется, и затем опустилась рядом. — Сестра Эмануэль очень мудра. Она верит, что тяжелая работа — хорошее лекарство от… ну, от того, что заставляет меня страдать.

Это было сказано без всякой жалости к себе, но с такой болью, что Элевайз мягко спросила:

— И что же это такое, Эсиллт?

Темные глаза Эсиллт устремились на аббатису.

— Я не могу рассказать вам всего, аббатиса.

— Но, Эсиллт, ты…

Эсиллт коснулась руки Элевайз.

— Аббатиса, вы хотите спросить меня, что я делала в лесу прошлой ночью? Ведь если бы я осталась здесь, в своей постели, где мне следовало быть, тогда тот бедный человек не… Я хочу сказать, я бы не увидела… того, что я видела. — Она повернулась к аббатисе, на ее лице читалось страдание. — Я сочинила для вас историю: собиралась наврать, что ходила за полевыми цветами, чтобы сделать букетики для пожилых леди, даже хотела сорвать и прихватить с собой несколько, чтобы мои слова были убедительны… — Она посмотрела на свои руки, покрасневшие и распухшие от горячей воды. — Но я поняла, что не могу. Не могу лгать вам, раз вы были так добры ко мне.

Элевайз была поражена. Она попыталась осмыслить и то, что Эсиллт только что сказала, и то, о чем она умолчала. Похоже, девушка ушла прошлой ночью в лес по каким-то причинам, о которых не готова была сообщить.

Что же, ради всего святого, это могло быть?

— Эсиллт, — наконец заговорила Элевайз, — ты не монахиня, принявшая постриг, даже не послушница. Мы просто предоставили тебе здесь работу, иначе тебе пришлось бы уйти и встретиться с опасностями внешнего мира. Но ты делаешь свое дело на совесть. Сестра Эмануэль говорит, что у тебя дар: ты знаешь, как ухаживать за стариками и больными, и она довольна тобой. Более чем довольна!

Сестра Эмануэль всегда была немного скупа на похвалы, но Элевайз, которая сама видела, как Эсиллт справляется со своими обязанностями, не собиралась жадничать.

— Я хочу сказать, что, поскольку ты не принадлежишь к святому ордену, твое положение в аббатстве несколько иное. Конечно, ты обещала сестре Эмануэль, что будешь послушной, и, естественно, мы не должны мириться с серьезными проступками, если ты их совершишь. Но если тебе захотелось отправиться ночью на прогулку в лес, мы едва ли можем остановить тебя, если только речь не идет о твоем собственном благополучии.

Эсиллт опустила голову и принялась ковырять ноготь на левой руке. Казалось, она целиком погрузилась в это занятие. Элевайз ждала, но девушка так и не ответила.

— Эсиллт? — настойчиво проговорила Элевайз.

Наконец Эсиллт подняла глаза и посмотрела на нее.

— Я видела его, аббатиса, — прошептала она. — Он был весь в крови! О Боже!

Она закрыла лицо руками.

— Не сомневаюсь, это было ужасное зрелище. — Элевайз обняла девушку за плечи; Эсиллт вся дрожала. — Лучше не бороться с этими воспоминаниями — ужасные картины все равно будут преследовать тебя какое-то время. Поверь мне, если ты попытаешься выкинуть их из памяти, ты справишься, но это займет у тебя гораздо больше времени. — Она еще сильнее прижала Эсиллт к груди. — Ты сильная. Я знаю. Ты все преодолеешь.

На краткий миг Эсиллт прильнула к аббатисе, позволив себя утешить. Но затем снова отстранилась.

Пристально глядя в глаза Элевайз, она произнесла:

— Не будьте ко мне добры, аббатиса!

— Но…

Эсиллт заплакала. Вытирая слезы, она встала, направилась к прачечной, потом обернулась, попыталась улыбнуться и сказала:

— Берегите вашу доброту для других. Как бы сильно я ни хотела принять ее, я не могу.

Улыбка исчезла.

— Я ее не стою, — шепотом добавила Эсиллт.

Она вошла внутрь и закрыла дверь.

Некоторое время Элевайз сидела в солнечных лучах, сосредоточенно размышляя. Она испытывала сильное желание немедленно позвать Эсиллт и задать ей несколько прямых вопросов.

Но принесло бы это какую-нибудь пользу?

Не лучше ли дать Эсиллт успокоиться, прийти в себя? Боже милостивый, ведь дитя, возможно, все еще не оправилось от потрясения!

Элевайз все более и более убеждалась, что знает, почему Эсиллт была в лесу и почему она не могла — и не хотела — объяснить это. Аббатиса подумала, что Эсиллт — благородная девушка. По-своему.

Вздохнув, Элевайз встала и отправилась на поиски сестры Калисты.

* * *

Немного позже, направляясь в церковь аббатства — до Часа шестого оставалось еще полчаса, и Элевайз хотела помолиться в одиночестве, — она тщетно пыталась побороть раздражение, оставшееся от разговора с сестрой Калистой.

Несмотря на все попытки аббатисы, несмотря на брошенное в лицо девушки обвинение, что она чего-то не договаривает, Калиста упрямо повторяла одно и тоже: «Пошла погулять в лес и, очарованная цветами и деревьями, потеряла счет времени».

Опустившись на колени, Элевайз тихо начала:

— Боже Всемогущий, молю, помоги мне найти истину…

Единственное, в чем Элевайз была абсолютно уверена: пока еще она не приблизилась к истине ни на йоту.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В расследовании смерти Юэна, равно как и в поисках того, кто убил Хамма, Жосс вряд ли мог ожидать от кого-либо помощи.

Юэн действительно жил со своей вечно ноющей, всем недовольной матерью до самой ее смерти. «Кончина была прямо-таки благом для этой страдалицы, — сообщил Жоссу один старик, единственный хоть сколько-нибудь полезный источник сведений, — потому как Юэн — никчемная тварь и заноза, вот что я вам скажу».

Картина получалась следующая: оболтус рос без отца, с ворчливой и не слишком умной матерью, дома старался бывать как можно реже, за свою жизнь шагу ни для кого не сделал как в прямом, так и в переносном смысле, а скудное пропитание добывал от случая к случаю браконьерством и воровством. По словам того же старика, если бы кто-то делал за него и это, сам он и пальцем не пошевелил бы.

Но вот жизнь приняла новый оборот, думал Жосс, мысленно восполняя отсутствующие сведения. Юэн объединил усилия с Хаммом Робинсоном и Сифом Миллером в рискованном предприятии и в результате лишился жизни. Как, впрочем, и Хамм. Судя по всему, не очень-то большая потеря для мира.

«Нет, ты неправ! — сурово попенял себе Жосс. — Ты думаешь в точности как шериф Пелем. А ведь Юэн мертв. Его жестоко закололи кинжалом».

Жосс сам слышал вопли несчастного и очень хорошо понимал, что это не было ни быстрой, ни безболезненной смертью.

Последними, с кем он поговорил, были два селянина, которые гнали свиней к убогим домишкам в полумиле от того места, где жила вдова Хамма. Они почти ничего не добавили к сведениям о Юэне, за исключением одного замечания: «Видать, это Сиф Миллер и укокал его; они вечно цапались».

И повторили ту постыдную мысль самого Жосса: «Поделом им обоим, и ему и Хамму Робинсону».

«Если шериф Пелем поговорит с этими двумя, — сказал себе Жосс, поблагодарив селян и повернув коня, — то Сифа завтра же вздернут на первой попавшейся виселице».

* * *

Направив коня по тропе, ведущей в лес, Жосс принялся размышлять, как ему лучше вести осмотр места преступления, и вдруг увидел всадника.

Человек выехал из леса.

— Добрый день, сэр Жосс! — крикнул всадник, оказавшись в пределах слышимости.

Это был молодой — не более тридцати лет — человек с непокрытой головой. Хорошо одетый, он ехал на превосходном коне; искусно украшенная сбруя выглядела совсем новой. На руке мужчины, защищенной толстой кожаной перчаткой, сидела соколиха с путами на ногах; голову птицы прикрывал колпачок.

— И вам доброго дня, Тобиас, — ответил Жосс.

— Чудесное утро для соколиной охоты! — воскликнул Тобиас и гордо указал на птицу. — Мы здесь не больше часа, а она уже поймала кролика и двух полевок!

— Красивая птица, — сказал Жосс. — Какой породы?

— Это сапсан. Их еще называют соколы-пилигримы. — Тобиас натянул поводья, его конь послушно остановился, и всадник свободной рукой погладил птицу по голове. — А знаете, почему?

— Нет.

— Потому что их ловят во время перелета с тех мест, где они дают потомство.

— Ах, вот как!

«Интересно, он сознательно морочит мне голову? — подумал Жосс. — Надеется, я не спрошу, что он здесь делает? Если так, он надеется напрасно».

— Вы выехали из дома сегодня утром?

— Сегодня утром?

Минутное замешательство. Потом с широкой улыбкой:

— Нет, что вы! У меня поблизости есть друзья, славные люди, которые разделяют мои… мои увлечения. Они с радостью предлагают мне свое гостеприимство, когда я бываю в этих краях.

— Те люди, с которыми вы охотитесь?

Опять обезоруживающая улыбка.

— Охочусь? Да, сэр Жосс. — И вдруг, с поспешностью, почти заставшей Жосса врасплох, он превратился из человека, отвечающего на вопросы, в человека, их задающего: — А вы, сэр рыцарь? Куда вы направляетесь?

Так как тропа вела в чащу, ответ мог быть только один.

— В лес. Прошлой ночью там погиб человек. Его убили. Как представитель короля, я расследую эту смерть.

Жосс хорошо знал, что король Ричард и слыхом не слыхивал об этом убийстве, равно как о том, что Жосс находится в этих местах. Но открывать это Тобиасу Дюрану не было необходимости.

Однако молодой человек повел себя не так, как того ожидал Жосс. В его взгляде не появилось ни малейшей опаски. Тобиас повернул своего коня и с жаром заговорил:

— Как это ужасно! Вы должны позволить мне помочь вам, сэр Жосс! Во-первых, одна голова хорошо, а две лучше, а во-вторых — если где-то здесь было совершено убийство, вам просто опасно ходить в лес одному!

Меньше всего Жоссу сейчас нужна была компания. Он протестующе поднял руку.

— Это очень любезно с вашей стороны, Тобиас, однако я предпочитаю работать один. Простите мне мою прямоту, но люди, неопытные в таких делах, могут нечаянно уничтожить важные свидетельства. Следы, знаете ли, и все такое прочее.

Тобиас понимающе кивнул.

— Да, согласен. Вы не хотите, чтобы моя неуклюжая нога затоптала свидетельство! — Он захохотал. — Тогда я пожелаю вам хорошего дня и хорошей «охоты» и оставлю вас в одиночестве.

Он поклонился, еще раз улыбнулся и, повернув лошадь, поехал по тропинке прочь от леса.

Въезжая в лес, Жосс подумал, что было бы недостойным удручить Тобиаса, приведя его на место преступления. Конечно, тело уже унесли, но кровь все еще пятнала траву. Вряд ли это было подходящее зрелище для счастливого, жизнерадостного молодого человека, отправившегося солнечным утром на соколиную охоту.

* * *

На месте преступления Жоссу удалось найти совсем немного. Было много крови — частью она подсохла, частью просочилась в землю. Были следы борьбы — сломанные ветки, примятые кусты. Жосс подумал, что смог бы определить направление, откуда появился Юэн. Но он и так знал это, потому что сам видел, как браконьер убегал с поляны, где лежали поваленные дубы.

Вот, по сути, и все следы.

Жосс обошел место гибели Юэна.

«Он вышел здесь, — размышлял рыцарь, пройдя несколько ярдов назад, а затем вернувшись, — и сразу же кто-то набросился на него. Но с какой стороны? Сзади? Или спереди?»

Если это действительно был Сиф и Жосс заблуждался насчет ножа, значит, он должен был напасть на свою жертву сзади — ведь Жосс видел, как Сиф покинул поляну вслед за Юэном. Сиф никак не мог догнать Юэна и накинуться на подельника, оказавшись с ним лицом к лицу. Жосс еще раз осмотрел землю, но ни с какой стороны не нашлось следов, ведущих к месту убийства. Заросли были нетронуты. А единственная тропа была расширена, если не протоптана теми, кто искал, нашел и унес тело.

Итак, в каком же направлении скрылся убийца?

На Юэна напали, когда он мчался по узкой тропе, немногим шире тропинки, проложенной животными. Представив в своем воображении этот участок леса, Жосс понял, что браконьер мчался в сторону дома и оказался в зарослях, потому что хотел добраться кратчайшим путем. Однако это был не самый легкий путь, и тот, кто поджидал Юэна, вряд ли мог предположить, что тот выберет именно эту дорогу.

Но Сиф знал, куда бежит его подельник, потому что гнался за ним.

Озадаченный, Жосс опустился на поваленное дерево. И чем больше он размышлял, тем более вероятным ему казалось — как ни горько было это признавать, — что поспешное и непродуманное заключение шерифа имело под собой почву.

Сиф и Юэн вернулись в лес прошлой ночью, при полной луне, чтобы забрать последние ценности, которые они нашли в яме под дубом. После того как Хамм Робинсон так «удачно» выбыл из их компании, сокровища можно было поделить между ними двумя. Юэн испугался и убежал, а Сиф, оказавшийся храбрее, остался. Он нашел что-то еще, что-то большое и громоздкое — Жосс вспомнил, как Сиф запихивал находку в мешок.

«Конечно! — внезапно осенило его. — Так и есть! Сиф нашел последний предмет, вероятно, самый ценный, и не захотел делиться им с Юэном. Да и с какой стати, если Юэн уже убежал с перепугу? Это принадлежало Сифу и только Сифу! Должно быть, он рассудил именно так. Поэтому погнался за Юэном, заколол его и остался единственным владельцем всего, что они вырыли».

Жосс медленно поднялся, отряхнул листья с туники, отвязал от толстой ветви поводья Горация и вскочил в седло. Его самолюбие было задето, но он постарался справиться с досадой.

«Был убит человек, — строго напомнил он себе. — Преступника следует отдать в руки правосудия. Если это действительно Сиф, то шериф поступает правильно, и я, как бы мучительно это ни было, должен сказать ему, что думаю так же».

Жосс поскакал по направлению к деревушке Хокенли и далекому аббатству и решил, что следует рассказать об этих умозаключениях аббатисе.

«Пусть даже они и огорчат ее», — подумал он с грустью.

* * *

Элевайз смотрела на него с едва заметным сочувствием в серых глазах.

— Это благородно с вашей стороны — признать, что вы ошибались, — заметила она, когда он закончил.

— Что ж, полагаю, даже такой олух, как шериф Пелем, иногда может оказаться прав, — ответил Жосс, попытавшись улыбнуться.

— Вы уверены, что в данном случае дело обстоит именно так? — спросила аббатиса.

— Уверен? — Жосс посмотрел на залитый солнцем внутренний двор аббатства. — Нет. Не уверен. Но вполне логично, что Сиф — убийца. Я могу лишь заключить, что он использовал оружие, которое обычно с собой не носит и которое, я полагаю, он потом выбросил. — На мгновение рыцарь заглянул аббатисе в глаза. — Я не сомневаюсь, что шериф Пелем сообщил бы нам, если бы среди вещей Сифа нашел запятнанный кровью кинжал. Вы согласны?

— Да, пожалуй. — Аббатиса тоже посмотрела ему в глаза. — Возможно, он не поленился бы прискакать сюда, чтобы сообщить вам об этом лично.

Наступила короткая пауза.

— Я слышала, что люди шерифа действительно что-то нашли в лачуге Сифа. Если не кинжал, то что-то не менее важное, — сказала аббатиса. — Мне удалось узнать немногое, но я поняла, что речь идет о монетах и неких металлических предметах, возможно, старинной утвари. Сиф уверяет, что нашел все это под своим курятником и клянется, что не имеет никакого отношения к смерти своего приятеля.

— Монеты римские? — поинтересовался Жосс.

— Трудно сказать. — Аббатиса взглянула на него. — Думаю, те немногие, которые видели эти вещи, так далеки от знания римских монет, что не узнали бы их, даже если бы кто-то швырнул им горсть прямо в глаз.

— Хм-м…

Жоссу очень хотелось бы взглянуть на находки, но он понимал, что это вряд ли поможет в расследовании.

Он все еще залечивал рану, нанесенную его гордости признанием того, что шериф оказался прав.

— Сэр Жосс, — обратилась к нему аббатиса.

— Хм-м… Да?

— Можно согласиться, что Сиф убил Юэна. Но как вы думаете, мог ли он также убить Хамма?

Жосс встал, прошелся по внутреннему двору, затем вернулся.

«Нет, разумеется, нет. И почему я не подумал об этом?»

— Нет, аббатиса, — ответил он. — Если даже признать, что я заблуждался и что у Сифа действительно имелся кинжал, я все равно убежден, что дротиком он не обладал, не говоря уже о мастерстве так точно метать его. Дротик с кремневым наконечником… — Жосс задумался. — Я бы очень хотел на него посмотреть.

Аббатиса встала, не сказав ни слова, быстро прошла к своей комнате и тут же вернулась, неся в руке дротик с довольно длинным древком и кремневым наконечником.

— Я его тщательно почистила, — проговорила она, протягивая рыцарю оружие.

— Почему вы храните его? — спросил Жосс чуть погодя.

Элевайз пожала плечами.

— Ох, не знаю точно. Наверное, подумала, что он может пригодиться как полезная улика, хотя в этом мало смысла. — Их взгляды встретились. Аббатиса выглядела смущенной, почти пристыженной. — Нет. Это неправда. — Она вздохнула и продолжила: — Я сохранила дротик, потому что вижу в нем изделие настоящего мастера. Если забыть, что эта вещь стала орудием жестокого убийства, — Элевайз осторожно дотронулась пальцем до наконечника, — то надо признать: она очень красиво сделана!..

Жосс осмотрел наконечник.

— Да, — сказал он мягко. — Так и есть.

Жосс едва не рассмеялся и тут же осознал, насколько это было неуместно. Аббатиса вопросительно взглянула на него.

— Что такое, сэр Жосс?

— Я только подумал, что не могу представить, чтобы Сиф Миллер изготовил подобную вещь.

Слабая улыбка коснулась ее губ.

— Я тоже.

* * *

Спустя несколько минут Жосс неохотно встал и объявил, что ему пора ехать. Все это время они с аббатисой спорили о том, что делать дальше, но так и не пришли к единому мнению.

Жосс понимал, что рассказал ей не все, но не догадывался, что и она поступила так же.

В сопровождении аббатисы рыцарь пошел за своим конем.

— Я подумываю, не заглянуть ли в лачугу Сифа, — сказал он. — Конечно, мне хотелось бы сделать это тайно.

— Полагаю, это было бы интересно, — ответила Элевайз после минутного раздумья. — Но зачем? Какой в этом смысл?

— Есть одна идея… — Жосс в нерешительности остановился, но сказал все-таки о другом: — Это помогло бы узнать, побывал ли кто-нибудь там, где были спрятаны сокровища. Посвятили ли Хамм, Юэн и Сиф кого-нибудь в свою тайну.

— Но…

— Аббатиса, я все время думаю, — упрямо продолжил он, — чем римская утварь и римские монеты могли заинтересовать кучку мелких воришек? Все трое — деревенщины, родились и выросли здесь, никогда не уходили дальше чем на милю от этих мест. С чего бы эти селяне решили, что подобная находка принесет им выгоду, если они не знали ни одного человека, кто бы это купил?

«Человека, куда более умного и изощренного, чем они», — добавил он про себя.

— Человека, хорошо знающего путь к богатым мира сего. Того, кто точно представляет себе, какой тайный почитатель древнего искусства готов выложить небольшое состояние за подлинное римское серебро и золото. И, что более важно, кто не испытывает должного уважения к закону, чтобы печалиться о жизнях двух человек, загубленных при добыче этих ценностей.

Аббатиса кивнула.

— Я понимаю, — сказала она. — По сути, ваша идея хороша. Но, сэр Жосс, сокровища охраняет шериф Пелем, и, даже если вы попросите, я очень сомневаюсь, что он с радостью вручит вам один-два предмета, дабы вы наживили вашу мышеловку.

— Ох…

Жосс рассердился на себя за то, что даже не подумал об этом. Разумеется, искушенный в подобных делах продавец античных сокровищ достаточно умен, чтобы понять: в убогой лачуге Сифа Миллера ему ничего не найти.

— Мне кажется, говоря о посреднике, вы представляете в этой сомнительной роли какого-то определенного человека, — мягко поинтересовалась аббатиса.

— Да.

Как всегда, она не настаивала, а Жосс решил, что даже в разговоре с ней не хочет напрасно обвинять человека, который может оказаться и невиновным.

Рыцарь уже вдел ногу в стремя и готов был вскочить на коня, но вдруг вспомнил, что должен кое-что спросить у нее.

— Аббатиса, чуть не забыл! Вы, наверное, ничего не узнали от той девушки, Эсиллт?

— Нет, — призналась Элевайз, наблюдая, как он садится в седло. — Но как вы догадались, сэр Жосс?

— Потому что, если бы выяснилось что-то важное, вы сказали бы об этом.

— Так и есть, — признала она.

— Никаких зловещих объяснений ее присутствия в лесу той ночью?

— Вообще никаких объяснений. — Аббатиса выглядела встревоженной. Подняв голову, чтобы заглянуть Жоссу в глаза, она добавила: — Но что-то ужасное лежит на ее совести.

Рыцарь представил себе Эсиллт. Хорошо сложенная, сильная… Но достаточно ли сильная, чтобы нанести эти безжалостные удары?

Жосс был уверен, что Элевайз думает о том же.

— Нет, — сказал он спокойно. — Нет, аббатиса, я не могу поверить в это. Готов поклясться честью, у девушки доброе и любящее сердце.

— Даже в самых любящих сердцах может закипеть ярость, — возразила Элевайз почти шепотом. — Если…

Он не договорила.

— Если что? — спросил рыцарь и прочитал в ее серых глазах почти мольбу.

После короткой, но показавшейся им бесконечной паузы аббатиса ответила:

— Ничего, поверьте… Прошу вас… Вы правы.

Жосс наклонился и коснулся ее рукава.

— Надеюсь.

Но аббатиса никак не могла успокоиться.

— Я думаю… — начала она.

— Что?

Собравшись с духом, словно приняв трудное решение, Элевайз ответила:

— Кто-то еще вовлечен в это дело, сэр Жосс.

«Неужели она имеет в виду Тобиаса? — подумал рыцарь. — Вряд ли. Она ведь не знает, что в то утро его видели поблизости. Или знает?»

— Продолжайте, — попросил он.

— Сестра Калиста, — просто ответила она.

— Калиста! — Жосс совсем забыл о ней. — Ну конечно!

Поразмыслив, рыцарь понял, что ему известно только одно: когда после полуночи он вернулся в аббатство, послушница уже была здесь.

— Когда она пришла из леса?

— Калиста ждала перед церковью, когда мы выходили после Повечерия.

Значит, она вернулась приблизительно за три часа до Жосса.

— И тоже никак не объяснила свое отсутствие?

— Ну разве что рассказала эту нелепую историю о прогулке среди деревьев и о том, как она потеряла счет времени.

Жосс медленно покачал головой. Калиста, Юэн, Сиф, Эсиллт. И, если он был прав, Тобиас, поджидавший неподалеку. Тобиас, надеявшийся быстро расплатиться с браконьерами за сокровища и отправиться с ценным товаром к состоятельному покупателю. Могло быть такое? Да, вполне. Впрочем, могло и не быть.

Но, так или иначе, Калиста, Сиф, Юэн и Эсиллт точно были прошлой ночью в лесу. Что же связывает их всех между собой?

Жосс рывком натянул поводья Горация:

— Это запутанная история, — сказал он аббатисе. — Честно скажу, я в полной растерянности и не могу найти ни начала, ни конца.

Она пробормотала что-то вроде «боюсь, что…», но Жосс толком не расслышал.

— Аббатиса?

— Нет, ничего.

— Я еду домой, — объявил он не без некоторой резкости в голосе.

Если аббатиса не настроена делиться своими мыслями, нет никакого смысла настаивать.

— Если у вас будут какие-нибудь новости, вы дадите мне знать?

Она снова подняла голову и едва заметно улыбнулась ему.

— Конечно.

— А до тех пор….

Он не закончил. Пришпорив Горация, Жосс рысью поскакал в Новый Уинноулендз.

* * *

Элевайз, чувствуя душевную боль от невысказанных опасений, медленно направилась к своей комнате.

Затем, передумав, пошла в церковь.

Но сейчас она стремилась туда не для обычных молитв, а лишь для одной: аббатиса хотела просить Всевышнего о помощи в этом деле. Она вошла, села на узкую скамью у западной стены большого здания и здесь, в атмосфере, где волнующим образом сочетались власть и покой, попыталась распутать сложный клубок своих чувств и мыслей.

Прошлой ночью ей бросилась в глаза подробность, которую Жосс явно упустил. Она заметила, что в Эсиллт, мчавшейся к ним через заросли, в Эсиллт, окровавленной, почти обезумевшей от страха, было еще кое-что необычное.

Чтобы бежать по чаще, девушка подобрала верхнюю юбку своего платья.

А под верхней юбкой — Элевайз отчетливо увидела это — на Эсиллт ничего не было.

Боже Всемогущий, не значит ли это, что Юэн, встретивший ее в лесу, напал на нее и попытался изнасиловать? А что если ему это удалось?

И тогда Эсиллт в ужасе и отчаянии выхватила у Юэна его кинжал и убила насильника. Она достаточно сильна, Бог свидетель, с ее мускулистыми руками, широкими плечами…

Склонив голову над сложенными ладонями, Элевайз горячо молилась:

— Господи, если все так и произошло, умоляю, взываю к Твоему милосердию, дай Эсиллт смелость заговорить. Ведь если она защищалась, то убийство насильника не смертный грех.

Именно это и заставляло аббатису молчать — то, что Эсиллт могут приговорить к смерти. Ведь если Элевайз ошибалась, и поступок Эсиллт расценят как смертный грех, девушку повесят за убийство.

И, значит, ее погубленная душа отправится в ад.

В тишине церкви Элевайз закрыла лицо руками, пытаясь решить, что же ей делать дальше.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вернувшись домой, Жосс ничуть не удивился, услышав стук молотка.

«Ясное дело, еще одна задержка, — уныло подумал он. — Наверняка в эту самую минуту главный каменщик раздумывает, как бы сообщить мне, что работы в Новом Уинноулендзе не будут закончены до Рождества, причем таким образом, чтобы я не слишком рассердился».

Но все было не столь уж плохо. Каменщик пообещал, что строительство закончится всего лишь через неделю, самое большее — через две, а в остальном уютный дом Жосса уже сейчас являл собой то, о чем только может мечтать человек. Уилл вышел навстречу, чтобы принять Горация. Жосс хорошо знал, что слуга будет ухаживать за конем также заботливо, как это сделал бы он сам. Одного взгляда на опрятный и чистый внутренний двор с постройками было достаточно, чтобы увидеть: в его новых владениях все в полном порядке.

Элла хорошо потрудилась, убирая после рабочих: лишь небольшая горстка опилок пятнала каменные плиты в зале, отполированные до блеска. Элла натерла воском прекрасное дерево стола, стульев и скамеек, а в глубоких проемах окон поставила вазы с цветами.

Поздоровавшись, она спросила:

— Вы будете есть, сэр? Я тушу в горшке утку, а Уилл выдернул несколько свежих молодых луковиц, таких белых и гладких.

У Жосса потекли слюнки.

— Звучит великолепно. Да, Элла, тащи сюда еду! И поскорее!

* * *

Рыцарь наслаждался покоем в предвечерней жаре — не спал, как и приказал себе, просто отдыхал с закрытыми глазами, — когда услышал, что кто-то въехал во двор. Жосс поднялся, пересек залу, подошел к открытой двери и с верхней ступени лестницы выглянул во двор. Там Уилл беседовал с каким-то всадником, очевидно, посыльным.

Жосс сразу подумал об аббатисе, однако он не узнал посланника; было не похоже, что тот прибыл из Хокенли. Рыцарь увидел, что Уилл спешно поднимается к нему по лестнице.

— Сэр Жосс, этот человек привез сообщение от кого-то по имени Тобиас Дюран, — доложил слуга. — Он сказал, что вы знаете его хозяина, и он — то есть хозяин — приглашает вас приехать к нему и его леди.

— Неужели? — едва слышно произнес Жосс.

— Сэр?

— Спасибо, Уилл, я сам поговорю с ним.

Рыцарь спустился вниз и подошел к всаднику, который, будучи вышколенным и приученным к хорошим манерам, соскочил с лошади и отвесил Жоссу учтивый поклон.

— Передай своему хозяину и его леди, что я принимаю приглашение, — сказал Жосс.

Мужчина — на самом деле это был юноша, почти мальчик — поднял голову.

— Когда вы приедете, сэр? Я должен сообщить это моему господину.

— Скажи… — Жосс задумался. — Скажи, в конце недели.

— В конце недели, — повторил юноша. Потом добавил: — Будет лучше, если я объясню вам дорогу.

* * *

Жосс выехал в пятницу утром, но не слишком рано. Дорога к дому Тобиаса Дюрана, по словам юноши-посыльного, занимала чуть больше часа.

По пути Жосс погрузился в раздумья. С чего это вдруг Тобиас изъявил желание с ним увидеться? Рыцарь стал вспоминать, что аббатиса рассказывала ему об этом человеке. В общем-то ничего существенного. Что ж, ладно. Придется во всем разобраться самому.

* * *

Дом был великолепен. Не то чтобы очень большой, но отлично задуманный и построенный. А когда статный и преисполненный чувства собственного достоинства слуга проводил гостя внутрь, Жосс обнаружил, что дом еще и превосходно обставлен по самой последней моде.

Не вызывало сомнений, что у живущих здесь достаточно средств.

Непонятно было только, где Тобиас раздобыл деньги, чтобы оплатить все это…

Дюран устремился навстречу гостю из дальнего конца залы.

— Сэр Жосс, как я рад вас видеть! — восторженно заговорил он. — Мы в солнечной комнате, наслаждаемся теплыми лучами. Вы не присоединитесь к нам? Пол! — крикнул он слуге. — Принеси нам вина! Наполни кувшин из того бочонка, что мы открыли вчера вечером.

Жосс последовал за Тобиасом через залу, из нее — вверх по винтовой лестнице. Наверху открывалась залитая светом солнечная комната, и Жосс с легким удивлением заметил, что в ее небольшое окно вставлено стекло. Стекло!

Перед окном сидела женщина и вышивала на пяльцах. Весь ее вид выражал безмятежное спокойствие.

Как только она повернула голову, Тобиас сказал:

— Дорогая, позволь представить тебе сэра Жосса Аквинского, королевского рыцаря и хозяина поместья Новый Уинноулендз.

Затем он повернулся к Жоссу:

— Сэр Жосс, моя супруга Петронилла.

«Это весьма кстати, — промелькнуло в голове у Жосса, когда, шагнув вперед, он склонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку, — весьма кстати, что Тобиас сразу представил ее так быстро и так четко».

Потому что иначе Жосс мог принять женщину скорее за мать Тобиаса, чем за его жену.

— Прошу вас, сэр Жосс, садитесь, — проговорила Петронилла, показывая на стул с кожаным сиденьем. — Вот сюда, на солнышко, рядом со мной.

— Благодарю вас, леди.

Тобиас стал разливать принесенное слугой вино, а Жосс, прислушиваясь к незначительным репликам, которыми они с женой обменивались, воспользовался возможностью рассмотреть Петрониллу Дюран.

У нее было худое лицо, и была она настолько костлявой, что, казалось, состояла из одних углов.

«Должно быть, ей по меньшей мере сорок пять», — подумал Жосс, стараясь быть милосердным.

Седеющие на висках волосы под гладкой накрахмаленной льняной барбеттой старили ее, как и тонкие губы, окруженные сеточкой морщин. Морщин, которые, как заметил Жосс, все без исключения бежали вниз.

«Леди Петронилла могла бы смягчить свой суровый вид, добавив немного плоти на эти кости, — пришла ему в голову мысль, — и тогда она выглядела бы на несколько лет моложе. А так…»

Если он не ошибался насчет возраста Тобиаса, тот был лет на пятнадцать моложе супруги. Возможно, Петронилла была не так уж стара, чтобы казаться его матерью, но тем не менее ей не хватало до этого совсем немногого.

— …вышивает узор, чтобы отметить наши первые три месяца в этом прелестном доме, — говорил тем временем Тобиас. — Посмотрите, сэр Жосс, какая изумительная работа! — Он показал на ткань в руках Петрониллы с изображением полевых фиалок. Пурпурный и ярко-желтый цвета составляли разительный, но приятный глазу контраст.

— В самом деле изумительно, моя леди. — Жосс поднял голову и взглянул на бледное лицо, обратив внимание на паутину мелких морщин вокруг ее глубоко посаженных глаз. — Какая работа! Должно быть, она отняла у вас много часов.

— Мне нравится вышивать, — отвечала хозяйка. Ее голос был низким и грубым, как у селянки. Она поджала губы, отчего они почти исчезли, и Жосс с некоторой жалостью отметил про себя, что эта ее типичная мина вряд ли делала Петрониллу хоть немного привлекательнее. — Это занятие всегда дарит мне наслаждение.

— Понимаю. Я…

— Петронилла была фрейлиной королевы Алиеноры, — перебил его Тобиас. — Моя жена и королева — старые подруги.

«Возможно, слово «старые» здесь не совсем к месту, — сказал себе Жосс. — Можно подумать, что королева и леди Дюран ровесницы».

— Петронилла была при дворе королевы и здесь, в Англии, и во Франции.

Слабый румянец оживил бледные, немного блестящие щеки Петрониллы.

— Я полагаю, едва ли нужно… — начала она.

— Ох, любимая, не скромничай! — снова вмешался ее муж. — Сэру Жоссу будет интересно послушать о тех днях, что ты провела в королевских кругах, ведь он сам человек короля Ричарда! Разве вам не интересно, сэр Жосс?

— Конечно, интересно, — ответил Жосс со всем воодушевлением, на которое был способен.

— Возможно, вы обнаружите, что у вас есть один-два общих друга, — продолжал Тобиас. — Да, и если я буду мешать вам предаваться приятным воспоминаниям, так и скажите!

Жосс подумал, не проверяет ли его Тобиас. Возможно, он хочет убедиться, действительно ли Жосс тот, за кого себя выдает. Не исключено, что Дюран уговорил свою жену задать гостю несколько наводящих вопросов.

Если так, Жосс был более чем готов ответить на них.

Петронилла повернулась к нему и любезно проговорила:

— Сэр Жосс, мой муж преувеличивает. Я и в самом деле имела честь служить королеве, и мне хочется верить, что мы стали друзьями. Однако я провела при дворе весьма непродолжительное время — всего несколько лет от возвращения королевы Алиеноры из ее резиденции в Винчестере до смерти моего отца.

— Я сочувствую вашей потере, — искренне сказал Жосс. — Это произошло недавно, не так ли?

— Да, — ответила Петронилла тихо. — Около шести месяцев назад.

Наступило короткое и, как показалось Жоссу, неловкое молчание.

«Возможно, это моя совесть делает молчание неловким», — подумал он.

Жосс действительно чувствовал себя несколько виноватым: он не мог отделаться от, вероятно, недостойной мысли, что теперь уж точно знает, почему молодой, полный жизненных сил и очень привлекательный мужчина вроде Тобиаса Дюрана женился на женщине с тонкими губами, пятнадцатью годами старше его.

Причина в том — иного и быть не могло, — что она унаследовала богатство своего покойного отца.

Тобиас, видимо, прекрасно понял, о чем подумал Жосс, потому что он спокойно произнес:

— Так случилось, что Перонилла искала у меня утешения в своей потере. Позволю себе скромное удовольствие вспомнить об этом. — Он одарил жену теплой улыбкой. — А после того как мы стали мужем и женой, мы вместе решили сделать дом ее отца нашим собственным жилищем.

«Как мило с вашей стороны», — подумал Жосс. Но, несмотря на иронию, его цинизм поубавился. Украдкой наблюдая за Петрониллой, он увидел, как просветлело ее лицо в ответ на улыбку мужа. Бросив взгляд на Тобиаса, Жосс не смог прочесть в его лице ничего, кроме нежности. На какой-то миг в глазах молодого человека даже блеснули слезы. Неужели чувства Тобиаса к жене, которая намного старше его, и впрямь так глубоки?

А почему бы и нет? Возможно, он на самом деле любит свою избранницу, несмотря на ее возраст.

Жосс решил, что повременит с выводами.

В любом случае — женился Тобиас по любви или ради богатства — подозрения Жосса насчет него пошатнулись.

Потому что, если Дюран получил доступ к большим деньгам — а ведь было совершенно ясно, что на этот дом потрачена лишь часть из них, — вряд ли у него возникла необходимость рисковать свободой, более того, рисковать жизнью, участвуя в воровском предприятии с Хаммом, Юэном и Сифом.

Разве что тщеславие пробудило в нем желание добыть свое собственное богатство.

Возможно ли такое? Жосс пребывал в сомнениях.

Он все еще размышлял над этим и в то же самое время вел непринужденную беседу с Петрониллой, касающуюся их общих знакомых при дворе Плантагенета, когда появился сдута, чтобы пригласить их к столу.

* * *

Еда была превосходной. Слуга Пол, все время находившийся под рукой, выполнял тихие распоряжения хозяйки и то и дело наполнял кубки Жосса и Тобиаса сладким вином. Петронилла, как заметил Жосс, пила совсем немного.

Когда они съели последние медовые печенья, что последовали за рыбой и дичью, Петронилла встала и объявила, что удалится в свою комнату, дабы немного отдохнуть. Слуга также исчез. Тобиас разлил Жоссу и себе оставшееся в кувшине вино.

— Благодарю вас, Тобиас, — сказал Жосс. Набитый живот заставил его откинуться назад. — Обед был восхитителен. У вас с женой превосходный стол.

— Да, мы неплохо живем, — согласился тот.

Жосс усиленно пытался привести свои затуманенные мысли в порядок и придумать тактичный ход, чтобы задать Тобиасу несколько хитроумных вопросов о его домочадцах, как вдруг молодой человек залпом допил вино из кубка, вскочил, словно ему надоело сидеть на одном месте, и предложил:

— Пойдемте, сэр Жосс! Давайте прогуляемся на солнце!

Жосс сумел выразить должное восхищение, когда Дюран почти с ребяческой гордостью показал ему свое хозяйство — от сараев и загонов для скота до охотничьих птиц и великолепных лошадей. Они уже возвращались в дом, но тут кто-то из слуг — судя по состоянию одежды и грязи на обуви и штанах, дворовый работник — позвал Тобиаса. Быстро извинившись, хозяин вернулся во двор.

Жосс оказался в зале в одиночестве. Он огляделся. Стены украшали гобелены, их цвета были слишком свежими и насыщенными, чтобы предположить, будто они висят здесь давно. На длинном деревянном столе, что стоял у противоположной стены, гость увидел несколько украшений. Ему бросились в глаза статуэтка мадонны из слоновой кости и деревянный триптих с искусно вырезанным распятием в центральной части и изображениями ангелов и херувимов на створках. Это была отличная работа. Жосс, знавший толк в подобных вещах, отдал триптиху должное. Глубокий синий цвет, позолота — вероятно, он стоил немалых денег.

Рыцарь оглянулся. Тобиас еще разговаривал с работником. В его распоряжении было несколько минут…

Жосс открыл деревянный сундук, стоявший под столом, и обнаружил в нем белое полотно — видимо, столовое льняное белье. Никаких римских сокровищ там не было. Он перешел к следующему сундуку и уже поднимал крышку, когда тихий голос произнес:

— Что вы делаете, сэр Жосс?

Жосс резко обернулся. В нескольких шагах от него стояла Петронилла.

Ему было нечего сказать. В голову не приходило никаких приемлемых объяснений. Жосс просто опустил голову и пробормотал:

— Леди, простите меня.

Некоторое время хозяйка не отвечала. Наконец она прервала молчание. К удивлению Жосса, Петронилла не обрушила на него поток обвинений, которых он и ожидал, и заслужил.

— Мы с Тобиасом заключили сделку, — сказала она и подошла к двери, откуда могла видеть своего молодого мужа, стоявшего во дворе. — Я знаю, сэр Жосс, что вы думаете. Это все думают. По общему мнению, лишь мои деньги могли привлечь такого прекрасного молодого человека, как Тобиас. — Петронилла повернулась к Жоссу, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее взгляд был на удивление спокоен. — Это правда, брак со мной дал ему богатство, о котором он даже и мечтать не мог. Поймите, Тобиас сирота, его воспитывала сестра матери, пожилая тетка, которая вела свое жалкое хозяйство, не мечтая ни о блеске, ни о комфорте. — Она на миг замолкла и вдруг с неожиданной страстностью воскликнула: — Разве удивительно, что Тобиас вступил на путь бесчестья? Будьте милосердны, сэр Жосс, в жизни молодого человека обязательно должно быть что-то волнующее!

— Я… — начал гость.

Но Петронилла еще не закончила.

— Нет, сэр рыцарь! Позвольте мне договорить. Тобиас сказал вам правду — он действительно утешал меня, после того как я потеряла моего дорогого отца. Не будучи настолько глупой, как меня считаете вы и весь остальной мир, я, естественно, подозревала о его намерениях. Однако, когда он сам сказал, что будет бесконечно рад помочь мне управлять моим состоянием, и пообещал, что за это станет преданным, если не страстно любящим мужем… — Петронилла порывисто шагнула к Жоссу, и он заметил блеск в ее темных глазах. — Тобиас пообещал мне, да, пообещал, сэр Жосс, что если я соглашусь выйти за него замуж, со всеми вытекающими последствиями, то он оставит свою… оставит свою прежнюю жизнь, сойдет с пути, на котором впустую растратил юность… — Слабая улыбка на мгновение изогнула ее тонкие губы. — И я приняла его предложение.

Жосс открыл было рот, но не сумел произнести ничего, что могло бы хоть в малейшей мере выразить его чувства, и снова сомкнул губы.

— Если вам угодно, можете обыскать мой дом, — продолжала Петронилла уже отстраненным голосом. — Вы найдете много дорогих вещей, и все они — подарки от меня моему мужу. Или, коль скоро он, естественно, свободен распоряжаться ими так, как считает нужным, — подарки мне от него.

Стыд, который испытывал Жосс, начал понемногу утихать. Рыцарь понял, что в нем растет иное чувство — раздражение. Возможно, Петронилла и поверила в обещание Тобиаса исправиться, но перед глазами Жосса стояла яркая картина: окрыленный удачей молодой человек выезжает утром из леса, после того как там убили Юэна Ашера. Можно ли было поверить, что Тобиас оставил прежний путь?

— Моя леди, — сказал Жосс, стараясь говорить как можно более мягко, — ваш муж дал слово, что теперь он будет образцом порядочности. Но…

— …но откуда мне знать, что я могу ему верить? — закончила она за него.

К удивлению Жосса, Петронилла рассмеялась. Смех тут же умолк, в нем присутствовала заметная доля иронии, но все же это был смех.

— Сэр рыцарь, я следила за ним! Когда Тобиас в первый раз объявил, что отправляется на соколиную охоту, я попросила моего преданного Пола последовать за ним. — Петронилла приблизила свое лицо к лицу Жосса. — Я послала слугу шпионить за мужем! Не слишком красиво для женщины, недавно ставшей супругой, правда?

— Возможно, — кратко отозвался Жосс. — Но необходимо.

— Не было никакой необходимости! — горячо воскликнула она. — Все его поездки — даже когда он отсутствовал и день, и ночь — были невинны, словно я всегда была рядом! Соколиная охота и ничего больше! Тобиас говорил чистую правду.

— Вы больше не следите за ним? — спросил Жосс, хотя подумал, что уже знает ответ.

Петронилла долго изучающее смотрела на него. Затем ответила:

— Редко.

Она говорила правду? Или ей просто хотелось заставить Жосса поверить, что она вовсе не ослепленная страстью, ничего не замечающая жена, за которую он ее принял?

Рыцарь решил, что никогда не узнает этого.

Он увидел, что Тобиас, закончив разговор, направился к дому. Молодой супруг поднял голову, поймал взгляд Петрониллы, стоявшей на верхней ступени лестницы, махнул ей рукой и послал воздушный поцелуй. Петронилла ответила громким чувственным вздохом.

Придерживая длинные юбки, с сияющей улыбкой, осветившей ее бледное, покрытое морщинами лицо, она сошла вниз и поспешила навстречу мужу.

«Самое время уходить», — подумал Жосс.

Он последовал за Петрониллой во двор, поблагодарил хозяев и поспешил откланяться.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Элевайз не забыла о своем обещании известить Жосса, если что-нибудь произойдет. Но за исключением того, что Сиф Миллер был обвинен в убийстве Юэна Ашера и суд должен был состояться примерно через шесть недель, ничего не произошло.

Аббатиса еще раз попыталась поговорить с Эсиллт. Попробовала убедить ее пойти на мессу, но после такого предложения глаза девушки расширились от ужаса:

— Я не могу! — прошептала она.

«Не можешь, потому что совершила смертный грех?» — подумала Элевайз, обеспокоенная до глубины души.

— Исповедуйся, дитя! — воззвала она. — Что бы ты ни сделала, Господь поймет!

Но Эсиллт лишь покачала головой и отвернулась. Сердце аббатисы было готово разорваться.

* * *

Элевайз решила наведаться в тюрьму и посетить Сифа Миллера в его дурно пахнущей камере. Шериф Пелем, очевидно, не ожидавший увидеть здесь аббатису, сначала наотрез отказался впустить ее.

— Неподходящее это место для леди, да и для монахини, сест… я хочу сказать, аббатиса! — заявил он.

Но Элевайз стояла на своем.

— Нам предписано Господом посещать больных и узников, не так ли, шериф? — возразила она. — Разве сам Иисус не сказал: «…так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»?[5]

— Да, но… Хм… Ладно, аббатиса, но только на пару минут. — Пелем доверительно наклонился к ней. — Вы же понимаете, что он опасен! Не забывайте, он прикончил своего дружка.

Однако Элевайз, которой разрешили приблизиться к снабженной прочными засовами деревянной двери, отгораживавшей Сифа от остального человечества, не думала, что заключенный опасен. Он сидел, сгорбившись, прислонившись к влажной каменной стене, покрытой слизью неясного происхождения. Из-за кандалов вокруг лодыжек вздулись болезненные красные рубцы. Заплесневелая солома, которая покрывала каменный пол, источала гнилостный запах. Были и другие, еще более зловонные ароматы — очевидно, Сифу приходилось справлять нужду там, где он сидел…

— Сиф! — позвала Элевайз.

Он поднял голову.

— Кто здесь?

— Аббатиса Элевайз из Хокенли, — ответила она. — Ты помолишься со мной?

— Да, леди. — Сиф с трудом преклонил колени и стал горячо вторить молитвам аббатисы.

Когда они закончили, Элевайз спросила:

— Сиф, хочешь, я пришлю к тебе священника?

— Священника?

— Чтобы он исповедовал тебя, — сказала аббатиса мягко.

— Исповедовать? — Сиф все понял. — Я не убивал Юэна, аббатиса, клянусь вам! Он уже был мертв, когда я нашел его! Во имя Господа, это чистая правда!

— Я понимаю.

Говорил ли он правду? Слова звучали вполне искренне, но человек, которому грозит повешение за убийство, разумеется, будет отрицать преступление со всей убедительностью, на которую он способен.

— А как же насчет воровства, Сиф? — спросила аббатиса. — Вы трое — ты, Хамм и Юэн — копали под поваленным дубом, правильно? Даже срубили здоровое дерево, чтобы это помогло вам в поисках сокровищ. Так?

— Да, да, — пробормотал Сиф. — Боже милостивый, как бы я хотел сказать Хамму, куда ему засунуть его монеты! Прошу прощения, леди, — добавил он.

— Это Хамм нашел клад?

— Да. Он ставил капканы для дичи и всякого такого прочего и увидел, что под упавшим деревом что-то блестит. Это была монета. Он копнул глубже и понял, что этих монет там целая куча. Да не только монет! Он позвал меня и Юэна, потому что одному там было не справиться. Затем мы втроем срубили второе дерево, оно сильно мешало. Это было непросто, скажу я вам! Хамм мне кузен, то есть двоюродный брат, и мы всегда работали вместе.

— Нет, Сиф, вы всегда воровали вместе, — поправила аббатиса.

Он с тоской поглядел на Элевайз.

— Пусть так, — вздохнул он. — Но теперь они схватили меня за то, что я никогда не делал, и меня скоро повесят. — Он судорожно всхлипнул. — Ведь правда?

Если бы аббатиса могла сказать что-нибудь другое! Увы, ей пришлось согласиться. Она медленно кивнула.

Сиф снова опустился на пол и, отвернувшись, прижался к стене грязным лицом, на котором застыло отчаяние.

— Тогда, наверно, лучше позовите священника.

* * *

Прошло немногим меньше месяца. В одну из ночей, когда луна снова выросла и стала почти полной, что-то нарушило глубокий сон Элевайз.

Она села на своей узкой постели, недоумевая, что ее разбудило. Женщины спали, вокруг слышались привычные звуки: тихое бормотание, ровное дыхание, кое-кто похрапывал.

Ко всем этим звукам аббатиса давно привыкла.

Что же потревожило ее?

Она встала, выглянула за занавеску, отгораживавшую ее постель. Все было тихо. Никаких шорохов, никаких крадущихся шагов, ни единой…

Нет, кто-то все же был.

Кто-то стоял у двери спальни. Элевайз увидела, как стройная фигура сошла на две ступеньки лестницы.

Элевайз босиком поспешила к выходу, остановилась в дверях, держась за дверной косяк. Фигура была уже на третьей ступеньке, тонкие руки цеплялись за перила, напряженная поза, словно девушка всем своим существом стремилась к предмету ее жгучего вожделения.

К лесу.

Не замечая, что за ней наблюдают, Калиста запела — по воздуху снова понеслись тихие мурлыкающие звуки.

Во второй раз это поражало не менее, а возможно, даже более сильно. Глазам Элевайз открылось удивительное зрелище — яркий лунный свет разливался над зловещим мраком деревьев. Эта картина в сочетании с проснувшимися воспоминаниями о недавних событиях породила в аббатисе глубокий ужас.

Впрочем, ужас там или еще какое чувство, но Элевайз рассудила, что ночь довольна прохладная, и ни для нее, ни для Калисты нет ничего хорошего в том, чтобы стоять снаружи на ступеньках.

Разыгравшееся воображение уступило место здравому смыслу. Элевайз собралась с духом, тихо спустилась по лестнице и осторожно взяла Калисту за руку.

— Пойдем, дитя, — сказала она ласково. — Пора возвращаться в кровать. Здесь слишком холодно, чтобы гулять в одной рубашке.

Пение Калисты стало пресекаться, потом совсем стихло. Девушка глядела на Элевайз широко открытыми невидящими глазами. Казалось, она смотрит сквозь нее.

— Сестра Калиста, не пойму, ты спишь или нет? — прошептала Элевайз. Никакого ответа. Настойчиво потянув девушку за руку, аббатиса вернулась с ней в спальню и провела через всю комнату к ее постели. Калиста легла и закрыла глаза, как послушный ребенок. Элевайз поправила покрывало, потом опустила занавеску и удалилась.

Внезапно она заметила, что дверь спальни осталась открытой. Тихо досадуя на собственную беспечность, Элевайз пошла обратно.

Закрывая дверь, она снова услышала мелодичное мурлыканье.

Теперь пение звучало намного тише. Это была такая же диковинная и непонятная череда звуков, как у Калисты, но доносились они из леса.

Кто-то там, далеко, в необъятной темноте, услышал странную песню Калисты и послал ответ.

Весь следующий день аббатиса никак не могла сосредоточиться на своих обязанностях и молитвах. Она решила внимательно понаблюдать за сестрой Калистой. Вид девушки вызывал тревогу: она выглядела бледной, возбужденной, а взгляд широко раскрытых глаз казался таким же отсутствующим, как и ночью. Словом, юная послушница совсем не походила на себя прежнюю — безмятежную и улыбающуюся.

Когда Элевайз мягко спросила, хорошо ли Калиста себя чувствует и — что более важно — хорошо ли она спала, девушка недоуменно нахмурилась.

— Со мной все в порядке, благодарю вас, аббатиса, — ответила она. — Да, я спала крепко. А что?

— О, мне показалось, что ты выглядишь немного усталой, — на ходу придумала Элевайз.

Калиста с нежностью улыбнулась ей.

— Как хорошо вы заботитесь о нас, — благодарно сказала она.

Элевайз не смогла ей ответить. Ее обожгла мысль, что по крайней мере об одном члене ее маленькой общины она заботилась явно недостаточно.

Аббатиса оставила Калисту ее трудам — девушка стирала грязные лечебные повязки и развешивала отмытые ленты под яркими лучами солнца, что, по убеждению сестры Евфимии, было наилучшим способом сделать их безвредными и пригодными для использования заново, — и направилась в свою комнату.

«Похоже, — подумала Элевайз, пересекая внутренний двор, — у Калисты не осталось никаких воспоминаний о хождении во сне».

Что, однако, делало все это еще более странным.

Озабоченность Элевайз была вызвана тем, что, как аббатиса ни старалась, она не могла избавиться от леденящего душу впечатления, полученного прошлой ночью.

Порой аббатисе казалось, что она все еще слышит эхо того странного, почти нечеловеческого мурлыканья…

Но Калиста была не единственной причиной для беспокойства. Ничуть не меньше аббатису заботила Эсиллт. После убийства в лесу девушка разительно переменилась, она словно бы стала совсем другим человеком, и Элевайз постоянно терзали угрызения совести, потому что она так и не узнала, в чем дело.

Заглянув еще раз в дом для престарелых, Элевайз заметила, что Эсиллт похудела. Она по-прежнему оставалась прекрасно сложенной, сильной юной женщиной, но ее лицо осунулось. И было что-то еще… Вот, именно это. Наблюдая, как Эсиллт направляется к ней, чтобы поздороваться, Элевайз задумчиво кивнула. Эсиллт утратила свою гордую осанку, которая подчеркивала ее изящную фигуру. Теперь она двигалась так, будто на ее спину была взвалена ноша. И очень тяжелая ноша!

— Аббатиса, вы хотите поговорить с сестрой Эмануэль? — спросила Эсиллт после поклона. — Но она недавно вышла со старым братом Охозией и…

Движением руки Элевайз остановила ее.

— Нет, Эсиллт. Я хочу поговорить с тобой.

— Ох…

«Поразительно, как много чувства может быть вложено в столь краткий ответ», — промелькнуло у Элевайз.

— Может быть, ты хочешь рассказать мне… — начала аббатиса и умолкла. Ведь она и раньше пыталась добиться откровенности от Эсиллт, однако из этого ничего не вышло. Почему же она ждет, что у нее получится сейчас? Вместо того чтобы продолжить, Элевайз приблизилась к девушке, протянула руки и обняла ее.

На какой-то миг Эсиллт, кажется, откликнулась. Она приникла к Элевайз и всхлипнула.

— Ну, ну, дитя, — проговорила аббатиса. — Не плачь, ну же! — Элевайз погладила волосы девушки. — Позволь мне помочь тебе, — продолжала она тихо. — Невыносимо видеть, что ты так страдаешь, и я…

Однако минутная слабость Эсиллт уже прошла. Выпрямившись и отстранившись от Элевайз, она вытерла слезы и произнесла:

— Благодарю вас, аббатиса, но тут ничего не поделаешь.

Потом отвернулась и едва слышно добавила:

— Никто ничего не сможет поделать.

Эсиллт удалилась, и Элевайз не оставалось ничего другого, как проводить ее долгим взглядом.

Затем аббатиса отправилась на поиски сестры Эмануэль.

Та сидела на скамье рядом с очень старым человеком в монашеском одеянии. Она держала его за руку и время от времени вытирала слезы на щеках старика лоскутком безупречно чистого льняного полотна.

Увидев аббатису, сестра Эмануэль попыталась подняться, но Элевайз знаком попросила ее не вставать. Старик, казалось, даже не заметил ее появления.

Элевайз подошла и села рядом с сестрой Эмануэль.

— Что с ним? — тихо спросила она.

Сестра Эмануэль с нежностью взглянула на старика.

— Ничего плохого, поверьте. Все в порядке, — ответила она в полный голос. — Брат Охозия не очень хорошо слышит, — добавила сестра Эмануэль. — Да и видит не вполне хорошо. — Она вздохнула. — Его глаза слезятся от яркого солнца, вот и все.

Элевайз кивнула. Ей нечего было ответить.

— Ему нравится, когда лучи солнца падают на его лицо, — заметила сестра Эмануэль. — В сущности, это единственное оставшееся у него удовольствие, поэтому я стараюсь, чтобы он наслаждался им как можно чаще.

Некоторое время обе молчали. Потом сестра Эмануэль спросила:

— Вы искали меня, аббатиса?

Элевайз тоже наслаждалась лучами солнца, подставляя им свое лицо. Она с усилием вернулась к тому делу, ради которого и пришла сюда.

— Да, сестра. Я беспокоюсь об Эсиллт.

— Я тоже, — молвила сестра Эмануэль. — Она… — Монахиня нахмурилась, словно сомневаясь, надо ли продолжать, но через несколько мгновений заговорила снова: — Она прямо-таки чахнет на глазах. Не ест и, думаю, почти не спит. Не могу пожаловаться, что она стала меньше работать, наоборот, она изнуряет себя. Вот только получается у нее теперь все значительно хуже. — Сестра Эмануэль тихо вздохнула. — Не слишком милосердно с моей стороны так отзываться о том, кто, как я убеждена, пребывает в глубоком унынии… Но, аббатиса, я считаю своим долгом рассказать вам о своих наблюдениях.

— Прошу вас, — с волнением ответила Элевайз. — Продолжайте.

— Эсиллт потеряла свой дар, — печально сказала сестра Эмануэль. — Раньше в ней было какое-то радостное чувство, и оно передавалось даже таким людям, как вот он, кто едва ли может слышать или видеть. — Она показала на брата Охозию, который сидел рядом и бормотал что-то себе под нос. — Но теперь Эсиллт… — Сестра Эмануэль не договорила.

— Чахнет… — повторила за ней Элевайз.

— Что вы сказали, аббатиса?

— Это ваши слова. Но из-за чего она чахнет, сестра Эмануэль?

Сестра Эмануэль бросила на нее грустный взгляд.

— Ах, аббатиса, если бы я знала!..

* * *

Переживания и размышления не дали ничего, кроме головной боли. Во время Часа шестого аббатиса решила, что этому пора положить конец. «Надо всецело отдаться молитве и открыть свое сердце Всевышнему, — сказала она себе. — Тогда Отец Небесный ниспошлет мне стойкость и мудрость». Усилием воли Элевайз заставила себя не думать о своих собственных проблемах, и, покидая церковь аббатства, она уже точно знала, что наконец должна сделать.

Возможно, время для этого еще не вышло…

* * *

В разгар теплого праздного вечера покой Жосса был неожиданно нарушен. Рыцарь с удивлением увидел брата Савла, въезжавшего во двор Нового Уинноулендза. Он удивился еще сильнее, когда посыльный передал ему сообщение.

— Прямо сейчас? — воскликнул Жосс.

— Да, — ответил брат Савл. — Если, конечно, это не слишком неудобно.

— Почему такая спешка?

Брат Савл пожал плечами:

— Она не сказала.

— Хм-м…

«Странно», — подумал Жосс, посылая Савла вперед, чтобы тот сообщил, что рыцарь вот-вот прибудет. Он торопливо собрался, прихватил несколько вещей на тот случай, если одну-две ночи придется провести вне дома, и, все еще озадаченный — и весьма заинтригованный, — крикнул Уиллу, чтобы тот приготовил коня. Прошло совсем немного времени после отъезда Савла, а Жосс уже следовал за ним.

* * *

Рыцарь интересовался фазами луны не больше и не меньше, чем любой другой человек. Две ночи назад он заметил, что луна почти полная, но, поскольку его наблюдения были мимолетными, он не мог сказать, росла ли она или уже пошла на убыль.

По дороге в Хокенли Жосс нагнал брата Савла. Последние несколько миль пути они вели дружескую беседу, и за все это время Жосс ни разу не подумал о лунном цикле.

Как бы там ни было, осознавал он это или нет, но полнолуние выпадало именно на ближайшую ночь.

И даже если Жоссу об этом ничего не было известно, кто-то об этом знал.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Вы предлагаете, чтобы мы что?..

Жосс с трудом верил своим ушам. Аббатиса Элевайз больна? У нее помрачение рассудка? Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки душевной болезни, но Элевайз выглядела почти как всегда. Да, ее брови были немного нахмурены, в больших серых глазах читалась решительность, однако в остальном она казалась спокойной и уравновешенной.

— Я настаиваю на том, что сегодня ночью следует отправиться в лес, — говорила она. — И, как я уже сказала, было бы неплохо, если бы вы сопровождали меня. — Аббатиса посмотрела Жоссу в глаза, и на какой-то миг тень улыбки коснулась ее губ. — Если, конечно, вы готовы к этому, сэр Жосс, принимая во внимание недавние страшные события. Разумеется, я пойму, если вы откажетесь, и мне…

— Я не отказываюсь! — С еле сдерживаемым гневом он ударил кулаком по стене ее комнаты. Боже Всемогущий, она не ведает, что творит! — Не может быть и речи о том, чтобы я позволил вам идти туда одной, и тем не менее…

— Что ж, хорошо. — Аббатиса не дала ему договорить.

— Что хорошо?

Она взглянула на него невинными глазами.

— Конечно же, что вы согласились пойти со мной!

— Аббатиса, подождите секунду! — Жосс старался соображать как можно быстрее. Необходимо было срочно подобрать правильные слова, чтобы выразить свое величайшее неодобрение. Возможно, это хоть как-то образумит ее.

Рыцарь пересек комнату и остановился, опершись руками о ее стол.

— Аббатиса Элевайз, в лесу слишком опасно! Там недавно были убиты двое мужчин, и, хотя шериф Пелем верит, что убийца надежно заперт под замком, с первой смертью по-прежнему нет никакой ясности!

— Мне это известно, — ответила Элевайз с необычной холодностью в голосе. — И все же я…

— И все же вы утверждаете, что, несмотря на это, мы оба должны отправиться в лес сегодня ночью? — Тут Жосс взорвался. — С какой целью, умоляю?! Блеснуть нашим чутьем и посмотреть, сколько времени потребуется, чтобы в наши спины угодило по дротику?

— Вы не слушали, когда я приводила тот же самый довод, пытаясь отговорить вас от похода в лес несколько недель назад, — заметила Элевайз. — Вы сказали — если я, конечно, не ошибаюсь, — что, раз вы вооружены и будете настороже, вам ничто не угрожает.

— Так и было! — ответил рыцарь с жаром.

— Тогда почему же вы не будете в безопасности теперь? — с нажимом спросила аббатиса.

— Потому что…

Жосс умолк. Да, конечно. Это был главный вопрос. И теперь, когда он понял, в чем дело, ему стало ясно, почему она вела себя так воинственно.

— Что касается меня, то я по-прежнему буду в безопасности, — ответил он после раздумья. — А вот вашим благополучием я не готов рисковать.

— Не вам принимать это решение, — возразила Элевайз ледяным тоном. — Как аббатиса Хокенли, я отвечаю за моих монахинь и моих братьев-мирян. Две из живущих в моей общине женщин страдают, глубоко страдают, и мой долг сделать все, что в моих силах, чтобы облегчить их муки.

— Предприняв это неподготовленное, отчаянное и рискованное путешествие в ночной лес! — Не выдержав, Жосс сорвался на крик.

— Да! — закричала в ответ Элевайз. — Неужели вы не понимаете, что в лесу — ключ к разгадке всего?

Жосс вовсе не был уверен в этом. Но даже если аббатиса права, он должен остановить ее в этой безумной затее. Боже Милостивый, то, что она задумала, просто невозможно!

— Если вас убьют, вашим девушкам это не поможет! — воскликнул он.

— У меня нет ни малейшего намерения быть убитой, — отвечала Элевайз. — Зачем кому-то понадобится убивать меня?

— Они убили Хамма Робинсона. — Жосс вдруг почувствовал, что говорит судейским тоном.

Аббатиса раздраженно вздохнула.

— Хамм Робинсон — это совсем другое!

— Почему же, скажите?

— Он… — аббатиса на миг умолкла, а затем продолжила гораздо более миролюбиво: — Пойдемте со мной сегодня ночью, сэр Жосс, и я докажу вам!

«Пойдемте со мной! Боже мой, она уже решилась!» Если он не согласится принять участие в этом безрассудстве и останется сегодня ночью в безопасных стенах аббатства Хокенли, аббатиса уйдет в лес одна.

— И я ничем не смогу разубедить вас? — спросил он, почти смирившись.

— Ничем.

Жосс закрыл лицо руками.

— Что ж, хорошо.

— Вы пойдете со мной?

Она спросила так, словно с трудом могла поверить в это.

Жосс опустил руки и взглянул на нее.

— Да.

Он не был уверен до конца, но ему показалось, что в глазах аббатисы промелькнуло облегчение.

* * *

Элевайз подозревала, что Жосс не сдастся, не сделав еще одну попытку отговорить ее, и не ошиблась. Он ничего не сказал ей ни за вечерней трапезой — памятуя о предстоящем ночном походе, она распорядилась, чтобы им подали по хорошей порции тушеного кролика с овощами, — ни потом, в уединении ее комнаты, где они для храбрости выпили по кружке вина. Все это время их спокойный разговор напоминал беседу хорошо воспитанных путников, которые случайно встретились в дороге.

Потом она извинилась и отправилась в церковь на Повечерие. Во время молитвы аббатиса прилагала все усилия, чтобы отрешиться от мыслей о предстоящем рискованном приключении. В этот поздний час в величественной атмосфере церкви она почувствовала неожиданный прилив отваги. Если бы к этому моменту она еще не решила, что поступает правильно, такой знак одобрения свыше, без сомнений, убедил бы ее.

«Всевышний, Ты вручил этих несчастных женщин моим заботам, — тихо шептала она. — Господи, не дай мне обмануть их ожидания». И после короткой паузы добавила: «Не дай обмануть и Твои ожидания».

Вернувшись из церкви, она обнаружила, что Жосс ждет ее во дворе. Когда она подошла, он тут же произнес слова, которые, должно быть, давно заготовил:

— Аббатиса, не будете ли вы любезны передумать?

Взмахнув рукой, она заставила его умолкнуть.

— Сэр Жосс, — спокойно сказала Элевайз, — это бесполезно.

— Но…

Он стоял очень близко и смотрел на нее сверху вниз. Наконец, словно прочитав решимость в ее глазах, рыцарь слегка пожал плечами.

— Хорошо, — молвил он, вздохнув. — Я умываю руки.

— О нет, сэр Жосс, — возразила Элевайз. — Не умываете. — А затем, прекрасно понимая, что дразнит его, добавила: — Если уж хотите произнести проповедь, как насчет того, чтобы ей быть не о руках, а о вашей собственной голове?

В ответ он лишь проворчал что-то невнятное.

* * *

Аббатиса обнаружила, что, пока она была на богослужении, Жосс не сидел сложа руки. Он запасся парой одеял, хлебом и водой, сложил все это в мешок, а на дно засунул что-то твердое, завернутое в ткань. Элевайз предположила, что это оружие, возможно, кинжал. Несколько секунд она смотрела на рыцаря, но почувствовала, что сейчас неподходящий момент напоминать о правиле, запрещающем приносить в аббатство подобные вещи.

— Вы достаточно тепло одеты? — спросил Жосс, когда они наконец вышли в путь. Было совсем темно, луна только-только начала всходить. — Воздух пока еще теплый, но позже будет холодно.

— Вполне тепло, — ответила Элевайз. У нее уже появилась подобная мысль, и она нашла минутку, чтобы зайти в спальню и поддеть под монашеское одеяние теплую шерстяную рубашку.

Жосс кивнул.

Они покинули аббатство через главные ворота.

Впереди медленно вырисовывался лес, в чьи странные и таинственные глубины им предстояло скоро войти. Элевайз заметила, что Жосс заглянул в домик привратницы, пустовавший по вечернему времени. Когда он вернулся, на левом боку у него висел тяжелый меч в ножнах.

Вид меча напугал аббатису еще больше, чем спрятанный в мешке кинжал. Ее даже охватила дрожь.

* * *

Похоже, рыцарь знал дорогу.

Элевайз шла следом. Это было очень удачно, поскольку, при всех прочих обстоятельствах, находясь у него за спиной, она могла свободно приподнимать подол, не теряя благопристойного вида. Аббатиса могла только изумляться, как хорошо Жосс изучил стежки и дорожки Великого леса.

Луна поднялась довольно высоко. Ее света уже хватало, чтобы их путь был довольно легким. Когда Жосс в очередной раз отвел в сторону ветку зловредной ежевики, чьи колючки могли бы поранить ее щеку, аббатиса пришла к выводу, что темной или пасмурной ночью их вылазка была бы просто невозможна.

«Просто удивительно, как глаза привыкают к темноте!» — думала Элевайз. Когда они покидали аббатство, она с трудом различала во мраке смутные контуры предметов, теперь же аббатиса видела то, что их окружало, почти во всех подробностях. Вот уходит в кусты тропа какого-то маленького зверька, вот наполовину вылезшее из земли корневище огромного бука, а вон там…

Жосс остановился без предупреждения, и Элевайз налетела на него.

— Простите! — сказала она. — Но…

— Тише! — Казалось, рыцарь чувствовал себя немного виноватым, что столь бесцеремонно перебил ее.

— Все в порядке, — аббатиса тоже понизила голос. — Что там?

Жосс стоял неподвижно, медленно водя головой из стороны в сторону. Элевайз ждала. Через несколько секунд рыцарь едва заметно пожал плечами и объяснил:

— Я не знаю. Вероятно, ничего. Идем дальше?

— Да.

Она заметила, что теперь Жосс шел еще более осторожно, хотя едва ли и раньше можно было сказать, что он двигался беззаботно или шумно. Рыцарь то и дело останавливался, все так же поводил головой, и Элевайз поняла, что он прислушивается.

К чему?

О, Боже, что угодно, только не мурлыкающее пение! Нет!

Охваченная ужасом, аббатиса схватилась за деревянный крестик, висевший на шее.

Но затем где-то внутри ее существа послышался спокойный голос: «А чего ты ожидала? Ты слышала пение и знаешь, что оно доносилось из леса. Более чем вероятно, что ты услышишь его снова».

Элевайз сделала глубокий вдох, затем другой.

Это помогло. Все еще пребывая в смятении, она по крайней мере чувствовала, что может управлять собой.

Когда аббатиса снова двинулась вслед за Жоссом, у нее мелькнула мысль: а взял ли он свой оберег? Почему-то Элевайз решила, что взял.

* * *

Теперь они были глубоко в лесу. Аббатиса предположила, что они прошли мили две или даже больше. Наверное, больше. Трудно было оценить расстояние, поскольку Жосс и Элевайз то и дело останавливались, но когда они двигались, то шли довольно быстро. Вопреки всему какая-то часть души аббатисы получала даже наслаждение от ходьбы по лесу. Наверное, потому, думала она, что я уже много лет не двигалась таким образом — глубоко дыша, размахивая руками, широко ступая. Просто монахини в аббатстве так не ходят.

«Это напоминает мне наши прогулки с моим милым Иво», — подумала Элевайз.

Ее покойный муж тоже любил энергичную ходьбу. Часто, когда их суетливая жизнь позволяла передохнуть хотя бы нескольких часов, они выходили и…

— Слушайте! — раздался рядом с ней тихий голос Жосса.

— Что?

Рыцарь опять остановился. Судя по всему, узкая, извилистая, почти невидимая тропка, по которой они шли некоторое время, здесь заканчивалась. Жосс увлек аббатису в тень огромного дуба и, наклонившись к ее уху, сказал:

— Вы тоже слышите, или это лишь мое воображение?

Элевайз задержала дыхание и напрягла слух.

Тишина. Лишь шелест ветра в верхушках деревьев высоко над головой и едва уловимый далекий шорох, словно какой-то маленький зверек бежал от опасности, чтобы спрятаться в своей норе.

Она уже хотела было отрицательно покачать головой, когда вдруг услышала.

Всего лишь легкий отзвук, который мог быть просто шелестом листьев. Но затем он раздался снова, повторился, опять повторился, и каждый раз — все громче.

До них донеслось странное пение, словно кто-то загодя зловеще высмеивал утреннюю молитву, исполняемую церковным хором, хотя до рассвета оставались долгие часы. Потом мелодию подхватили другие голоса. Теперь мотив был слышен повсюду. Становясь сложнее, повторяясь, напев звучал на все более высоких тонах, наконец он сделался почти недосягаемым для человеческого слуха, и вдруг, словно обрушившись, перешел в глубокий раскатистый баритон, звучавший как далекий барабан.

Все стихло.

Элевайз почувствовала, как по ее спине бегут струйки пота. Она дрожала столь сильно, что, казалось, на голове шевелились волосы. В суеверном ужасе ей хотелось прижаться к земле, свернуться, стать крошечной и уползти в какую-нибудь темную маленькую норку, где она будет в безопасности и где они не смогут найти ее. Когда ее желание скрыться стало почти неодолимым, Жосс наклонился к Элевайз и спокойно сказал:

— Аббатиса, кажется, несмотря ни на что, вы были правы, и ответы на все вопросы, по-видимому, ждут нас впереди.

Она сумела ответить голосом, отдаленно напоминавшим ее собственный:

— Да, это так.

Видимо, Жосс понял ее состояние. Увидев, что Элевайз охвачена ужасом, он решил помочь ей справиться со страхом, потому и заговорил таким непринужденным тоном.

«Он назвал мой сан, и это помогло», — подумала аббатиса, чувствуя, как с каждой секундой к ней возвращается самообладание. В момент слабости его слова напомнили ей о ее положении, обязанностях и, самое главное о том, что она делает здесь, в глухой чаще леса, когда могла бы находиться в безопасности в своей постели.

«Ответы должны быть найдены, — сказала она себе твердо. — И мы с сэром Жоссом найдем их».

— Что мы будем делать дальше? — прошептала Элевайз.

Жосс напряженно всматривался в лежащее впереди открытое пространство. Услышав вопрос, он повернулся и зашептал в ответ:

— Мы совсем недалеко от рощи с поваленными дубами. Той рощи, где Хамм нашел сокровища. Я уверен, это место что-то значит в лесу. Мне кажется, нужно попытаться подойти поближе.

— Хорошо. Я только хотела сказать вам, что…

Но момент был неподходящим, и Элевайз быстро поняла это. Рыцарь вопросительно поднял бровь, однако аббатиса лишь покачала головой.

Жосс поправил на спине сползший мешок и уже собрался сделать первый шаг, но в нерешительности остановился. Бросив быстрый взгляд на Элевайз, рыцарь проговорил:

— Они — кем бы они ни были — могут находиться в дубовой роще. Мы должны двигаться абсолютно бесшумно.

В темноте она улыбнулась и ответила:

— Понимаю. Буду тиха как могила.

И лишь начав осторожно пробираться следом за Жоссом, подумала, что выбрала неподходящее сравнение. Нужно было использовать любое другое слово, только не «могила».

* * *

Следующая миля показалась бесконечно долгой. Повторяя движения Жосса, Элевайз шагала очень осторожно, проверяя почву, перед тем как наступить, чтобы ни одна сломанная веточка не выдала их. Это действовало на нервы.

Наконец рыцарь остановился. Они снова стояли на краю поляны, но сейчас просвет был намного больше. Выглянув из-за надежного плеча Жосса, Элевайз смогла различить два огромных поваленных дуба.

Если не считать деревьев, в роще никого и ничего не было.

Жосс прошел вперед, всматриваясь в тени, которые окружали залитую лунным светом поляну. Неожиданно он тихо вскрикнул, а когда вернулся, аббатиса увидела, что рыцарь улыбается.

— Они опередили нас, — тихо сказал Жосс, оказавшись рядом. — Они на другой поляне, там, дальше. — Он показал рукой.

Элевайз вгляделась, но ничего не увидела.

— Где?

Он взял ее за плечи и тихонько подтолкнул в нужном направлении.

— Вон там, где лес редеет. Посмотрите налево.

Элевайз так и сделала. И наконец, пытаясь разобрать хоть что-то в темноте непроходимой чащи из вековых исполинов, молодых деревьев и густого колючего кустарника, увидела то же, что видел Жосс.

Свет.

Слабый, словно горела одна-единственная свеча, или, может быть, небольшой, старательно поддерживаемый костерок. В черной пустоте леса это было странное зрелище.

Элевайз уже хотела повернуться к Жоссу и спросить, что им делать дальше, когда что-то привлекло ее взгляд.

Свет вел себя странно… На какие-то доли секунды он вроде бы исчезал, а потом столь же быстро появлялся снова. Элевайз изо всех сил напрягала взор — мелькание повторялось снова и снова.

Что это было? Может быть…

И тут она поняла.

Если хорошенько подумать, догадаться до столь очевидной причины было не так уж сложно.

Между Элевайз и источником света кто-то двигался.

Здесь, в лесу, в этой уединенной роще повсюду были какие-то создания.

И хотя аббатиса знала, что они должны быть где-то здесь — а зачем же еще они с Жоссом предприняли свой ночной поход, если не для поиска этих таинственных существ? — мысль о том, что там, на поляне, движется множество людей, заставила ее сердце бешено колотиться.

Ужас возвращался к ней со стремительностью и неумолимой силой морского прилива, накатывающегося на плоский берег. Напрочь забыв о необходимости соблюдать полную тишину, Элевайз резко повернулась и почти бегом бросилась к стоявшему неподалеку Жоссу, будто ей и впрямь угрожало наводнение.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Бесшумные, как призраки, они крались по краю дубовой рощи, прижимаясь к стволам ближайших деревьев и стараясь держаться тени.

Когда они шли мимо развалин найденного Жоссом древнего храма, он подумал: «Я еще никогда не заходил вглубь леса дальше этого места».

Помимо всех прочих тревог у него появился новый повод для беспокойства. И, как бы нелогично это ни было, именно он вызывал наибольшую тревогу.

Рыцарь думал о том, что аббатиса, больше из-за его собственных опасений, чем в силу каких-то иных причин, все же подчинилась его команде двигаться как можно тише. Если бы он не знал точно, что Элевайз идет за ним, он никогда не догадался бы об этом. Передвигаясь так, словно она была специально обучена для бесшумных ночных вылазок, аббатиса не издавала ни звука. Несколько раз Жоссу даже пришлось бороться с искушением оглянуться и удостовериться, что она все еще с ним.

К тому же, он никогда бы не предположил, что монахиня может быть так хорошо приспособлена к тяжелой физической нагрузке. Выбирая темп, Жосс не принял в расчет, что с ним женщина; это не было осознанным решением, просто такое не пришло ему в голову. Страх и предельное внимание, обнаружил он, склонны вытеснять из головы учтивость и изысканные манеры.

Она боялась? Конечно. Но разве это причина, чтобы ценить ее меньше? Жосс и сам испытывал сильный страх. Зато Элевайз не подавала виду, что ей страшно, и это само по себе было храбростью. Как однажды, давным-давно, сказал Жоссу его военачальник, где нет страха, там нет отваги.

Они почти достигли дубовой рощи. Пробираясь через плотные заросли, Жосс напряженно всматривался в поисках тропинки, хотя бы самой незначительной. Если через чащу не было никакого пути, как же они смогут попасть туда?

Однако путь был. Еле различимая дорожка, едва ли достойная названия тропинки, вела в чащу леса. Раздвигая высокий, буйно разросшийся папоротник, за которым, как обнаружил Жосс, скрывались непролазные кусты ежевики, рыцарь шел по направлению к огню.

Время тянулось медленно. Жосс и аббатиса медленно продвигались вперед, постоянно помня о необходимости хранить тишину. Наконец заросли начали редеть. Впереди Жосс уже видел ясный лунный свет.

Они приближались к роще.

Деревья на подходе к ней были древними и высокими. Они стояли достаточно далеко друг от друга, позволяя молодой поросли разрастаться под ними. Жосс с изумлением обнаружил в их расположении некую симметрию, будто когда-то очень давно, целую вечность назад, здесь разбили аллею. Словно кто-то, желая выказать почтение тропе, что вела в священную рощу, обсадил ее двойным рядом самых почитаемых деревьев…

Все без исключения деревья, отделявшие рощу от остального леса, были дубами.

Выбрав дерево с более толстым стволом, чем у его собратьев, Жосс неслышно подошел к нему. Аббатиса последовала за ним. Прижавшись к покрытой наростами коре, они вглядывались в залитое лунным светом пространство перед ними.

В течение долгого, как им показалось, времени, ничего не происходило.

Огонь, разведенный в каменном очаге в центре поляны, все еще горел. Иногда он издавал треск, который заставляло их обоих вздрагивать. Рядом лежало массивное бревно длиной в рост человека — возможно, остатки давно упавшего дерева. Жосс взглянул на него, и ему пришла в голову странная мысль, что этот кусок дерева оказался здесь не случайно. Его намеренно принесли сюда после того как, специально отмерив, отпилили и придали бревну определенную форму в соответствии с предписаниями очень древнего обряда.

Вопреки его воле в памяти всплыли слова шерифа Пелема: «Они совершают всякие такие дела, когда луна полная». И другие, еще более пугающие: «Они, эти Лесные люди, не любят видеть чужаков на своей земле. Особенно в полнолуние».

А ведь они с аббатисой как раз и есть те самые чужаки! Чужаки, собирающиеся стать свидетелями какого-то ужасного обряда. Собирающиеся вторгнуться в запретное место, хотя за подобное вторжение один человек уже был убит.

Безрассудство того, что они предприняли — точнее, того, что он позволил предпринять аббатисе, — ошеломило Жосса точно удар обуха по лбу. Обернувшись, он прошептал:

— Аббатиса, нам нельзя оставаться здесь, это…

Но, что бы он ни хотел сказать, было слишком поздно.

В роще кто-то появился.

* * *

Притаившись за дубом, они молча наблюдали за тем, что происходило на поляне. В какой-то момент аббатиса Элевайз крепко ухватилась за его локоть. Жосс не смог бы точно сказать, когда именно это произошло. Единственное, о чем он думал в то время, да и потом тоже, так это о том, что он бесконечно рад ее прикосновению. Если бы не оно, возможно, Жосс потерял бы последние остатки рассудка. Если бы не ладонь Элевайз, лежавшая на его руке, Жосс, весьма вероятно, поддался бы забурлившему в его теле страстному желанию, выбежал бы на освещенную луной поляну и стал бы умолять, чтобы ему разрешили присоединиться к обряду.

Шериф Пелем, несмотря на кажущуюся нелепость его слов, был совершенно прав.

Как он и говорил, перед изумленными взорами Жосса и аббатисы под полной луной действительно творились «всякие такие дела»…

* * *

Все началось с появления одинокой фигуры, облаченной в длинное одеяние. Это, без сомнения, была женщина, что было ясно не только по длинным седым, серебристо-белым волосам, которые спускались до самой талии, но и по тому, насколько изящно она была сложена. Женщина держала в руке пучок каких-то трав или колосьев. Поднеся к огню тонкие сухие стебли, она зажгла их и, размахивая перед собой тлеющим пучком, медленно пошла вокруг рощи. В ночном воздухе поплыли клубы дыма, неся с собой сильный и пряный аромат.

Женщина обошла рощу трижды.

Потом, бросив остатки стеблей в костер, подняла длинный прямой жезл и, ступая, словно в танце, стала двигаться вокруг костра и бревна, вычерчивая на земле какой-то рисунок.

Закончив, она подошла к краю поляны, на мгновение скрылась за деревьями и через миг появилась в лунном свете вновь, но уже не одна.

Женщина вела за руку юную девушку в длинном струящемся одеянии из полупрозрачной ткани, не оставлявшем сомнений, что под его складками на девушке ничего не было. На ее голове красовался огромный венок из листьев, трав и цветов.

Когда женщина подвела девушку к центру поляны, та остановилась и на краткий миг подняла глаза к ночному небу. Свет полной луны озарил ее лицо. Жосс и аббатиса вздрогнули от ужаса и изумления.

То была Калиста.

Жосс ощутил, как напряглась аббатиса. Хотя Элевайз даже не шевельнулась, рыцарь прекрасно понял, что она готова немедленно вмешаться в действо. Наклонив голову, чтобы прошептать ей в самое ухо, он проговорил тихо, но как можно более убедительно:

— Нет.

Элевайз поняла. Через мгновение Жосс почувствовал, что она расслабилась.

— Это не… — начала было аббатиса.

Не — что? Жосс не успел выяснить это, так как в роще опять начало что-то происходить.

Снова послышался гул, сопровождаемый однообразными, равномерными ударами барабана. Судя по тому, как этот звук подчинял сознание, Жосс решил, что, вероятно, он уже звучал некоторое время, только оставался незамеченным. Громкость стремительно нарастала, но менялся и характер музыки: она больше не походила на монотонный гул, а, скорее, напоминала чистое и гармоничное пение. И наконец, сначала споря с гулом, а затем поборов его, зазвучала мелодия, как будто вступил самый совершенный из небесных хоров.

Должно быть, в костер добавили трав, потому что дым стал более плотным, его бледные клубы распространялись по всей роще, проникая и под деревья, где стояли Жосс и аббатиса. Дым принес ароматы… чего? Шалфея, роз и чего-то еще, что напоминало елей. По мере того как дым густел или таял, вокруг костра появлялись и исчезали, словно плывя по воздуху, букеты перевязанных травой цветов: маков, белладонны и какого-то растения с большими листьями и маленькими белыми соцветиями. Жосс подумал, что это болиголов.

Пение стало громче. Наверное, где-то, невидимые за деревьями, были люди, множество людей, и…

Шум стал оглушающим, он подавлял саму способность думать. Затем с внезапностью, причинившей ушам боль, все стихло.

В полном безмолвии по залитой лунным светом поляне женщина подвела девушку к лежавшему у костра бревну. Оно тоже было украшено цветами, возле одного из его торцов стояли две высокие свечи, горевшие ровным пламенем.

Вне всякого сомнения, это выглядело как алтарь.

Женщина сделала подушку из цветов и уложила девушку на ствол головой к свечам. Затем, обойдя вокруг, встала позади нее и взяла протянутые руки девушки в свои. Этот жест казался добрым и дружественным.

Поначалу.

Но затем, когда женщина схватила запястья девушки, стало ясно: она хотела убедиться, что та не убежит.

Пение возобновилось. Сейчас звучал лишь один голос — женский, — и он доносился от алтаря.

Это пела, закрыв глаза, девушка.

Ее голос набрал силу. Она начала двигаться, извиваясь из стороны в сторону, согнув ноги в коленях и вращая бедрами. Затем, с громким криком, девушка выгнула спину и резко развела ноги.

В лунном свете появилась другая фигура, облаченная в длинное одеяние. Лицо фигуры закрывал капюшон. По росту и ширине плеч можно было догадаться, что это мужчина.

Он подошел и остановился у бревна.

Девушка, сделав быстрое движение, переместилась ближе к торцу. Так как женщина все еще удерживала ее запястья, руки девушки вытянулись, а одеяние задралось, обнажив тело от пышной груди до босых ступней. Девушка раскинула ноги по сторонам бревна. Мужчина приблизился к ней.

Он поднял край своей накидки и накрыл им живот девушки, словно пытаясь скрыть свои действия, но, как бы там ни было, не возникало никаких сомнений в том, что он делает. Девушка снова запела — невнятно, прерываясь — и вскоре умолкла. Ее тело подалось навстречу мужчине. Их движения становились все быстрее и исступленнее, и вдруг оба застыли.

Мужчина сделал шаг назад, опустил накидку, повернулся и исчез в окутавших его плотных клубах дыма.

Девушка вскрикнула. В ее возгласе, каким бы кратким он ни был, послышалось сильное, отчаянное желание. Словно в ответ на ее призыв, появился другой мужчина. Он повторил действия своего предшественника и также скрылся.

За ним последовал еще один, и еще.

С пятым — он был выше и, казалось, сильнее остальных — девушка наконец утолила свое желание. Женщина, стоявшая в изголовье, все еще удерживала ее запястья. Девушка приподнялась, запрокинула голову и издала долгий, пронзительный, торжествующий вопль, огласивший дубовую рощу и весь лес, словно победный крик ликующего животного.

Эхо растаяло и смолкло. Девушка снова опустилась на бревно. Опустошенная и обессиленная, она свесила ноги со своего деревянного ложа и, если бы женщина не держала ее крепко за руки, соскользнула бы на землю. Но женщина, полная заботливого внимания, быстро пришла на помощь. Одной рукой обняв девушку за плечи, а другой одернув скомканное полупрозрачное одеяние, она помогла ей встать.

Затем, поддерживая девушку, — та была почти без чувств, ее ноги внезапно ослабли, маленькие босые ступни еле переступали по земле — женщина увела свою подопечную из мерцающего света луны в черную тень деревьев.

* * *

Воля и разум Жосса были совершенно подавлены непонятной ему, но очень могущественной силой. Он энергично потер лицо ладонями. Затем, все еще прикрывая глаза рукой, словно пытаясь запоздало отгородиться от того, что он только что увидел, рыцарь прислонился спиной к стволу дерева, опустился на корточки, а потом уселся на землю у подножия дуба.

Через мгновение аббатиса села рядом с ним.

Жосс не мог говорить и не знал, что сказать, если бы сумел.

Тихо откашлявшись, Элевайз начала первой:

— Это не Калиста. Девушка очень похожа на нее, но это не она.

— Слава Богу! — выдохнул Жосс. Затем, помедлив, спросил: — Как вы можете быть уверены в этом?

— Вспомните ее волосы, — сказала аббатиса.

В воображении Жосса возник образ девушки, бьющейся в безудержном исступлении. Венка на голове уже нет, густые темные волосы колышутся подобно черным волнам.

Ну конечно же! Ни у одной женщины, живущей в монастыре, не может быть таких длинных и роскошных волос.

— Да, то была не Калиста, — отозвался Жосс. — Не Калиста…

Снова воцарилась тишина, плотная, душная, словно кто-то накрыл их мягким одеялом.

«Я хочу спать, — рассеянно подумал Жосс. — Очень хочу спать. Веки такие тяжелые… Я мог бы лечь здесь и проспать до рассвета. Почему до рассвета? После рассвета я тоже мог бы спать. Весь день и всю следующую ночь…»

Он широко зевнул и ощутил вес навалившейся на него аббатисы. С невероятным усилием рыцарь повернул голову. Глаза Элевайз были закрыты, губы неплотно сомкнуты, она глубоко дышала. Кажется, она спала.

«А почему бы и нет? — подумал Жосс. — Это место ничуть не хуже других. Уютное и…»

Он тоже заснул.

Но ненадолго.

Чувство самосохранения, наследие боевого прошлого, все еще присутствовавшее в нем, не покинуло Жосса и в этот нелегкий час.

Он увидел яркий сон.

Рыцарь был на поляне. Там, на открытом месте, он стоял в одиночестве в ярком свете луны. А сзади, подкрадываясь тайком, к нему приближались седая женщина и девушка с темными волосами — каждая с дротиком, и наконечники целились прямо ему в спину.

Но Жосс заметил их.

Содрогнувшись и издав хриплый звук, рыцарь проснулся. Он тяжело дышал от ужаса, все его тело было в поту.

Жосс резко повернулся — и со всего размаха ударился носом о ствол дерева.

Слава Богу! Слава Богу! Он не стоял на поляне, и два дротика не должны были вот-вот пронзить его сердце.

Вскочив на ноги, рыцарь схватил Элевайз за руку и зашептал:

— Аббатиса, проснитесь! Нам нельзя оставаться здесь! Мы…

Перед его глазами все закружилось. Жосс еле успел отвернуться, и его вырвало на росший рядом папоротник.

Когда рыцарь смог выпрямиться, он рискнул искоса посмотреть на аббатису. Разбуженная Элевайз тоже выглядела не лучшим образом.

— В чем дело? — прошептала она. — Нам нужно поспать, Жосс! Я так устала…

Рыцарь взял аббатису за руки и попытался поднять. Нелегкая задача: мало того, что Элевайз была высокой и хорошо сложенной, но она к тому же почти лишилась чувств.

— Вставайте!

Жосс встряхнул ее. Аббатиса неохотно выпрямилась, однако тут же пошатнулась и прислонилась к стволу дуба.

— О Боже мой! — прошептала она. — Что?.. — Элевайз нахмурилась, но затем, очевидно, вспомнив, где они находятся и какое зрелище совсем недавно открылось их глазам, пришла в себя. — Мы должны выбраться отсюда, — решительно заявила она, — и найти безопасное место.

Жосс направил ее к деревьям, к зарослям, через которые они пришли сюда некоторое время назад — им показалось, что прошла целая вечность.

«Мудрая мысль, — подумал рыцарь, — но как некстати, что аббатиса высказала ее так громко!».

Назад — по заросшей тропинке… Назад — через большую поляну с поваленными дубами… Назад — к тропе, по которой они выберутся отсюда и которая приведет их домой.

Жосс мог бы догадаться и раньше. Мог бы предположить: если уж ему стало плохо, то что говорить об Элевайз? Правда, он уже пришел в чувство, но аббатиса-то не пришла. Явно нет!

То обстоятельство, что Элевайз так быстро поспевала за ним, ввело его в заблуждение, и он решил, что с ней все в порядке. Так ли это?

Когда они оказались в относительной безопасности среди деревьев на другой стороне поляны с поваленными дубами, Жосс услышал тихий стон. Оглянувшись, он увидел, как Элевайз согнулась пополам. Он ничем не мог помочь ей. Элевайз выпрямилась, вытерла рот одной рукой и, махнув ему другой, крикнула:

— Не останавливайтесь! Торопитесь и найдите укрытие!

Вняв ее настойчивости, Жосс побежал. Он знал, что аббатиса следует за ним: шаг, другой, третий, четвертый — ее ноги с глухим звуком касались твердой земли.

Пробегая под деревьями, Жосс пригнулся и вдруг услышал зловещий стук.

Рыцарь остановился как вкопанный, оглянулся и увидел, как Элевайз опускается на землю под ближайшим к ней деревом.

Ее только что рвало. Вероятно, она чувствовала ужасное головокружение. В любом случае аббатиса была не в состоянии мчаться через лес, полный раскидистых деревьев с низкими ветвями.

Жосс уже пришел в себя и потому не забывал пригибаться, а вот Элевайз пока еще не успела опомниться.

Ударившись головой о толстую ветку дуба, она потеряла сознание.

Упав на колени рядом с ней, Жосс увидел, как на лбу аббатисы из-под накрахмаленного белого полотна вимпла выступила кровь. Охваченный ужасом, он сорвал вимпл и прикоснулся пальцами к шее Элевайз.

Несколько страшных секунд он не мог уловить пульс, а затем почувствовал биение. Неровное, слабое, но все же биение.

— Благодарю тебя, Господи! О, благодарю тебя, Господи! — с жаром воскликнул он.

Из глубокой тени возле тропинки кто-то ответил:

— Аминь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Жосс поднял голову. Оглядываясь по сторонам, он всмотрелся в мрачную темноту деревьев. Никого.

Потом появилась она. Все было очень странно: только что он не видел ничего, кроме стволов деревьев и непроходимых зарослей, и вдруг, как видение, там возникла фигура.

Его сознание было затуманено. Жосс не был уверен, спит он или бодрствует.

Облаченная в длинное одеяние фигура приблизилась. Казалось, она не шла, а плыла по воздуху, словно ее поддерживало легкое облако напоенного сладкими ароматами дыма. Когда она наклонилась над Жоссом и Элевайз, ее длинные серебристые волосы коснулись лица рыцаря. Она пахла так же сладко, как дым. Аромат цветов, свежей зелени…

Женщина протянула руку с тонкими пальцами, коснулась щеки аббатисы, положила ладонь на ее лоб.

— Она ранена, — тихо сказала она.

— Она ударилась головой, — объяснил Жосс и сам удивился звучанию своих слов — его голос звучал отстраненно, словно издалека. — Когда мы бежали под деревьями, она со всего маха ударилась лбом о толстую ветку.

Ответа не последовало.

Фигура в длинном одеянии исчезла, но через какое-то время появилась вновь. Жосс догадался о ее возвращении по приближающемуся свету — женщина держала в руке зажженный факел.

Она подошла и протянула светоч Жоссу.

— Разведи костер, — прозвучал ее мелодичный голос. — Здесь, в лесу, это запрещено, если я не дала разрешения. Но сейчас я позволяю это. Женщине нужно тепло.

Жосс заметил, что она держала что-то в другой руке: это был его мешок. Наверное, он оставил его в той роще, где они наблюдали за обрядом. В свете факела на мешке что-то блеснуло, и Жосс вспомнил, что, перед тем как они с аббатисой отправились в путь, он прикрепил на лямку оберег.

— Благодарю вас, леди, — сказал он, с трудом выдавливая слова, как будто его рот был набит шерстью.

Несколько мгновений женщина смотрела на него сверху вниз. Потом произнесла:

— Я — Наставница.

Она плавно заскользила по поляне и исчезла под кронами деревьев, Жосс рассеянно подумал, что готов биться об заклад: «наставница» — это такой же титул, как и «аббатиса».

* * *

Луна зашла.

В предрассветном сумраке стремительно холодало.

И Жосс снова и снова воздавал благодарность Наставнице и ее огню.

* * *

Оставшись наедине с бесчувственной аббатисой, Жосс поспешил сделать для нее какое-нибудь укрытие. Естественно, при этом у него не было даже намерения тревожить ее, пока она сама не очнется. Только бы это произошло до наступления утра! Если Элевайз не проснется, Жоссу придется оставить ее здесь, в чащобе, и отправиться за помощью.

Это мысль была для него мучительна.

Держа факел Наставницы, он шагнул под деревья и в густых зарослях папоротника нашел неглубокую лощину с нависшими над ней ветвями орешника и остролиста. Утоптав зеленые листья папоротника, рыцарь достал из мешка одно из одеял и расстелил его, другое положил рядом. Потом вернулся к аббатисе.

Будь он в добром здравии, ему, разумеется, ничего не стоило бы отнести ее в укрытие. Но сейчас, когда Жосс все еще чувствовал тошноту и головокружение, усилие, требующееся, чтобы поднять на руки высокую сильную женщину и перенести ее на десяток шагов, едва не лишило его сознания.

Когда он укладывал ее, укутывая ноги подолом монашеского одеяния, чтобы согреть, перед тем как накрыть одеялом, Жосс на мгновение задумался, почему же он чувствует себя так плохо.

Но затем рыцарь вспомнил о ране на лбу аббатисы и отогнал все прочие мысли.

Он закрепил факел в развилке ствола орешника и в его свете наклонился, чтобы осмотреть голову аббатисы. Над бровью виднелась кровь, тонкая струйка стекала на правый глаз. Несмотря на путаницу в голове, Жосс подумал: «Вода. Мне нужна вода, чтобы омыть ее лицо».

Ему потребовалось много времени, чтобы вспомнить, что он положил в мешок флягу с чистой водой.

Теперь ему потребовалась ткань, желательно чистая. Покопавшись в мешке, Жосс нащупал кинжал, спрятанный на дне и завернутый в кусок льна. Ткань была не то чтобы совсем чистой, но она могла сгодиться. Должна была сгодиться.

Жосс протер веки и лоб аббатисы и с ужасом заметил, что кровь окрасила накрахмаленное белоснежное полотно ее головного убора в алый цвет.

«Я обязан осмотреть рану», — сказал он себе. Жосс осторожно откинул черное покрывало и развязал ленты, которые удерживали льняной чепец, покрывавший ее голову и лоб. Когда рыцарь делал это, он чувствовал необъяснимый стыд, словно совершал над Элевайз насилие. «Я должен сделать это! — строго обратился он к себе. — Из раны может идти кровь, и если это так, необходимо остановить кровотечение, прежде чем…»

Прежде чем что?

Жосс решил, что ради душевного спокойствия лучше не задумываться об этом.

Вимпл обычно завязывался на макушке, его ленты проходили под верхним покрывалом. Когда последний предмет головного убора был снят, Жосс наконец смог увидеть рану на голове аббатисы.

На левой стороне лба образовался большой желвак, начинавшийся от кромки волос и доходивший почти до брови. В центре желвака, который был размером с кулак ребенка, виднелся глубокий порез длиной в половину большого пальца Жосса. Из него медленно сочилась кровь.

Жосс вытер кровь, затем по возможности отжал ткань, оторвал длинную полоску, остаток свернул в подушечку, прижал ее к ране и твердо закрепил полоской ткани.

Потом с нежностью произнес:

— Моя дорогая Элевайз, это — лучшее, что я могу для вас сделать.

Посмотрев на нее повнимательнее, Жосс нахмурился. Это игра воображения, или аббатиса и впрямь так сильно побледнела? Возможно, бледность кажущаяся, потому что сейчас лицо обрамляло не черное покрывало поверх белого полотна вимпла, а лишь только волосы.

Жосс рассеянно заметил, что волосы Элевайз были рыжевато-золотистого цвета, коротко подстриженные, вьющиеся, чуть поседевшие на висках. Кожа ее шеи, обычно спрятанная под вимплом, была гладкой, без морщин. Почему-то, глядя на аббатису сейчас, Жосс подумал, что она выглядит значительно моложе своих лет…

Элевайз не отвечала на его пристальный взгляд, и это вызывало в нем тревогу. Жосс подумал, что мог бы сделать для аббатисы что-то более полезное, чем просто стоять и глазеть с открытым ртом. Он мог бы, например, постараться как-то согреть ее.

Жосс быстро нашел сухой хворост и кору для растопки — и то, и другое было в изобилии в этих диких, необитаемых глубинах леса — и поднес факел Наставницы к разложенным дровам. Вскоре запылало небольшое, но сильное пламя. Рядом, в пределах досягаемости, он свалил кучу веток про запас. Некоторое время Жосс внимательно смотрел на аббатису — она все еще была без сознания, — затем осторожно повернул ее на правый бок, чтобы костер был перед ней, и лег позади.

Она была хорошо укутана в собственную одежду и поверх нее — в одеяло. Жосс был уверен, что между его и ее телом — четыре или пять слоев разных тканей. И все же ему казалось, что он совершает грех.

— Я должен согреть ее, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я делаю все, что в моих силах, поддерживая костер и согревая ее собственным теплом. Но… но могу ли я поклясться, что не получаю от этого удовольствия?

Он усмехнулся в темноту. «Что ж, возможно, и получаю, но только самую малость».

Обвив рукой талию аббатисы и прижав ее к себе, Жосс закрыл глаза и попытался расслабиться. Даже если он не сумеет уснуть, по крайней мере он должен отдохнуть и попытаться восстановить силы.

Что бы ни случилось, они, скорее всего, ему понадобятся.

* * *

Элевайз видела сон.

Она снова была юной, на ней было струящееся шелковое платье ярко-желтого солнечного цвета, и кто-то возложил венок из цветов на ее волосы. Венок был слишком тесным, он впивался в лоб и вызывал головную боль. Но слышалось пение, были танцы, она сидела на поросшем травой берегу под огромной раскидистой ивой, и ее сыновья, оба младенцы, были у ее груди. Она была полна молока, теплого густого молока, которое в изобилии сочилось из ее сосков. Рядом был Иво, он с радостной улыбкой целовал ее и называл своей Флорой и королевой мая,[6] а она смеялась в ответ, уверяя его, что сможет быть майской королевой лишь один день, потому что сразу после этого ей нужно будет вернуться в аббатство.

* * *

Через мгновение, как это бывает в снах, она вдруг оказалась в аббатстве Хокенли. Она стояла на коленях в церкви, с закрытыми глазами, ее руки были сложены в молитве, а сестра Евфимия дергала ее за рукав и охала: «Аббатиса, аббатиса, что случилось с вашей одеждой?» Опустив голову и посмотрев на себя, она увидела, что на ней по-прежнему желтое шелковое платье. А венок из цветов все давил и давил на лоб, усиливая боль… Элевайз открыла глаза.

Некоторое время она лежала совершенно неподвижно, пытаясь понять, где находится. Было темно. Судя по прохладе и запаху земли и зелени, она лежала под открытым небом. Перед ней догорал небольшой костер. Сейчас он был всего лишь горсткой тлеющих углей, но рядом виднелась аккуратно сложенная кучка хвороста. «Его легко разжечь заново», — подумала аббатиса сквозь дрему.

В голове пульсировала боль. Элевайз приложила к виску руку, чтобы умерить страдания. Вокруг ее лба было что-то закреплено.

А где же покрывало? Где головная лента? Где вимпл?

Ее движения потревожили Иво, который проворчал что-то и повернулся, чтобы устроиться поудобнее. Он был чудесный и теплый. Прижавшись ягодицами к изгибу его тела, Элевайз наслаждалась покоем, исходившим от милого доброго Иво, и…

Внезапно проснувшись, она с ужасом вспомнила: Иво мертв. Мертв. И похоронен много лет назад! О Боже, тогда в чьих же она объятиях?

И, что не менее важно, где она?

Элевайз заставила себя успокоиться и подумать о том, что же произошло.

Вскоре ей вспомнилось то, что она увидела на поляне. Вспомнилось, как она бежала, просто неслась во весь опор. Вспомнилось, как ее рвало. Она чувствовала себя очень плохо, у нее кружилась голова…

Вспомнился Жосс.

«Должно быть, я поранила себя, — решила аббатиса. — А Жосс, благослови его Господь, позаботился обо мне. Он перевязал рану, — она потрогала пальцами подушечку на лбу, приложенную к месту, которое казалось источником боли, — и развел костер. Укутал меня. Лег рядом, чтобы дать мне тепло».

Элевайз знала, что именно так нужно поступать в случае ранения — держать больного в тепле.

Что ж, он так и сделал, все правильно. А внезапный горячий прилив крови к ее лицу — это просто оттого, что она лежала рядом с костром. Не так ли?

Элевайз не спеша огляделась вокруг. Бледно-серый свет набирал силу — должно быть, недавно наступило утро. Аббатиса смогла различить рощу с двумя поваленными дубами. Они с Жоссом лежали на постели из папоротника на маленькой полянке среди зарослей.

Боже мой!

Должно быть, она снова пошевелилась, так как вдруг поняла, что разбудила его. Его тело во сне было расслаблено, а теперь в нем чувствовалось напряжение.

«Что же мы скажем теперь друг другу?» — подумала она.

Неловкое молчание нарушил Жосс. Своим обычным тоном, что было неожиданно, рыцарь произнес:

— Доброе утро, аббатиса. Как вы себя чувствуете?

— Голова болит, — призналась она.

— Неудивительно. Вы со всего маха врезались в дерево.

— Ох…

Она заметила, что Жосс лежит совершенно неподвижно, словно любой жест еще более усугубил бы положение дел, и без того крайне неловкое. Но почему-то ей пришлось подавить улыбку.

— Я должен был согреть вас, — заговорил он поспешно. — Я прошу прощения, но это… то есть… то, что я лег позади вас, совсем близко, — это лучшее, что я мог придумать.

— Понимаю.

Аббатиса почувствовала, что он приподнялся на локте и сейчас смотрит на нее сверху. Она обернулась — его обеспокоенное лицо действительно склонилось над ней.

— Вы все еще бледны, — проговорил Жосс.

— М-м-м…

Он тоже выглядел немного необычно. Она внимательно разглядывала его несколько секунд, а затем очень серьезно сказала:

— У вас такие странные глаза.

— Странные?

— Эти черные точки… как они называются? — Она не смогла бы вспомнить слово, даже если бы речь шла о спасении ее жизни.

— Зрачки?

— Зрачки. Благодарю вас. Ваши зрачки огромны. Они такие большие, что едва виден коричневый цвет вокруг них.

Он наклонился еще ниже и заглянул ей в глаза.

— Ваши тоже, — заключил он.

Это открытие словно бы изнурило его, и Жосс снова лег.

Через некоторое время аббатиса произнесла:

— Думаю, мы были одурманены.

— Я тоже так думаю. Я как раз пытался сложить все воедино… Головокружение, тошнота, рвота… Не знаю, как вы, а я видел невероятно яркое…

— Сновидение?

— Сновидение.

Аббатиса поняла, что он говорит с улыбкой.

— Как вы считаете, что это было? — спросила она. — Тот дурман? Что-то в дыме костра?

— Полагаю, что да. В этом… обряде, который мы видели, скорее всего, использовали какие-то никому не ведомые снадобья из трав.

— Хм…

Ей не хотелось вспоминать об обряде. Жосс от души зевнул и сказал:

— Извините. Кажется, я не могу держать глаза открытыми.

Она тоже чувствовала сонливость.

— И я.

— Может быть, нам попытаться поспать еще час-другой? — робко предложил рыцарь. — По крайней мере, пока солнце не поднимется и не начнет согревать воздух?

— Да. — Погружаясь в дрему, Элевайз рассеянно прижалась бедрами к его ногам и положила щеку на руку. — Спокойной ночи.

Жосс пробурчал что-то. Она расслышала слово «целомудрие».

— Что вы сказали? — резко спросила аббатиса.

— Ох… э-э… ничего.

— Жосс?!

— Я сказал: что бы это ни значило для обета целомудрия, — объяснил он.

Аббатисе следовало рассердиться, почувствовать себя оскорбленной, но в силу каких-то непонятных причин ей захотелось рассмеяться. Сдерживая свое желание, она возмущенно сказала:

— А кто, могу я спросить, сказал хоть слово о нецеломудренности?

Жосс начал извиняться, однако она перебила его:

— Сэр рыцарь, даже не смейте!

— Аббатиса, пожалуйста, не обижайтесь, я просто…

Но теперь она уже беззвучно смеялась, и он, будучи совсем рядом, должен был понять это.

— Все в порядке. Я дразнила вас, — сказала аббатиса.

— Как и я, — проговорил Жосс.

Она закрыла глаза.

— Перед тем как стать монахиней, я была женой, — пробормотала Элевайз в полусне.

— Правда?

— Да. — Она зевнула настолько широко, что на глаза навернулись слезы. — Что я вспоминаю с самой большой нежностью — так это не страсть в супружеской постели, а поддержку и спокойствие. — Элевайз опять пошевелилась, засыпая. — И дружбу, — добавила она почти шепотом.

Жосс что-то ответил, но аббатиса не расслышала. Она уже спала.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Когда Жосс проснулся снова, аббатисы рядом с ним уже не было. Над рощей сияло солнце. В нескольких шагов от себя он увидел коленопреклоненную фигуру в монашеском одеянии.

Глядя на аббатису, Жосс подумал, что она читает молитвы утреннего богослужения. Заутрени? Часа третьего? Это зависело от того, как долго они спали.

Элевайз уже надела вимпл и покрывало. Головной убор сидел немного неуклюже из-за повязки на лбу, но его спутница снова выглядела прежней аббатисой. Та смеющаяся, с вьющимися локонами женщина, с которой он делил лесное ложе, исчезла.

С тихим вздохом Жосс мысленно послал ей нежное прощание.

Пока аббатиса молилась, рыцарь встал, свернул одеяла и сложил их в мешок, стараясь делать все как можно тише, чтобы не беспокоить Элевайз. Костер еще горел, но, поскольку солнечные лучи проникали сквозь листву и согревали лес, в нем больше не было необходимости.

Жосс затоптал тлеющие угли, затем достал нож, аккуратно вырезал кусок дерна на краю лощины и прикрыл им ожог земли.

Он надеялся, что это понравится Наставнице.

Больше ему было нечем заняться, и он сел на траву, ожидая, когда аббатиса закончит.

Когда Элевайз приблизилась к Жоссу, он заметил, что аббатиса избегает его взгляда. Вспомнив о проведенной в лесу ночи и о том, что он не только снял значительную часть ее монашеского одеяния, но и лег рядом, прильнув к ней всем телом, рыцарь все понял.

«Мы должны оставить это позади, — решил Жосс. — Мы должны вести себя так, словно этого никогда не было».

Рыцарь встал, почтительно поклонился и проговорил:

— Желаю вам доброго дня, аббатиса Элевайз. Я полагаю, нам следует вернуться в аббатство, как только вы почувствуете, что в состоянии идти.

Она устремила на него взгляд, в котором были смешаны облегчение и благодарность, и тихо ответила:

— Да, сэр Жосс. Я в состоянии идти прямо сейчас.

Он закинул мешок на плечо, и они направились к тропинке, что вела в Хокенли.

Но тут же остановились. В нескольких шагах они увидели безмолвную фигуру в длинной накидке — Наставницу.

Она долго стояла неподвижно, внимательно разглядывая их. Ее глубоко посаженные глаза остановились сначала на аббатисе, потом на Жоссе. Рыцарь почувствовал, что должен что-нибудь сказать — почему-то ему хотелось извиниться, хотя он и не понимал, за что, — но пристальный взгляд Наставницы сковал его.

Неожиданно она спросила:

— Женщина здорова?

Аббатиса спокойно ответила:

— Я здорова.

Наставница кивнула.

— Путь, что предстоит вам, долог для раненого.

— Я смогу идти, — заверила ее Элевайз.

Наставница приблизилась к ним. Когда женщина оказалась прямо перед аббатисой, она подняла руку и коснулась повязки на голове Элевайз, потом резким движением подалась вперед и, приблизив лицо к перевязанной ране, медленно потянула носом воздух.

— Чисто, — произнесла она. — Мужчина справился с работой. — Она быстро взглянула на Жосса.

Рыцарь склонил голову.

Наставница достала кожаный мешочек, что висел у нее на поясе, полускрытый накидкой, надетой поверх белого одеяния. Найдя в нем небольшой сосуд, она вытащила затычку и протянула сосуд аббатисе.

— Выпей, — приказала она.

Рыцарь посмотрел на Элевайз. Ему передалась ее нерешительность — это было более чем объяснимо: они все еще страдали от дыма, которым надышались прошлой ночью, — но Жосс подумал, что аббатиса не решится обидеть того, кто искренне пытается ей помочь.

Словно поняв их сомнения, Наставница усмехнулась.

— От этого питья ты не увидишь пляски ночных созданий, — проговорила она. — Оно не даст тебе ощущения полета, не наполнит твой мозг безумными картинами. Питье лишь успокоит твою боль.

— Но я не… — запротестовала аббатиса.

— Фу! Не спорь! — раздраженно прервала ее Наставница.

Аббатиса снова открыла рот, чтобы возразить, но передумала, взяла сосуд и, решившись, выпила его содержимое.

— Вот и хорошо, — проговорила Наставница.

Все трое застыли в молчании. Жосс чувствовал, как, наверное, и аббатиса, что здесь, в царстве Наставницы, они должны подчиняться ее воле. Наставница, кажется, чего-то ждала.

Вскоре Элевайз улыбнулась. Радостно и одновременно удивленно она воскликнула:

— Боль прошла!

— Конечно, прошла, — ответила Наставница. Потом она повернулась к Жоссу:

— Мужчина, я чувствую твое нетерпение. Ты хочешь отвести эту женщину в ее жилище.

Наставница ждала ответа, поэтому он сказал:

— Да. Хочу.

— Всему свое время, — возразила Наставница. — Но прежде чем вы покинете мои владения, я должна многое сказать вам. — Она вытянула руки и, словно раздвигая ветви деревьев, заставила Жосса и аббатису расступиться. Затем, жестом приказав им следовать за ней, повела их по тропинке, которую Жосс в прошлый раз не заметил, — извиваясь, она вела в лесную чащу на дальней стороне поляны с поваленными деревьями.

«Почему я не заметил ее раньше?» — с удивлением подумал рыцарь. Он в недоумении покачал головой: сейчас, когда Наставница вела их по тропинке, она была отчетливо видна.

Наставница мимолетно обернулась и со странной улыбкой взглянула на Жосса. В его голове совершенно отчетливо прозвучали слова: «Ты не видел этот тайный путь, ибо так хотела я». Уже в первый раз у рыцаря появилось тревожное ощущение, что рядом с ним что-то — или кто-то, — что находится далеко за пределами его жизненного опыта и понимания.

Когда они миновали поляну, Наставница взмахом руки показала на мертвые деревья.

— Это сделали чужаки, — сказала она. — Какая гнусность!

И Жоссу показалось, что он услышал, как аббатиса пробормотала:

— Я так и думала…

* * *

Наставница завела их не слишком далеко. Примерно четверть мили они пробирались по узкой тропинке и затем вышли на поляну, через которую бежал ручей. Над ним, на более высоком берегу, стояло нечто, похожее на жилье. Каркас был сделан из согнутых и переплетенных ветвей, крышу заменял слой листьев и дерна. Внутри виднелся каменный очаг, на нем стоял горшок, в котором что-то тихо булькало.

Наставница знаком приказала им сесть на берегу, над журчащим ручьем.

Когда они усаживались, Жосс неожиданно подумал: какое завораживающее сочетание звуков — воды, бегущей над каменистым дном, монотонного бульканья в горшке — и запахов!.. Сильный травяной дух, принесенный паром из горшка, сладкий аромат цветов и свежей зелени, запах торфа, исходивший от ручья…

И какая же сила была заключена в царящей здесь атмосфере!

Наставница не села рядом. Продолжая стоять над рыцарем и аббатисой и дождавшись их полного внимания, она заговорила.

— Мы не приветствуем чужаков. — Наставница посмотрела сверху вниз сначала на Жосса, потом на Элевайз. — Они не понимают законов нашей жизни. Чужаки губят и оскверняют то, чему мы поклоняемся как святыне. Они убили священный дуб.

Жосс задумчиво кивнул.

— В той роще, где руины древнего храма, — проговорил он. — Они расставляли капканы для дичи и наткнулись на зарытые там монеты.

— Они копали под самым древним дубом, — продолжала Наставница. — Он рухнул по своей собственной воле, потому что устал и не хотел больше жить. Чужаки забрали то, что им не принадлежало, но, не насытившись тем, что столь легко покинуло землю, они убили второе дерево. — Ее лицо подрагивало от волнения, а голос был полон горечи. — Этот дуб был юным, столетия жизни лежали перед ним! Но чужаки стали кромсать его тупыми орудиями и рубили, пока он не истек кровью и не заплакал, и тогда они повергли его на землю!

— Они совершили великое зло, — тихо сказал Жосс.

— Чужаки нанесли нам обиду, — сказала Наставница, овладев собой. — А мы ничего не забываем.

— Тот человек, чужак, умер, — заметил Жосс. — Дротик был брошен умелой рукой, и он умер мгновенно.

Наставница кивнула.

— Это наше правило. Мы не хотим никому причинять боль.

— Он умер, потому что убил ваш дуб? — осторожно спросил Жосс.

Несколько секунд Наставница пристально смотрела на него сверху вниз.

— Деревья в священной роще несут на себе золотые ветви и серебряные ягоды, — ответила она. — Плоды солнца и плоды луны, чистые белые семена бога.

— Омела… — пробормотал Жосс.

Неудивительно, что Лесной народ так тяжело воспринял утрату дерева. Растущая на дубе омела — большая редкость, и вот в одночасье они потеряли два этих особых дерева. Один дуб умер сам, а другой преднамеренно срубили — и лишь для того, чтобы утолить человеческую алчность.

— Есть еще кое-что, — продолжала Наставница. Она повернулась спиной к потоку, обошла полный круг между ним и жилищем, затем, словно собравшись с мыслями, вернулась и снова обратилась к Жоссу и аббатисе:

— Вы видели наш самый тайный обряд. Он не для чужаков.

— У нас не было никаких дурных намерений, — возразила аббатиса. — Мы пришли в лес, потому что я беспокоюсь о двух моих… о двух юных женщинах, которые находятся под моей опекой. Мы наткнулись на ваше… действо в роще по досадной случайности.

Наставница внимательно посмотрела на нее.

— Никаких дурных намерений, — повторила она. — И тем не менее вы видели то, что запрещено видеть чужакам.

— Мы не… — начал было Жосс.

Но аббатиса и Наставница все еще смотрели в глаза друг другу. У Жосса внезапно возникло ощущение, что между ними протянулась незримая нить, и это означало, что, несмотря на все различие между ними, они понимали друг друга.

Аббатиса тихо спросила:

— Наставница, что это был за обряд?

Едва заметно кивнув, Наставница ответила:

— Слушай, и я расскажу тебе.

Она выпрямилась, опустила руки и вгляделась в лес, темнеющий на противоположном берегу стремительно несущейся воды.

— Нас немного, тех, кто живет в Великом лесу, в единении с ним, — начала она. — Мы переходим с места на место, живем то тут, то там. Так происходит из года в год. Мы принимаем то, что в изобилии дает нам лес, но не злоупотребляем его щедростью. И мы ограничиваем наше число, чтобы Великой Матери было легче заботиться о нас.

Она умолкла. Затем ее мелодичный голос зазвучал вновь:

— Летом, под усыпанным звездами ночным небом, каждые двести лун мы собираемся в самой древней роще, несущей серебряные ягоды, для священного обряда продолжения рода. Мы выбираем достигшую зрелости деву, которая должна принять семя племени. Если есть на то воля Матери, семя старших успешно изливается в лоно юной женщины, и в свой срок рождается новое дитя племени.

Наставница закрыла глаза и тихо забормотала заклинания, словно то, о чем она рассказывала, было настолько важным и сокровенным, что даже говорить о подобных вещах было опасно и изнурительно. Затем, собравшись с духом, она продолжила:

— Если обряд продолжения рода приводит к зарождению жизни и появляется мальчик, его со временем обучают всем тайнам, и, когда приходит его черед, он становится одним из старших в племени, чтобы породить новую жизнь, так же как когда-то был порожден он сам. Если дитя — девочка, ее отделяют от племени, и она растет вдали от нас, пока ей не исполнится шестнадцать, тогда ее оплодотворяют семенем племени.

Жосс недоверчиво покачал головой. Он с трудом мог поверить, что здесь, в этом лесу, который начинался в сотне ярдов от стен аббатства Хокенли, в нескольких милях от дорог, городов и деревень, здесь, в этом лесу, живут люди, которые все еще поклоняются древним богам и богиням и которыми повелевают солнце и луна. Люди, которых, кажется, даже в малой степени не коснулось просвещение уходящего двенадцатого столетия.

Это было почти невероятно.

До него донеслись слова аббатисы. С почтением, словно просительница, она поинтересовалась, можно ли ей задать Наставнице вопрос.

— Спрашивай, — ответила Наставница.

— Та девушка, что была там прошлой ночью, — проговорила Элевайз. — Она… Наставница, она выглядела точно так же, как одна из девушек, находящихся под моей опекой. Одна из тех, о которых я беспокоилась. — На лице аббатисы появилась мимолетная улыбка. — Беспокоилась столь сильно, что мне пришлось вторгнуться в ваш лес.

Наставница, все еще глядя в глаза аббатисе, понимающе кивнула. Затем ответила:

— Это Селена. Ту девушку, которую вы видели, зовут Селена. Она родилась шестнадцать лет назад в роще серебряных ягод, но, приведя девочку в этот мир, мать покинула его.

Отзвук старой печали омрачил лицо Наставницы. Оно потемнело, глубокие проницательные глаза сузились в зловещие щелочки, а полные губы сомкнулись, образовав жесткую линию. На какое-то мгновение Жосс воочию увидел грозное могущество этой женщины.

Пристально глядя на аббатису, Наставница продолжала:

— Мать умерла, потому что роды были слишком тяжелыми, а роды были тяжелыми потому, что в своем чреве она носила не одного, а двух детей. Две дочери, каждая — точное подобие сестры.

«Близнецы, — подумал Жосс. — Какая-то бедная женщина из этих убогих Лесных людей родила близнецов. Богу известно, рождение двойни — трудное дело даже в очень хороших условиях. Но здесь, в лесу, где нет ни удобств, ни тепла, ни даже деревенской повитухи… Как же должна была страдать эта несчастная женщина!

Вдруг Жосс понял, что Наставница наблюдает за ним. Она заговорила.

— За матерью, чужак, ухаживали лучшим образом. Не воображай, что в твоем мире, в одном из ваших огромных домов, о ней позаботились бы лучше.

Рыцарь уронил голову.

— Простите.

«Глупец!» — обругал он себя. Во-первых, за то, что забыл, насколько искусна Наставница в целебных травах и снадобьях, и в этом она, без сомнений, далеко превосходит любую селянку-повитуху. А во-вторых — за то, что упустил из виду ее явную способность читать его мысли.

— Племени был нужен только один ребенок, — продолжала Наставница. — По нашим законам, если такое случается, выбор должен пасть на старшую. Селена осталась с нами, а Калисту отдали.

— Калиста! — выдохнула аббатиса. — Так она и назвала себя!

Наставница слегка удивилась.

— Разумеется.

— Но… — Жосс знал, о чем думает аббатиса, и та продолжила именно об этом: — Но как же она узнала? Она ведь была младенцем, когда ее оставили у порога дома Элисон Херст! А они — Элисон и Мэтт — назвали ее Пег!

— Пег, — холодно повторила Наставница.

— Конечно, это не слишком благозвучное имя, — согласилась аббатиса, — особенно, если сравнивать с настоящим именем ребенка. Но они же не знали ее настоящего имени! И я не могу понять, как это удалось ей.

— Она носила свое имя на шее, — ответила Наставница.

— Но… — Аббатиса нахмурилась, потом ее лицо просветлело. — Кусочек дерева! — воскликнула она. — Да, я помню, как Элисон Херст показала мне его, когда Калиста захотела присоединиться к нам. — Она повернулась к Жоссу. — На шее младенца был кожаный шнурок, на котором висел вырезанный из дерева оберег, испещренный странными знаками. — С волнением она снова повернулась к Наставнице. — Это была какая-то надпись, которую могла понять лишь Калиста? — спросила она тихо.

— Это наше письмо, — ответила Наставница.

— Но как же ей удалось его прочитать? — недоумевал Жосс. — Она была младенцем, когда вы оставили ее у дома Херстов, а раз так, то где она смогла выучить ваши буквы?

Наставница пристально посмотрела на аббатису.

— В вашем аббатстве вы храните манускрипты?

— Да, храним.

— Древние книги, содержащие знания о природе?

— Мы… да! — Элевайз на миг умолкла, а потом с жаром продолжила: — Теперь я вспомнила! Пег — мы еще называли ее Пег, когда она впервые пришла к нам, — особенно понравился один манускрипт о деревьях! — Она подняла глаза на Наставницу. — Как раз когда она обнаружила его, она и попросила разрешения носить имя Калиста.

Наставница кивнула так, будто все это было ей давным-давно известно.

— Она нашла ключ к системе наших знаков.

— А на что эти знаки похожи? — поинтересовался Жосс. Он напряженно о чем-то размышлял.

— Там была полоски насечек на гранях оберега, — объяснила ему аббатиса.

— Я знаю! — Он поднял глаза на Наставницу. — Это огамический алфавит.

Та пожала плечами.

— Называйте как хотите. Это наш способ записи имен вещей.

— Она всегда любила проводить время на воздухе, — сказала аббатиса. — Элисон Херст рассказала мне, как Пег, когда была еще совсем крошкой, разбила свой собственный маленький садик. — Элевайз посмотрела на Наставницу. — Вряд ли это должно нас удивлять, правда? Если принять во внимание ее происхождение.

Наставница вновь пожала плечами.

— Все живущие со мной понимают наших братьев и сестер в природе. Все они — дети Великой Матери.

Аббатиса задумчиво кивнула.

— А также дети рода человеческого, — проговорила она. — Наставница, Калиста обладает даром исцелять. Недавно я возложила на нее обязанности сестры в нашем больничном покое, и то, как она ухаживает за больными, говорит о ее природных способностях.

В первый раз Наставница едва заметно улыбнулась.

— Калиста — дочь своей матери, — сказала она.

Жосс чувствовал, что в нем растет раздражение. Да, все это очень хорошо и замечательно — говорить о Калисте с такой гордостью, но есть ли у Наставницы хоть какое-нибудь право гордиться? Подумать только, чему она подвергла сестру-близнеца Калисты этой ночью!

Вспомнив — увы, слишком поздно — о способности Наставницы читать мысли, он постарался подумать о чем-нибудь другом. О чем-нибудь безобидном — цветах, деревьях…

Однако Наставница вновь подслушала его и уловила его гнев.

— Ты порицаешь наши обычаи? — сказала она ледяным тоном. — Ты, у которого нет ни знаний о лесной жизни, ни понимания ее!

Жосс поднялся, внезапно почувствовав унижение от того, что, как мальчишка, сидит у ее ног.

— Да, порицаю, — честно ответил он. — Вы привели на опушку юную девушку, заставили лечь обнаженной на бревно и стояли там, наблюдая, пока пятеро мужчин насиловали ее! Разве найдется хоть кто-нибудь, кто не станет порицать это?

Лицо Наставницы изменилось. Казалось, в ее глубоких темных глазах вспыхнуло пламя. И когда ее губы шевельнулись, приоткрыв ровные сильные зубы, она зашипела, как разъяренная змея. Жосс почувствовал, что его словно обожгло огнем с головы до ног. Первобытный ужас обуял его, и все, что он был в силах сделать, — это не упасть к ее ногам, визжа от страха и умоляя о прощении.

Но гнев Наставницы быстро угас.

Довольно мягко она сказала:

— Не было никакого насилия. Селена по своей воле исполнила этот обряд, ей было хорошо известно, что произойдет. Долгие годы она знала, что будет избрана. А я своими руками приготовила снадобье, которое возбудило ее. Разве она не выглядела жаждущей, чужак? Разве для нее обряд не закончился на более страстной, более высокой ноте, чем для любого из мужчин? К тому же сам рассуди, почему я должна желать ей вреда?

Суровые линии на лице Наставницы разгладились. Она посмотрела на аббатису, затем снова перевела взгляд на Жосса.

— Почему, ответь, я должна причинить ей боль или вред? — повторила она. — Ей, ребенку моей родной дочери?

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Наблюдая за Жоссом, Элевайз почувствовала прилив жалости. «Он ничего не понимает», — думала она. Он выглядел так, будто все еще пребывал на каком-то поверхностном уровне восприятия, где вещи представляются такими, каковы они есть, и не заключают в себе более глубинного или символического смысла.

«Но я-то понимаю», — с удивлением осознавала она. Несмотря на жизнь, проведенную в тесном мирке — сначала в домах рыцарей, потом в стенах аббатства, в отдаленном уголке ее сознания нашлось место для представления о сущности этого странного архаичного параллельного мира, на который они с Жоссом случайно натолкнулись.

В какой-то момент к Элевайз вернулось состояние прошлой ночи, и, словно во сне наяву, аббатиса увидела вереницу монотонно поющих женщин, опасливо пробирающихся по темным подземным ходам и проникающих в скалистое лоно Земли, где открывается изначальная тайна…

Открывается им. Этим женщинам.

Вздрогнув, Элевайз яростно встряхнула головой, чтобы сокрушительная волна боли от рассеченного лба захлестнула ее и прогнала видение.

«Я монахиня! — воскликнула она про себя. — Я поклоняюсь одному истинному Богу и его Святому Сыну Иисусу Христу и живу жизнью молитв и богослужений в аббатстве, посвященном Пресвятой Деве Марии! Что общего у меня может быть с Великой Матерью?»

Откуда-то из глубины души — или, возможно, это исходило от женщины, стоявшей рядом так бесшумно и напряженно — до аббатисы донеслись первые слова ответа: «Все мы связаны с Великой…»

Но Элевайз громко ответила: «Нет!», и тихий внутренний голос умолк.

Жосс что-то говорил. Не без усилий вернувшись к настоящему, Элевайз прислушалась.

— …никакой другой причины убийства Хамма Робинсона? — нахмурившись, мрачно спрашивал Наставницу рыцарь.

Невозмутимо встретив его взгляд, та в свою очередь поинтересовалась:

— Хамм Робинсон? Кто он?

— Человек, которого вы пронзили дротиком! — почти закричал Жосс.

— А, вам угодно знать, видел ли и он наш тайный обряд.

— Да.

Легкая усмешка исказила спокойное бледное лицо Наставницы.

— Видел. Он стоял там, на краю Священной рощи, и у него текли слюнки от того, что представилось его глазам. Его участь уже была предрешена, потому что он убил дуб в роще серебряных плодов. Тем не менее мы сразили бы его дважды, если бы это было возможно, за нанесенную нам двойную обиду. Да, чужак! Этот человек, — Хамм, как ты его называешь, — увидел обряд продолжения рода два лунных месяца назад.

— Вы хотите сказать, — медленно проговорил Жосс, — что несчастной девушке пришлось пройти через это дважды?

— Ты все еще не можешь понять, — в голосе Наставницы зазвучали ледяные нотки, — Селена хорошо знает о почетности своей роли. Это высшая почесть лесной жизни — быть избранной хранительницей всей нашей изначальной сущности. И естественно, она знала: если попытка не будет успешной, за ней последует другая.

— Вы говорите только об одном дополнительном обряде, — сказала Элевайз. — Почему же его не было в прошлое полнолуние?

Взгляд темных глаз Наставницы устремился на Элевайз.

— Потому что… — начала она.

Но Жосс не дал ей закончить.

— Обряд был! — закричал он. — Я был в лесу той ночью, я спрятался в роще с поваленными дубами и слышал ваше проклятое пение! Вы были там, я знаю наверняка, что были!

Аббатиса, изумленная внезапной вспышкой неуважения к чужим обычаям, почти в тот же миг с опаской подумала, как воспримет это Наставница. Очень медленно женщина повернулась и оказалась лицом к лицу с Жоссом, даже Элевайз чувствовала кипевшее в ней негодование.

Но Наставница внезапно успокоилась и ответила вполне сдержанно:

— Мы были там. Я не спорю. Но в ту ночь у нас не было обряда. — Она многозначительно посмотрела на Элевайз, словно говоря, что только женщина способна разобраться в подобных вещах. — Мы знали, что Селена понесла после первого раза. Поэтому тогда не было необходимости во втором. Однако то, что было в ней, выскользнуло. Ее лоно не удержало новую жизнь.

Даже не будь всего прочего, Элевайз поразилась бы невероятной способности распознавать так скоро, забеременела девушка или нет.

— Это очень трудно понять в первые недели, — с сомнением проговорила она. — Признаки не слишком скоро дают о себе знать.

Эти слова, кажется, позабавили Наставницу. Глядя на аббатису, она повторила:

— Признаки.

— Как же еще? — бесхитростно спросила Элевайз.

Наставница приблизилась к ней, внимательно глядя на нее прищуренными глазами.

— Есть жизнь или нет жизни. А жизнь посылает собственные лучи. — Наставница вытянула вперед руку и сложила ладонь так, что большой палец соединился с остальными, образуя подобие шара. — Сияние недавно зачатого младенца слабо, но ощутимо с того самого мига, когда его жизнь началась. — Очевидно, она заметила, что Элевайз не поняла ее, потому что, понизив голос, сказала: — А, забудь об этом. Должно быть, этот навык, как и многое другое, женщины внешнего мира утратили.

«Невероятно, — подумала Элевайз. — Просто невероятно». Если она поняла правильно, Наставница утверждала, что знала сразу же после первого обряда, что Селена понесла, но, как это часто случается, только что наступившая беременность оказалась слишком хрупкой и вскоре окончилась неудачей. Теперь, спустя два месяца, девушка забеременела вновь.

— А сейчас она беременна? — спросила аббатиса.

Наставница улыбнулась.

— Да. И на этот раз новая жизнь упругая и сильная. Это мальчик, — добавила она.

Очевидно, терпению Жосса пришел конец. С упорством возвращаясь к вопросу, который был для него самым главным, рыцарь спросил:

— Почему же вы пели тогда, той ночью? Если не было никакого обряда, чем вы занимались?

«Осторожно! — захотелось крикнуть аббатисе. — Мы на земле Наставницы, а расспрашивать столь дерзко женщину, обладающую подобным могуществом — и невежливо, и неблагоразумно!»

Кажется, Наставница услышала ее, так как повернулась к Элевайз и сказала:

— Не бойся. Я отвечу этому человеку. — Затем, обращаясь к Жоссу, произнесла: — В ту ночь в рощу пришли чужаки. — Почти неуловимая улыбка коснулась ее лица. — Чужаки помимо тебя. Мы остались здесь, чтобы наблюдать.

Во взгляде рыцаря было сомнение.

— Не ради убийства?

— Нет, — твердо ответила она. — Чужак, который как заколотая свинья истекал кровью на лесной земле, умер не от наших рук. — Она остановила на Жоссе пронизывающий взгляд. — Мы убиваем чисто. А как вы хорошо знаете, чужаку, тому мужчине, понадобилось время, чтобы умереть.

Элевайз заметила, что Жосс кивнул.

— Жосс, — прошептала она. — Что это значит?

В его устремленном на аббатису взгляде было сострадание.

— Я слышал его крики, — ответил рыцарь.

— О!

«Он слышал, как Юэн долго и мучительно умирал, — с ужасом подумала Элевайз. — Слышал предсмертные вопли несчастного… Боже Милостивый!»

— Тебя мы тоже видели, — говорила меж тем Наставница Жоссу. — Думаю, ты почувствовал это. Мы знали, что ты приходил в рощу и в ту ночь, и в предыдущую.

Усмешка рыцаря больше напоминала гримасу.

— Да. Я знаю. Я чувствовал на себе взгляды, оба раза. — Он поднял одну бровь. — Но вы не причинили вреда мне, — заметил он.

— Да, — согласилась Наставница. — Из всех чужаков в наших владениях той ночью лишь у тебя было смутное представление о том, что скрыто в стихии леса.

Жосс медленно кивнул.

— Да.

— Ты стоял возле поваленных деревьев и горевал о жизни, которой не будет.

— Да.

Элевайз тихо позвала его.

— Жосс!

Рыцарь повернулся к ней.

— Я не мог рассказать вам, — сказал он извиняющимся тоном. — Я… это… о, просто я не могу передать это словами.

— Да, — ответила она мягко. — Я все понимаю.

Жосс снова посмотрел на Наставницу.

— Так почему? — спросил он.

— Что?

— Почему вы не причинили мне вреда? — спросил он. — Я удивлялся тогда и удивляюсь сейчас. Разве в самом деле не удивительно, что вы стоите здесь, с нами, отвечаете на наши вопросы, терпите наше присутствие, хотя раньше совершенно ясно дали понять, что не рады чужакам?

Наставница показала на мешок, оставшийся на берегу ручья, там, где Жосс бросил его.

— Причина в этом.

— Из-за мешка?

Издав звук нетерпения, Наставница ответила:

— Нет, чужак, из-за того, что на нем.

Рыцарь обернулся, чтобы посмотреть. Когда он поворачивался к Наставнице, Элевайз уже знала, что он скажет.

— Оберег, — прошептал он. — Вы увидели оберег.

— Он наш, — сказала Наставница.

— Кто прикрепил его к моему мешку?

Наставница улыбнулась.

— По-твоему, кто?

— Калиста! — воскликнул он, и ответная улыбка появилась на его лице. — Это Калиста.

— Да, это так, — признала Наставница. — Похоже, тебе удалось понравиться ей, чужак, — заметила она с легкой иронией. — Калиста понимает наши знаки. Она прикрепила к твоему мешку этот оберег, меч Нуады, и тем самым сказала: «Не причиняйте ему вреда».

— О Боже, — пробормотал Жосс. Затем, словно ему в голову неожиданно пришло кое-что еще, он взглянул на Элевайз и быстро спросил: — Он все еще охраняет нас?

Наставница долго не отвечала. Она пристально посмотрела на Жосса, а затем устремила неподвижный взгляд на Элевайз.

Вместе со страхом у аббатисы возникло ощущение, что каждый дюйм ее мозга пронизан двумя тонкими лучами белого света, которые, казалось, исходили из поразительных глаз Наставницы и проникали через зрачки Элевайз.

Это было неприятное ощущение.

В тот самый миг, когда аббатиса почувствовала, что больше не может этого выносить и вот-вот закричит, умоляя сжалиться, все прекратилось.

Как ни в чем не бывало, Наставница смотрела в даль, простиравшуюся за потоком:

— Согласно древнему закону вы оба должны быть преданы смерти. Чужакам, узнавшим наши тайны, не позволено жить. — Она снова взглянула на Элевайз. — Но ты, женщина, заботишься об одной из нас, и она молит о тебе.

«Будь благословенна, Калиста», — промелькнуло в голове Элевайз.

— А ты, мужчина, — Наставница повернулась к Жоссу, — владеешь священным оберегом. — Она показала на маленький меч на мешке. — Его сила защищает от смертной кары. Я не смогла бы сразить владеющего мечом Нуады, даже если бы захотела. Нет, — добавила она совсем тихо, обращаясь почти к самой себе, — не смогла бы, не приложив огромных усилий.

Элевайз ощутила, как ее онемевшие от напряжения плечи расслабились. Жосс глубоко вздохнул.

Но Наставница еще не закончила.

— Никакое зло не придет к вам… сейчас! — неожиданно громко воскликнула она. Ее поднятая правая рука грозно указывала на Элевайз и Жосса. Затем, более спокойно, она продолжала: — Сейчас я отпускаю вас обратно в ваш мир. Но вы никому не расскажете о том, что видели. Никогда.

— Да! — согласилась Элевайз.

— Никогда, — вторил ей Жосс.

Наставница наблюдала за ними, нахмурившись, словно пребывала в глубоком раздумье. Потом выражение ее лица смягчилось, и она сказала:

— Если любой из вас обманет мое доверие, я узнаю. Не сомневайтесь, узнаю. — Элевайз была абсолютно уверена, что так и будет. — И если такое случится… — Наставница подошла к Жоссу, и, как несколько минут назад с Элевайз, пристально вгляделась в его глаза. — Если это случится, и кто-то из вас выболтает наши тайны, я убью другого.

Потрясенные, они не могли вымолвить ни слова. В голове Элевайз пронеслась одна-единственная мысль: «Как же это мудро!»

Кто-нибудь, или она, или Жосс, возможно, не устоял бы перед искушением и в одну из темных ночей шепнул о том, что видел, в чье-нибудь «чуткое» ухо. В конце концов, человеку по природе свойственно поверять кому-нибудь свои секреты. Еще со времен бедного цирюльника царя Мидаса хорошо известно, на какие мучения обречен тот, кто знает тайну и хранит ее лишь для себя одного.

Да, кто-нибудь из них мог бы вдруг почувствовать, что стоит рискнуть. Если бы речь шла лишь о собственной безопасности, которой они в этом случае пренебрегли бы.

«Но другим, — думала Элевайз, взглянув на большого, доброго, сильного мужчину, который начинал и нравиться ей, и восхищать ее. — Но другим — о Боже Всемогущий! — я бы не осмелилась так рисковать!»

И аббатиса хорошо понимала, что он — тоже.

С чувством удовлетворения Наставница кивнула. По мнению Элевайз, зная, о чем подумала аббатиса и, вне всяких сомнений, Жосс, Наставница имела полное право чувствовать удовлетворение.

Наставница подняла руки и повернула их ладонями к Элевайз и Жоссу.

— Покиньте лес, — произнесла она нараспев. — Не возвращайтесь в наши скрытые от посторонних глаз владения. Сейчас мы уходим отсюда, но мы вернемся.

Она попятилась, и неяркие изысканные цвета ее плаща начали сливаться с густой темно-зеленой листвой и ветками кустарника. Становилось все труднее разглядеть ее…

Из-за деревьев донесся ее мелодичный голос:

— Идите с миром.

Некоторое время Элевайз и Жосс стояли возле потока. Потом, нарушая обступившую их тишину, Элевайз проговорила:

— Мы желаем того же вам.

* * *

Во время их долгого и трудного обратного пути через лес Жосс несколько раз спрашивал аббатису, не устала ли она, не предпочла бы посидеть у тропинки и подождать, пока он сходит за лошадью, чтобы отвезти ее домой. А Элевайз каждый раз отвечала: «Нет, Жосс. Я могу идти».

Рыцарь беспокоился о ней. Лицо аббатисы было очень бледным, и синяк на лбу стал еще больше. Опухоль все увеличивалась, спускаясь под левую бровь и на полузакрывшийся глаз. Жосс с сочувствием подумал: она выглядит так, словно побывала в шумной стычке в пивной.

У нее все еще немного кружилась голова, особенно когда она поворачивала ее слишком быстро. Что бы Наставница ни жгла в костре прошлой ночью, действие зелья было весьма продолжительным.

Быстро обернувшись в десятый раз, чтобы проверить, успевает ли за ним аббатиса, Жосс позволил себе мысленно вернуться назад, к тем невероятным событиям, в которые они оба оказались вовлечены. И из которых — что казалось достаточным основанием для сердечной признательности и благодарности — они только что вырвались.

Нет. Неправильно. Следовало бы сказать: из которых им только что разрешили вырваться.

Боже, каким тревожным был момент там, у ручья! «Согласно древнему закону вы должны быть преданы смерти…» — так она сказала. Как бы она исполнила это предписание? Дротик в спину, как с беднягой Хаммом Робинсоном? Вряд ли, ведь Жосс и аббатиса стояли перед ней, — едва ли можно метнуть дротик в того, кто находится всего в ярде от вас. Тогда, может быть, удавка, стремительно наброшенная на шею? Или кинжал в горло? Один аккуратный глубокий порез, а потом — забвение?

Усилием воли рыцарь заставил себя остановить этот леденящий душу поток мыслей.

«Теперь мы знаем, что связывает Калисту с лесом, — принялся он размышлять на другую тему. — Ее сестра-близнец до сих пор живет с Лесным народом, а, принимая во внимание хорошо известную внутреннюю связь близнецов, можно предположить, что ей передались волнения сестры. Волнения, вероятно, усиленные обрядами, в которых участвовала Селена.

Да. Что может быть более естественным, чем желание Калисты быть с Селеной? Предложить ей поддержку, ободрить ее, хотя бы утешить. В конце концов, если бы Калиста, а не Селена родилась первой, скорее всего именно она оказалась бы на той поляне». Все это представлялась весьма вероятным.

Однако ни Жосс, ни Элевайз никогда не узнают правды. Если только аббатисе не удастся выведать что-нибудь у Калисты. Но почему-то он не верил, что Элевайз приложит к этому усилия…

Лесные люди убили Хамма Робинсона по собственным веским причинам. Жосс знал, что это преступление официально никогда не будет раскрыто, и преступник избежит правосудия. «Избежит правосудия внешнего мира, — поправил он себя, — что не одно и то же. Ведь утверждение, что бросивший дротик в Хамма Робинсона должен быть казнен, с точки зрения Лесного народа звучало бы как предложение обвинить в убийстве каждого палача в Англии».

Он обернулся, чтобы снова взглянуть на аббатису. Она шагала уверенно, как и прежде, лицо ее было спокойно. Теперь, благодарение Небесам, идти уже оставалось не так далеко.

Жосс только начал отрешаться от всех тревог, наслаждаясь воображаемой картиной хорошего ужина с одной или двумя кружками вина, когда его душевный мир пошатнулся от непрошеной мысли.

Наставница сказала, что они не убивали Юэна Ашера.

Рыцарь уже знал это, хотя, если бы она призналась в этом преступлении, новость стала бы приятным сюрпризом.

Но она не призналась.

С тихим вздохом Жосс подтянул повыше мешок, висевший на плече. Как бы он ни устал, когда они с аббатисой доберутся до Хокенли, его ждет много работы.

Это ужасное дело еще не закончено.

СМЕРТЬ В ЗАЛЕ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Подняв голову, чтобы ответить на радостные приветствия тех, кто с нетерпением ждал их в аббатстве Хокенли, Элевайз заметила, что позади стайки встревоженных монахинь стояла Калиста.

«О дитя, я непременно должна поговорить с тобой!» — подумала Элевайз, посылая девушке мимолетную улыбку.

— Аббатиса, дорогая, ваш лоб! — причитала сестра Евфимия, одновременно пытаясь добраться до раны и ощупать ее пальцем. — Повязка такая грязная! Вы сию же минуту должны пойти со мной, и я позабочусь о вас!

— Сестра Евфимия, я благодарна вам, но…

— Аббатиса! О аббатиса, ночь, проведенная в лесу, и никакой горячей еды все это время! — сокрушалась сестра Базилия, крепко ухватившись за рукав Элевайз, как будто собираясь собственноручно потащить ее в трапезную и накормить вкусным свежим хлебом и стоявшим на огне тушеным мясом с овощами.

— Аббатиса, мне нужно поговорить с вами наедине, — тихий голос сестры Эмануэль зазвучал возле левого уха Элевайз. — Дело очень срочное…

— Пожалуйста! — не выдержала Элевайз, перекрывая всеобщий гвалт. — Сестры, благодарю вас за встречу и ваше беспокойство. Вы не можете представить, как я рада вновь оказаться среди вас! Все мы в свое время пойдем молиться и воздадим хвалу Господу за его заботу. Итак. — Она стала обращаться к монахиням по очереди: — О моей ране хорошо позаботился сэр Жосс, и боль не очень сильная. Обещаю, что приду к вам в больничный покой и приму вашу помощь, как только смогу. Сестра Базилия, и сэру Жоссу и мне пошла бы на пользу горячая пища. Не будете ли вы так любезны проводить сэра Жосса в трапезную прямо сейчас? Я присоединюсь к вам через некоторое время. Сестра Эмануэль, что за…

Но сестра Эмануэль уже бесшумно ускользнула.

Мысленно пообещав себе найти ее в первую же свободную минутку, Элевайз поймала взгляд сестры Калисты и едва заметным жестом попросила девушку следовать за ней.

С великим облегчением выбравшись из группы суетящихся, преисполненных благих намерений монахинь, аббатиса поспешила в уединение своей собственной маленькой комнаты.

* * *

Когда Элевайз и Калиста оказались наедине за плотно закрытой дверью, аббатиса без всяких предисловий начала:

— Я видела твою сестру. С ней все хорошо, и она беременна.

Сестра Калиста прижала руку ко рту.

— Аббатиса, мне так стыдно! — выпалила она, не отнимая руки.

— Стыдно? — Элевайз устроилась поудобнее в своем кресле. — Почему, сестра?

— Что вы должны думать обо всем этом! — воскликнула Калиста. — Ведь Селена — моя сестра, моя плоть и кровь!

Некоторое время Элевайз размышляла.

— Калиста, мы не выбираем семью, в которой нам суждено родиться. Кем бы они ни были, какое бы место ни занимали в жизни, даже к какой вере бы они не принадлежали — поверь мне, не в наших силах повлиять на это. Тем не менее мы должны сделать собственный выбор, ведомые нашим Небесным Отцом, в надежде, что мы поступаем правильно. — Она помолчала. — Твоя сестра без какой бы то ни было ее вины, живет в обществе людей, чьи нормы очень отличаются от наших, и эти люди не обладают даром Святого Божественного света.

Внезапно на мгновение она словно снова оказалась в лесу. И мудрость веков — женская мудрость — в проницательных глазах Наставницы, кажется, еще раз покорила ее.

«Она не живет с благодатью Святого Божественного света. Но все же…»

«Сейчас я вернулась в аббатство, — твердо сказала аббатиса себе самой — или Наставнице? — Здесь все иначе».

Сестра Калиста терпеливо ждала продолжения, но, похоже, потеряла нить разговора.

Элевайз слабо улыбнулась девушке.

— Все хорошо, — проговорила она.

— О! — Калиста выглядела удивленной, как будто ожидала большего. После паузы она произнесла: — Аббатиса, я больше не увижу Селену.

— Ты не можешь быть в этом уверена, — мягко возразила Элевайз. Без сомнения, все это было очень тяжело для юной девушки. — К тому же Великий лес всего в нескольких шагах от нас!

— Да, но тянется на сотни миль, — отвечала та, — а пути Лесного народа пролегают по всей его длине и ширине.

— И все же… — начала Элевайз.

— Аббатиса, простите, что я перебиваю вас, но дело не в этом. — Калиста нахмурилась, и на ее гладком лбу появились морщинки. — Как это объяснить? — пробормотала она. Потом продолжила: — Раньше вы говорили, мне следует подождать некоторое время, перед тем как дать постоянные обеты.

— Да, — согласилась Элевайз. — Я хотела убедиться, что ты уверена в своем поступке.

Калиста улыбнулась.

— Вы были правы, аббатиса Элевайз. Я думала, что уверена, но ведь этого недостаточно, правда?

— Да.

— Но сейчас все изменилось. — Лицо девушки стало серьезным и сосредоточенным. — Это как будто… это, я думаю… — Она в нерешительности остановилась, собралась с мыслями и продолжила: — Я волновалась из-за Селены. У меня было ощущение, будто какая-то часть меня отделена и обитает в лесу, участвуя во всех делах Селены. Вот почему в тот день я ушла, чтобы найти ее. Мне необходимо было ее увидеть. О, мы были вместе лишь несколько минут — я очень долго искала ее, хотя в действительности она тоже искала меня но этого было достаточно. Я не сказала никому, где я была, только старой доброй Хильде в больничном покое: думала, что смогу незаметно уйти и вернуться до того, как кто-нибудь хватится меня. Я чувствовала, что она нуждается во мне, поверьте. Селена — я говорю о ней! Я чувствовала: ее что-то волнует, тревожит…

Элевайз постаралась успокоить девушку:

— Все это естественно в таких обстоятельствах.

Калиста устремила на аббатису благодарный взгляд.

— Я знала, что вы поймете. Но теперь все изменилось. Она больше не зовет меня. Она счастлива. Она поступила так, как хотела, и теперь ушла от меня. — Это было сказано без всякой жалости к себе. — И это значит, аббатиса, — о, это так чудесно! — это значит, я снова могу быть собой. И я готова.

Мысленно Элевайз повторила про себя эту маленькую речь, произнесенную в спешке, на одном дыхании. Готова. Означает ли это, что она готова принять обеты? Аббатиса подняла глаза на сияющее, необычайно красивое лицо, ставшее еще прекраснее, когда исчезли беспокойство и неопределенность.

«Да, ты готова, — подумала Элевайз. — Готова с Божьей помощью стать очень хорошей монахиней».

Она встала, обошла стол, чтобы оказаться рядом с Калистой, которая, ясно понимая важность момента, опустилась на колени.

Удерживая протянутые руки Элевайз, она склонила над ними голову. Аббатиса услышала, как девушка очень тихо сказала:

— Благодарю вас.

— Это мне или, скорее, общине Хокенли следует благодарить вас, сестра Калиста, — ответила Элевайз. — Мы уже оценили ваш талант ухаживать за больными. Вас любят пациенты, и уважение к вам растет день ото дня среди монахинь, особенно тех, кто также работает в больничном покое. Теперь мы можем быть уверены, что, начиная с сегодняшнего дня и впредь, вы будете с нами как одна из принявших постриг монахинь. — Элевайз помогла сестре Калисте встать на ноги и, поддавшись порыву, наклонилась и поцеловала девушку в щеку.

— О! — воскликнула Калиста. Искренняя, радостная улыбка осветила ее лицо, и она спросила: — Аббатиса, могу я пойти и рассказать новость сестре Евфимии?

Элевайз ответила:

— Конечно. — И, отдавая себе отчет, что вторит благословению Наставницы, добавила: — Иди с миром.

* * *

Жосс, насытившись превосходной едой сестры Базилии, отправился к монахам в долине и попросил брата Савла найти ему какое-нибудь спокойное местечко. Брат Савл взглянул на рыцаря с сочувствием и не заставил просить себя дважды.

Когда Жосс устраивался в тени позади дома пилигримов, Савл сказал:

— Я прослежу, чтобы вас не беспокоили, сэр Жосс.

— Спасибо, Савл.

* * *

Его разбудил не брат Савл, а топот ног.

Открыв глаза, Жосс увидел брата Майкла, с трудом ковылявшего по тропинке от аббатства. Его одеяние развевалось, он размахивал руками. Жосс, моментально проснувшись, вскочил и поспешил ему навстречу.

— Откуда вы знаете, — запыхавшись, спросил брат Майкл, — что я иду к вам?

— Предчувствие, — ответил Жосс. — Что случилось, брат Майкл?

— Я был наверху, в аббатстве, — ответил монах, — хотел взять там немного мази для одного из пилигримов, пришедшего за водой, — он два дня нес больного ребенка и надорвал спину. Это очень болезненно, да, это заставляет его ходить, перекосившись, и я подумал, что мог бы…

— Брат Майкл, — прервал его Жосс.

— Простите, сэр Жосс. Когда я был там, прискакал всадник — лошадь вся в мыле — и сказал, что должен увидеть аббатису: у него страшная новость. — Глаза брата Майкла округлились от важности собственных слов.

— И что?

— Его отправили к аббатисе Элевайз, он скрылся в ее комнате, а потом, прежде чем вы успели бы произнести «Святая Мария!», они оба вышли, и аббатиса, увидев меня, сказала: «Брат Майкл, приведите сэра Жосса!»

— И вот ты здесь, — заметил рыцарь. — Ну?

Бесхитростное лицо брата Майкла приняло озадаченное выражение.

— Что «ну»?

— Что сообщил всадник? Почему я нужен аббатисе? — Жосс изо всех сил старался быть терпеливым.

— О! А я не сказал? — Майкл улыбнулся с явным облегчением, как будто был чрезвычайно рад, что так легко мог ответить на вопрос рыцаря.

— Нет, брат Майкл, ты не сказал.

Монах наклонился к нему, его лицо стало необычайно важным:

— Еще одна смерть, — прошептал он. — Другая смерть!

* * *

Элевайз надеялась на такой же краткий послеобеденный отдых, каким успел насладиться Жосс. Увидев ставшую прежней, сияющую сестру Калисту, она со спокойной душой отдала себя в заботливые руки сестры Евфимии, и теперь рану на лбу покрывали свежие повязки. Сестра Евфимия дала ей кусок ткани, смоченной в особом растворе алтея — ее специальном средстве от ушибов, — и время от времени Элевайз, когда вспоминала об этом, прижимала его к голове.

Сестра Базилия категорически отвергла все протесты и уверения, что аббатиса на самом деле не очень голодна, и стояла над ней все время, пока Элевайз ела большую порцию горячего мяса с подливкой.

Затем, когда до Часа девятого оставался целый час, Элевайз проскользнула в свою комнату. Но, как только аббатиса уселась в кресло и с удовольствием закрыла глаза, она вдруг вспомнила о сестре Эмануэль.

«Это моя вина, — сурово обратилась она к самой себе и снова поднялась. — Умчаться вот так, провести ночь под открытым небом, вдали от надежных монастырских стен — что ж, сейчас, когда я наконец вернулась, едва ли мои монахини виноваты, что у них есть дела, которые нужно обсудить со мной».

Прижав к пульсирующему лбу компресс сестры Евфимии, Элевайз направилась в дом для престарелых.

* * *

Сестра Эмануэль стояла у кровати одной из самых пожилых обитательниц — древней, с угрюмым лицом монахини, которая на протяжении своей трудовой жизни была настоятельницей монастыря в Норт-Дауне. Она была чрезвычайно требовательной и вечно всем недовольной. Элевайз полагала, что нужно отдать должное самоотверженности сестры Эмануэль: та никогда не давала волю своему раздражению, ухаживая за старой женщиной.

— …бросить меня здесь на все утро с испачканным покрывалом на постели! — звучал высокий, скрипучий голос бывшей настоятельницы. — Знайте, в мое время все было по-другому!

Сестра Эмануэль очень тихо проговорила что-то в ответ. Поймав взгляд Элевайз, она извинилась перед старой монахиней и приблизилась к аббатисе.

— Добрый вечер, аббатиса, — она поклонилась.

— Добрый вечер, сестра Эмануэль, — Элевайз остановилась. Ее правилом было не оставлять у монахинь никаких сомнений, что она отдает себе полный отчет, каким разнообразным и сложным испытаниям им приходится подвергаться. Поэтому она мягко заговорила: — Аббатиса Мария — великий борец за совершенство, не правда ли? И поэтому не самая легкая из ваших подопечных.

— Она имеет полное право жаловаться, — ответила сестра Эмануэль. — Ее овсянка пролилась на постель, и пятно не было вычищено до тех пор, пока я не вернулась с Часа третьего.

— Это, я осмелюсь предположить, едва ли длилось все утро, — заметила Элевайз.

Сестра Эмануэль с благодарностью взглянула на аббатису, и так же быстро ее лицо приняло обычное выражение величавого спокойствия.

— Вы хотели поговорить со мной, — напомнила Элевайз.

— Да, аббатиса. — Сестра Эмануэль оглядела комнату и, заметив еще одну работавшую там монахиню, едва заметным жестом показала ей, что они отлучатся. Монахиня понимающе кивнула. Эмануэль продолжила: — Сестра позаботится обо всем. Мы могли бы выйти и присесть снаружи, аббатиса?

— Как вам угодно.

Сестра Эмануэль подвела аббатису к скамейке, где они сидели накануне. Потом, удобно устроившись, заговорила:

— Эта девушка, Эсиллт, отсутствовала. — Сестра остановилась, как будто до сих пор не была уверена, должна ли она рассказать аббатисе о странном поведении Эсиллт. Потом продолжила: — Я хорошо понимаю, что я… мы… не можем контролировать ее приходы и уходы за исключением часов работы, но… — Она замолчала.

— Но она отсутствует и тогда, когда должна работать, — закончила Элевайз вместо нее. Да. Вероятно, именно этим и объясняется испачканное покрывало, которое не привели в порядок достаточно быстро.

Сестра Эмануэль поспешно кивнула.

— Да.

— Она сейчас здесь? — спросила Элевайз.

Лицо сестры Эмануэль выдавало внутреннюю борьбу.

— Ну… аббатиса, я совершенно уверена, что-то задержало ее, и очень скоро она вернется. Я убеждена, когда она появится, будет работать с удвоенной энергией, чтобы наверстать упущенное.

— Я понимаю. — Элевайз усиленно размышляла. Как она хорошо знала, Эсиллт была подарком Небес для преданной своему делу и чрезвычайно загруженной сестры Эмануэль, и аббатиса понимала борьбу в душе сестры. Если об отсутствии Эсиллт стало бы известно, это вполне могло бы повлечь за собой наказание девушки. С одной стороны, сестра Эмануэль боялась потерять свою лучшую помощницу, но с другой — не могла позволить Эсиллт и дальше пренебрегать правилами, что на деле означало бы: дому для престарелых все равно придется обходиться без нее.

Элевайз осторожно заговорила:

— Сестра, когда Эсиллт вернется, не будете ли вы так любезны сразу прислать ее ко мне? Я не хочу присваивать себе ваши полномочия — здесь вы полностью отвечаете за все, и тем не менее, может быть, вы позволите мне вмешаться в это дело?

— С радостью! — ответила сестра Эмануэль. — Но, аббатиса, вы… — Она тотчас умолкла. Ей, самой послушной из монахинь, была совершенно чужда привычка задавать вопросы настоятельнице.

Понимая это, Элевайз спокойно проговорила:

— Я, кажется, догадываюсь, в чем тут причина, сестра Эмануэль.

— Она не находит себе места, бедная девочка, — сказала сестра Эмануэль, качая головой. — Если ей можно помочь, аббатиса… — И сестра снова оставила предложение незаконченным.

— Я молюсь, чтобы так и было, — сказала Элевайз. — Если я не ошибаюсь, сестра, и найдется средство справиться с ее бедой, права ли я, предположив, что вы будете рады, если Эсиллт продолжит работу здесь с вами и пожилыми людьми?

— О да! — воскликнула сестра Эмануэль с несвойственной ей горячностью. — Аббатиса, она лучшая работница, какая у меня когда-либо была.

* * *

Вечер был вялым из-за стоявшей, в середине лета жары. Маленькие голубые бабочки порхали над кустами розмарина — живой изгородью с южной стороны монастыря, и Элевайз, не испытывая никакого желания сидеть взаперти в своей душной комнате, опустилась на каменную скамью, которая тянулась вдоль стены.

«Эсиллт глубоко страдает, — думала она с грустью. — И, не решившись прийти ко мне со своей болью, кажется, пытается справиться с ней самостоятельно. О, но она еще так юна! И несмотря на всю беспечную самоуверенность, столь присущую ей, на самом деле она всего лишь неопытная девочка».

Покойный муж Элевайз обычно говорил: «Не ищи тревог на свою голову и не трать время, беспокоясь о том, чего, возможно, никогда не случится».

Однако аббатиса не обладала таким жизнерадостным мироощущением, всегда настраивалась на встречу с худшим из того, что могло произойти, и заранее придумывала, что делать, если это случится. Она обнаружила, что, как правило, все заканчивается благополучно. Тем не менее, принятое решение отгоняло ужасные ночные мысли, которые поедают душевный покой и отметают любую возможность уснуть.

Элевайз все больше убеждалась: самое худшее, что могло приключиться с Эсиллт, — столкновение в лесу по каким-либо еще неизвестным причинам в ночь последнего полнолуния с Юэном Ашером, удиравшим из рощи с поваленными дубами, где тот искал сокровища.

Тогда он, возбужденный и трепещущий оттого, что нашел нечто ценное, и пребывавший в паническом страхе, который заставил его почти обезуметь, был не в силах устоять против женственности и хорошо развитых форм, которые буквально свалились на него. Он набросился на Эсиллт и был готов изнасиловать ее — возможно, ему это даже удалось, бедная девочка! — и тогда она, переполненная ужасом и отвращением, выхватила его нож и вонзила в него.

И вдобавок ко всему, с грустью думала Элевайз, теперь она — бедное дитя! — вынуждена находиться здесь, зная, что другой, совершенно невиновный человек заключен в тюрьму и ожидает суда за убийство.

Что произойдет, если Сифа Миллера признают виновным — а это весьма вероятно — и отправят на казнь? Допустит ли Эсиллт, чтобы его повесили или признается во всем?

Элевайз уже знала ответ. Но это нисколько не утешало ее.

Пытаясь выбросить из головы ужасную картину — красивое женское тело, дергающееся и крутящееся на конце веревки, темнеющее лицо и вывалившийся распухший язык, аббатиса быстро встала, вернулась в свою комнату и плотно закрыла дверь.

Элевайз собиралась направиться в церковь аббатства на несколько минут тихой молитвы перед Часом девятым, когда откуда-то снаружи услышала громкие голоса, сопровождаемые топотом бегущих ног.

Аббатиса уже подходила к двери, когда кто-то начал колотить по ней. Открыв, она увидела перед собой незнакомца.

— Аббатиса Элевайз? — выдохнул мужчина.

— Да.

— Аббатиса, у вас ли сэр Жосс Аквинский, рыцарь короля, остановившийся здесь? — торопливо спросил он.

— Да. Сейчас он отдыхает внизу, в долине, где монахи заботятся о пилигримах, которые…

— Аббатиса, простите меня, но прошу вас, не могли бы послать за ним? — Отчаяние мужчины было очевидным. — Нам срочно нужна его помощь!

— Конечно, — сказала Элевайз, выходя вместе с незнакомцем наружу и оглядываясь по сторонам в поисках посыльного для Жосса. — Брат Майкл! — позвала она. — Подойдите сюда, пожалуйста. — Снова повернувшись к мужчине, она добавила: — Теперь скажите, откуда вы прибыли и что случилось?

Незнакомец наблюдал за братом Майклом, спешащим к ним из больничного покоя. Его лицо застыло в напряжении, и сначала он не отвечал.

— Кто вас прислал? — повторила Элевайз более настойчиво.

— Что? Ах, да! Я человек Тобиаса Дюрана, Я служу ему и леди Петронилле. И… о Боже! — В ту же секунду лицо мужчины сморщилось, словно его вновь захлестнул ужас произошедшего — того, что требовало помощи Жосса. — Аббатиса, нам понадобятся ваши молитвы, ваши и всех сестер.

— Почему? — спросила она.

Он сглотнул и неимоверным усилием взяв себя в руки, ответил:

— Смерть в зале.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Наблюдая, как Жосс с плохо скрываемым нетерпением ждал, когда приведут его коня, Элевайз подумала, что рыцарь не больше, чем она сама, готов к весьма трудной поездке, в конце которой ему придется встретиться с серьезной задачей.

— Может, вам отдохнуть этой ночью и выехать на рассвете? — не в силах удержаться предложила аббатиса, заранее зная, что он ответит «нет». — Мы оба надышались этим скверным дымом, и я не сомневаюсь, что все еще страдаем от дурманящего вещества, которое в нем было.

Жосс посмотрел на нее сверху вниз.

— Спасибо за заботу, Элевайз, но… — Он отвел взгляд. Затем, словно вспомнив, что они находятся в аббатстве, где нужно забыть о дружеской близости, возникшей между ними в лесу, забыть, словно этого никогда и не было, он сказал: — Я совершенно здоров, благодарю вас, аббатиса. К тому же, это мой долг — ехать, если меня вызывают.

— Очень хорошо.

Она отступила назад. Два чувства охватили ее: благодарность за его обходительность и в то же время — потребность в его теплом и дружеском участии.

Наконец сестра Марта вывела Горация из конюшни. Шкура его сияла так, словно сестра весь вечер чистила его. Она передала поводья Жоссу, и тот вспрыгнул в седло.

Элевайз встала возле стремени.

— Пришлите мне весточку, — тихо сказала она.

Их взгляды встретились, и, словно поняв ее тревогу, он улыбнулся.

— Хорошо, — произнес он. — Так я и сделаю. Или вернусь и расскажу вам все лично.

Жосс пришпорил коня и рысью выехал за ворота аббатства.

Гонец поскакал вперед: сообщить, что Жосс уже в пути. Рыцарь ехал быстро, его голова была занята всевозможными предположениями, поэтому он почти не заметил долгих миль пути.

Он въехал в окруженный стеной опрятный внутренний двор великолепного дома Тобиаса и Петрониллы Дюран. Но на этот раз гостя встретил не хозяин, а слуга Пол.

С мрачным лицом, с усталостью во взгляде он тихо сказал:

— Сюда, сэр Жосс. Тело лежит там, где упало. Посыльный, появившись из конюшен, подбежал, чтобы увести коня Жосса.

Решительным жестом одернув тунику, Жосс последовал за Полом вверх по ступеням, ведущим в дом.

После яркого солнечного света внутри казалось слишком сумрачно. Жоссу понадобилась пара секунд, чтобы ясно разглядеть ожидавшее его место происшествия.

Затем, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел то, ради чего его вызвали.

Растянувшись в футе от короткого лестничного пролета, который соединял помост — на нем стоял обеденный стол — с главным пространством залы, лежало тело.

Длинное, одетое в лучший наряд — роскошные цвета ткани мерцали в мягком свете, — тело лежало лицом вниз и из-за крови, видневшейся на каменных плитах под ним, можно было предположить, что смерть наступила в результате ужасного повреждения головы.

Жосс тихо спросил:

— Когда это случилось?

— Этим утром, — уныло ответил Пол. — Этим самым утром… — повторил он, как будто с трудом верил собственным словам. — Они даже не сели завтракать.

Пока Пол крестился и бормотал молитву, Жосс опустился на колени и положил руку на уже похолодевший висок Тобиаса Дюрана.

Переместив руку так, чтобы ладонь оказалась подо лбом, рыцарь осторожно приподнял голову. Пышные, блестящие волосы — признак цветущего здоровья — упали на мертвое лицо, и Жоссу пришлось убрать их в сторону, чтобы увидеть рану.

Она была ужасна. Жосс подумал, что рана, глубокая и странной формы, вероятно, была нанесена каким-то тяжелым трехгранным предметом. Посмотрев вниз, туда, где покоилась голова Тобиаса, он увидел край нижней ступеньки. Лестница была построена недавно, возможно, как часть обновлений, начавшихся после свадьбы Петрониллы и Тобиаса; края ее были острыми и еще не стоптанными, подступень, ступень и боковая сторона лестницы образовывали угол совершенной формы.

— Леди Петронилла сказала, что он споткнулся о гончую, — говорил Пол дрожащим голосом. — Он… хозяин… резвился, так она сказала, спрыгнул вниз с помоста, чтобы взять ее под руку и провести к столу, а собака, возбужденная всеми этими забавами и играми, начала лаять, потом подпрыгнула и запуталась в ногах хозяина. — Слуга шмыгнул носом и вытер его рукавом. — Я слышал голоса, слышал лай, затем звук, словно упало что-то тяжелое. А потом была эта ужасная тишина… — Пол снова всхлипнул.

— И вы поспешили в залу и нашли его здесь? — мягко спросил Жосс.

— Да. — Ответил Пол, уже не скрывая слез. — У моей леди теперь разбито сердце, сэр. Она так дорожила хозяином, я не знаю, как она будет обходиться без него, правда, не знаю.

«А как насчет тебя? — подумал Жосс. — Что бы она ни собиралась делать дальше, будет ли леди Петронилле нужен преданный слуга? Или она, как многие вдовы старше определенного возраста, решит, что достаточно видела в этом мире и для нее лучше уединиться где-нибудь в стенах тихого, радушно примущего ее монастыря?»

Но сейчас, определенно, время было неподходящим для подобных вопросов даже в тайнике его собственных мыслей. Рассудив, что, возможно, для Пола будет лучше заняться чем-нибудь, Жосс проговорил:

— Пол, эта смерть стала ужасным потрясением и для тебя, и для всего дома, на самом деле — для всех нас. — Взгляд рыцаря вернулся к длинному телу элегантно одетого человека, к которому смерть пришла так недавно, что он все еще сохранял внешнее подобие жизни.

Смерть. Непоправимая. Ужасающе непоправимая.

Не без усилий Жосс взял себя в руки и снова повернулся к сокрушавшемуся слуге.

— Не сомневаюсь, что остальные слуги в доме расстроены почти так же, как ты, — обратился он к Полу. — Не мог бы ты попробовать занять их какой-нибудь работой? — Рыцарь порылся в памяти в поисках подходящих поручений. — Что Тобиас обычно делал после полудня?

Пол поскреб затылок.

— Я не так уж хорошо знаю, сэр. Его часто не бывает дома. Иногда он берет гончих и отправляется куда-то, вот что я могу вам сказать.

— Что ж, это уже кое-что. — Жосс постарался ободряюще улыбнуться. — Его лошадь, наверно, нуждается в прогулке, а затем в хорошей чистке. И даже в пораженном горем доме требуется еда. Не мог бы ты попросить слуг приготовить что-нибудь?

Пол расправил плечи и, словно сожалея о своей слабости, попытался показать Жоссу, что восстановил свой пошатнувшийся было авторитет.

— Я сделаю все, о чем вы говорите, сэр. — С небольшим церемонным поклоном, от которого у Жосса на миг защемило сердце, Пол важно зашагал прочь.

Оставшись наедине с мертвым, Жосс ощупал его голову в поисках других повреждений. Нет, больше ничего не было.

Постой-ка! Что это…

— Вы приехали, сэр Жосс, — послышался тихий голос позади него. — Благодарю вас за то, что откликнулись на мой зов.

Обернувшись, рыцарь увидел Петрониллу Дюран, стоявшую в двух шагах от него и наблюдавшую за ним.

Она уже была одета в струящееся темное траурное платье, которое стерло последние следы румянца с ее обычно бледных щек. Ее глаза покраснели, веки распухли. Поверх туго закрепленного накрахмаленного белоснежного головного убора она накинула черное покрывало. Кожа нижней части ее лица была дряблой и имела желтоватый оттенок, составляя резкий контраст с гладким льном барбетты.

Ее тонкогубый рот превратился в дугу с опущенными вниз концами, с каждой стороны которой проступили глубокие полукруглые складки; Жосс был почти уверен, что раньше их не было.

Леди Петронилла состарилась на десять лет.

Жосс встал, подошел к ней и, еще раз опустившись на колено, взял ее ледяную руку и поцеловал.

— Моя леди, я соболезную вашей утрате, — сказал он. — Если я могу что-нибудь сделать, только скажите.

Она отняла свою руку. Отвернувшись, так что он не мог видеть ее изменившееся от горя лицо, леди Петронилла со стоном воскликнула:

— Верните его!

Жосс приблизился к ней. Неужели она лишилась рассудка? Рыцарь мягко заговорил:

— Этого я не могу сделать, леди.

Она покачала головой.

— Я знаю, сэр рыцарь. Знаю. — Женщина горько вздохнула.

— Постарайтесь утешиться хотя бы тем, что он почти не почувствовал боли, — сказал Жосс. Этого было мало, он знал, но скорбящие вдовы когда-то находили успокоение в этих словах; рыцарь сам много раз повторял это ни к чему не обязывающее замечание. — Рана глубока, и смерть, по-видимому, наступила мгновенно.

Жосс не был уверен в этом, но если притворная уверенность поможет вдове, остальное едва ли имеет значение.

— Почти не почувствовал боли, — повторила она. Наступило молчание, а потом леди Петронилла сказала: — Как мало вы понимаете!

«Ах!»

— Что вы хотите сказать, моя леди?

Он встретил взгляд ее покрасневших глаз.

— Этот дом всегда был наполнен болью, — проговорила она. — И хотя мой муж лежит мертвый, эта боль никогда не утихнет.

Для вдовы это были странные слова. Она имела в виду, что смерть Тобиаса стала причиной боли? «Может быть», — подумал Жосс в недоумении, но фраза прозвучала совсем не так. Петронилла словно упоминала о какой-то другой печали, длящейся постоянно, непрекращающейся, о чем-то, что было непременной частью ее жизни.

Стараясь успокоить вдову — самый черствый человек на земле, несомненно, попытался бы утешить ее, эту мертвенно-бледную, опустошенную горем женщину с таким состарившимся лицом, — Жосс сказал:

— Леди, в вашем доме была радость! Как же так — я своими собственными глазами видел любовь между вами и Тобиасом. Почему вы говорите о боли?

Петронилла словно пожалела о своих словах: она сделала явную попытку смягчить их. Со страдальческой улыбкой, которая на ее лице выглядела еще более страшно, чем выражение отчаяния, она ответила:

— Как же вы правы, сэр Жосс! В самом деле, Тобиас и я были счастливы. Боль в его… — Она быстро взглянула на тело мужа, зажмурила глаза, потом прошептала: — Боль лежит здесь, у наших ног.

Она почти убедила его. Жосс поверил бы ей и больше не думал бы о ее странных словах, но неожиданно в его сознании всплыла вереница мыслей. Осторожно оглядевшись по сторонам, чтобы удостовериться, что они одни, он тихо сказал:

— Леди Петронилла, я полагаю, когда мы виделись в последний раз, вы сказали мне неправду. Вам бы хотелось, чтобы сказанное вами было правдой, но это не так.

Никакого ответа.

— Леди! — настойчиво произнес он. — Не будет ли облегчением снять это бремя с плеч?

Она опустила голову и сдавленным голосом спросила:

— Сэр рыцарь, что вы себе позволяете?

Если она была не готова беседовать начистоту, этого нельзя было сказать о Жоссе.

— Вы говорили мне, — начал он, предусмотрительно понизив голос, — что Тобиас сошел с «пути, на котором растратил юность». Этого от него требовала заключенная вами сделка. Он должен был стать идеальным мужем, достойным уважения настолько, насколько это подобает мужчине, вступающему в брак с такой дамой, как вы. И это, моя леди, было ложью.

Она снова не проронила ни звука.

— Не правда ли? — спросил он громким шепотом.

Петронилла повернулась к нему.

— Хорошо, да! — прошипела она в ответ. — Теперь вы довольны? Вам угодно видеть мое унижение, так же как и мое горе? Какой позор, сэр рыцарь! Какой позор!

«Унижение» было не тем словом, которое он бы использовал. Настаивая лишь на том, чтобы выяснить все, что нужно было узнать, он осторожно продолжал:

— Я знаю, что Тобиас часто посещал Великий лес. Я видел его там дважды. Он не делал никакого секрета из того, что предпочитает опушки леса, где его сокол может полетать. Но это была просто отговорка, не так ли? — Жоссу вдруг захотелось дотронуться до вдовы, дать ей какое-то утешение прикосновением, несмотря на этот допрос. — Он был в одной связке с Хаммом Робинсоном, ведь так? Хаммом и его приятелями-ворами, Юэном Ашером и Сифом Миллером. Эта троица рисковала, делала всю грязную работу и передавала Тобиасу для продажи ценные вещи, которые они находили. Ведь это правда, Петронилла?

Пока рыцарь говорил, она смотрела на него с открытым ртом, в безмолвном изумлении. Жосс мрачно подумал, что она собирается отрицать все это, скажет, что он заблуждается. Что тогда делать дальше?

Ледяным тоном она ответила:

— Я никогда ничего не слышала ни об одном из этих людей.

Что ж, у Тобиаса не было никаких причин упоминать их имена. Но, с другой стороны, Петронилла говорила так убедительно! Жосс мог поклясться, что она говорит правду! С ясным ощущением, что мчится в тупик, он все же продолжал:

— Может быть и нет, но все равно, леди, я не сомневаюсь, что Тобиас знал их. Как бы там ни было… — Он уже не был так уверен в собственной правоте. — Я мог бы доказать это, я знаю, что мог бы! И, вероятно, все еще могу. Должен быть способ отыскать предметы, которые они взяли из леса и…

Петронилла не дала ему закончить. Глубокое презрение сделало ее голос грубым. Она проговорила:

— Мой муж никогда не имел дел с мелкими воришками! — В бешенстве остановив на Жоссе взгляд, Петронилла продолжала: — Ради Бога, сэр рыцарь, он женился на богатой женщине. Что могло заставить его тайком торговать безделушками?

Это был хороший вопрос. Сосредоточенно нахмурившись, Жосс ответил:

— Знаете, я едва ли назвал бы это… безделушками…

И снова она перебила.

— Как вы можете?! — закричала она. Ее тонкие руки сплелись в порыве отчаяния. — Тело моего мужа еще не остыло, а вы здесь стоите и обвиняете его в преступлении, больше подходящем для простолюдинов, чем для прекрасного благородного юноши, каким он был!

Жосс склонил голову.

«Несчастная женщина, — подумал рыцарь, — она потрясена. Ужасное событие этого утра все еще довлеет над ней. И вот появляюсь я с моими мелкими обвинениями, думая о деле, которое для любого, кроме меня, должно показаться просто чепухой в сравнении с горем».

Почувствовав себя виноватым, Жосс поднял глаза и проговорил:

— Леди, простите меня. Мои замечания неуместны. Это дело может подождать до тех пор, пока… — Нет. Он не должен даже говорить об этом. Вложив в голос всю искренность, на которую был способен, он мягко продолжил: — Петронилла, я приехал, чтобы помочь вам. Скажите мне, если вам угодно, что я могу сделать?

Она пристально смотрела на него. Через открытую дверь на женщину падал свет, и рыцарь мог ясно рассмотреть ее лицо. Гневное, оскорбленное выражение медленно менялось, и в какой-то миг она вдруг превратилась в гордую и высокомерную знатную леди, которая с достоинством несет свою боль.

— Благодарю вас, сэр рыцарь, — отвечала она. — Здесь есть дела, с которыми я должна справиться, и решения, которые нужно будет принять…

Ее голос стал прерываться, и, наконец, Петронилла умолкла. Ее взгляд, словно влекомый необоримой силой, вернулся к телу Тобиаса. Тихо всхлипнув, она опустилась на колени, пышные юбки большими складками легли вокруг нее. Нежно прикоснувшись, словно мать к лицу спящего ребенка, она погладила густые волосы над поврежденным лбом.

— Он мертв, — прошептала она. — Мертв.

Затем, ниже склонившись над трупом, начала рыдать.

Какое-то время Жосс слушал эти разрывающие сердце звуки, затем, приблизившись к Петронилле, крепко взял ее за плечи и поднял на ноги.

— Леди, вы должны быть мужественны, — сказал он. — Давайте присядем здесь. Может, послать за каким-нибудь укрепляющим напитком, который дал бы вам силы справиться со всем, что придется вынести?

Она позволила рыцарю увести ее на несколько шагов от того места, где лежал Тобиас. Потом, обернувшись, пробормотала:

— Я не хочу покидать его.

— Вам не нужно этого делать, леди, — ответил Жосс, — мы останемся поблизости и…

Словно не слыша его, Петронилла сказала:

— Он не может покинуть меня сейчас. Он должен оставаться здесь, в моей зале, а я все время буду находиться в его веселой компании.

Ужас охватил Жосса — пугающее ощущение, что неожиданно он прикоснулся к безумию.

— О нем должны позаботиться, Петронилла, — мягко возразил Жосс. — Он не может оставаться здесь долго. Это не… — Рыцарь искал подходящее, более выразительное слово, но вскоре бросил поиски и вяло закончил: — Это не годится.

Петронилла все еще смотрела на Тобиаса и вдруг тихонько запела. Бледная улыбка осветила ее лицо.

— Пойдемте, мы подумаем вместе, где он должен быть похоронен, — быстро заговорил рыцарь. — Где-нибудь поблизости, как вы думаете? Чтобы вы могли часто бывать там и вспоминать ваши счастливые времена. Или…

Внезапно она замолкла и стремительно обернулась. Теперь все ее внимание было сосредоточено на Жоссе.

— Счастливые времена? — повторила Петронилла. Ее лицо выдавало какую-то яростную внутреннюю борьбу: она начала говорить, затем остановилась. Но когда неведомое чувство вновь обожгло ее, слова, которые она старалась удержать, полились потоком: — В этом доме была боль! — воскликнула она. — Я говорила вам это! — приблизив свое лицо к рыцарю, она продолжала: — Вы сказали, что знаете: мой муж посещал Великий лес, и вы спрашивали меня, почему. Вы хотите знать? Хотите?! — выпалила она. — Что ж, сэр рыцарь, вы узнаете! Я скажу вам, что он делал в лесу.

Она остановилась, внезапно сделав глубокий резкий вдох. Словно собираясь с силами, на несколько секунд закрыла глаза и соединила руки на груди, как будто в беззвучной молитве.

Затем абсолютно спокойно продолжала:

— Он был с женщиной. Юной и страстной женщиной, чья мягкая плоть уступила его нежным ласкам, чье влажное тело тянулось навстречу ему, чьи полные губы целовали его жаждущие уста… — Горестное рыдание вырвалось у нее, пошатнув хрупкое спокойствие. Она продолжала, перейдя на шепот: — Прекрасная женщина, способная дать ему ту страсть, которую он не получал от меня.

Жосс был потрясен до глубины души. Неужели она была права? Могла ли она знать наверняка? Он спросил:

— Как вы можете быть так уверены?

Ее лицо приняло лукавое выражение.

— Вы забыли, — ответила она. — Вы спрашивали меня, продолжаю ли я следить за ним, и я сказала…

— Вы сказали, что иногда, — закончил Жосс за нее.

Боже мой! Бедная, несчастная душа! Неужели все это время она знала, что муж ей изменяет? Неужели предубеждение Жосса, заранее решившего, что Тобиас был в одной связке с Хаммом Робинсоном, заставило неверно истолковать ее слова? Поверить, что она считала своего мужа вором, когда на самом деле единственное преступление этого красивого и привлекательного юноши в том, что он был не в состоянии устоять против прелестного личика?

«Я заблуждался, — подумал Жосс, и чувство вины вновь захлестнуло его. — И лишь из-за того, что я заблуждался, этот человек лежит мертвый в своем собственном доме. — Он бросил быстрый взгляд на Петрониллу. — Если бы я догадался раньше, — ругал он себя, — тогда, быть может, я поговорил бы с Тобиасом, убедил его в безрассудстве его поведения. Сказал бы ему, что нужно разорвать любовные цепи, которые держат его, и быть честным с женой. Верным своему обещанию. Но я этого не сделал».

Жосс обратился к Петронилле, хотя едва ли его вопрос был уместен:

— С кем же он встречался в лесу?

Петронилла выглядела удивленной.

— Вы спрашиваете меня, сэр рыцарь? При всей вашей сообразительности вы не выяснили этого?

Он покачал головой.

— Нет.

Слабая улыбка на мгновение изогнула ее тонкие губы.

— Я говорила вам — разве нет? — что Тобиаса воспитывала старая тетка?

— Да.

— Так вот. Эта тетка жила убогой жизнью скаредной старухи, единственным бриллиантом, сиявшим в ее доме, была служанка. Бриллиантом, который и сама она наверняка ценила. Девушка была юной и жизнерадостной, она обычно пела, когда выполняла свою работу, даже несмотря на то, что ее труд от рассвета до заката был тяжел, а старуха скупа на похвалу; любой мог бы подумать, что у юной служанки немного причин для песен. — Еще один вздох. — Естественно, Тобиасу она казалась неотразимой, а он был таким же для нее. Они влюбились друг в друга и стали любовниками. Прошло время, тетка заболела и, возможно, в неком порыве раскаяния за свои недобрые дела решила совершить паломничество за святой водой. Девушка привезла ее в аббатство Хокенли, где, когда Господу было угодно, Он забрал старуху к себе. — Еще одна мимолетная улыбка. — Разумеется, каждый был рад распрощаться с ней; и если даже у какой-нибудь милосердной души были добрые мысли о старухе, они упорхнули прочь через окно, как только зачитали ее завещание. Она не оставила Тобиасу ни гроша, как и другим, ухаживавшим за ней. Она оставила все свое состояние этому проклятому аббатству.

Но Жосс едва ли слушал ее. Он вспоминал. В его голове звучал голос аббатисы Элевайз:

— …она появилась здесь, сопровождая свою хозяйку… Когда хозяйка скончалась, Эсиллт некуда было идти.

— Он был влюблен в Эсиллт! — воскликнул рыцарь. — Это она была служанкой его пожилой тети, ведь так? Тобиас ходил в лес, чтобы увидеться с любовью своей юности, которую он так и не смог забыть! — Захваченный милой романтической картиной, рыцарь не подумал о том, что Петронилле едва ли все это покажется милым. Жосс поспешно сказал: — Леди, простите меня, на какой-то миг я забыл, что мы говорим о вашем супруге. Он, конечно, обманывал вас, был неверным мужем и лжецом, а это грех, тяжкий грех как против священных законов, так и против вас, леди.

Но Петронилла не слышала его. Она напевала себе под нос какую-то некстати веселую песенку, и Жоссу вдруг показалось, что он знает ее, хотя одному Богу известно, откуда:

— Он любовь подарил, щебет птиц возвестил, по весне он меня полюбил, — звучал безжизненный сухой голос.

Петронилла посмотрела на Жосса.

— Она пела это ему, вот так, и я слышала, как он тоже пел эту песенку, когда думал, что я его не слышу. Но я слышала. И понимала, что Тобиас снова был с ней. — Слезы струились по лицу вдовы, приобретшему пепельный оттенок. — Он обещал, — шепотом продолжала она, — после того как в последний раз был с ней, обещал… — Петронилла схватила рукав Жосса. — Он правда любил меня, знаете, действительно любил, и, когда я сказала, что он должен прекратить видеться с той девушкой или с кем бы то ни было, иначе я выгоню его, он обещал, что не будет… — Неожиданно черты ее лица смягчились. — Я не смогла бы выгнать его, несмотря ни на что. Я любила его слишком сильно.

Жосс погладил руку, вцепившуюся в его рукав.

— Я понимаю, леди.

Все стало совершенно ясно. Жена, будучи значительно старше мужа и зная его натуру, попыталась привязать его к себе с помощью сделки. Но все ее ухищрения привели лишь к подтверждению того, что он не способен соблюдать условия. Он нарушал их, а когда оказывался пойман с поличным, клялся исправиться — и вновь поддавался искушению вернуться к нежно любящей, сияющей от счастья юной девушке, которая его ожидала.

Любил ли на самом деле Тобиас Петрониллу? Видел ли в ней женщину — в конце концов, жену — а не только богатую покровительницу?

Сейчас это представлялось столь же сомнительным, сколь и раньше.

Но потом Жосс вспомнил лицо юноши, когда тот смотрел на свою жену, улыбался ей с такой нежностью, когда рассказывал, как он утешал ее после смерти отца и как они вместе с удовольствием обустраивали дом ее покойного отца.

«Я не знаю, — признался рыцарь самому себе. — Я просто не знаю».

— Сегодня утром он сказал мне, что опять был с ней, — тихо продолжала Петронилла. — Он едва вошел, а я уже поняла, что он ездил верхом этим холодным ранним утром. Он позвал меня за стол, чтобы позавтракать, и я заметила, как светится от счастья его лицо. — Петронилла всхлипнула, чувства душили ее. Затем, после короткой паузы, она продолжала: — Бесконечный ужас овладел мной, и я воскликнула: «О Тобиас, скажи мне, что это неправда! Скажи мне, что я ошибаюсь, что ты не был с ней!» Сначала он клялся, и я поверила ему, поверила, что все хорошо, поэтому бросилась в его объятия и прижалась к нему, и… о… и я… он… — Несколько мгновений она не могла продолжать. Затем, словно поняла, что должна, сказала с трогательным достоинством: — Он не ответил на мои объятия. Он пытался, но его руки словно оцепенели, и он отстранял свое прекрасное тело от меня! Как будто, несмотря на все усилия, не мог удержаться и сравнивал мои кости с роскошью ее теплых, мягких форм. И, почувствовав мое желание, не был способен обращаться со мной так же, как с ней. И тогда я все поняла.

Слезы уже намочили ткань ее темного платья на груди, но она не пыталась вытереть их. Жосс подумал, что остановить их было бы для нее не легче, чем оторваться от земли и полететь.

— Моя леди, я так сожалею, — бормотал он.

Она взглянула на него.

— Благодарю вас, — ответила она. — Я осмелюсь утверждать, что это достаточный повод для печали… — Она вздохнула. — Я не смогла сдержаться, сэр рыцарь. Все эти нарушенные обещания, все эти отлучки, когда он искал наслаждения с ней, а теперь — о, теперь! — он отворачивался от меня! — Она с запозданием достала из рукава крошечный кусок тонкой ткани и, хотя лоскут явно не мог справиться с задачей, начала промокать им глаза, нос, лицо. — Когда он покинул мои объятия и направился вниз по ступенькам, я подняла подставку для ног, что стояла под столом, и ударила его.

— Ударили прямо по затылку, — тихо проговорил Жосс. — Да, леди. Я знаю.

Ее неподвижный взгляд был прикован к рыцарю.

— Я убила его, — сказала она. — Так ведь, сэр рыцарь? Убила любовь моей жизни, потому что он не был честным.

Наступило долгое молчание. Жосс смотрел на мертвого мужчину, лежавшего у его ног, затем украдкой поднял глаза на искаженное болью лицо его вдовы.

Она страдала. Безутешная душа. Она будет страдать и дальше, лишившись красивого молодого мужа, и всю свою жизнь станет в одиночестве оплакивать его. Но вместе с горем она будет ощущать и вину. Удар по затылку, возможно, не убил его, но стал причиной страшного падения на угол ступени. Без сомнений, достаточно оснований, чтобы чувство вины стало невыносимым, поглотило ее душу, разум и, в конце концов, тело.

В самом деле, она была достаточно наказана.

На мгновение Жосс представил, что стало бы с ней, если бы он исполнил свой долг — вызвал шерифа. Арест, тюремное заключение, суд, и, если ее признают виновной, после ужасных долгих дней, проведенных в какой-нибудь грязной тюрьме, однажды солнечным утром ее выведут и повесят.

Нет.

Это немыслимо. А кроме того, не вернет Тобиаса.

Пока Петронилла тихо рассказывала о происшедшем, Жосс стоял слева от нее. Теперь с показной нарочитостью он начал дергать себя за правое ухо.

— Боже мой, — произнес он довольно громко, — мое правое ухо!

Через какое-то время Петронилла повернулась, чтобы взглянуть на него.

— Что с вами, сэр рыцарь?

Жосс посмотрел ей в глаза и выдержал ее пристальный взгляд, не позволяя ей отвернуться. Затем произнес очень старательно:

— Странно, но я что-то плохо слышу правым ухом. Вы знаете, леди, я не смог расслышать ни одного вашего слова с того момента, как вы вошли в залу и поблагодарили меня за приезд.

Она была поражена.

— Но… — начала Петронилла.

Он поднял руку.

— Нет, — мягко перебил ее рыцарь. — Леди, пусть все останется так.

На какой-то миг горе, потрясение и ужас исчезли с ее лица, и она стала выглядеть, как, наверно, выглядела много лет назад, до того как в ней проснулась роковая любовь к Тобиасу. Она прошептала:

— О, сэр Жосс! Есть еще в мире доброта…

Подалась вперед и легким поцелуем коснулась щеки Жосса.

Потом, расправив плечи и излучая достоинство, повернулась, пересекла залу и скрылась за дверью своей комнаты.

* * *

После ее ухода Жосс долго стоял в зале, задумчиво глядя на тело Тобиаса.

Затем тоже быстро вышел.

Оказавшись в теплых лучах вечернего солнца, он позвал Пола и, когда тот появился возле лестницы, сказал ему, что Дюран скончался в результате падения с лестницы и что из-за летней жары Полу следует поспешить, чтобы тело было как можно скорее положено в гроб и похоронено.

Хотя было достаточно поздно, Жосс решил вернуться в Хокенли. Он устал, проголодался, ему предстоял долгий путь, но тем не менее он счел, что уехать предпочтительнее, чем остаться.

Рыцарь согласился бы и на худшие условия, лишь бы только сбежать от тела и безутешной вдовы, которых он только что оставил.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда Жосс вернулся, аббатство Хокенли было погружено в полную темноту, что, принимая во внимание поздний час, едва ли было удивительно. Спустившись в долину, он расседлал Горация, стреножил его, чтобы тот не мог уйти далеко, затем, похлопав коня по крупу, пустил его на сочную зелень небольшого луга.

Потом рыцарь направился прямо к лежаку, который в спешке покинул, казалось, так давно. Повертевшись некоторое время, чтобы устроиться поудобнее, он закрыл глаза и вскоре крепко заснул.

Разбудивший рыцаря брат Савл предстал перед ним с хлебом, куском соленого сыра и кружкой некрепкого эля.

— Вы вернулись поздно ночью, сэр Жосс, — сказал он, когда рыцарь принялся за еду.

— Да.

— Вашего коня я отвел в конюшню аббатства, — продолжал Савл, — а там сестра Марта снова исполнит любой его каприз.

Жосс улыбнулся.

— Эта женщина умеет ладить с лошадьми.

— И особенно любит вашу, — согласился Савл.

— Спасибо, Савл, — сказал Жосс, — и за то, что позаботился о старине Горации, и за то, что принес мне завтрак.

Савл склонил голову в знак признательности.

— Сэр Жосс, я также принес сообщение от аббатисы. Она спрашивает: когда вы будете готовы, не могли бы вы…

— …прийти и увидеться с ней, — закончил Жосс, поднимаясь и стряхивая крошки. — Да, Савл. Конечно.

Рыцарь нашел аббатису за столом в ее комнате. Она подняла голову, ее лицо выражало сочувствие.

— Вы выглядите уставшим, — заметила Элевайз.

— Так и есть, — ответил он, усмехнувшись. Затем, став серьезным, рассказал ей о том, что случилось в доме Дюранов.

— Тобиас мертв! — прошептала она. — Из-за такой нелепой случайности!

Всю дорогу домой прошлой ночью Жосс решал, следует ли ему рассказать аббатисе всю правду. Теперь, глядя на нее, эту мудрую, чуткую женщину, с которой они пережили так много, он решил, что не позволит ей и дальше верить лжи.

Поэтому он рассказал, как умер Тобиас Дюран.

Элевайз молчала, и у Жосса появилось странное чувство, что у него отняли нечто очень важное. Как будто все это время он ждал от аббатисы одобрения своих действий — сокрытия причастности Петрониллы к этой смерти.

Словно он нуждался в этом одобрении.

Но, спустя некоторое время, когда молчание уже показалось Жоссу неловким, Элевайз ответила:

— Это показывает, сэр Жосс — не так ли? — как неразумно разрешать необученным собакам путаться в ногах у человека на верхней ступеньке его собственной лестницы.

Итак, рыцарь получил одобрение, которого желал.

* * *

Потом Жосс рассказал аббатисе о роли Эсиллт.

— Любовница! — ахнула она изумленно. — Боже мой, Жосс, почему мы… прошу прощения, почему я не подумала об этом? Юная девушка, такая, как она — привлекательная, статная, беспечная — что ж, разумеется, она была собой, ведь она любила и твердо знала, что любима. И вместе с ним там, в лесу, она… — Внезапно, аббатиса запнулась и с легким румянцем закончила: — Однако лучше не думать об этом, раз несчастный Тобиас мертв.

— Это милосердно, аббатиса, думать о нем с добротой, хотя он согрешил, — заметил Жосс.

Она посмотрела на рыцаря.

— Кто мы, чтобы судить? — возразила аббатиса. — И, по правде сказать, он дорого заплатил за свой грех. — Она покачала головой. — Слишком дорого… — Вдруг Элевайз замолчала, а потом в ужасе прошептала: — Эсиллт знает, что он мертв?

— Господи! — У Жосса вырвалось проклятие. — Прошу прощения, аббатиса. Я не хотел вас оскорбить…

Нахмуренная и озабоченная, она отмахнулась от его извинений.

— Я знаю это, Жосс. Знаю. Она — Эсиллт — вчера отсутствовала и, насколько мне известно, еще не вернулась. Сестра Эмануэль глубоко обеспокоена ее поведением, как, впрочем, и я. — Аббатиса одарила Жосса мимолетной нежной улыбкой. — Можно мне попросить вас еще об одном одолжении: чтобы вы пошли и поискали ее?

— Конечно. — Он улыбнулся в ответ.

— Конечно же и я помогу, — сказала она, поднимаясь. — Как только мы отслужим Час шестой, я отправлюсь вслед за вами.

* * *

Жосс, которому не нужно было ждать, пока закончится Час шестой, начал поиски Эсиллт тотчас же.

«Они встречались в лесу, эти двое влюбленных, — думал он, выходя из ворот аббатства, — на какой-нибудь поляне, возможно, не очень далеко, только чтобы скрыться от посторонних глаз».

И…

В конце концов ему не пришлось возвращаться в лес. По узкой тропинке, что огибала аббатство и вела к задним воротам, медленно шла Эсиллт.

Жосс вернулся к главному входу, развернулся и пошел без особой спешки: девушке понадобится больше времени, чтобы добраться до дома для престарелых, чем ему. Возле дальнего конца больничного покоя он остановился и стал наблюдать за задними воротами. Толстые стены надежно скрывали его.

Через несколько секунд появилась Эсиллт.

Она шла медленно, словно во сне. Голова девушки была опущена, поэтому он не мог видеть ее лица, но весь ее облик говорил о глубоком отчаянии и унынии.

Когда она поравнялась с больничным покоем, рыцарь вышел из своего укрытия и направился следом за ней. Услышав его шаги, Эсиллт подняла голову.

— Здравствуйте, сэр Жосс, — проговорила она. Ее голос звучал непривычно тихо.

— Здравствуй, Эсиллт.

Вместе они подошли к дверям дома для престарелых.

— Вы пришли, чтобы повидать моих старичков? — спросила она, и на мгновение вспыхнул слабый отсвет ее прежней жизнерадостности. — Вы обещали, что придете. А честный человек не нарушает свое слово, пока он в состоянии его сдержать.

Судорога исказила ее лицо.

— Я не забыл, — ответил он. — Я приду, Эсиллт, но не сегодня. А сейчас мне нужно поговорить с тобой.

Рыцарь взял девушку за руку, они подошли к согретым солнцем каменным скамьям и сели. Он ласково начал:

— Эсиллт, я приехал из дома Тобиаса. Я знаю о том… знаю, кем вы были друг для друга.

Она медленно кивнула.

— Да, — и затем повторила: — Кем мы были друг для друга. — Ее взгляд устремился на рыцаря. — О, добрый, милостивый Боже, значит, я была права!

Жосс обнял ее.

— Права в чем, милое дитя?

— Он мертв. Да?

Как можно мягче Жосс ответил:

— Да, Эсиллт. Боюсь, что да.

— Как это вышло?

— Несчастный случай. Одна из гончих бросилась ему под ноги, он упал и ударился головой.

Она засмеялась едва слышно и горько.

— Эти гончие! Я часто говорила ему, что их надо лучше дрессировать, они всегда… — Но, словно осознав, что это уже не имеет значения, она умолкла. Потом сказала: — Я знала. Когда он не пришел прошлой ночью, я знала.

— Вы были настолько близки? — спросил Жосс с некоторым удивлением.

— Да. Поймите, ничто иное не удержало бы его! Ничто и никогда.

— Только смерть, — тихо проговорил он.

— Только смерть.

Он ждал, точно зная, что произойдет дальше. Действительно, через какое-то время, когда Эсиллт осознала случившееся и начала понимать, что с этого момента ей придется встретиться лицом к лицу с жизнью, в которой не будет Тобиаса, силы начали покидать ее. Сраженная, она повисла на руках Жосса и зарыдала так, словно никогда уже не сможет остановиться.

* * *

Но, как всегда бывает, через некоторое время Эсиллт затихла.

А позже она рассказала все Жоссу, потому что единственное, чего она хотела и единственное, что могла делать, — это говорить о Тобиасе.

Многое рыцарь уже знал, но было нечто, о чем он даже не догадывался.

Слушая ее, Жосс подумал: существует лишь одна вещь, которая может дать ей хотя бы слабое утешение после смерти ее возлюбленного. Теперь уже ничто не причинит ему вреда, он вне досягаемости земного правосудия и наказания, и Эсиллт может сознаться, что Тобиас Дюран убил Юэна Ашера.

И что тогда, глубокой ночью в полнолуние, когда она выскочила из леса прямо на Жосса и аббатису — в крови, полураздетая, она бежала из тайного места, которое Тобиас нашел для них.

— Мы занимались любовью, — сказала она Жоссу, и это воспоминание вызвало в ней слабый огонек радости. — Мы были едины и так очарованы друг другом, что даже не слышали, как Юэн бежал в нашу сторону, продираясь через кустарник, и заметили его, только когда он оказался почти над нами. Тогда Тобиас вскочил на ноги, совсем обнаженный, такой мужественный и гордый, а этот Юэн и говорит: «Тобиас Дюран, вот те на! Что это вы здесь делаете?»

— Откуда они знали друг друга? — спросил Жосс.

Опять мимолетная улыбка.

— Когда-то Юэн продал Тобиасу сокола, но птица заболела и сдохла.

— А…

— Тогда Тобиас выхватил свой кинжал и убил его, — снова звучал ее тихий голос. — Он должен был убить его, понимаете, — убежденно продолжала Эсиллт, — потому что иначе он все рассказал бы ей, Петронилле. А Тобиас не хотел этого.

— Это едва ли удивительно, — усмехнулся Жосс. — Смышленый человек вроде Тобиаса не зарежет гусыню, несущую золотые яйца.

Несколько секунд Эсиллт молчала, стараясь понять смысл его слов, потом, повернувшись к нему, ответила:

— Нет, сэр Жосс. Вы ошибаетесь. Тобиасу нравилось быть мужем богатой женщины, конечно, нравилось. Как и любому другому, выросшему в такой жалкой нищете. Но он не хотел, чтобы Юэн Ашер рассказал обо всем Петронилле, потому что боялся обидеть ее.

— Ты хочешь уверить меня, — медленно проговорил Жосс, — что Тобиас беспокоился о жене?

— О да, — просто ответила Эсиллт. — у него было любящее сердце, у Тобиаса. В нем было место для нас обеих, для нее и для меня, только она не понимала этого.

— Нет, не понимала, — пробормотал рыцарь.

— Что?

Поскольку его замечание не было предназначено для ушей Эсиллт, он ответил:

— Нет, ничего.

* * *

Некоторое время они продолжали сидеть на каменной скамье. Рыцарь все еще обнимал девушку одной рукой. Сейчас Эсиллт, казалось, несколько успокоилась, и это побудило Жосса спросить, что она будет делать дальше.

— Наверное, пойду в Тонбридж, чтобы рассказать все шерифу Пелему. Может, он выпустит Сифа Миллера. У меня больше нет причин хранить тайну, ведь Тобиас уже вне власти закона. — На миг ее лицо омрачилось, но затем, быстро овладев собой, она улыбнулась. — Конечно, вряд ли здешний люд поблагодарит меня за освобождение Сифа. Всем здесь стало лучше с тех пор, как эти трое, Хамм, Юэн и Сиф, убрались с дороги. И все же, — она вздохнула, — нельзя же казнить человека только за то, что он негодяй и всем досаждает, правда?

— Нельзя, — согласился Жосс. — В таком случае в этом государстве на каждой виселице болтались бы повешенные.

Эта была неудачная шутка, но Эсиллт любезно посмеялась.

После паузы рыцарь продолжил:

— По правде, я хотел знать, что ты будешь делать прямо сейчас, в эту минуту? То есть, как ты собираешься распорядиться своей жизнью?

— Это сложный вопрос, сэр рыцарь. Даже не знаю.

— Тебя ценят здесь, в аббатстве, — заметил он.

— Вы думаете, мне надо стать монахиней?

— Нет, Эсиллт, Боже упаси! Конечно же нет! — воскликнул он. Сейчас ее смех зазвучал почти так же, как прежде. — Я имел в виду, что ты могла бы остаться здесь, чтобы и дальше заботиться о своих милых старичках.

Она порывисто вздохнула.

— Остаться здесь! Без него! О нет, я не думаю, что смогу.

— Моя славная девочка, — ласково заговорил Жосс. — Ты будешь тосковать по нему везде, где бы ты ни была. Но здесь, несмотря на то, что воспоминания будут более мучительными, ты будешь заниматься полезной работой и даже более того, работой, к которой у тебя, похоже, исключительная способность. Не станет ли это утешением — быть нужной? — Жосс прижал ее к себе. — И к тому же здесь ты будешь окружена знакомыми дружескими лицами, что поможет в горе.

— Они останутся моими друзьями? — изумленно спросила Эсиллт, немного отстранившись и с недоверием глядя на рыцаря. — Даже когда узнают, что я сделала?

— Да, дитя, — он легонько встряхнул ее. — Много хороших монахинь, несмотря на все то, что ты можешь подумать, в глубине души, возможно, прячут воспоминания о давней любви, даже о страсти. Скорее всего некоторые из них поймут. Я не верю, что они осудят тебя, ведь сам Господь Бог, которому они поклоняются и служат, учит нас любить друг друга. И хотя я знаю, что аббатиса порой выглядит и даже ведет себя подобно разъяренному льву, могу уверить тебя: у нее доброе сердце, и ее душа с радостью прощает.

Эсиллт внимательно посмотрела на Жосса.

— Вы говорите так, потому что знаете, — пробормотала она.

— Что? Что ты сказала?

Наконец девушка улыбнулась от всего сердца, и на ее щеках вновь появились ямочки. Рассмеявшись, она ответила:

— Нет, ничего.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Прошло много времени, прежде чем Жосс вернулся в аббатство Хокенли.

Оба убийства были раскрыты, и у него больше не было предлога для посещений. А возможность навестить аббатису просто ради дружеской беседы после той ночи в лесу приводила его в замешательство.

«Мы не были самими собой, — то и дело убеждал он себя. — Мы были одурманены против воли. Вряд ли мы должны отвечать за все, что говорили или делали под влиянием того зелья».

Но, несмотря на все свое благоразумие, Жоссу было тяжело выбросить из головы образ женщины с рыжеватыми вьющимися волосами, неожиданно показавшейся такой юной; кожа на ее шее была такой гладкой, и она прижалась к нему бедрами так, словно уже много лет была его женой…

Рыцарь отбыл во Францию, приехал в Аквин и гостил у своих родных до самого октября, чтобы отпраздновать окончание сбора урожая яблок и насладиться вместе с ними несколькими днями праздности, которые они позволили себе после тяжелого труда.

Однажды вечером после затянувшегося застолья, во время которого было подано слишком много сидра, Жосс сидел рядом со своей невесткой Мари и вдруг понял, что постоянно рассказывает ей об аббатстве Хокенли и аббатисе.

— Строгая женщина, — заметила Мари, когда его нескончаемые воспоминания наконец подошли к концу и она смогла вставить слово.

— Строгая? Нет! — воскликнул он в порыве неосознанного протеста. Но, подумав, решил, что, возможно, именно так аббатиса и выглядела в глазах тех, кто знал о ней понаслышке. — Ну, может, и правда, — поправился он. — Но в трудные времена хорошо иметь рядом такого человека.

— Вероятно, — согласилась Мари. Ребенок перестал сосать ее грудь и странно, по-взрослому тихо вздохнул. Мари взглянула на него с безграничной нежностью и любовью. — Наелась, ma petite? — спросила она ласково.

— Она прелестный ребенок, — сказал Жосс, кончиками пальцев поглаживая мягкие волосы на головке самой младшей племянницы. — Я так рад, что присутствовал при ее крещении.

— Как и следует хорошему дяде, — отозвалась Мари. Она подняла малышку к плечу и погладила маленькую спинку, младенец отрыгнул. — Ах, что за умница! Вот молодец, моя Мадолинка.

Крещение состоялось больше месяца назад. Воспоминание о нем заставило Жосса осознать, как долго он гостил у родных.

— Думаю, мне пора возвращаться в Англию, — сказал рыцарь. — Если я еще задержусь, путешествие наверняка будет более затруднительным.

Грязные, покрытые лужами дороги, больше похожие на болота, и вечная угроза осенних штормов над проливом не слишком его прельщали.

— Ты не останешься на Рождество? — спросила Мари.

Рождество! Господи, до него еще два месяца!

— Нет! — воскликнул он с горячностью. Потом, заметив, что поступил невежливо, добавил: — Поверь, Мари, ma cherie, искушение велико, но я хочу оказаться в собственном доме задолго до него.

Невестка бросила на него понимающий взгляд. Он прекрасно знал, что она многое могла бы сказать в ответ, но произнесла только: «Очень хорошо».

* * *

В необычайно теплые, солнечные дни поздней осени 1191 года Жосс возвращался в страну, которая уже начинала страдать из-за отсутствия короля.

В государство, у подданных которого зарождалось беспокойство. По крайней мере у тех из них, до кого доходили слухи, просачивавшиеся из самых верхних слоев общества.

На корабле по пути из Франции в Англию Жосс встретил купца, и едва между ними завязалась беседа, мужчина начал жаловаться:

— Противоречивые новости из Святой Земли, так говорят в высших кругах, — заметил попутчик. — Не удивлюсь, если платить за это придется всем нам. То победы, то поражения — так мне говорили.

— О, правда? — безучастно поинтересовался Жосс.

— Да. — Купец наклонился над перилами палубы, сменив положение, чтобы устроиться поудобнее. С юго-запада, против течения пролива, дул сильный ветер, и корабль прыгал, как бодрая лошадка. — Наш король Ричард, благослови его Бог, думал достичь большего, чем сумел, поэтому я склонен верить. — Он проворчал что-то, откашлялся и сплюнул в море. — Похоже, Акра до сих пор крепко стоит против нашего священного христианского войска.

Жосса занимала мысль, откуда этот человек разузнал обо всем. Даже если купец ведет дела при дворе, вряд ли он обладает магическими способностями угадывать, что происходит на другом конце мира. Или обладает? Но так или иначе Жоссу пришлось признать, что слова мужчины, как бы печально это ни было, весьма походили на истину.

— Король Ричард — великий воин и прекрасный военачальник, — отозвался рыцарь, стараясь, чтобы его фраза не прозвучала высокомерно. Путешествие через пролив могло, оказаться долгим и утомительным, и разумная доля слухов наверняка поможет скоротать время. Не стоит сразу же после отплытия так резко отказываться от беседы с единственным попутчиком.

— Да, да, я и не отрицаю этого, — нетерпеливо отозвался купец. — Но все-таки есть и другие дела, которыми король должен заниматься, разве нет? — Он бросил на Жосса хитрый взгляд. — Другие обязанности, если вы понимаете, о чем я толкую.

Жосс, разумеется, понимал.

— Вы имеете в виду женитьбу короля?

— Да, именно. Та иноземная красавица, говорят, из жаркой южной страны, где апельсины падают с деревьев прямо в руки, где солнце сжигает человеческую кожу дочерна и где женщины необузданные и страстные… — Он сглотнул и, овладев собой, продолжал спокойнее: — Так, по крайней мере, я слышал. Повезло старине королю Ричарду, скажу я вам.

Этот человек едва ли бывал в Наварре, подумал Жосс. Такое странное описание тамошнего народа совсем не соответствовало представлениям рыцаря.

— Говорят, королева Беренгария — одна из самых прекрасных женщин нашего времени, — осторожно заметил он.

— Да уж, так говорят о каждой венценосной королеве, — ответил купец. — Все-таки ради нашего доброго короля Ричарда будем надеяться, что на этот раз слухи верны, а?

— Конечно, — ответил Жосс.

Наступило недолгое и вполне дружеское молчание. Потом купец полез в большой мешок, стоявший у его ног, вынул оттуда фляжку и, откупорив ее, предложил Жоссу. Тот принял угощение с признательностью — на палубе становилось холодно, и ветер пригнал тучи колючих, заледеневших капелек дождя. Жосс выпил и почувствовал, как приятное тепло от крепкого напитка спускается по его горлу.

— Благодарю вас, — сказал он, возвращая фляжку купцу, который сделал более солидный глоток.

— За короля и королеву, — проговорил купец, поднимая фляжку. Он бросил взгляд на Жосса. — И за плод их брачной постели.

Жосс ответил с глубокой искренностью:

— Аминь.

— Давно не были в Англии? — спросил попутчик.

— Гм… Несколько недель.

— Тогда вы не знаете, что затевает братец короля, — заметил купец.

Внезапно зажегшийся в его глазах огонек намекал на то, что он горит желанием просветить своего несведущего попутчика.

— Вы говорите о принце Иоанне?

— Да, о нем.

— Что же он сделал?

Купец ухмыльнулся.

— Он решил, что король никогда не вернется, — последовал ответ. — Эти закадычные дружки, Иоанн и его единокровный брат Жоффруа, которого сделали архиепископом Йоркским, хотя, клянусь жизнью, я никогда не знал человека, менее пригодного для такой высокой церковной должности, никогда.

— Они плетут интриги — принц Иоанн и архиепископ? — Это была тревожная новость. — Я так понял, что король изгнал своего единокровного брата Жоффруа, запретив ему на вечные времена даже ступать на английскую землю.

— Да, так, и это было мудро. Знаете, он готовил такой же указ и насчет принца Иоанна, только мать, королева Алиенора, уговорила его смягчиться. — Купец чуть слышно вздохнул. — Не мое это дело сомневаться в решениях знатных и великих, но я спрашиваю себя: что у дорогой королевы было на уме, благослови Господь ее душу? Хотя материнская любовь не знает благоразумия, ведь так, сэр?

Жосс согласился, что, возможно, так оно и есть.

— И вот теперь архиепископ Жоффруа вернулся, не дождавшись позволения, и, похоже, толкует повсюду, что нелепо быть архиепископом города в стране, где не разрешено жить.

Да, подумал Жосс, это глупо. Но в свете тревожных известий как же прав был король Ричард, пытаясь удержать за пределами королевства коварных братьев, которые вечно суют нос не в свои дела. Особенно, когда он сам так далеко.

Жосс уже собирался попросить купца рассказать подробнее, что замышляют Жоффруа и Иоанн, но тот заговорил сам:

— Скажу вам, сам король споткнулся об эту лису Лоншана.

— Его регента? Подумать только! Что он сделал?

— Гордость вошла в его голову и застряла там крепко, как башмак в грязной канаве. Он ходит повсюду с презрительной миной на лице, как будто у него под носом всегда воняет. А может, так и есть, если поразмыслить хорошенько. — Купец захохотал, и Жосс присоединился к нему. — Наш дорогой принц Иоанн не единственный, кто находит его напыщенным и манерным.

— Боже мой, — пробормотал Жосс.

Купец захохотал опять. Его лающий смех вызвал ответные крики чаек, паривших поблизости.

— Вы, наверно, не слышали, что произошло между ними, Лоншаном и архиепископом, когда Жоффруа тайком вернулся в Англию? Остановите меня, если знаете, но это — славная история.

— Не слышал, — согласился Жосс. — Продолжайте.

Купец снова поменял положение, выбросив вперед ногу: качка корабля усиливалась.

— Что ж, дело было так. Когда архиепископ прибыл в Дувр, люди Лоншана поджидали его и, будучи надежными и верными слугами короля, без колебаний применили указ их отсутствующего господина. — Он ухмыльнулся. — С большим рвением, чем сам король Ричард мог бы пожелать, осмелюсь предположить! Они схватили архиепископа Жоффруа и бросили в Дуврскую тюрьму.

— Превосходный способ обращаться с архиепископом, — заметил Жосс с насмешливым неодобрением.

— Да, тут вы правы! А принц Иоанн без колебаний воспользовался этим для собственной выгоды. Притворился, что оскорблен, собрал епископов, судей и всех прочих на Чтение и убедил их, что это не дело Лоншана — так своевольно обращаться с единокровным братом короля и что его надо немедленно вызвать для объяснений и вышвырнуть с должности как можно быстрее.

— Он ушел? Лоншан ушел? — спросил Жосс.

Купец поднял палец. Очевидно, ему хотелось изложить эту историю по-своему, не торопясь и не забегая вперед.

— Подождите-ка, — сказал он, — я все расскажу вам. Лоншан, знаете ли, вовсе не дурак. У него свои шпионы, всем это известно, и его заранее предупредили, откуда ветер дует. Он заявил всем важным персонам на Чтении, что слишком болен для путешествия, а затем спрятался в Лондонском Тауэре. Епископы и все прочие решили, что его присутствиями не требуется для того, чтобы свести с ним счеты, что они и сделали. Свели с ним счеты, я имею в виду. Его выгнали, выставили за дверь, и нет ни единой души, кто бы пожалел об этом. Угадайте, что Лоншан тогда сделал? Ну-ка, угадайте! Клянусь, у вас не выйдет!

— Даже не буду пытаться, — ответил Жосс, усмехнувшись. — Расскажите.

Купец загоготал.

— Он просто-напросто сбежал из Англии, переодевшись женщиной! — воскликнул рассказчик. — Он, презирающий женский пол! Он настоящий коротышка, и из него получилась хорошенькая женщина, одетая с ног до головы в зеленый наряд!

Жосс обнаружил, что тоже смеется. Он видел Уильяма Лоншана совсем недолго, но мог представить его одетым в женское платье. Почти.

Веселье купца росло. Со смехом он продолжал:

— Только позвольте мне рассказать, что случилось дальше, дружище, и я дам вам возможность вставить слово.

— Сомневаюсь, что я смогу сравниться с вами, — заметил Жосс, но, кажется, купец его не слушал.

— Он добрался до Дувра, наша леди Лоншан, представьте, и начал заинтересованно глядеть по сторонам в поисках корабля, который доставит его во Францию. — Рассказ прервал новый взрыв хохота. — Представьте, стоит он на причале, смотрит туда и сюда, и тут появляется матрос! Только что из дальнего плавания, разумеется, страстно мечтающий о женщине, которая согрела бы его постель! И этот моряк обнимает Лоншана и говорит: «Привет, моя прелесть, не хочешь ли немного повеселиться?»

— Ха! — Жосс мог вообразить это. — И что он? Захотел повеселиться?

Купец ответил с притворным возмущением:

— Я совершенно уверен, что нет. Он совсем не такой, несмотря на все его скверные дела! — Затем, еще раз достав свою фляжку, попутчик ободряюще взглянул на Жосса и сказал: — А сейчас, сэр, ваша очередь. Расскажите мне, что нового во Франции.

* * *

Возвращение Жосса в Новый Уинноулендз стало поводом для торжества. Уилл и Элла, которые ожидали его давным-давно, потрудились на славу, чтобы радушный прием, оказанный хозяину, был безукоризненным. Более того, за время отсутствия рыцаря Уилл сумел убедить даже самых низкородных обитателей поместья в том, какой у них хороший хозяин. Жосс с удивлением обнаружил, что его радостно приветствовал каждый, кого он встречал.

Жосс сидел в своей собственной зале за кружкой превосходного меда Эллы в руке, поставив ноги на скамейку перед огромным пылающим очагом, и думал, что это замечательно — быть дома.

* * *

Он нанес визит вежливости общине в Хокенли за две недели до Рождества.

Сестра Марта вышла, чтобы забрать его коня, брат Майкл, перестав подметать, поднял голову и перекинулся с ним парой слов, брат Савл, издалека заприметив Жосса, побежал навстречу и крепко, с удовольствием пожал ему руку.

Пересекая внутренний двор и направляясь к комнате аббатисы, Жосс с радостью подумал, что здесь все выглядит так, словно он никуда и не уезжал.

Аббатиса тоже тепло поприветствовала его. Она расспросила, что рыцарь делал все это время, и внимательно выслушала рассказ о семье в Аквине и возвращении в Новый Уинноулендз. Жосс, в свою очередь, спросил ее, как обстоят дела в общине Хокенли, и она уверила его, что все идет хорошо.

После недолгой паузы он спросил:

— Эсиллт все еще здесь?

Аббатиса улыбнулась.

— Да. Я ожидала, что вы об этом спросите.

— Могу я увидеть ее?

— Конечно. Вы знаете, где ее найти.

* * *

Когда Жосс подходил к двери дома для престарелых, он услышал пение Эсиллт.

«Что ж, — подумал он, — значит, девушка вновь повеселела».

Он вошел, поспешно закрыв за собой дверь, — дул пронизывающий западный ветер — и увидел в дальнем конце просторной комнаты сестру Эмануэль, склоненную над пациентом, который вдыхал пары какого-то горячего снадобья из широкой низкой чаши. Эсиллт складывала чистые покрывала.

Она подняла глаза и заметила рыцаря.

Улыбка медленно преобразила ее лицо, когда Эсиллт, положив выстиранные вещи, подошла и поздоровалась с ним.

— Я обещал, что приду, — мягко сказал Жосс.

— Так и есть, — согласилась она. — Я знала, что однажды вы придете.

Взяв рыцаря за руку, она повела его по комнате, представляя пожилым людям и останавливаясь для беседы возле тех подопечных, кто был достаточно бодр, чтобы поговорить с незнакомцем, и проходя мимо тех, кто мог лишь кивнуть. Одна старая монахиня с добрым лицом, чьи сияющие голубые глаза, казалось, не пропускали ни малейшей детали, взяла руку Эсиллт, сжала ее и, лаская девушку взглядом, сказала Жоссу:

— Она наша радость, эта девушка. Она нежна с нами, как мать. Разве удивительно, что мы любим ее?

Вспыхнув, Эсиллт наклонилась, поцеловала пожелтевшую, в глубоких морщинах, щеку старой женщины и пробормотала что-то похожее на «О, что вы!»

Когда Жосс и Эсиллт закончили обход, они подошли к двери и остановились.

— Значит, ты решила остаться, — проговорил он.

— Да.

— Хорошее решение, Эсиллт.

— Пока, — поспешно добавила она.

— Только пока?

Девушка подняла голову, и рыцарь заглянул в ее ясные глаза. В какое-то мгновение Жосс почувствовал, что читает ее мысли. Эсиллт такая юная, пусть она обрела и потеряла одну любовь, но вне этих стен — целый мир, полный тех, кого она могла полюбить. Неужели ее будущее — остаться взаперти с этими милыми стариками, даже если никто не сможет позаботиться о них лучше?

«Нет, — с грустью подумал он, — нет». Но ни она, ни он не высказали этой мысли. Вместо этого после паузы Эсиллт просто повторила это слово:

— Пока.

* * *

Жосс вернулся, чтобы посидеть с аббатисой, которая обещала ему кружку горячего вина. Когда Жосс постучал в дверь и вошел, он уловил аромат пряностей.

— Пахнет чудесно, — заметил он, усаживаясь.

— Вино действительно чудесное, — согласилась аббатиса. Она наполнила оловянный кубок и протянула ему, затем, подняв свой, сказала: — Добро пожаловать снова.

— Благодарю вас. — Рыцарь потягивал вино. — Восхитительно!

Некоторое время они наслаждались горячим душистым напитком.

Потом Жосс осторожно заговорил:

— Боюсь, юная Эсиллт не останется ухаживать за старыми людьми навечно.

— Конечно, нет, — спокойно согласилась аббатиса. — Она выйдет замуж, заведет большую семью, вырастит детей, а потом, если на то будет воля Всевышнего, вспомнит о своем даре и вернется к работе, которую выполняет так хорошо.

— Вы думаете?

Она улыбнулась.

— Я молюсь об этом. Такая женщина, как она, всегда будет нужна.

— Гм… — Он остановился, сделал глоток, затем поинтересовался: — А сестра Калиста? Как она?

— Ах, сестра Калиста! Да. Она одна из самых юных монахинь, когда-либо давших вечные обеты здесь у нас, но я думаю, что была права, разрешив ей принять постриг. Она так счастлива, сэр Жосс!

— Я рад, — просто ответил он. За одной мыслью следовала другая, и он спросил: — Что-нибудь еще произошло вслед за тем делом, летом? Полагаю, Сиф Миллер был отпущен?

— Да, — она нахмурилась. — Не слишком великий повод для ликования, но я слышала, что едва не состоявшееся знакомство с палачом подействовало на него благотворно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Это побудило его исправиться. — Элевайз вздохнула. — И нам остается только молиться, чтобы эти изменения в лучшую сторону сохранились навсегда. Но у меня на этот счет сомнения.

— Имейте веру, аббатиса, — с напускной строгостью заметил он.

Ее брови взлетели вверх.

— Я имею, сэр Жосс. А еще у меня есть опыт.

— Ах, да, — он склонил голову. Затем, возвращаясь к теме их разговора, спросил: — Думаю, других арестов в связи с теми двумя смертями не было?

— Тремя смертями, — поправила она.

— Да, тремя.

На какое-то время Жосс забыл о Тобиасе и бедной Петронилле в ее недавнем вдовстве.

— Нет, больше никаких арестов. Шериф Пелем был доволен выводом, что Лесные люди убили Хамма Робинсона, а Эсиллт рассказала ему, что Тобиас зарезал Юэна Ашера. Поскольку первые к тому времени уже были в сотнях миль, а второй — еще дальше от рук шерифа, он мало что может сделать.

— Все так, — пробормотал Жосс.

Внезапно перед его глазами возникла картина: красивый молодой человек с соколом на запястье выезжает из леса солнечным летним утром. «Тобиас, — подумал он, — не дал ни малейшего повода подозревать, что был не тем, за кого себя выдавал. А выдавал он себя за жизнерадостного парня, наслаждавшегося утренней соколиной охотой. Хотя лишь несколькими часами раньше он занимался любовью со своей женщиной и заколол кинжалом несчастного беднягу, который случайно помешал им». Другая мысль поразила его.

— Ну, конечно же! — пробормотал он.

— Сэр Жосс?

— Я только что думал о Тобиасе. В то утро, после того как мы нашли тело Юэна Ашера, я встретил его.

— В самом деле?

— Да. Я всегда недоумевал, что он делал там, и решил, что он, как бы это выразиться, пустил нам пыль в глаза. Тем, что он был прямо там, так близко к месту убийства, он словно пытался убедить нас, что не имеет к этому никакого отношения.

— Очень хорошая идея, — отозвалась аббатиса. — Тем более, что это сработало.

— Да. — Жосс проигнорировал ее мягкую иронию. — Но, аббатиса, причина в другом!

— В другом?

— Да. Помните, как Эсиллт была одета? Или, точнее, не одета? У нее не было ничего на голове, и…

— Да, я помню.

Жосс прочитал в ее прохладном тоне мягкий упрек: нужно ли говорить о подобных вещах? Но он знал, что делает.

— Аббатиса, а вы не задумывались, что сталось с недостающей одеждой Эсиллт? Он…

— Тобиас вернулся, чтобы забрать ее! — закончила Элевайз за него. В ее голосе слышалось волнение, вся холодность улетучилась. — Ну, конечно! Представляю, что было бы, если б рядом с телом бедняги Юэна нашли женскую одежду! Все сразу узнали бы, что накидка и прочее принадлежит Эсиллт, а потом вышли бы на Тобиаса, который был ее любовником и снял с нее все это.

— Да, да, — задумчиво говорил Жосс. Взглянув на аббатису, он неуверенно продолжил: — Я не могу не думать, аббатиса, что, может быть, это к лучшему, что все случилось именно так.

Она долго смотрела ему в глаза. Потом ответила:

— И я.

— Гм… Но иногда меня тянет рассказать кому-нибудь, что мы видели, там, на поляне. Полагаю, это исключительно оттого, что я знаю: этого делать нельзя.

— В самом деле? — Кажется, признание рыцаря ее позабавило. — А меня не тянет. — Она остановилась. — К тому же, — продолжила она спокойно, — я уже все рассказала.

— Что?

«О Боже мой! — подумал он, — неужели это правда? Неужели Элевайз нарушила клятву, данную Наставнице? И теперь между лопатками всегда будет зуд от предчувствия умело брошенного дротика с кремниевым наконечником?»

— Не пугайтесь так, Жосс, — сказала аббатиса, улыбнувшись. — Я рассказала другу, вездесущему и надежному другу, который любит меня, как любит всех нас, и не обманет мое доверие.

— Ах… О, понимаю.

Да. Конечно. Она рассказала Господу, а Он, без сомнений, уже все знал.

Аббатиса наблюдала за рыцарем.

— Вам тоже следует попробовать, — предложила она.

Их взгляды встретились.

— Возможно, я так и поступлю.

* * *

Жосс не остался в Хокенли допоздна. Темнело рано, и он хотел побыстрее оказаться возле своего собственного очага. Аббатиса вышла проводить его.

Удерживая рукой узду Горация, она сказала:

— Я еще не поблагодарила вас, Жосс, за то, что вы сделали летом.

— Я не сделал ничего особенного, — возразил он. — В том, что убийства раскрыты, нет никакой моей заслуги.

— Возможно, и так. — Элевайз казалась немного смущенной, что было необычно для нее. — На самом деле я благодарю вас не за это, а за спасение моей жизни.

Она, оказывается, помнила.

Пытаясь не обращать внимания на вспыхнувший внутри теплый огонек счастья, рыцарь ответил:

— Вы бы не погибли, Элевайз. Такая сильная женщина, как вы, не может погибнуть.

Она пожала плечами.

— Кто знает?

Затем аббатиса отпустила узду и повернулась, чтобы уйти.

Жосс крикнул ей вслед:

— Если я понадоблюсь, вы знаете, где меня найти!

Но она лишь помахала рукой в ответ.

КОММЕНТАРИИ

Алиенора Аквитанская (1122–1204), дочь герцога Аквитанского Гийома де Пуатье, внучка первого трубадура Прованса Гийома IX Аквитанского, королева Франции, супруга французского короля Людовика VII (1137–1152). После расторжения брака в 1152 г. вышла замуж за графа Генриха Анжуйского, который в 1154 г. стал королем Англии — Генрихом II Плантагенетом. От первого брака у Алиеноры Аквитанской было несколько дочерей, от второго — четыре сына, среди которых король-трубадур Ричард I Львиное Сердце.

Поддерживая притязания старших сыновей, Алиенора Аквитанская вместе с ними подняла мятеж против Генриха II Плантагенета. Усобица длилась около двух лет. Победу одержал Генрих II Плантагенет. Алиенора Аквитанская попала в плен и провела последующие 16 лет в заточении. В 1189 г. Ричард вернул матери свободу, Алиенора Аквитанская уехала во Францию и провела последние годы жизни в бенедиктинском аббатстве Фонтевро, где и скончалась в возрасте 82 лет.

Алиса Французская (ум. 1195 г.), младшая дочь Людовика VII и Алисы Шампанской. После расторжения помолвки с принцем Ричардом стала женой графа Гийома III де Понтье.

Барбетта, женский головной убор эпохи средневековья (XII–XV века), возникший в эпоху крестовых походов как подражание головному и шейному покрытию рыцарских доспехов. Представляла собой ленту, которая проходила под подбородком, концы ее соединялись на затылке или макушке. На основе барбетт были созданы головные уборы католических монахинь.

Беренгария (Бернгарда) Наваррская (ум. 1230 г.), дочь короля Санчо VI Наваррского, обвенчалась в 1191 г. с Ричардом I Львиное Сердце на Кипре. Принимала участие в вызволении мужа из германского плена. Овдовев в 1199 г., умерла бездетной во Франции в своем апанаже Мен.

Вимпл, женский головной убор эпохи средневековья (XII–XV века), состоявший из двух покрывал — верхнего и нижнего, закрывавшего грудь, шею и подбородок.

Генрих II Плантагенет (Генрих Анжуйский) (1133–1189), английский король с 1154 г., первый из династии Плантагенетов. Сын английской королевы Матильды и французского графа Жоффруа Анжуйского. Держава Генриха II Плантагенета, состоявшая из французских владений (Нормандия, Анжу, Мэн, Турень, Пуату), а затем, благодаря браку с Алиенорой Аквитанской, Аквитании (1152) и Англии, получила название Анжуйской державы. Владения Генриха II Плантагенета во Франции равнялись половине ее территории, а сам он во Франции был сильнее французского короля. Его царствование имело большое значение для истории Англии. Опираясь на поддержку рыцарства, свободного крестьянства и городов, Генрих II Плантагенет подавил феодальные смуты, распустил наемные отряды баронов, срыл их замки и таким образом создал основы крепкой централизованной власти. С этой же целью Генрих II Плантагенет провел ряд реформ (судебная, военная, лесная), укрепивших королевскую власть. В 1173 г. столкнулся с мятежом своих сыновей и их матери Алиеноры, из которого Генрих II Плантагенет вышел победителем. Однако мятежи сыновей (Генриха, Жоффруа, Ричарда) продолжались и в дальнейшем.

Кармина Бурана (Carmina Burana, XIII в.), сборник озорных песен странствующих школяров-вагантов, рукопись которого была обнаружена в 1803 г. в баварском городе Бенедиктбейрен (название памятника происходит от латинизированного варианта наименования города). Известна одноименная кантата немецкого композитора Карла Орфа (1895–1982), написанная на тексты этого сборника.

Огамический алфавит (ogham) — древний алфавит, состоявший из 20 или 25 знаков, который использовался в кельтских и пиктских надписях примерно с 4 в. н. э.

Ричард Плантагенет (Ричард I Львиное Сердце) (1157–1199), английский король с 1189 г., из династии Плантагенетов. Третий сын Генриха II и Алиеноры Аквитанской. Большую часть жизни провел вне Англии, в континентальных владениях английской короны. Ричард получил прекрасное образование, знал много языков (но не английский), был поэтом и ценителем поэзии, физически сильным, храбрым, необузданным человеком, талантливым администратором и искателем приключений. Во время третьего крестового похода 1189–1192 захватил остров Кипр и крепость Акру в Палестине. Убит во время войны с Францией.

Уильям де Лоншан (?–1197), лорд-канцлер Англии (1189–1197) и великий юстициарий (верховный судья), епископ Эли. Начинал простым клерком в королевской канцелярии, присоединил к своему имени частицу «де», чтобы претендовать на дворянство. Умный, хитрый и ловкий царедворец, оказывал Ричарду немаловажные услуги. Взойдя на престол, Ричард привез его в Лондон, где Лоншан начал торговать владениями короны. Значительная часть денег при этом оседала в руках Лоншана и его многочисленных родственников. В конце концов Алиенора и Ричард были вынуждены отстранить его от деятельности, изгнать и конфисковать награбленное имущество. Через некоторое время Лоншан ухитрился вновь втереться в доверие к Ричарду, но править Англией ему больше не дали. И он, и его родственники мирно скончались и сохранили часть богатств.

Филипп II Август (1165–1223), французский король с 1180 г. из династии Капетингов. Выдающийся государственный деятель, сочетавший в себе таланты политика и полководца. Существенно увеличил королевские владения. После смерти Генриха II Филипп Август, создав видимость примирения с Англией, в 1190 г. отправился в третий крестовый поход совместно со вторым его сыном, королем Ричардом Львиное Сердце (единственный в средневековой истории случай, когда английский и французский короли хоть какое-то время сражались под одними знаменами). Сразу после падения Акры 13 июля 1191 г. Филипп быстро отправился назад, чтобы в отсутствие Ричарда беспрепятственно интриговать в свою пользу. Тот попытался вернуться во Францию, но по пути был захвачен в плен императором Леопольдом Австрийским, которому Филипп даже платил, чтобы Львиное Сердце как можно дольше оставался в заточении. Вырвавшись в 1194 г. из плена и горя желанием отомстить, Ричард повел широкую и очень успешную для англичан военную кампанию против Филиппа Августа, и лишь смерть английского короля в апреле 1199 г. прервала цепь его побед.

Южный Даунс (Саут-Даунс), буквально «южные холмы» — возвышенность, южная часть гряды известковых холмов на юго-западе Англии (используются как пастбище).

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Salope (фр.) — сука, шлюха (груб.). (Здесь и далее — прим. ред.)

2

Имеются в виду Большая Медведица и Полярная звезда.

3

Указатели (Pointers) — древнее название двух звезд, альфы и беты Большой Медведицы, которые находятся на одной линии с Полярной звездой.

4

Пс. XXII, IV.

5

Мат. XXV, 40.

6

Королева мая — самая красивая девушка, избранная королевой в майских играх, устраиваемых в Англии в первое воскресенье мая в ознаменование праздника весны.