Вольфрам Флейшгауэр

Книга, в которой исчез мир

Никто теперь не умирает от смертельных истин: существует слишком много противоядий.

Ф. Ницше

ПРОЛОГ

От немыслимой скорости кружилась голова и захватывало дух!

Словно зачарованный Николай Рёшлауб не отрываясь смотрел в окно. Ритмичный грохот машины заглушал все прочие шумы. Не только шумы, но и разговоры окружающих перестали доходить до его слуха, настолько сильно был поглощен Рёшлауб этим новым, доселе невиданным способом передвижения. Чувствовался только запах угля, сжигаемого в топке паровой машины.

В растерянности он безуспешно пытался найти какую-либо точку опоры, на которой можно было, хотя бы на мгновение, задержать взор. Но, очевидно, поездка по железной дороге требовала более длительной адаптации зрительного аппарата. Спокойно наблюдать можно было только весьма удаленные предметы, видные на горизонте лишь как смутные, нечетко очерченные контуры. Но стоило перевести взгляд на близлежащие предметы, и созерцание их тотчас становилось невозможным, настолько быстро неслись они мимо окна. Это чудовищно, подумалось ему. Ведь видимые объекты были все же здесь. Да, они были здесь, но он не мог их различить, пролетая мимо со скоростью пятнадцать миль в час.

Утомившись, он отвел глаза от бешено несущегося мира и блуждающим взором обвел пассажирское отделение. Кажется, он единственный, кому была неприятна быстрая езда. Даже его внучка Тереза, сидевшая напротив, невозмутимо смотрела в окно, и, кажется, вид проносившегося мимо ландшафта доставлял ей удовольствие. При одном взгляде на нее у Николая Рёшлауба улучшилось настроение. Какое отдохновение! Теперь он понял, почему столь многие советовали ему не смотреть в окно во время поездки. Лицо его стало менее напряженным. Надо просто немного отдохнуть от созерцания быстрого движения.

Через некоторое время Тереза почувствовала его взгляд. Она восторженно заговорила, глядя на деда горящими глазами:

— Разве это не великолепно?

— Совершенно, — ответил он, — великолепно.

При этом он — непроизвольно — крепко ухватился руками за подлокотники полированного деревянного сиденья.

Нюрнберг давно исчез из вида. Еще несколько минут, и они будут в Фюрте. Со времени первого железнодорожного рейса, состоявшегося 7 декабря 1835 года, первоначальное возбуждение, связанное с паровозами, все же несколько улеглось — как-никак прошло уже девять месяцев, но, однако, было нечто особенное в том, чтобы отважиться на путешествие по первой немецкой железной дороге. Все места в вагонах были заняты.

Когда Николаю Рёшлаубу — в награду за выдающийся вклад в борьбу с последней вспышкой холеры — предложили железнодорожное путешествие из Нюрнберга в Фюрт, он сначала отказался. Не слишком ли он стар для такого приключения? А этот Нюрнберг? Прошло уже больше пятидесяти лет с тех пор, когда он — тогда еще совсем молодой врач — провел здесь несколько несчастливых месяцев. Правда, с этим городом у него связаны воспоминания, которыми он мог по праву гордиться. Именно там и тогда составил он свои первые эпидемиологические карты. Тогда его высмеяли и даже проявили враждебность к его нововведениям. Сегодня же ему воздают почести за те идеи, за которые тогда высокомерно издевались и насмехались над ним. Да, стоит ли в его семьдесят пять лет ради нескольких миль по железной дороге пересекать половину Германии?

Сияющий взгляд внучки — вот что в конце концов убедило его принять предложение. Семнадцатилетняя девушка была вне себя от радости, узнав о предложении. Как это волнительно! Воодушевление внучки передалось старику. Только ради нее отважился он на это путешествие, на эту авантюру. Она должна будет его сопровождать. Да, он был горд тем, что благодаря ему девушка сможет пережить столь прогрессивное приключение. Железная дорога! Теперь все только и говорят о ней. Разве не была его внучка воплощением того будущего, борьбе за которое он посвятил всю свою жизнь — борьбе за господство человека над силами природы, за победное шествие разума и науки?

Тереза снова отвернулась к окну — она не могла вдоволь насытиться зрелищем проносящихся мимо пейзажей.

— Нет, ты только посмотри, — весело крикнула она, — как шарахаются от поезда лошади на дороге.

Николай помедлил, но потом все же посмотрел в окно. Пугались не только лошади. Маленькие дети плакали от страха при виде проносящегося мимо паровоза, в то время как их матери и отцы кивали проезжающим.

— Почему они плачут? — то и дело спрашивала Тереза, краснея от радостного возбуждения.

— Их приводит в ужас грохот локомотива, — крикнул в ответ Николай. — Им страшно.

Тереза принялась кивать в ответ зевакам. Потом она приложила ко рту сложенные рупором ладони и выкрикнула во всю силу своих молодых легких:

— Не бойтесь. Все будет хорошо. Мы едем в новый мир!

Естественно, пешеходы за окнами поезда не могли из-за шума паровоза слышать восклицание девушки, но несколько молодых людей, словно подтверждая ее слова, подбросили вверх свои шляпы. Дети продолжали безутешно плакать.

Сияя, Тереза взглянула на деда и тут же озабоченно спросила:

— Что с тобой? Тебе нехорошо?

— Нет, нет, все в порядке, — поспешил он успокоить внучку. — Мне просто надо привыкнуть к такой скорости.

Он слегка приподнялся, потом снова сел.

Мы едем в новый мир.

Эта фраза отозвалась в его душе тревожным эхом. Он услышал голос. Когда, сколько лет назад, он слышал этот голос в последний раз? И вот он снова звучит в ушах так явственно, словно это было только вчера.

Николай, для нас это слишком тяжелая ноша. Ты должен сказать «нет».

Он закрыл глаза, но это не помогло. Слова продолжали преследовать его.

Это бросает вызов небу и поразит нас безумием.

Он непроизвольно открыл глаза и поднял их к небу. Да, если говорить правду, то и погода потеряла свое значение, она не могла причинить никакого вреда паровозу, который катился по железным рельсам, навечно уложенным на отмеренный отрезок пути. Однако вид синего неба, по которому плыли редкие белые облака, пока еще вселял в него уверенность. Все остальное — то есть развертывавшаяся за окном панорама — внушало тревожное ощущение беды.

Ему не нравился этот вид. Из почтовой кареты можно разглядеть не только горизонт, но и различить во всех подробностях каждую травинку, каждый камешек на дороге. Мир был неподвижен, и человек двигался относительно его неподвижности. Здесь все было наоборот. Казалось, хотя Николай отчетливо понимал, что чувство обманывает его, он пребывает в этой машине в неподвижности, словно став ее частью и перестав быть частью мира, который теперь сам летел мимо него. Существовали только Нюрнберг и Фюрт — отъезд и прибытие. Но что вообще происходит с пространством? Оно осталось, его можно видеть, но одновременно оно стало иным. Это было не пространство мира, а некий интервал, пробел, находясь в котором, чувствуешь, что находишься в Нигде.

Николай, прошу тебя, поедем со мной. Для нас это единственная возможность остаться в одном мире.

Взволнованная Тереза продолжала что-то без умолку говорить. После возвращения в Нюрнберг у них останется масса времени на что угодно. Это просто невероятно. Всего за один день они съездят в Фюрт и вернутся в Нюрнберг.

— Знаешь, говорят, что скоро построят дорогу до Мюнхена, — продолжала трещать Тереза. — Путешествие, которое раньше продолжалось сорок восемь часов, займет теперь всего шесть. Шесть часов! Если проехать по этой дороге всего два раза, то можно выиграть целых шесть дней жизни.

Николай кивнул, хотя до него вряд ли дошел смысл сказанных внучкой слов. Не стоит обращать внимание на эту местность, подумал он. Слишком много воспоминаний с ней связано.

Однако через некоторое время ему становится ясно, что перемена в настроении связана не только с местностью. И не реакция Терезы на железнодорожное путешествие вывела его из обычного состояния. Он провел рукой по карману сюртука и ощутил контуры книги, которую начал читать недели две назад. Книги опального молодого немецкого поэта, жившего теперь в Париже. Чтение — совершенно непостижимым образом — всколыхнуло все его чувства. Да, быть может, именно эта книга толкнула его в дальнее путешествие, только для того, чтобы еще раз увидеть ее мир. Разве не слышит он в своей душе — уже много недель — ее любимый голос? Голос Магдалены.

Я не обманула тебя, Николай. И никогда не меняла своего к тебе отношения. Но могу ли я верить тебе?

Почему нет, беззвучно шепчет он. Почему?

Я очень этого хотела, но понял ли меня ты? Я подарила тебе свое тело…

Сердце его сжалось. Нет, он не может вынести этих воспоминаний. Не здесь и не так. Но дверь открылась. Бесшумно. Тихо. Неотвратимо. Спустя столько лет.

— Завтра утром мы не поедем в Гамбург, — сказал он вечером Терезе.

— Мы останемся еще на день в Нюрнберге? — взволнованно спросила она.

— Нет, мы поедем в деревню. Я хочу навестить одного человека.

— У тебя есть здесь друзья? — удивленно спросила Тереза.

— Нет, но здесь, недалеко от города, живет один человек, которого я очень давно не видел. К тому же мне кажется, что я не скоро еще раз попаду в эти края. Ты умеешь ездить верхом?

— Ездить верхом?

Как выяснилось на следующее утро, Тереза не умела сидеть на лошади. Попытка посадить ее в седло закончилась неудачей. Девушка сильно испугалась, и лошадь тотчас это почувствовала. Она спокойно садится в поезд, в машину, в которой она ничего не смыслит, в машину, которая во много раз сильнее этой несчастной лошади. И такое слабое животное вызывает у нее панический страх?

— Вы можете доехать до Волькерсдорфа на почтовой карете, а остальной путь пройти пешком, — посоветовал хозяин конюшни.

Николай украдкой бросил на внучку неуверенный взгляд. Девушка явно не ожидала ничего хорошего от этой непредвиденной прогулки.

— Неужели нам придется все-таки ехать в деревню? — разочарованно протянула Тереза. — Да еще в почтовой карете. Как скучно и утомительно. Нам, между прочим, еще предстоит путешествие в Гамбург.

— Здесь очень живописная местность, милостивая барышня, — попытался утешить девушку хозяин конюшни. — Особенно осенней порой.

— Мы воспользуемся егерской почтой, — решил Николай.

— Куда мы вообще едем? — раздраженно поинтересовалась Тереза.

— Пусть это будет для тебя приятным сюрпризом.

Николай ни за что бы не поверил, что поездка в Волькерсдорф сможет привести его в такое смятение. Чем ближе подъезжали они к местечку, тем живее становились воспоминания о странных событиях и происшествиях, пережитых им в 1780 году. Как вышло, что он столько лет не думал и не вспоминал о них? Он нетерпеливо оглядел окрестности и вскоре понял, что сейчас они проедут замок Альдорф. Николай испытал сильное потрясение, едва завидев вдали развалины давно покинутого замка. Взгляд старика застыл, сердце едва не остановилось, а рука непроизвольно потянулась к нагретому осенним солнцем шнурку звонка. На склоне холма лежал разбитый и расколотый на куски замок. Может быть, его разрушили проходившие здесь войска революционной Франции? Или каменную цитадель в течение десятков лет использовали как каменоломню? Лучше всего было бы сейчас остановиться и прогуляться по склону холма, но в последний момент Николай сдержался и не потянул шнур звонка. Нет смысла возвращаться на это место. Он хочет еще раз увидеть одного человека. И это все. Ему не нужны руины исчезнувшего мира. Что прошло, то прошло. Да и вообще стоило ли затевать это путешествие?

— Что ты так пристально смотришь на эти развалины? — спросила Тереза.

— Что, что? — сердито откликнулся он. — Я не смотрю.

Отношение Терезы к неожиданному изменению планов путешествия было явственно написано на ее лице. Она откровенно скучала. Толчки кареты на ухабах не позволяли читать, а красоты пейзажа за окном недолго занимали внимание девушки. Ее настроение нисколько не улучшилось после того, как они в Волькерсдорфе вышли из кареты и направились дальше пешком.

Им потребовалось около часа, чтобы добраться до монастыря. Небольшое владение было окружено стеной, между камнями которой пробивались усики виноградных лоз.

— Ну и куда мы теперь пойдем? — недовольно спросила Тереза.

— Мы идем к одному человеку, — коротко ответил Николай.

— В монастырь?

Он кивнул. Дед и внучка миновали открытые ворота и по гравийной дорожке подошли к двери. Николай постучал. Через некоторое время внутри послышались шаги. Дверь открылась, на пороге стояла сестра.

— Да, слушаю вас, — сказала она.

Николай снял шляпу. Парики вышли из моды уже несколько лет назад, но было заметно, что монахиню неприятно поразил вид простоволосой головы.

— Что вам угодно? — дружелюбно спросила монахиня.

— Меня зовут Рёшлауб. Николай Рёшлауб. Это моя внучка, ее зовут Тереза.

Тереза сделала книксен.

— Я ищу одну обитательницу вашего монастыря, — продолжал Николай. — В миру ее звали Магдаленой. Магдаленой Ланер.

— Да, она живет здесь, — ответила женщина несколько менее дружелюбно.

— Я могу ее увидеть?

— Не думаю, что это возможно.

Однако сестра отступила в сторону и позволила посетителям войти. Потом она закрыла дверь, коротко кивнула и произнесла:

— Прошу вас, подождите здесь.

Николай кивнул. Взгляд его упал на календарь, висевший на стене возле входной двери. Подождать! Какое мелкое слово, совершенно не подходящее к нынешним обстоятельствам. Только сейчас, стоя здесь, он вдруг понял, что он полстолетия только и делал, что ждал этого мгновения. Полстолетия? Да, почти всю свою жизнь. Тереза была сильно озадачена.

— Кто эта женщина?

Но Николай не ответил. Он не мог говорить, горло сдавила невидимая петля. Она жива! Она здесь, где-то за этими стенами. Почему он не приехал сюда раньше? Много лет назад он узнал, что она перебралась сюда, в этот монастырь. Чего он ждал до сих пор? Он так часто думал о ней. А теперь может случиться так, что ему не будет позволено ее увидеть. Но почему? Она больна?

Не желая, чтобы Тереза видела его волнение, Николай отошел в глубину вестибюля и сделал несколько шагов к окну. Отсюда открывался красивый вид на монастырский сад. Вечернее солнце освещало пылавшие осенним желтокрасным огнем кроны каштанов. В центре сада журчал небольшой фонтан. Этот едва слышный плеск только подчеркивал тишину.

Ее лицо. Ее губы. Задумчивость, с какой она опустила голову, рассматривая свои руки. Он никогда не забывал это. Невероятное безмолвие. Расплывчатая картина грязной улицы между кособокими, тесно стоящими домами под серым безрадостным небом.

Когда он снова обернулся, то увидел, что к нему направляется другая монахиня. Ее облачение было таким же скромным, как и одежда сестры, отворившей им дверь. Однако та манера держаться, с какой она приблизилась к нему, и выражение лица говорили о власти и достоинстве не менее красноречиво, чем самое роскошное одеяние.

Женщина остановилась перед ним, слегка поклонилась и спросила:

— Господин Рёшлауб?

Николай кивнул и жестом подозвал Терезу, которая до сих пор, не вполне веря своим глазам, стояла у входа.

— Это моя внучка.

Сестра обратилась к девушке:

— Я сестра Рахиль. Чем я могу вам служить?

Николай нервно мял в руках шляпу.

— В вашем монастыре живет одна женщина, которая очень многое для меня значит, — неуверенно начал он. — Ее имя Магдалена. Магдалена Ланер.

Женщина окинула Николая удивленным взглядом.

— Она все еще живет здесь, не так ли? — добавил он.

— Да, и что?

Она не сказала больше ни слова, будто ее утверждение и не требовало никаких комментариев.

— Хорошо ли она себя чувствует? — спросил Николай. Он сам удивился своему вопросу, высказав первое, что пришло ему в голову.

— Да, хорошо, но кто вы, если мне будет позволено об этом спросить? Вы член семьи?

— Нет, нет, — ответил Рёшлауб. — Нет, я не член семьи. Я друг и не более того. Друг.

Он почувствовал, что Тереза взяла его за руку, и хотя жест был продиктован лучшими намерениями, Николай ощутил неловкость, прикосновение мешало ему. Он взглянул на Терезу, и она убрала руку.

После недолгого мучительного молчания он сказал:

— Могу я спросить, может ли она говорить?

— Говорить? — переспросила монахиня и посмотрела на Николая так, словно он лишился разума. Потом она отрицательно покачала головой. — Боюсь, что ничего не получится, господин. Сестра Магдалена не говорит. Ни с кем.

Николай задумчиво опустил глаза.

— Ах да, — произнес он наконец. — Этого… этого я не знал. Но могу я узнать, давно ли она живет у вас?

Женщина наморщила лоб, потом ответила:

— Вы могли бы с большим основанием спросить, давно ли я живу при ней. Но, к сожалению, я не могу дать вам никаких сведений. Мы принимаем только членов семьи. Поэтому я прошу вас удалиться.

— Конечно, конечно, — разочарованно произнес Николай. — Я понимаю, что не имею никакого права находиться здесь. Но это… это мое единственное желание, понимаете?

То выражение и манера, с которыми он сказал эти слова, должно быть, произвели впечатление на монахиню. Она внимательно посмотрела на Николая. На ее лице, сменяя друг друга, скользнули выражения скепсиса и восхищения. Тереза не знала, куда ей смотреть. Какая мучительная ситуация. Что они вообще здесь делают? Что происходит с ее дедом?

— Откуда вы приехали? — спросила наконец сестра.

— Из Гамбурга.

— До Гамбурга отсюда много дней пути. У вас были какие-то дела поблизости?

Он по-прежнему смотрел в пол. Разочарование было сильнее, чем он мог ожидать.

— Сестра Рахиль, вы, вероятно, не поймете меня, но я ищу встречи с Магдаленой уже много лет, я… Я никак не мог набраться мужества, чтобы приехать сюда.

Женщина едва заметно улыбнулась. Потом лицо ее вновь стало серьезным, и она заговорила:

— Вы не можете говорить с ней. И никто не может. Как и все молчальницы, она живет в полном безмолвии. Даже если бы вы сумели с ней встретиться, это принесло бы вам весьма мало пользы.

— Я не ищу никакой пользы для себя, — возразил он после недолгого молчания. Голос его был исполнен значения. — У меня есть только одно желание — один раз увидеть ее.

— Это невозможно.

Николай смиренно кивнул. Его охватила нерешительность, голова казалась пустой, и он не понимал, что еще он должен сказать. Но явственно осознавал он и то, что не может просто взять и уйти.

Тереза снова взяла его за руку, и на этот раз он не стал отказываться от ее дружеского прикосновения.

Прежде чем направиться к выходу, он спросил:

— Узнает ли она, что я был здесь и спрашивал о ней?

Поначалу сестра ничего не сказала, потом коротко кивнула.

— И если она захочет меня увидеть, сможет ли она на этом настаивать?

Последовала еще более долгая пауза. Затем сестра опять кивнула.

— Да, но это весьма маловероятно.

Николай снова нервно помял шляпу, а потом наконец протянул сестре руку.

— Благодарю вас, до свидания.

— Я провожу вас к выходу.

По усыпанной гравием дорожке они прошли к воротам. Ласковое осеннее солнце освещало окрашенные охрой камни обводной стены монастыря.

— Куда вы сейчас пойдете? — спросила сестра, когда они достигли ворот.

Тереза опередила деда.

— В Волькерсдорф, — быстро ответила она. — Мы должны сегодня же вечером вернуться в Нюрнберг.

Николай бросил на внучку раздраженный взгляд и возразил:

— Мы переночуем в Волькерсдорфе и завтра утром снова зайдем к вам. Ведь вы не откажете мне в этом, не так ли?

Повисло долгое неприятное молчание. Тереза покраснела от стыда и опустила глаза долу, что рассердило Николая, но он мысленно одернул себя. Девушка ничего не знала. Она так радовалась поездке по железной дороге и изысканности нюрнбергских магазинов. Она не имела ни малейшего понятия о том, что происходит с ее дедом. Но как он может сказать ей об этом?

— Очень маловероятно, что обстоятельства изменятся к завтрашнему утру, — ответила наконец сестра. — Конечно, вы можете, если хотите, прийти и завтра, прежде чем отбыть в обратный путь. Но не обольщайте себя несбыточными надеждами.

— Благодарю вас, — сказал он. — Вы были очень любезны.

Вскоре контуры монастыря скрылись за кронами густо растущих по обочине дороги деревьев. По полевой дороге они не спеша шли в Волькерсдорф. Тереза была разочарована и подавлена. Таким она никогда не видела своего любящего дедушку. Что с ним случилось? Он хочет здесь переночевать, а утром снова идти в этот монастырь? После этого случая она просто не знала, как к нему подступиться.

Николай оставался молчаливым и немногословным. Вечером, когда они ужинали на постоялом дворе, он говорил только в самых необходимых случаях и был очень рад, когда Тереза вскоре отправилась в свою комнату спать.

Его обуревало неуемное желание скорее остаться одному.

Примут ли его завтра утром? Как его встретят в монастыре? И почему, почему он так долго ждал? Весь вечер он просидел в гостиной. Хозяйские слуги не возражали против того, чтобы он сидел здесь, удобно устроившись у камина. Если он хочет, то может сидеть и читать здесь хоть всю ночь, шутливо заметил хозяин, дров хватит.

Еще некоторое время он слышал на лестнице шаги слуг, но потом все стихло. Раздавалось только потрескивание поленьев в камине.

На коленях лежала книга опального поэта. Он взял ее в руки, раскрыл и пробежал глазами первые строки недавно прочитанного абзаца. Непонятный страх, таинственное благоговение не позволяют нам писать дальше. Грудь наша полна ужасного сострадания…

Николай уставил взор в пламя.

Сострадание.

Свет разума.

Свет милости.

В ушах зазвучал голос Терезы.

Не бойтесь.

Не бойтесь…

ЧАСТЬ I

1

Великий кошачий мор 1780 года немного примирил его с судьбой. Николай Рёшлауб с большой пользой проводил ранние утренние часы перед долгим трудовым днем. На его столе лежали десятки замысловатых эскизов, большие листы пергамента, покрытые прямыми линиями, окружностями и эллипсами, поверх которых были во множестве разбросаны крохотные точки, терпеливо нанесенные Николаем с помощью чернил и гусиного пера. Изредка он отрывал голову от сложных рисунков. Тогда взор его упирался в мольберт, на раме которого была натянута большая карта Франконии. Рядом с мольбертом в стене мансарды было окно с зеленоватым стеклом, сквозь которое виднелся выделявшийся на фоне заснеженных крыш шпиль церкви Святого Зебальда. Однако Николай не проявлял никакого интереса к старейшему собору Нюрнберга. Впрочем, и к самому городу он был абсолютно равнодушен. Истина была здесь, перед ним, на бумаге, и именно она, а не звон колоколов, возвещавший о том, что скоро ему придется прерваться, заставляла сильно биться его сердце. Странная истина, открывающаяся необъяснимыми, но таинственно повторяющимися узорами. Пока следовало поостеречься и не говорить открыто об этом знании. Но никто не мог оспорить его тайное торжество — ни поп, ни князь, ни уж тем более завистливый придворный лекарь.

Кошачий мор! Ничего подобного не помнили даже самые старые деревенские жители этих мест. С апреля животные начали погибать в огромном количестве. Никто не мог дать объяснения этому явлению. Все дело в электричестве, полагали некоторые, ссылаясь на недавно открытый физический феномен, о скрытой природе которого никто не знал. Кошки более восприимчивы, чем люди, и поэтому невидимые энергетические заряды действуют на них намного сильнее. Но если дело обстояло именно так, то почему же кошки не вымерли раньше?

Спекуляции по поводу неизвестной болезни постепенно вывели Николая из затянувшейся на месяцы меланхолии. Он перестал ломать себе голову по поводу мнимой опасности, коей грозили миру его наблюдения, и вместо этого вновь посвятил себя своим занятиям. Прошло уже больше года с тех пор, как он публично объявил о том, что явления природы кажутся ему выстроенными вовсе не так, как об этом пишут в книгах. Это выступление кончилось для него весьма плачевно. Вот и сидит он теперь в этом медвежьем углу, начисто лишенный всякой связи с образованными людьми, и может радоваться, что у него не отняли место помощника городского врача Мюллера и грошовый заработок. Здесь, слава богу, никто не знал об идеях, высказанных лиценциатом Николаем Рёшлаубом, идеях, которые год назад, в Фульде, стоили ему лишения средств к существованию, и теперь Николай не испытывал ни малейшего желания обращать на себя внимание общества.

Но кошачий мор не давал ему покоя. В течение всей весны и большую часть лета он, насколько позволяло время, наблюдал случаи смертей среди кошек и фиксировал их. Поступить по-другому он просто не мог, с полным основанием считая, что природа хочет что-то сообщить людям и выбрала для этого язык, который ему еще предстояло выучить. Он записывал и фиксировал каждый случай, становившийся ему известным. Он даже анатомировал некоторых павших животных и всегда находил одну и ту же малопонятную картину: вся брюшная полость была заполнена гнилой, черной, зловонной жидкостью, в которой плавали какие-то темные комья. «Как грязь на дороге», — записал он в своем дневнике.

Работа утешила его, заставила забыть о пережитом в прошлом году унижении, с которым он так и не смог смириться.

В то время он только что сдал выпускные экзамены в Вюрцбургском университете и получил звание лиценциата медицины. Для получения степени самым существенным условием была оплата трехдневного кутежа всего факультета, но на это у новоиспеченного лиценциата не хватило денег. Вот так, не имея ученой степени и под давлением отца, которому нужен был помощник в аптеке, он и оказался в Фульде.

В городе, когда он вернулся домой, уже несколько недель свирепствовала повальная лихорадка. Вместе с лихорадкой по городу распространялась паника. Никто не знал, как противостоять болезни. На вскрытиях в животе находили гнилостную, зловонную жидкость и несколько фунтов гноя. Живых жертв лихорадки рвало черной массой. Так как ни одно средство не помогало, паника с каждым днем усиливалась. Из страха перед ядовитыми миазмами, которые, ясное дело, носились по округе, все местные крестьяне, несмотря на страду, отказывались покидать свои дома. Князь послал солдат, чтобы заставить крестьян выйти в поле. Но и солдаты боялись заразы. Кончилось тем, что князь собрал представителей бюргерства и медицинского сословия, чтобы обсудить с ними создавшееся положение. Николай попросил, чтобы ему позволили участвовать в обсуждении. На свою беду он получил такое разрешение.

Усилием воли он остановил поток воспоминаний и снова принялся внимательно рассматривать точки на бумаге. Их узоры оказывали на него неслыханное, колдовское действие. Случайно ли, что иногда рисунки очень похожи друг на друга, а иногда нет? Живет ли каждая отдельная болезнь своей, отличной от других недугов жизнью? Даже если ему было неясно, благодаря какой конкретной причине распространяется болезнь, все же вид распределения случаев безошибочно указывал на то, что те болезни, с которыми он сталкивался за последние годы, должны были иметь разную природу. Таковы были его наблюдения еще тогда, в Фульде. Правда, тогда ему следовало бы держать язык за зубами.

Городской врач доложил о распространении лихорадки и разъяснил собранию, какие меры были предприняты для борьбы с нею. Последовавшая за этим дискуссия живо напомнила Николаю вюрцбургские лекции; это было бесконечное перечисление разнообразных телесных соков и форм их застоя, рассуждения о громе, молнии и ветре, грехах и моральном упадке, каковые все вместе и по отдельности могли послужить причиной возникновения и распространения лихорадки. Ради предосторожности в воздух несколько раз выстрелили из пушки, чтобы ядра разогнали атмосферный яд. Правда, в конце обсуждения была рассмотрена кофейная теория. Так как большинство жертв лихорадки рвало темной слизью, похожей на кофейную гущу, то врачи были вынуждены склониться к мнению, что вспышка лихорадки вызвана употреблением кофе. Так как причина была давно устранена, то у крестьян не было никаких оснований отсиживаться дома и не выходить в поле.

Далее последовала дискуссия о том, как лечить уже заболевших. Некоторые настаивали на применении чая, так как чай — это естественный антидот кофе. Другие ожесточенно возражали. Сошлись в конце концов на пользе кровопусканий и медицинских банок. Представители церкви обратили особое внимание присутствующих на то, что поскольку речь идет о страшной эпидемии, то отвечать за нее должны безбожные евреи. В конце концов, это именно они торгуют кофе. Было предложено изъять у них часть имущества и заодно отслужить несколько молебнов. Это будет угодно Богу и, кроме того, позволит возместить убытки от порчи урожая, в которой повинно это злополучное племя. Князь слушал споры с недовольным видом и наконец возразил, что молебнов и без того было отслужено предостаточно. Кофейни закрыты уже два месяца. Людей мучают кровопусканиями и банками, но толку нет. Он хочет знать только одно — как выгнать на поле крестьян, пока урожай не сгнил на корню.

Вдруг князь видит среди собравшихся какого-то молодого человека. Он носит дешевый парик, от которого, кажется, чешется голова, внимательно слушает выступающих, в диспут не вступает, но во всем его облике сквозит презрение к собранию. Это привлекает князя.

— А ты, там, — обращается князь к молодому человеку, — что ты можешь сказать по поводу несчастья?

Николай оцепенел и, покраснев, опустил голову.

— Это всего лишь лиценциат Рёшлауб, — выкрикнул кто-то, — сын аптекаря Рёшлауба.

— Ну и?.. — гремит князь. — Лиценциатов тоже чему-то учат, не так ли? Выходи вперед и говори!

И тут в Николая вселился какой-то бес. Как только он, жалкий лиценциат, осмелился бросить вызов столь высокому собранию?

— Крестьяне должны выходить в поле только во время полуденной жары, — быстро заговорил он. — И я бы не стал делать кровопускания и ставить банки.

В зале наступила гробовая тишина.

— Вот как? — Князь был заинтригован. — И что же ты предлагаешь?

— Крестьяне должны оставаться дома, при закрытых дверях и жечь в комнатах немного серы. Урожай они могут собирать только с полудня до четырех часов. Я полагаю, что зверьки миазмы, которые вызывают болезнь, переносятся мухами.

Собравшиеся разразились громким хохотом. Продолжая смеяться, придворный лекарь покачал головой.

— Ваше превосходительство, очевидно, лиценциат Рёшлауб, учась в Вюрцбурге, начитался теорий так называемых контагионистов, кои утверждают, что болезни переносятся некими aniinalculi, сиречь зверьками, которых, к сожалению, никто еще не видел. В этих зверьков не верит никто, кроме их изобретателей, которые хотят прослыть оригиналами.

— Что такое зверьки миазмы? — грубо спросил князь.

— Это маленькие живые существа, которые внедряются в тело человека и могут стать причиной болезни, — ответил Николай.

Придворный врач согнулся в поклоне и добавил:

— Ваше превосходительство, лиценциат Рёшлауб хочет этим сказать, что ничтожный, грязный червь, должно быть, обладает божественным даром ранить и вас при всем великолепии вашей власти и силы и тем самым причинить вам болезнь.

— Как это может сделать любая ядовитая змея, если вы, ваше превосходительство, наступите на ее ничтожный хвост, — отпарировал Николай.

По залу прокатился едва слышный ропот. Этот молодой врач оказался наглым выскочкой.

— Однако змей мы можем видеть глазами, чего нельзя сказать о зверьках миазмах, — смеясь, возразил придворный врач, — не так ли, дорогие коллеги? Кроме того, змея — это библейская тварь.

Князь мрачно оглядел зал. Николай неуверенно поклонился и сел на место. Как ему вообще пришло в голову тягаться с придворным врачом?

— Кто позволил тебе сесть? — набросился князь на молодого врача.

Николай тотчас поднялся, чувствуя, что все взоры прикованы к его персоне.

— Где живут эти зверьки миазмы? — спросил государь.

— Они живут… они живут везде, — заикаясь, проговорил Рёшлауб.

— И почему же они, как нарочно, оказались здесь?

— Потому что… я не знаю. Они появляются… при определенных условиях.

— Что это за условия?

— Это скорее всего зависит от тепла, влажности… и… никто этого точно не знает.

— Значит, ты тоже не знаешь! Но при этом имеешь наглость утверждать, что крестьяне должны прятаться от этих зверьков, позволяя моему урожаю гнить в поле. Что же ты за врач?

В этот миг Николаем овладело неподдельное бешенство. Он чувствовал на себе злобные взгляды других врачей. Надо было сесть и молча снести свое поражение. Почему он просто не закрыл рот? Но он не захотел выглядеть глупцом.

— Если ваше превосходительство позволит, — начал он, — я охотно обосную свои утверждения наблюдениями, которые легко можно будет объяснить и крестьянам для большего их успокоения.

От удивления в зале установилась мертвая тишина. Откуда у этого молодчика столько самоуверенности, что он позволяет себе говорить такое? Но князь смотрел на молодого врача с любопытством, и никто из врачей не осмелился прервать наглеца без разрешения владетельного государя. Даже придворный врач удрученно молчал. Он, казалось, понимал, что мальчик своими руками роет себе могилу. Князь коротко кивнул, но кожа на его лбу собралась в глубокие морщины.

— Говори!

Николай медленно заговорил, стараясь, насколько это было возможно, никого не обидеть:

— Согласно моим наблюдениям, лихорадка проявляет особое упорство и приводит к смерти именно там, где делают кровопускания и ставят банки. В отдаленных местах, которые также сильно были затронуты лихорадкой, наблюдалось меньше смертных случаев, и там болезнь уже отступила в большей степени, чем в городе и его окрестностях, где очень часто ставили банки.

По залу снова прокатился возмущенный ропот. Чудовищно! Слушать такое из уст неоперившегося птенца!

— Дальше! — приказал князь. — Меня не интересует, что получается от банок. Что делать со зверьками миазмами? Я хочу это знать.

— Эта лихорадка не местного происхождения. Она занесена в наши края извне. Тип ее распространения отличается от типа распространения известных здесь лихорадок. Я позволил себе зарегистрировать все случаи заболевания и нанес их на карту. Стоит лишь сравнить эти записи с наблюдениями прежних лихорадок, как разница сама бросается в глаза.

Николай не слишком далеко зашел в своих объяснениях. Он сказал, что, как представляется, существуют болезни, которые начинаются в одном определенном месте, в то время как другие болезни, напротив, появляются во многих местах одновременно. Один английский врач, чью книгу читал Николай, изучив это обстоятельство, говорил о местных и занесенных миазмах, болезни, ими вызванные, развиваются по-разному. Николай попросил позволения принести свои карты и показать, что в окрестностях города изначально существовали пять изолированных друг от друга областей, в которых одновременно появилась лихорадка. На своих картах он документально подтвердил это тесно нанесенными в определенных местах точками, из которых каждая соответствует одному случаю заболевания. Из этого наблюдения можно заключить, что болезнь относится к занесенным миазмам. Между прочим, своеобразие болезни заключается еще и в том, что лихорадка уже свирепствовала в городе, когда странствующие по деревням врачи начали пускать кровь ее жертвам. По его наблюдениям, кровопускание мало помогало, так как болезнь, очевидно, проникает в тело снаружи, а не изнутри.

— Довольно! — багровея лицом, крикнул придворный врач, и в зале тотчас поднялся невообразимый шум.

— Что он этим сказал? — ворчливо обратился князь к придворному врачу. Тот бросил на Николая желчный злобный взгляд.

— Выводы лиценциата Рёшлауба скандальны. Давно доказано, что болезни вызываются телесными раздражениями, кои и нарушают предустановленную гармонию соков. Именно это может привести к образованию болезнетворных зверьков. Но они являются из тела больного. Собственно, откуда еще они могут взяться?

Николай энергично покачал головой.

— Франческо Реди доказал, что болезнетворные зародыши проникают в тело извне. Omne vivum ex ovo. Все живое происходит из яйца. А яйцо, каким бы мелким оно ни было, кто-то должен отложить.

— Можешь ли ты это доказать? — спросил князь.

— Оставьте два куска мяса на воздухе. Положите один кусок в открытый сосуд, а второй — в сосуд, прикрытый тонким газом. Вы увидите, что в мясе, оставленном в открытом сосуде, вскоре появятся личинки, так как привлеченные запахом гниения мухи отложили там свои яйца. Мясо во втором сосуде тоже будет привлекать мух, но они отложат яйца в материи, откуда личинки попытаются проникнуть в мясо. Однако в самом мясе личинки не возникают.

— Что вы скажете на это? — Князь обернулся к придворному врачу.

— Как вы тогда объясните появление червей на мертвецах, которые защищены от мух отнюдь не газом, а трехдюймовой крышкой гроба?

— Но эти черви — не личинки мух, — ответил Николай, стараясь перекричать всеобщий смех.

— И почему, — торжествуя, продолжал придворный врач, — почему зверьки миазмы облюбовали именно наш край? Неужели мы воняем, как кусок протухшего мяса? Может ли лиценциат Рёшлауб объяснить это своими теориями?

На этот раз захохотал и сам князь. Смеясь, он взмахом руки отпустил Николая.

Следующие недели были для Николая Рёшлауба просто ужасны. Отец осыпал его жестокими упреками. Выходило, что молодой Рёшлауб учился в Вюрцбурге не медицине, а дешевым спекуляциям. Он — шарлатан, презирающий стариков. Надежда получить место врача оказалась призрачной. Когда люди начали все чаще и чаще обходить стороной аптеку, так как честный и порядочный человек использует на работе такого никудышного сына, отец не выдержал. Для него это было уже слишком. Пусть сын сам пробивает себе дорогу где-нибудь в другом городе. Здесь для него нет места, и он не потерпит, чтобы вся семья страдала от его чудачеств. Незадолго до Рождества 1779 года Николай покинул Фульду.

Прошло четыре месяца, прежде чем он, совершенно изголодавшись, сумел найти в Нюрнберге скудно оплачиваемое место помощника городского врача.

2

С тех пор он избегал всего, что могло бы привести его к конфликту с сильными мира сего. Службу, какой бы жалкой она ни была, он не хотел терять ни в коем случае, и поэтому при всех обстоятельствах, в которых ему приходилось оказываться, Николай вел себя как можно более осмотрительно и осторожно. Именно поэтому он не выказал особой радости, когда однажды вечером возле его дома появилась служанка из Альдорфа. Она вынырнула из тени ворот как раз в тот момент, когда молодой врач возился с замком входной двери.

— Врач Рёшлауб? — нерешительно и робко спросила она. Он обернулся на голос и высоко поднял фонарь. Только что выпал белый снег, от которого и без того ясная ночь представлялась еще светлее, хотя женская фигура, стоявшая у ворот в нескольких шагах от Николая, казалась смутной тенью. Неясный силуэт приблизился и оказался в круге света, отбрасываемого фонарем. Николай окинул девушку оценивающим взглядом. Она показалась ему очень юной, ее круглое лицо было типичным для уроженцев здешних мест. Плоский лоб, слишком, пожалуй, близко посаженные глаза, пухлые щеки и полные губы. Это было одно из тех юных лиц, по которому уже сейчас можно было догадаться, каким оно станет в старости.

— Я пришла из Альдорфа, — произнесла она, не ожидая ответа. — Граф Альдорф… он болен, ему нужен врач, но доктор Мюллер послал меня к вам.

Это и неудивительно, подумал Николай, продолжая рассматривать девушку. Городской физик Мюллер уже два дня корчился в судорогах, которые были вызваны неизвестно чем — то ли запором, то ли средством, которое этот патрон лиценциата Рёшлауба продолжал упрямо принимать. В любом случае Мюллер чувствовал недомогание, и Николаю уже несколько дней приходилось выполнять двойную нагрузку.

— Уже поздно, — устало отозвался он.

Девушка приблизилась к нему еще на один шаг. Давно ли она ждет его здесь, на морозе?

— Нам нельзя ждать до завтра.

Откуда она может это знать, хотел было насмешливо спросить Николай. Но что-то в выражении ее лица заставило его сдержаться. Он открыл дверь, отступил в сторону и жестом предложил девушке войти. Однако она не двинулась с места и продолжала, не мигая, смотреть на врача.

— Прошу вас, пойдемте в Альдорф, — сказала она.

— Ты не хочешь сначала хотя бы немного согреться? — спросил он.

Она застенчиво покачала головой. Только после того, как он начал настаивать, она, помедлив, последовала за ним в дом. Николай сначала пропустил девушку, потом сам вошел в гостиную и закрыл дверь. Приятное тепло натопленной комнаты делало невыносимой саму мысль о том, что сейчас, с наступлением ночи, придется собираться в путь и по рыхлому снегу добираться до далекого замка. Округ Лоэнштайн, в котором находился Альдорф, начинался у самых окраин Нюрнберга, но сам замок стоял в некотором отдалении, и до него был час пути в хорошую погоду, а при снегопаде дорога могла занять и больше двух часов.

Он знаком предложил девушке сесть за стол.

— Давно ли заболел граф? — спросил он.

— Восемь месяцев назад, — ответила служанка.

От удивления Николай высоко вскинул брови. Некоторое время он обдумывал ответ и наконец сказал:

— Восемь месяцев? Но почему тогда так важно, чтобы я пришел именно сегодня вечером?

— Так мне сказали. Они не могут терять время… Прошу вас, пойдемте скорее.

Он снял шубу, и когда снова обернулся, то увидел, что девушка не отрываясь смотрит на него. От домашнего тепла щеки ее раскраснелись. Под накидкой, которую она распахнула, он увидел обычный франконский корсаж, зашнурованный на груди, но под туго натянутым платком отчетливо вырисовывалось то, чем издавна и по праву славились женщины этой местности.

— Тебя послал граф? — спросил он.

Она помолчала, потом отрицательно покачала головой.

— Нет, камергер Зеллинг.

О графе Альдорфе Николай знал только одно — это был очень могущественный человек. Отказ поехать к нему мог обернуться большими неприятностями.

Сумка с лекарствами была собрана после сегодняшних визитов к больным. Он лишь пополнил запас рвотного камня и уксуса, взял табачный клистир и склянку с пиявками — обе последние вещи он аккуратно уложил в мягкие отделения медицинского кофра. Что бы ни мучило графа, его состояние не может быть слишком тяжелым, если он страдает своей болезнью уже восемь месяцев.

Миновав городские ворота, они продолжили путь верхом. Раньше десяти часов они не успеют попасть в замок, и мысль о том, что ему неизбежно придется там заночевать, еще больше испортила Николаю и без того неважное настроение. Не проходило дня, чтобы он горько не упрекал себя за выпавшую ему долю. Если бы тогда в Фульде, вместо того чтобы проявлять дерзость, он прилежно изучил аптекарское дело, то сейчас сидел бы в тепле и довольстве перед камином, а не ехал бы верхом на кляче в компании суеверной служанки через дикий франконский лес в дальний замок только для того, чтобы на ночь поставить его сиятельству клистир.

Николай отдался своим мыслям. Воспоминание о крестьянке, которую он лечил несколько дней назад, не выходило у него из головы. Неужели так бесполезно все, чему его учили в университете? Каждый раз, оказываясь у постели больного, он убеждался, что средство, почерпнутое из ученых книг и примененное для лечения, редко оказывало ожидаемое действие на его пациентов. Если один выздоравливал, то в этом можно было видеть только волю небес, на которую Николай ни в коем случае не рассчитывал, и это было наградой за то, что за неделю до этого другой больной ответил на такое же лечение уходом из жизни. Не так же ли он глуп со своими порошками и клистирами, как и странствующие по окрестностям цирюльники и шарлатаны?

Сейчас весь мир говорит о магнетизерах. Николай написал письмо ярому стороннику этого метода, господину Диаконусу Лафатеру, попросив у того совета, как помочь страдающей судорогами крестьянке. Доктор ответил письмом, в котором подробно описал метод лечения. Каждый день утром и вечером Николай должен проводить получасовые магнетические сеансы. На третий или четвертый день ей надо поставить за уши четыре-пять пиявок, через два дня поставить клистир, а на следующий день дать лечебный травяной чай. На четырнадцатый день после месячного очищения больной надо отворить кровь, а потом два раза в неделю, по вторникам и пятницам, снова проводить сеансы магнетизма. Если этими мерами победить болезнь не удастся, то следует применить погружение по шею в холодную ванну. Разумеется, при этом надо обязательно состричь волосы с головы. Перед сном необходимо мыть голову, спину и живот холодной водой. С десятого дня лечения больная должна ежедневно выпивать четыре стакана швальбахерской воды с молоком, есть мало мяса и много овощей. Воду также надо магнетизировать.

Николай медлил, но потом решил по крайней мере хотя бы один раз испробовать передовой метод. Но прежде всего у него не было магнита, который не так-то легко было раздобыть во всей их округе. К тому же его мысли внезапно приняли совершенно неожиданное направление. Больной бабенке было чуть за тридцать, она отличалась горячим темпераментом, но по собственной воле предпочла не выходить замуж, что само по себе свидетельствовало о душевном расстройстве. И разве не читал он у Маркара, что все эти новомодные способы лечения суть не что иное, как воздействие на силу воображения больного? В это время повсюду вызывали духов, делали золото, варили чудодейственные микстуры, искали философский камень и заклинаниями пытались опустить Луну на Землю. Больная баба была суеверна, как самый темный иезуит. Не надо ли ему сделать хотя бы попытку пойти в лечении своим, новым путем?

Он заказал кузнецу две железные пластины. Когда ему сообщили об очередном тяжелом приступе, он, состроив многозначительную мину, появился в комнате страдалицы в сопровождении помощника, который тащил тяжелые пластины. В доме мгновенно воцарилась тишина; все домашние с почти религиозным благоговением смотрели, как он принялся магнетизировать женщину по всем правилам искусства, незадолго до этого выдуманного им самим. Николай положил одну пластину на живот больной, а вторую приложил к правой ноге, так как судороги с большей силой поразили правую половину тела. Сделав это, он пробормотал несколько латинских фраз, которые всегда производят впечатление, но в любом случае не приносят вреда. В тот же миг больная ощутила магнитный поток. Она оцепенела, издала какой-то странный звук, но, однако, вскоре успокоилась, а через четверть часа от судорог не осталось и следа. На следующий день наложение магнитов было повторено с тем же блестящим успехом, и с тех пор судорожные приступы отступили раз и навсегда. Этот опыт на целый день погрузил Николая в глубочайшее уныние. Что, теперь ему надо немедля писать трактат о лечебном воздействии железных пластин? Разве это не лучший способ стать великим шарлатаном подобно тысячам других, которые бродят по стране, обещая вылечить любую болезнь калом и мочой? Не скатился ли он к невежеству, которое и без того мучительно ощущал в себе, вполне сознавая, что святая природа сыграла злую шутку с человеческим разумом? Какой таинственной болезнью страдала женщина, которую он так походя вылечил? Очевидно, что существуют мнимые болезни, способные вызывать вполне реальные симптомы! Но как можно отличить организм, страдающий реальной болезнью, от организма, страдающего болезнью воображаемой? И что того хуже — существуют мнимые способы лечения, и они одни оказываются настоящими! Это была очевидная ошибка творения, о которую безуспешно и непрестанно бился его разум.

Девушка за его спиной, сидя на крупе лошади, бормотала заклинания от духов. Николай чувствовал, как усиливается его и без того жгучее раздражение. Будь его воля, он с радостью бы ссадил попутчицу и повернул назад. Однако, взяв себя в руки, он сосредоточился на дороге, в то время как за его спиной заговорами успокаивали древесных духов и лесных троллей. Какое-то время Николаю удавалось не обращать внимания на эти заклинания. Но когда она вдруг начала петь, его терпение наконец лопнуло. Она что, до самого Альдорфа собирается орать ему в уши свои идиотские песни?

Девушка мгновенно замолчала, спрыгнула с лошади, трижды быстро перекрестилась и дальше пошла пешком. Николай выругался, слез с седла и тоже пошел пешком, отстав от девушки на несколько шагов. Он продолжал слышать бормотание девицы, но расстояние сильно приглушало его.

Он и сам не понимал, что раздражает его в ее заклинаниях. Но очевидно, такова его судьба — тащиться по темному лесу за суеверной девкой, мрачно подумал он. Кроме того, он сознавал, что протестовать было совершенно бессмысленно. В Германии всегда правили монашеские рясы. С ними смирились даже самые просвещенные князья. Некоторые его коллеги в последние годы начали бороться с манекенами для обучения кровопусканию, с таблицами кровопусканий, столетними календарями, астрологией и гаданиями по родинкам. Эти врачи писали, что кровь с синеватым оттенком не говорит о здоровой селезенке, а кровь с зеленоватым оттенком не свидетельствует о сердечной боли или желчной болезни и что целители, внимательно рассматривающие кровь и мочу, все вместе и каждый по отдельности не кто иные, как ясновидящие и шарлатаны. Передовые врачи опровергали мнение о том, что красные полосы на коже новорожденных есть признаки того, что их матери во время беременности отличались болезненной тягой к вишням или землянике. Старый насмешник Вейкард считал странным то, что родинки никогда не принимают форму дукатов, талеров или красивых платьев, до которых женщины куда более охочи, нежели до свежих фруктов. Но все было напрасно. Напротив. Их насмешки обернулись бедой для них самих. Крестьяне собирались толпами и прилюдно сжигали реформированные календари. Крестьяне не желали слышать о севообороте или удобрениях, они хотели читать гороскопы.

Вот и с ним произошло то же самое. После того случая во время эпидемии лихорадки против него ополчилось все врачебное сословие. Это означало, что лиценциат Рёшлауб должен был исчезнуть. Про «спекулянта» распространяли россказни с участием ведьм и чертей. В родном городе его никогда не признают настоящим врачом. Ну что ж, он уехал, и граждане Фульды могут наслаждаться заслуженным покоем. Но сейчас его снова окружили призраки.

Девушка тем временем замолчала и продолжала тихо идти впереди него. Очевидно, она хорошо знала дорогу, так как несколько раз меняла направление. Николай старался не потерять ее из виду. Альдорф находился в отдалении, на невысоком холме, на берегу Пегница. К Альдорфу вел тракт, но эта дорога делала большой крюк, удлиняя путь приблизительно на треть.

Лес стал гуще, ветви опускались так низко, что о поездке верхом нечего было и думать. Николаю было жаль, что он так грубо обошелся со служанкой. Он поравнялся с ней и спросил примирительным тоном, давно ли она живет в Альдорфе.

— Три года, — лаконично ответила она, не оборачиваясь и не замедляя шага.

— А твои родители, они тоже живут в замке?

— Нет, они живут в Вейлермюле.

— Ага, — протянул Николай и после недолгой паузы снова заговорил: — Я почему-то думал, что Вейлермюле не относится к владениям Альдорфа. Значит, ты принадлежишь к общине Вартенштейг?

Она искоса бросила на него короткий взгляд и сказала:

— Я принадлежу графу, так же как и все здесь.

Тон и выражение, с которым она произнесла эту фразу, заставили Николая замолчать. Что за глупые вопросы он задает.

3

Еще до того, как они вошли в замок, у Николая появилось ощущение странности этого визита. Девушка повела его к боковому входу. Полная луна освещала громоздившиеся вдоль дороги кучи отбросов, от которых, несмотря на мороз, распространялась ощутимая вонь. Прошло несколько минут, прежде чем дверь отворилась и их впустили внутрь. Конюх взял лошадь Николая под уздцы и повел ее прочь. Больше никого не было видно. Внутренний двор был пустынен и безлюден, фасад темен, за исключением двух окон четвертого этажа, в которых горел свет.

Николай не представлял, куда в конце концов приведет его служанка. После бесчисленных переходов, лестниц и коридоров девушка наконец остановилась в маленькой передней. Николай сел на деревянную скамью. Девушка исчезла, а он остался ждать. В соседней комнате послышались приглушенные голоса, но он не смог разобрать слов. Вдобавок ко всему он сильно продрог. Через некоторое время дверь открылась, и в переднюю вошел какой-то пожилой человек.

— Лиценциат Рёшлауб? Камергер Зеллинг. Спасибо вам за то, что вы приехали. Прошу вас, следуйте за мной.

В соседнем помещении, по счастью, был камин, в котором горел жаркий огонь. Зеллинг закрыл дверь и указал Николаю стул, на который лиценциат с удовольствием сел.

— Городской врач Мюллер не смог приехать?

Николай кивнул.

— Вы, должно быть, недавно в Нюрнберге. Во всяком случае, я вас не знаю.

— Я живу в городе с апреля, — сказал Николай.

Зеллинг окинул молодого человека оценивающим взглядом, что дало Николаю возможность в свою очередь внимательнее приглядеться к камергеру. Во всяком случае, этому человеку было за сорок, то есть он был наверняка в два раза старше, чем Николай. На Зеллинге был безупречный парик. Несмотря на поздний час, мужчина был тщательно напудрен. Но это обстоятельство только подчеркивало резкость черт и без того изможденного лица. Легкий румянец на щеках был либо болезненным, либо искусственным, а покрытая расширенными порами кожа красноречиво говорила о состоянии здоровья Зеллинга. В других обстоятельствах Николай обязательно бы спросил этого человека, чем он обычно питается. Однако он тотчас отбросил эту мысль. В конце концов, он приехал осматривать графа, а не его камергера.

— Надеюсь, вам нравится Нюрнберг, — заговорил Зеллинг.

— Да, очень, благодарю вас, — солгал Николай.

Что еще мог он ответить? Среди обитателей Нюрнберга он не нашел ни гостеприимства, ни развлечений, ни даже того, что называют подобающей вежливостью. Посетители кофеен таращили на него глаза так, словно он был пришельцем из другого мира. При его появлении люди начинали шептаться, а когда он обращался к кому-либо, то ему отвечали либо подчеркнуто подобострастными поклонами, либо короткими «да» или «нет», а в иных случаях просто замолкали при его приближении. Поначалу он твердо решил найти в этом городе хоть что-нибудь приятное, но первое впечатление от улиц и переулков ничуть не изменилось со временем: они прихотливо и без всякого порядка переплетались в непонятные лабиринты, а если все же были прямыми, то либо круто поднимались вверх, либо так же круто опускались вниз. Мало того что у него было мало оснований слишком надолго задерживаться в мрачных, тесно застроенных переулках, житья не давали уличные мальчишки, которые, выкрикивая непристойности, при полном попустительстве полиции и городской власти, клянчили милостыню. Доходило до того, что Николай, для того чтобы добраться от одного дома до другого, был вынужден нанимать кучера. Только после того, как он несколько раз показался на улице в обществе городского врача Мюллера, эта орда перестала приставать к нему или довольствовалась тем, что орала ему вслед нечто нечленораздельное на своей франконской тарабарщине. Но сколь бы удручающей ни была его жизнь, вряд ли она могла сильно интересовать Зеллинга. В конце концов, Николай приехал в замок для того, чтобы заняться больным.

Но почему камергер не ведет врача к пациенту?

— Меня это радует, — продолжал говорить Зеллинг. — Городу нужны порядочные люди. Где вы учились?

— В Вюрцбурге, — ответил Николай.

— У Папиуса?

Николай изумленно кивнул.

— Очень скверный человек, не правда ли?

Рёшлауб не знал, что на это ответить.

— Ну, он читал нам не так много лекций, — неуверенно проговорил Николай.

Зеллинг усмехнулся.

— Со мной вы можете говорить, не стесняясь, — продолжая улыбаться, сказал камергер. — Я хорошо узнал этого неряху — за тот год, что прожил в Вюрцбурге. Папиус любит охоту и кофейни. Это за ним водилось уже тогда. Элен тоже там?

— Да, он читает курс о жизненных силах.

— И делает это в совершенно мертвящей манере. Его лекции погружают душу в беспробудный сон, не правда ли?

Николай против воли улыбнулся. Ему нравилось доверительное отношение камергера.

— Господин Зеллинг, — заговорил Николай, — по какой причине я здесь?

— Мы ждем еще одного человека, — ответил камергер.

— Но граф… разве он не… я хочу сказать, разве он не нуждается в спешной помощи?

Вместо ответа камергер поднялся и выглянул в окно. Николай, не зная расположения помещений замка, предположил, однако, что находится в одной из тех комнат, освещенные окна которых были видны со двора.

Зеллинг снова обернулся к молодому человеку.

— Лиценциат Рёшлауб, в данном случае есть некоторые сложности. Граф Альдорф не выходит из библиотеки уже двое суток. При том что состояние его здоровья не слишком благоприятно, это не может нас не беспокоить.

— Разве у графа нет лейб-медика?

— Нет, здесь нет врача, только аптекарь, господин Циннлехнер, с которым вы тоже познакомитесь. Но граф Альдорф не слушает его, как, впрочем, и всех остальных. У графа свои представления о врачебном искусстве.

Подумав, он добавил:

— С очень давних времен любому обитателю замка до кастеляна включительно строго запрещен вход в библиотеку, где граф занимается какими-то тайными исследованиями. Мне же кажется, что, сообразно настоящим обстоятельствам, мы должны преступить этот запрет. Но господин Калькбреннер, управляющий имением и мой предшественник, придерживается иного мнения. Он отказывается нарушить запрет графа. Я бы хотел, чтобы вы помогли мне переубедить господина Калькбреннера, ибо своим долгим ожиданием мы можем взять на себя более тяжкую вину, нежели нарушение запрета. Граф болен. В течение двух суток он безвыходно пребывает в библиотеке. Бывало, что он и раньше, не выходя, проводил там по нескольку дней, но не в таком состоянии.

— Но о нем как-то заботятся? — спросил Николай.

— Да, конечно. Есть шахта, которая соединяет библиотеку и находящуюся в подвале кухню. Но в последние два дня корзина с едой возвращается в подвал такой же, какой ее отправляли. Граф не притрагивается к пище.

Николаю потребовалось несколько секунд, чтобы понять, чего же хочет от него Зеллинг: видимо, ему придется поставить диагноз, не видя больного.

Тем временем Зеллинг принялся описывать картину состояния здоровья графа Альдорфа. Очевидно, камергер знал, о чем говорил, хотя и посещал лекции по медицине всего лишь в течение одного года. Николай задавал встречные вопросы, ответы каждый раз были точными и настораживающими, и положение, видимо, было действительно серьезным.

Зеллинг прервал свой рассказ, когда открылась дверь.

— Ах, вот и вы, господин Калькбреннер, — сказал он. Человек, вошедший в комнату, не произнес в ответ ни слова, но тем не менее протянул Николаю руку. Потом он коротко кивнул Зеллингу и, тяжело отдуваясь, опустился в кресло, которое отчаянно заскрипело под его тяжестью. Калькбреннер превосходил Зеллинга не только возрастом, но также весом и размерами живота. У Николая сразу же создалось впечатление, что эти два человека недолюбливают друг друга. Как бы то ни было, вряд ли можно было найти двух столь непохожих людей. Камергер Зеллинг казался учтивым и сдержанным человеком. Он избегал смотреть в глаза собеседнику, но у того тем не менее возникало ощущение, что он является предметом сердечной заботы камергера. Всем своим поведением он создавал впечатление ненавязчивой деликатности. Казалось, что Зеллинг, если его попросят, может немедленно раствориться в воздухе. Напротив, Калькбреннер — всем своим видом — излучал угрожающую энергию, которая, казалось, может воспламенить самый воздух, окружавший его. Он испытующе смотрел в лицо собеседнику своими глубоко посаженными глазками и при этом тяжело и шумно дышал. Должность ближайшего графского наперсника, бывшая не чем иным, как должностью управляющего, при его комплекции и не слишком дружелюбной физиономии, коими наградила его природа, скорее всего была ему по нраву, и он легко с ней справлялся.

— Где Циннлехнер? — грозно спросил он Зеллинга.

— Я послал за ним, — ответил камергер. — Сейчас он будет здесь. Я объяснил положение лиценциату Рёшлаубу, и…

— Нет никакого особого положения, — перебил Зеллинга управляющий.

Камердинер сдержался, овладел собой и после короткой паузы снова заговорил:

— Лиценциат Рёшлауб разделяет мою точку зрения. Граф Альдорф находится в смертельной опасности, не так ли?

Калькбреннер перевел сварливый взгляд на Николая, который не знал, как реагировать.

— То, что я услышал относительно состояния здоровья графа, — Рёшлауб решился осторожно поправить камердинера, — действительно внушает некоторые опасения. Но я не могу сказать, насколько смертельна угрожающая графу опасность…

— Видите, — рявкнул Калькбреннер. — А я, по-вашему, должен подставлять свою голову. Вы знаете законы этого дома не хуже, чем я. Никто не смеет войти туда без ясно выраженного приказания самого графа. Ни при каких обстоятельствах. Никогда!

Зеллинг, сохраняя невозмутимость, снова повернулся к Николаю:

— Лиценциат, скажите, сколько времени может выдержать без воды и пищи больной, страдающий лихорадкой?

Калькбреннер сложил руки на груди и засопел, не сказав, однако, ни слова, хотя и смерил лиценциата недовольным взглядом.

Николай все сильнее ощущал двусмысленность своего положения. Он не понимал, что здесь происходит. Зачем его вообще сюда привели? Больной господин удалился в библиотеку, в которую никто не смеет войти. Возможно, что граф Альдорф своим же собственным распоряжением поставил себя в опасное для жизни положение. Все это напоминало о средневековом обычае, согласно которому к упавшему с коня королю нельзя было подходить до тех пор, пока не находился подданный достаточно высокого ранга, имевший право оказать помощь государю. Этот обычай стоил жизни не одной коронованной особе. Но что должен в этой ситуации делать он, Николай? Два дня без воды и пищи. Это выглядело не слишком хорошо. Вообще нехорошо.

— Без воды не более…

— У него есть вода. — Калькбреннер снова не дал собеседнику закончить фразу. — Сколько угодно воды.

— Что ж, если это так, — возразил Зеллинг, — то почему пуст ночной горшок?

Николай тотчас попытался обосновать свое мнение этим тревожным наблюдением. Ни один человек, даже если у него нет лихорадки, не может так долго оставаться без воды. Но в этот момент дверь снова отворилась, и в комнату вошел еще один человек, и Зеллинг не медля обратился к нему:

— Господин Циннлехнер, когда вы в последний раз выносили ночной горшок графа?

— В среду, то есть два дня назад, — ответил человек. Он быстро взглянул на Николая и беспомощно улыбнулся, давая понять, что чувствует недопустимость происходящего. Однако Зеллинг, не давая аптекарю опомниться, продолжал задавать вопросы.

— Не могли бы вы рассказать лиценциату Рёшлаубу о том, что вы видели?

Циннлехнер, стараясь не смотреть в сторону Калькбреннера и глядя в пол, вкратце рассказал о своих наблюдениях.

— В последнем горшке, спущенном в шахту, моча почти отсутствовала. В ней была примесь крови, она была мутной и очень дурно пахла. Кроме того, на дне я заметил мелкий осадок.

Николай почувствовал, что Калькбреннер остановил на нем свой недобрый взгляд. Чего этот человек от него хочет? Во-первых, он еще ничего не сделал, а во-вторых, он не относится к графской челяди. Только немного погодя Николай понял, что именно это и было причиной раздражения Калькбреннера. Зеллингом и Циннлехнером он мог помыкать по своему произволу, а он, Николай, явился из города и не был обязан ему подчиняться.

Положение было очень неприятным. Меньше всего Николай желал очутиться в поле зрения великих мира сего. Он хорошо усвоил урок, преподанный ему в Фульде. Никаких конфликтов с аристократами. Разумеется, замок находится на территории округа Лоэнштайн. Но Калькбреннер наверняка рассчитывал на свои добрые отношения с Нюрнбергским магистратом. Избави Бог от того, чтобы такой человек стал его врагом!

Надо, однако, подумать и о деле. Такая моча говорила о нарушении обращения телесных соков. Если подобное нарушение существует уже в течение двух суток, то не стоит питать по этому поводу никаких иллюзий. Возможно, что граф уже мертв. Но даже если он жив, то он, вполне вероятно, так ослаблен, что ему вряд ли можно помочь. С какой стороны ни смотреть, опасения Зеллинга были совершенно обоснованными. Что же касается управляющего, то он просто боялся нарушить приказ, и этот страх был также совершенно обоснованным. Надо сделать такое предложение, какое бы не задело верноподданнических чувств Калькбреннера и Зеллинга, но в то же время не втянуло бы его самого в это очень непростое дело. Надо переложить решение на человека, у которого не было никаких причин бояться ни самого Альдорфа, ни его слуг.

— Но почему мы не можем посмотреть, что творится в библиотеке, не заходя туда? — спросил Николай.

Зеллинг и Циннлехнер обменялись недоуменными взглядами. Калькбреннер шумно выдохнул и промолчал. Видимо, он был настолько ошеломлен этим предложением, что не нашел готового ответа.

— Если я правильно вас понимаю, господа, — снова заговорил Николай, — это действительно медицинская проблема, но совершенно в ином смысле, нежели я мог предполагать.

— Что вы имеете в виду? — спросил аптекарь.

— Дело в том, что все происходящее не слишком отличается от обычной болезни. Есть симптомы поражения внутренностей, которые весьма сильно меня тревожат. Но обстоятельства мешают мне подойти к больному. Находясь здесь, вне библиотеки, я практически ничего не могу сделать. Если же я попробую войти туда силой, то это будет сопряжено с большой опасностью для меня.

— И что? — прорычал Калькбреннер. — Нам не поможет это философствование. Мы не можем пройти сквозь стену.

— Нет, — сказал Николай, — мы не сможем.

Он окинул взглядом присутствующих и закончил фразу:

— Но я готов поспорить, что мы все же найдем того, кто сможет войти в библиотеку.

4

Боскеннер строго-настрого велел им чисто одеваться и прилично вести себя в гостиницах, чтобы не привлекать внимания. Он держался от них на некотором отдалении, наблюдал за их поведением и больше всего заботился о том, чтобы никто не видел его вместе с ними.

Полученные им от заказчика наставления казались загадочными и ему самому, и тем четырем парням, которых он нанял для этого дела. Вначале он собирался сочинить и рассказать им правдоподобную историю, но, как он ни думал, история получалась еще более фантастической, чем то поручение, которое им дали. Самым реальным во всем этом деле была оплата. От одной мысли о таких деньгах у Боскеннера кружилась голова. Нанявший его человек отсчитал ему треть оговоренной суммы в золоте, а потом показал и обещанный остаток — полновесные талеры один другого лучше. Самым заманчивым была кажущаяся легкость задания. Потом незнакомец показал ему карту с нанесенными на нее дорогами, по которым курсировала почта. Задание выглядело не особенно рискованным. Почтовые тракты в этих округах считались безопасными и почти не охранялись. Если действовать быстро, то можно управиться до появления дозора. В этом случае все было бы очень просто.

Однако Боскеннера не покидало дурное предчувствие. Несмотря ни на что, поручение — непонятно отчего — ему не нравилось. Незнакомец не назвал своего имени и не стал распространяться о цели задуманного предприятия. Конечно, он имел на это полное право. Тот, кто хорошо платит, не должен тратить слова на объяснения. Но одно дело нарушать земельные законы, и совсем другое — нарушать законы логики. Боскеннер не видел в полученном задании никакой логики. Была неувязка и с другими участниками. Ему пришлось ясно и доходчиво объяснить им, что для успеха всего предприятия его непременно надо провести так, как того хочет заказчик. В противном случае они никогда не увидят туго набитый кошелек с чудесными талерами. Поручение было несложным. Они должны нападать на кареты, но не грабить путешественников. Вознаграждение в обусловленном размере они получат от своего заказчика по прошествии нескольких недель после нападения на пятый по счету экипаж. Но что-то во всем этом деле вообще не нравилось Боскеннеру.

Будущие разбойники обосновались в Эрлангене. Первый экипаж, которым они решили заняться, был уже в пути, но особенно спешить не стоило. На своих лошадях они могли передвигаться намного скорее, чем неуклюжая и тяжелая почтовая карета, и вполне успеют справиться с делом, если выедут в девять часов. К одиннадцати часам они догонят медленно двигающийся экипаж. К тому времени карета будет в пути уже семь часов. Пассажиры после столь долгого пути будут чувствовать себя вконец разбитыми и усталыми. Никто из седоков не ожидает нападения. Во всяком случае, на этом отрезке дороги. В ноябре уже нет ярмарок, на которые купцы везут набитые кошельки и дорогие товары. Все дело должно было завершиться в течение получаса. Он решил объяснить своим людям подробности плана перед самым нападением. Как они отреагируют? Это было трудно предвидеть. Он действительно не знал и не мог даже догадываться, как они воспримут такую новость.

В любом случае надо избежать риска. В наши дни почти все путники ездят в каретах вооруженные и пускают пистолеты в ход, почти не раздумывая, если чувствуют, что им грозит опасность. В самое последнее время часто бывало, что пассажиры почтовых карет ранили, а то и убивали людей, которые приближались к ним с самыми невинными намерениями, например, спросить дорогу. Ну уж нет, они должны напасть абсолютно внезапно, действовать быстро и жестко, скорее сделать дело и мгновенно исчезнуть. Прикинув, он понял, что обещанная ему плата в несколько раз превосходила то, что они могли бы разыскать в кошельках и сумках пассажиров. Конечно, бывают и исключения. Счастливые исключения. Но чаще всего такой разбой бывает не слишком прибыльным, и за деньги приходится сбывать награбленное добро. Здесь этого делать не придется. Полновесные талеры! Это самое лучшее из всего, что существует на свете. Ни в коем случае нельзя разочаровать такого заказчика. Он решил еще раз прочистить мозги своим людям. Руки прочь от вещичек пассажиров. Нам уже заплачено.

Он свистнул и посмотрел на стол, за которым сидели его сообщники, успевшие выпить не одну бутылку вина. Боскеннера это мало волновало. Он уже и раньше имел дело с каждым из этой четверки. Ребята были мастера на все руки и, когда доходило до серьезного дела, были очень надежны.

Кроме того, верховая езда до оговоренного места протрезвит их, не говоря уже о том, что на месте им придется ждать еще часа два. Так что времени проветрить голову было больше чем достаточно.

Его гораздо больше тревожило опьянение совсем иного рода, и эта тревога вызывала в нем сосущее неприятное чувство. Он опасался опьянения нападением, насилием, нервозностью и алчностью. Силу и глубину этого опьянения было невозможно взвесить и предсказать. И еще он мучился от того, что не понимал, почему кто-то готов платить за этот пустяк такие большие деньги.

5

— Я приведу собаку, — сказал Калькбреннер и исчез, не дождавшись ответа. Циннлехнер и Зеллинг удивленно посмотрели на Николая. Естественно, он не знал и не мог знать, есть ли у графа Альдорфа собака, но вероятность была достаточно велика, чтобы отважиться на опыт.

— Интересная идея, — заговорил Зеллинг. — Вы думаете, что собака сможет рассказать нам, как обстоят дела у графа?

— Надо пустить собаку в шахту подъемника пищи, — вставил слово Циннлехнер. — И тогда мы сможем узнать, что с графом.

— Я бы не советовал вам этого делать, — осторожно сказал Николай. — Преимущество эксперимента состоит в том, что реакции собаки перед дверью будет достаточно для того, чтобы мы могли судить о том, что происходит за дверью.

— Именно, — согласился Зеллинг, — это и есть квинтэссенция идеи. Это интереснейшая попытка, которая не будет противоречить графскому запрету. Даже Калькбреннер не сможет ничего возразить.

Это верно, подумал Николай. Однако от него не ускользнуло, что управляющий смотрел на него с такой враждебностью, будто в случившемся несчастье был повинен Николай. Но разве не Зеллинг заставил его приехать сюда из Нюрнберга?

Один из слуг ввел в комнату молодую веймаранскую легавую. Николай тотчас подошел к изящному псу и начал ласкать его, поглаживая мускулистые лапы, уши и брюхо. Собака с явным наслаждением перевернулась на спину и подставила себя ласковым рукам врача. Вскоре она уже повизгивала от удовольствия.

— Кажется, вы любите собак, — произнес Зеллинг.

— Да, и весьма.

Он едва не добавил к этому, что собаки принесли большую пользу медицинским исследованиям, но предпочел промолчать о том, что видел в Галле. Там проводили медицинские опыты на собаках. Однажды он даже присутствовал при таком опыте. Профессор в присутствии множества студентов рассек ребра, диафрагму и сердечную сумку гренландской овчарки, чтобы показать, как согласованно работают сердце и легкие. Для этого он сделал в верхней части трахеи разрез и вставил в нее трубку кузнечного меха. Как только он начинал вдувать в трахею воздух, собака оживала. Но стоило профессору перестать нагнетать воздух в трахею, как собака теряла сознание. И так на протяжении получаса профессор попеременно то оживлял, то убивал собаку по желанию собравшихся студентов.

Словно зачарованный Николай снова и снова смотрел в закатившиеся глаза животного, которые в такт движениям меха то начинали блестеть, то снова тускнели. Некоторые студенты в негодовании покинули анатомический театр. Сам Николай поначалу тоже внутренне воспротивился такому эксперименту, этой бессмысленной игре, превращающей живое существо в автомат, в клубок беспорядочно сокращающихся сосудов и волокон. Но он остался в анатомическом театре и внимательно досмотрел эксперимент до конца. Именно благодаря таким опытам человек открыл, что во внутренней части организма существует два вида волокон, а именно: те, которые лишь реагируют на возбуждение, и те, которые проводят возбуждение дальше. Студентов всегда учили — читайте древних. Но тогда, в анатомическом театре, Николай воочию убедился в том, что древние заблуждались. Волокна бывают нервными и мышечными. И если такой способ познания причинял животному боль, то какие же страдания принесло человечеству допущение, что нервные и мышечные волокна суть одинаковы?

Было уже одиннадцать часов, когда все трое направились во флигель здания, где находилась библиотека. Николай вел собаку, которая, то и дело преданно заглядывая ему в глаза, бежала рядом. Переходы были плохо освещены, но у Зеллинга и Циннлехнера были фонари. Когда они дошли до площадки, откуда лестница вела на следующий этаж, Николай остановился и погладил пса. Животное не проявляло никакого беспокойства. Пес выжидающе посмотрел на троих мужчин, нетерпеливо мигнул и высунул ярко-красный язык.

— Как его зовут? — спросил Николай.

— Дарий, — ответил Зеллинг. Пес насторожил уши и залаял.

— Да, да, это ты, — ласково произнес Николай и, ободряя собаку, ласково почесал ей холку. — Вперед, Дарий, пойдем искать Александра.

Они поднялись по лестнице и вошли в длинный коридор. В поведении собаки тотчас произошла разительная перемена. Она зарычала и рванулась вперед с такой силой, что Николай едва удержал ее. Затем Дарий внезапно остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду, опустил голову и прижал уши. В следующее мгновение пес стремительно поднял морду. Причина такого странного поведения не осталась незамеченной и людьми. Со двора послышался топот копыт. Зеллинг поспешил к окну и выглянул во двор.

Ворота были открыты. Калькбреннер только что сел на коня и поскакал прочь.

Зеллинг прищурил глаза. Аптекарь подошел к камергеру.

— Куда он отправился? — услышал Николай голос Циннлехнера.

— Этого я не знаю, — последовал ответ.

Но пса в этот момент заинтересовало нечто иное. Он снова рванулся вперед и потащил Николая по коридору. Не прошло и нескольких мгновений, как Дарий остановился перед тяжелой деревянной дверью. Пес сел на задние лапы и заскулил, одновременно обнюхивая порог. Николай опустился рядом с собакой на корточки, обнял ее и попытался успокоить животное. Все было напрасно. Когда Зеллинг и Циннлехнер подошли к двери, пес внезапно вскочил, опрокинул Николая, снова приник носом к порогу и угрожающе зарычал. Он царапал дверь когтями, скулил и извивался всем телом из стороны в сторону. Потом, прежде чем Николай успел помешать, Дарий рванулся назад, бешено залаял, потом отпрыгнул от двери, припал брюхом к полу, прижал уши и зарычал.

Обескураженный Зеллинг сделал шаг вперед, подергал ручку, постучал в дверь и крикнул:

— Ваше сиятельство, прошу вас, откройте! Ответа не последовало.

— Ваше сиятельство, вы меня слышите?

Собака снова принялась скулить. Из библиотеки не доносилось ни звука.

— Нам надо взломать дверь, — сказал Зеллинг. — Господин Циннлехнер, позовите каретника.

— И возьмите с собой собаку, дайте ей что-нибудь поесть, чтобы она успокоилась. Мне кажется, что она нам больше не понадобится.

Аптекарь поспешно зашагал прочь. Зеллинг провел рукой по массивной дверной коробке.

— Да, это будет нелегкая работа.

— Нет ли в доме второго ключа? — спросил Николай. Зеллинг отрицательно покачал головой.

— Так я и думал, — злобно прошептал он. — Калькбреннер все знал. Какой же я глупец…

— Что вы сказали? — спросил Николай. Но Зеллинг резко отвернулся.

— Я скоро вернусь, — проговорил он. Николай остался один перед закрытой дверью.

И для этого он в столь поздний час приехал сюда из Нюрнберга? Что здесь вообще происходит? Калькбреннер ускакал. Может быть, он хочет оповестить о случившемся родственников графа? Лоэнштайн был разделен на шесть графств, но имения были разбросаны по всей округе и находились в отдалении друг от друга. Ближе всего к Альдорфу располагался Вартенштейг, до которого был всего час езды. До других графств — Церингена, Ингвейлера и Ашберга — был целый день пути. Потом Николаю пришло на ум нечто более значительное. Собственно говоря, где семья графа? Если человек болен или даже находится при смерти, то почему здесь, перед этой дверью, не стоит его супруга или дети и внуки, готовые позаботиться о больном отце? Почему вообще этот замок так тих и пуст?

Он приложил ухо к двери и прислушался. Однако из библиотеки по-прежнему не доносилось ни звука. Насколько велика эта библиотека? Зеллинг говорил, что граф проводит там какие-то опыты. Быть может, это помещение являет собой некую смесь библиотеки и кунсткамеры, как это часто бывает в княжеских домах? Многие государи посвящают свой досуг алхимическим опытам и прочей черной магии. Может быть, собака именно поэтому так бурно отреагировала на приближение к двери? Ее привел в бешенство запах, доносившийся из-под двери.

Николай опустился на колени и приблизил свой нос к тому месту, куда собака так упорно тыкалась мордой. Запах был очень слаб, но Николай тотчас уловил отвратительную вонь. И если он, человек, сумел учуять этот невыносимый запах, то что испытала собака, обоняние которой в сотни раз более чувствительно, чем у людей? За дверью пахло серой.

Николай встал и огляделся. Нет, кроме этой двери, в библиотеку не было другого входа. Взгляд Рёшлауба упал на окно, прорезанное в задней стене замка.

Он подошел к окну и как можно дальше высунулся из него. Справа он разглядел выступавшие из стены подоконники. Вероятно, это были окна библиотеки. Но фасад был темен. Либо в библиотеке было темно, либо эти окна были закрыты шторами. Он хотел было отойти от окна, но в этот момент взгляд его упал на маленький сад во дворе. Но нет, это был не сад, а кладбище. Обрамленное буками, виднелось небольшое, припорошенное снегом пространство, на котором в лунном свете можно было рассмотреть дюжину могил. Вход на кладбище охраняли две статуи ангелов. Вдруг нечто странное привлекло его внимание и заставило вглядеться в могилы. Спустя мгновение Николай понял, что именно. На некоторых могилах не было могильных камней. Из трех надгробных холмов торчали только деревянные кресты. Это были свежие могилы. Лежавшие в них покойники были похоронены совсем недавно.

Вдруг у Николая возникло чувство, что он здесь не один. Он огляделся и заметил, что Анна, девушка, приходившая за ним в город, стоит в двух шагах от него. Откуда она взялась? Он не слышал никаких шагов. Служанка неподвижно встала у закрытой двери.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Николай и подошел к девушке.

— Теперь они взяли и его, — произнесла она в ответ.

— Что взяли? Кого? О чем ты говоришь?

Но Анна, не сказав больше ни слова, повернулась и пошла прочь. Совершенно очевидно, что здесь все сошли с ума. У Николая возникло сильное желание выйти из замка, сесть в седло и вернуться в Нюрнберг. Но в этот момент с лестницы донеслись голоса и звук шагов. К двери подошел Циннлехнер в сопровождении коренастого человека в рабочей одежде и кожаном фартуке. Вскоре появился и Зеллинг. Он принес два больших фонаря и поставил их справа и слева от двери, которую предстояло взломать, и зажег фитили.

Каретник оглядел створки двери, несколько раз попытался в разных местах втиснуть конец железного зубила в узкую щель между дверными ручками, выбрал наконец подходящее место под щеколдой и двумя ударами молотка вогнал зубило в дверь. Затем он резко навалился на противоположный конец получившегося рычага. Раздался громкий треск, и каретник ударился о створ двери. Отлетевшие щепки обнажили дыру, но дверь устояла. Каретник повторял свои попытки до тех пор, пока между щепками не появилась задвижка замка. После этого каретник засунул конец зубила глубоко под задвижку и попросил Циннлехнера помочь. Вдвоем они надавили на инструмент и с невыносимым скрежетом выломали замок из двери.

Правая створка со скрипом открылась внутрь. Тяжело дыша, они застыли на месте и внезапно отскочили назад. Что это за запах? Николай предусмотрительно отошел подальше и постарался задержать дыхание. Вход в библиотеку предстал перед глазами черной дырой, откуда шел густой, отвратительный запах серы. Фонари Зеллинга начали мигать. Люди остановились на пороге, не зная, что делать дальше. Николай, ощутив тошноту, отступил от двери еще на несколько шагов. Остальные последовали его примеру. Каретник бросил инструмент и поспешил к окну. Зеллинг быстро отступил в коридор. Один Циннлехнер казался заколдованным против запаха. Он отер пот с лица, взял один из фонарей, вошел в библиотеку, даже сделал несколько шагов и пристально вгляделся в темноту.

С нижнего этажа доносился приглушенный собачий лай.

6

До леса они доехали без происшествий. Боскеннер скакал впереди, показывая дорогу, так как, по условиям договора с заказчиком, его сообщники не должны были знать маршрут заранее. Они также должны были оставаться в неведении относительно того, что их наняли только на пять нападений. Потом Боскеннеру предстояло найти других помощников, а заказчик укажет другой маршрут для следующих разбоев. Еще одна загадка. К чему вся эта таинственность? Были ли еще шайки, которые действовали также, как он сейчас? Но в газетах не было никаких сообщений о таких нападениях. Это означало, что только он один промышляет такими делами. Возле Киля было куда больше разбойников, которые грабили экипажи, везшие товары на ярмарку. Но, во-первых, это происходило далеко на севере, а во-вторых, в тех разбоях не было ничего необычного. Толстые кошельки на дорогах во время проведения ярмарок были слишком большим искушением для разбойников. Сам Боскеннер держался от таких путей подальше. Рано или поздно ловили всех, кто отваживался нападать на экипажи богатых купцов. Нет более злопамятных людей, чем купцы. Они были готовы платить гораздо больше того, что у них отняли, ради поимки грабителей, покусившихся на их добро. Даже если не было никаких надежд вернуть деньги, эти люди все равно не отступали. Какой все же мстительный сброд — эти торговцы. Да, мало этого, теперь они по примеру своих английских собратий начали собирать деньги в кассы безопасности, чтобы нанимать воинские патрули и полицейских. Нет, увольте, он, Боскеннер, будет промышлять на менее значительных дорогах. Шкатулки с драгоценностями, отнятой у богатой жены бюргера, или денег на учебу, отнятых у студента, вполне хватало на безбедную жизнь. Кроме того, такие жертвы обычно испытывали такой панический страх, что потом просто не могли вспомнить, кто их ограбил. Жены бюргеров не бедствовали, а студенты и без того были никому не нужными бродягами.

К нему приблизился один из его всадников по прозвищу Миланец. Он, конечно, не был настоящим миланцем, но прозвали его так из-за раскатистого «эр». Во время войны с австрийцами они с Миланцем сражались вместе у Грейсбаха. Миланец был самым хладнокровным бойцом из всех, кого когда-либо знавал Боскеннер. Миланец вставал на колено, заряжал, стрелял и бросался вперед, не обращая внимания на треск костей и черепов и на оторванные разорвавшимися гранатами конечности шедших справа и слева от него солдат. После заключения Губертусбургского мира они потеряли друг друга из вида, но общество, в котором стал вращаться после Семилетней войны Боскеннер, было очень тесным, и имя Миланца было там у всех на слуху.

— Далеко еще ехать? — спросил Миланец.

— Примерно милю, — ответил Боскеннер.

— Хм-м… — промычал Миланец и добавил: — Почему ты не говоришь, что мы будем делать?

— Еще есть время. Я все быстро объясню, когда мы окажемся на месте.

Миланец ловко сплюнул.

— Кто нам, собственно говоря, платит?

—Я.

— Ага, ясно. И за что же?

Боскеннер наморщил лоб, но в темноте Миланец не заметил этой мимики. Видимость вообще ухудшилась, так как начался сильный снегопад.

— Это часть договора, — ответил наконец Боскеннер. — Мы не задаем вопросов и получаем за это много денег. Тебе это мешает?

— Само по себе нет.

Боскеннер уловил раздраженный взгляд спутника, но не стал отвечать тем же, а просто уставился в пространство. Все было уже сказано. Зачем опять возвращаться к тому же?

— Как вообще эти люди на тебя вышли?

— Какие такие люди?

— Те, которые нам платят.

Боскеннер понимал, куда клонит Миланец. Он хочет выведать интересные для себя сведения, и он, Боскеннер, не может поставить ему это в вину. Разве сам он не задавал те же вопросы, не получая на них ответа? Вспоминая о встрече с нанимателем, он думал, что лучше всего было бы отказаться от сделки. Человек, с которым он разговаривал, был очень неприятен. Одет во все черное; бледное, просто белое лицо, тонкие губы. Выглядел как проклятый монах. Скорее всего из иезуитов. Они обожают всякую таинственность. Но какие хорошие деньги он пообещал.

— Это были люди, которые не желали слушать мои вопросы, — ответил он Миланцу.

Тот натянул поводья и дал коню шпоры. Боскеннер подумал, что Миланец продолжит свои расспросы, но вместо этого он пустил лошадь в галоп, обогнал Боскеннера и, развернув коня, загородил главарю дорогу. Остальные три всадника подъехали к ним.

Боскеннер удивленно посмотрел на Миланца. Но тот опередил его и заговорил первый.

— Я поворачиваю назад, — просто и без затей сказал он. — Ты можешь делать все, что тебе угодно, но мне все это очень не нравится.

Повисло ледяное молчание. Мысленно Боскеннер разразился проклятиями, но сдержался и ничем не выдал своих чувств. Остальные трое пока сомневались. Неужели они позволят такому прибыльному дельцу ускользнуть из рук? Боскеннер заговорил без обиняков:

— Никто никого насильно не держит. Все можно будет сделать и вчетвером, это только увеличит долю каждого. Если откажутся двое из вас, то дело лопнет, но можете быть уверены, что я к вам больше не обращусь. Итак, что будем делать?

— Почему ты не говоришь, чего ты от меня хочешь? — снова спросил Миланец. — Одно краткое объяснение, и все в порядке. У меня всегда бывает плохое предчувствие, когда я не знаю, что буду делать.

Боскеннер по очереди посмотрел на своих спутников.

— Мы нападем на эту карету и сожжем ее, — сказал он после короткой паузы. Они должны это сделать, так хочет заказчик, таковы условия договора. Если же у них есть сомнения, то с этим ничего не поделаешь.

Четверо спутников озадаченно смотрели на Боскеннера.

— Сжечь? Как это — сжечь?

— Этого я не знаю. Путников нельзя ни бить, ни грабить. Двое возьмут на себя почтальона и кучера, а двое займутся пассажирами. Мы выгоняем всех из экипажа, выпрягаем лошадей и поджигаем карету. Вот и все. Заплатят нам за это по-королевски.

Боскеннер ясно видел, что происходит в головах людей. Миланец долго и пристально смотрел ему в глаза. Потом он заговорил, но был очень краток.

— Это сумасшествие, — сказал он, развернул коня и поскакал прочь.

Остальные неуверенно посмотрели ему вслед, но не тронулись с места.

— Это увеличивает вашу долю, — сказал Боскеннер. — Ну, в чем дело? Вы хотите задавать вопросы или получать деньги?

7

Первым обрел дар речи Зеллинг.

— Господин Циннлехнер, мы можем войти?

Вместо ответа аптекарь сделал еще два шага и остановился.

— Запах становится слабее, — сказал он. — Я к нему привык. Но вы тоже можете войти. Подождите, я только открою окно…

— Нет! — воскликнул Зеллинг. — Что будет, если вы упадете в обморок?

— Глупости. Это всего-навсего сера. От ее запаха аптекари не падают в обморок.

Остальные подошли ближе к двери и принялись смотреть, как Циннлехнер, подняв лампу, медленно входит в библиотеку. Свет лампы падал на расположенные справа и слева книжные полки, которые, достигая потолка, превращали вход в некое подобие галереи. Сделав несколько шагов, аптекарь вошел в большую прихожую, откуда в соседнюю комнату вела закрытая двустворчатая дверь. Но прежде чем Николай успел рассмотреть детали, Циннлехнер отошел влево. Свет лампы упал на огромный пейзаж, украшавший левую стену.

Раздался громкий стук, и потянуло свежим воздухом. Запах серы тотчас стал значительно слабее.

— Вы останетесь здесь, — приказал Зеллинг каретнику, который тем временем собрался с духом, отошел от окна и теперь во все глаза рассматривал книжные полки.

— Я не хочу видеть здесь посторонних, — жестко произнес камергер. — Немедленно прогоняйте любого, кто сюда зайдет. Если вдруг появится господин Калькбреннер, то позовите меня.

Николай, уже вошедший в библиотеку, принялся безмолвно созерцать бесконечные ряды книг на полках. Такой роскоши ему не приходилось видеть ни разу в жизни. Без сомнения, те средства, которых не хватало на содержание замка, уходили сюда. И это была всего лишь прихожая! Однако у Николая не было сейчас времени на подробное знакомство с содержимым полок. Циннлехнер уже стоял у двери, ведущей в соседнюю комнату, и ждал распоряжения Зеллинга, чтобы отворить ее. Камергер прошел мимо Николая, приблизился к двери, дважды постучал и громко позвал своего господина. Ответа не последовало.

— Ваше сиятельство, — снова крикнул он, — прошу вас, позвольте нам войти или дайте знать, что у вас все хорошо.

Но, как и прежде, из соседней комнаты не донеслось ни единого звука. Зеллинг надавил на щеколду, и дверь распахнулась.

На незваных гостей хлынула новая волна тухлого запаха, но сильный поток свежего воздуха быстро его ослабил. Снова впереди всех пошел Циннлехнер. Николай вошел в комнату последний. От того, что он увидел, захватило дух. Господи, что же здесь происходит?

Он даже не понимал, куда смотреть. На Циннлехнера, целеустремленно бросившегося к окну, чтобы распахнуть его, или на Зеллинга, поспешившего к камину, возле которого в кресле виднелась фигура человека, скорчившегося в странной позе, или на многочисленные столы и тележки, уставленные склянками, колбами, ступками, горелками и разнообразнейшими инструментами. Хотя ему стоило большого труда вообще что-либо рассмотреть, было ясно, что в каждом углу находится какая-нибудь редкость — витрина с интересными вещами, чучело зверя или еще какой-нибудь раритет. Лампы освещали лишь малую часть помещения — малую, но самую страшную.

Циннлехнер нашел новые свечи, начал зажигать и расставлять их по столам. От камина раздался голос Зеллинга:

— Боже милостивый! Лиценциат Решлауб, подойдите и посмотрите на это!

Николай начал осторожно протискиваться к камину мимо столов и полок, хранивших столько тайн, что ему стоило большого труда не смотреть на них. Наконец он остановился рядом с Зеллингом.

Да, скорчившийся перед камином человек был граф Альдорф. Он буквально утонул в глубоком кресле, тело его наполовину сползло с подушки. Поза, в которой графа застала смерть, была весьма странной. Грудь и живот были зажаты между спинкой и подлокотниками кресла. Голова опущена на грудь, подбородок плотно прижат к правой ключице. Николай склонился над мертвецом. Вид покойника заставил его содрогнуться. Какой ужас застыл в чертах лица умершего! Глаза мертвеца, как и его рот, были открыты. Николай в двух местах надавил на восковую кожу обнаженной руки и внимательно рассмотрел образовавшиеся при этом пятна. Он выпрямился, посмотрел на Зеллинга и сказал:

— Вы явились слишком поздно. Ни один врач не сможет здесь ничего сделать.

Камергер мрачно посмотрел на Рёшлауба.

— Он везде жег серу, — подал голос Циннлехнер с противоположного конца зала. — Всюду стоят ступки с серой.

— Вы просто не видите рану, — прошептал Зеллинг.

Он поднял лампу, Николай увидел обнаженные ноги мертвеца и принялся внимательно рассматривать рану на правой икре. Рана была размером с ладонь. Врач наклонился ниже, чтобы лучше видеть.

— Это ожог, — удивленно сказал он.

Зеллинг промолчал. Николай огляделся. Взгляд его упал на головню, лежавшую на полу недалеко от камина. Внезапно Николай выпрямился и начал что-то искать в комнате.

— Что случилось, что вы нашли? — взволнованно спросил Зеллинг.

Но Николай не отвечал. Вместо этого он подошел к стоявшему в середине помещения столу, заваленному книгами, бумагами и документами. Николаю не пришлось долго искать. Между раскрытыми книгами он обнаружил серебряный поднос. На нем стоял графин с небольшим количеством красной жидкости. Рядом с графином врач нашел стакан и маленький флакон из шлифованного хрусталя. Николай аккуратно взял графин, снял серебряную крышку и осторожно понюхал содержимое. После этого он двумя пальцами взял флакон, подержал его перед фитилем горящей свечи, а потом снова понюхал. То же самое проделал он и со стаканом.

Зеллинг подошел к Николаю.

— Что вы делаете?

Николай протянул камергеру маленький стеклянный сосуд.

— Вот понюхайте.

Зеллинг взял сосуд, не проявляя, правда, никакого намерения последовать совету врача.

— Что это? — спросил вместо этого Зеллинг.

— Вы не понюхали?

Теперь и камергер поднес склянку к носу, но тотчас с отвращением опустил руку.

— Ужасно противно, — в страхе воскликнул он.

— Мышиная моча, — сказал Николай, — пахнет даже в большом разведении.

— Мышиная моча? Но это же смешно. Не хотите же вы сказать, что граф пил мышиную мочу?

— Нет, конечно. Просто эта жидкость так пахнет. На самом деле здесь coniummaculatum, или, как его еще называют, пятнистый болиголов. Граф выпил яд и сел в кресло у камина. Сначала паралич поразил ноги. Когда ноги онемели, граф вынул из огня тлеющую головню и приложил ее к икре.

Зеллинг недоверчиво взглянул на врача.

— Но зачем он это сделал?

Николай поставил графин на поднос, взял у Зеллинга флакон и поставил его на место.

— Этого я не знаю. Человек, совершающий самоубийство, противопоставляет свою душу природе. Некоторые авторы утверждают, что это акт абсолютного распада, хуже, чем убийство.

— Может быть, он только хотел узнать, сколько времени еще у него осталось? — сказал, подойдя к ним, Циннлехнер. — Сколько молитв он еще успеет произнести?

Николай снова повернулся к покойнику и постарался представить себе, как протекали последние часы жизни этого человека. То, что он заперся здесь, не вызывает удивления, такое, и это очевидно, часто бывает в подобных случаях. Книги и документы были разложены на столе не обязательно в течение последних двух дней. Вообще было не похоже, чтобы здесь кто-то занимался научными изысканиями. Слишком уж сильный беспорядок царил в помещении. Здесь явно что-то искали. На полках вместо стоявших там книг были видны пустые места, а сами книги лежали на столах. Но почему все так странно выглядит? Да, было что-то особенное в этом беспорядке. Николай постарался привести свои мысли в порядок, но это ему не удалось — слишком уж много впечатлений обрушилось на него в этот вечер. Да и прежде всего надо внимательно присмотреться к покойному. Сам он ли снял с полок все эти книги и документы до того, как совершил последний в своей жизни поступок? И зачем он это сделал?

Взгляд Николая упал на камин. Он был забит золой. Совершенно ясно, что граф сжег в нем какие-то бумаги. Он едва не собрался посмотреть, что находится в камине, но потом оставил это намерение. Он не будет ничего здесь трогать. Его вызвали сюда как врача, и как врач он должен только констатировать смерть. Остальное его не касается.

Он нерешительно посмотрел на двух других. Циннлехнер вытирал глаза, но, видимо, не представлял, что делать дальше. Зеллинг был совершенно разбит видом своего мертвого господина. Быть может, сейчас он упрекал себя за слишком долгое ожидание? Как иначе можно толковать выражение страдания и ужаса в его глазах? Некоторое время никто из троих не произносил ни слова. В комнате висела тягостная тишина. В мозгу Николая один за другим возникали сотни вопросов, но он молча ждал.

— Великий Боже, — наконец тихо произнес Зеллинг. — Что же теперь с нами будет?

8

«Где семья графа? Неужели ее нет в этом замке?» — снова подумалось Николаю, когда он в сопровождении Циннлехнера покидал библиотеку. Но аптекарь заговорил о другом.

— В такой поздний час немыслимо возвращаться в Нюрнберг, — сказал аптекарь. — Я покажу вам, как пройти на кухню. Там наверняка найдется, чем перекусить, а потом вы подниметесь ко мне, и я отведу вас в спальню.

Николай действительно ощущал голод. Циннлехнер привел его к расположенной в полуподвале лестнице, которая вела в кухню, и объяснил, где потом его найти.

Отыскать кухню было легко. Несколько слуг, сидя вокруг большого стола, болтали о всякой всячине. Когда он вошел, люди замолчали, и хотя никто не представил его как врача из Нюрнберга, Николая усадили за стол, налили миску супа, дали кусок хлеба и перестали обращать на него внимание. Он ел, не прислушиваясь к разговорам, которые вели слуги, и наслаждался теплом, приятной волной разливавшимся по телу. Женская рука поставила рядом с тарелкой бокал красного вина. Николай поднял голову и увидел Анну. Она села рядом с ним на деревянную скамью, с любопытством посмотрела на него и спросила:

— Так что же с ним произошло?

Очевидно, все общество только и ждало этого вопроса, так как все голоса в мгновение ока стихли, а все взгляды устремились на Николая. Он откашлялся. Врач был не вполне уверен, подобало ли рассказывать слугам подробности того, что случилось с их господином.

Прежде чем он успел заговорить, кто-то прошептал:

— Это был яд, да? Его отравили, не правда ли?

Врач постарался понять, кто именно это сказал, но за столом было так много людей, что он сразу запутался. Он отрицательно покачал головой, перевел взгляд с одного из сидевших на другого, а потом ответил:

— Насколько я могу судить, граф Альдорф умер от водянки.

На мгновение в кухне воцарилась тишина, потом раздался смех. Когда он стих, все разом громко заговорили. Анна наклонилась к Николаю и сказала:

— Нам все время говорили, что у него водянка, но это неправда. Они его отравили. Очень медленно, чтобы пресечь род. Вы наверняка это заметили, вы же врач.

Николай на минуту задумался.

— Как вы додумались до этого? — спросил он. Анна придвинулась к нему еще ближе.

— Это все из-за черных гостей. И из-за светловолосой женщины. Они много месяцев преследовали графа. И теперь они добились своего. Сначала сын, потом дочь, потом жена, а теперь они добрались и до него самого.

Девушка произнесла эти страшные фразы совершенно спокойным голосом.

— Много месяцев приходили они в этот замок. Чаще всего они бывали в библиотеке, куда строго-настрого запрещен вход всем остальным. А когда он заподозрил неладное, они подослали к нему белокурую даму. Однако он раскусил ее и, конечно же, наказал бы, но она ускользнула от него, хитрая бестия. Но яд уже, должно быть, действовал, иначе он никогда снова не пустил бы к себе черных людей. Но их было много, все они были заодно, и вот граф мертв.

У Николая возникло то же чувство, что и в лесу, когда Анна заклинала духов. Поэтому он молча кивнул в надежде как можно скорее выбраться из-за стола, чтобы найти соломенный тюфяк, на котором можно было бы спокойно проспать до утра. Однако в этот момент заговорил какой-то незнакомый человек:

— Брось, Анна, господин приехал из города и не поверил ни одному твоему слову. Нам вообще никто никогда не верит. Не так ли, лиценциат Рёшлауб?

— Разве мы знакомы? — резко спросил Николай. — Я что-то не помню, чтобы нас представляли друг другу.

Человек лишь махнул рукой и беспечно покачал головой. Николай с трудом овладел собой. Как ему ненавистны эти франконцы. Что он вообще делает здесь, в компании лакеев и слуг? Он не испытывал ни малейшего желания продолжать эту странную беседу, но в этот момент заговорил еще один:

— Что вообще знают врачи? Самое большее — где лежит кошелек их пациента! — С этими словами он взялся за пояс, за то место, где люди обычно носят кошельки с деньгами. Присутствующие разразились хохотом.

Глупый сброд, подумал Николай, поднялся и, не говоря ни слова, вышел из кухни.

Он вернулся в вестибюль и направился в комнату Циннлехнера. В этот миг он отчетливо вспомнил фразу, произнесенную девушкой. Сначала сын, потом дочь, а потом жена.

Не их ли свежие могилы видел он на кладбище замка? Значит, умерли все члены графской семьи?

9

— Заходите, заходите, — пригласил Николая аптекарь, открыв дверь. — Или вы хотите поскорее отправиться спать?

Николай охотно воспользовался приглашением. Разговор в кухне как рукой снял сонливость. Да и Циннлехнер не выглядел усталым. В его маленькой, со спартанской простотой обставленной комнатке вкусно пахло свежим чаем. Деревянная скамья, стол и маленький табурет составляли все убранство комнаты.

Николай сел к столу и, пользуясь случаем, внимательно пригляделся к этому человеку. Аптекарь имел приблизительно такое же сложение, как и его коллега Зеллинг, но одет был гораздо беднее. На нем была поношенная куртка из темносинего набивного ситца, под которой виднелась пожелтевшая льняная рубашка, и такие же потрепанные штаны. Работа придворного графского аптекаря оплачивалась, по всей видимости, так же плохо, как и работа врача в Нюрнберге. Впрочем, и в остальном этот человек всем своим видом произвел на Николая довольно тягостное впечатление. Серые глаза казались потухшими и тусклыми. Мешки под глазами подчеркивали выражение разочарованности, которая вообще составляла главную особенность лица. Вокруг красиво очерченного рта виднелись глубокие морщины, оставленные либо разбитыми надеждами, либо болезнью. У старика была абсолютно лысая голова, а парик, в котором он был прежде, висел на крюке возле двери, куда он был небрежно брошен хозяином.

Циннлехнер налил гостю чаю.

— Как вышло, что такой одаренный молодой человек, как вы, вынужден влачить жалкое существование в Нюрнберге на должности помощника врача?

— Отчего вы думаете, что я одарен?

— Ну, вы обладаете отличным даром наблюдения, — ответил Циннлехнер. — Кроме того, вы изобретательны. Ваша идея относительно собаки спутала все карты Калькбреннеру. Сахару?

Николай утвердительно кивнул и, пододвинув чашку хозяину, посмотрел, как тот бросил в напиток два кристалла величиной с горошину.

Циннлехнер тоже сел за стол и принялся размешивать чай в своей чашке.

— Зачем меня вызвали из Нюрнберга? — спросил Николай.

Аптекарь пожал плечами.

— Это была идея Зеллинга. Мне кажется, ему нужен был предлог, чтобы наконец хоть что-то предпринять.

— Он говорил об этом с вами?

— Нет, этого он никогда не стал бы делать. Вы просто плохо знаете Зеллинга. Видите ли, они оба — Зеллинг и Калькбреннер — креатуры Альдорфа, его гнусные порождения. Он воспитал их как двух собачек, которые грызлись между собой за его расположение. На этом зиждется умение управлять. Никто не знает, какие права и какие блага будут ему дарованы. Мелкие немецкие государи пытаются таким образом имитировать придворную жизнь такой, какой они представляют ее себе во Франции. Наверху сюзерен, а внизу бесстыдная толпа любимчиков, которые постоянно шпионят друг за другом и вставляют друг другу палки в колеса.

Николай внимательно слушал, хотя в действительности его интересовал совершенно иной предмет.

— В кухне болтают, — сказал он, — о ведьмах и чертях, черных мужчинах и белокурых дамах, которые извели весь род Альдорфов. Еще по пути в замок я попробовал на вкус местные суеверия. Эта служанка, которая привела меня… Анна?

Циннлехнер кивнул.

— …к тому же на кладбище действительно есть три свежие могилы.

Циннлехнер ударил себя по ляжке, потом улыбнулся.

— Действительно, удивительная вещь. И она тоже не ускользнула от вашего внимания.

— Да, но это произошло совершенно случайно, когда я попытался взглянуть на окна библиотеки. Действительно ли все обстоит так, как о том болтают на кухне? Мертвы все члены семьи Альдорфа?

Циннлехнер кивнул:

— Да, альдорфская ветвь рода Лоэнштайн угасла. В течение одного года.

Угасла? Николая очень удивило это слово. Но Циннлехнер закинул ногу на ногу и продолжил.

— Через несколько недель здесь не останется ни одной живой души. Альдорф припишут к Вартенштейгу. То, что это произойдет, стало ясно еще прошлой зимой. Слуг отпустят. Между прочим, меня тоже.

— Но почему должно было так просто исчезнуть графство Альдорф? — изумленно спросил Николай. — У Альдорфа не было детей?

— Напротив, три сына и одна дочь.

— И где же они?

— Из двоих старших один был убит на войне, а второй сошел с ума. Он живет в Вене, в доме призрения. Альдорф поместил его туда, а сам большую часть времени проводил при императорском дворе, чтобы быть ближе к сыну.

— А третий сын?

— Максимилиан? Да, его считали единственным оставшимся наследником. Однако в прошлом году он погиб в Лейпциге от несчастного случая.

Тон, каким Циннлехнер произнес последние слова, позволял угадать смысл того, что он сказал дальше.

— Несчастный случай — эти слова употребляют здесь, в замке. На самом деле он был убит. Убит каким-то студентом. Дело было во вражде между студенческими корпорациями. Суть распри так и осталась невыясненной. Но вы и сами по собственному опыту знаете, как это бывает в университетских городах.

Да, Николай знал. Однажды он неделю пробыл в Гиссене, где стал свидетелем свирепых потасовок и безудержного пьянства. В Вюрцбурге с этим обстояло намного лучше. Но Максимилиан фон Альдорф не был членом студенческой корпорации. Дворяне, конечно, сидели рядом с простолюдинами на лекциях, но вне университетских стен они жили в совершенно ином мире.

— Это страшно.

— Да, все было очень плохо. Эта весть потрясла здесь всех. Но то было лишь начало. Мария София, сестра Максимилиана, очень тяжело переживала смерть брата. Она заболела и тоже умерла.

Николай перебил аптекаря:

— Вы что, действительно так думаете?

— Ну да, вероятно, это звучит как бред сумасшедшего, но у всех в замке сложилось именно такое впечатление. София начала чахнуть с того момента, когда узнала о гибели брата.

— Ее лечили вы?

— Нет, я здесь никого не лечил. Этим занимался сам граф.

— Граф был врачом?

Циннлехнер язвительно улыбнулся.

— Ответ зависит от того, кого вы об этом спросите. Он считал себя универсальным ученым.

— А вы?

— Я? Мне было позволено лишь готовить настойки, которые он вычитывал в разных книгах.

— Он разбирался во врачебном искусстве?

— Тот, кто всю жизнь сидит на книгах, как курица на яйцах, и переписывается с учеными всего мира, не может не усвоить от них знания. Альдорф хватался за все. За любой обрывок знания, который попадался ему под руку. Он учился с утра до вечера, ставил опыты, приглашал к себе ученых, которые делились с ним своими познаниями. Он, конечно же, очень много знал, но…

Фраза осталась незаконченной. Николай ждал, но Циннлехнер предпочел удержать мысль при себе.

— Отчего все же умерла девушка? — спросил он наконец. Аптекарь пожал плечами:

— Этого я не знаю. Она медленно задохнулась. Но это была не обычная легочная чахотка. Она не кашляла. Это было медленное умирание. Медленное, но неотвратимое и безостановочное. Она просто угасла. В январе этого года.

Циннлехнер помолчал.

— Еще чаю? — спросил он.

Вероятно, ему доставляла удовлетворение сама возможность рассказывать Николаю обо всех этих делах, в его глазах даже появился некоторый блеск. Николай совершенно расхотел спать. Было, должно быть, около часа ночи, но эти быстро последовавшие друг за другом смерти зачаровали Николая. Неужели все это правда и его не подводит слух?

— Потом умерла еще и мать?

— Она пережила двух своих последних детей всего на шесть недель, — ответил Циннлехнер.

— Супруга Альдорфа?

— Да, Агнесс фон Альдорф.

Николай ждал. Сейчас этот человек наверняка расскажет ему, от чего или при каких обстоятельствах умерла эта женщина. Но аптекарь не стал ничего рассказывать. Вместо этого он снова заговорил о Максимилиане:

— Агнесс фон Альдорф боготворила своего сына. Она понимала, что это ее единственное удавшееся творение. Ее первенец погиб в семнадцать лет, второй был безумен, дочь стала постоянно погруженной в себя меланхоличкой. Нет никакого чуда в том, что все свои надежды она возлагала на Максимилиана. Да и сестра любила его чрезмерно, она принимала живейшее участие в самых незначительных событиях в его жизни, так что она, можно сказать, не жила собственной.

Он внимательно посмотрел на Николая и вдруг спросил:

— Верите ли вы в то, что человек может умереть от душевного потрясения?

Николай был весьма удивлен таким поворотом в речах Циннлехнера.

— Душа — это не орган, — осторожно ответил он. — Во всяком случае, ее нельзя измерить. Именно поэтому нельзя делать на эту тему определенных умозаключений.

Циннлехнер усмехнулся.

— Альдорф однажды попытался проделать этот опыт с дюжиной кроликов, — сказал он. — Он тщательно взвешивал их, а потом сворачивал им шею, после чего снова взвешивал.

Николай онемел.

— И… что?

— Он хотел узнать, сколько весит душа.

— Но… у животных вообще нет души.

— Да, именно к такому выводу он в конце концов и пришел. Все это, должно быть, написано где-то в бумагах, которые вы видели наверху.

Николай был до того возмущен, что едва не спросил, не взвешивал ли Альдорф собственную дочь. Но одновременно он чувствовал, что личность графа вызывает у него все больший интерес. В душе Николая шевельнулась известная зависть — зависть к беззаботности, с какой люди типа Альдорфа могут заниматься своими изысканиями. Если бы в его распоряжении была хоть малая толика апанажа, который получал сын Альдорфа, то он давно был бы уважаемым врачом в Галле или Йене, а не прозябал бы в этой франконской дыре жалким помощником врача. И уж он бы не стал тратить время на взвешивание душ или сборку алхимических аппаратов, а занимался бы серьезной наукой.

— Чему учился Максимилиан в Лейпциге? — спросил он.

— Слушал курсы по истории и философии.

— Я думал, что молодой аристократ занимался кабинетными науками.

Циннлехнер небрежно отмахнулся.

— Максимилиан рос на моих глазах. Он был копия своего отца. Такой же неисправимый мечтатель. Однажды домашний учитель продемонстрировал ему на уроке геометрии невозможность вывода квадратуры круга. На следующий день мальчик взял, натянул бечевку вокруг бочонка, связал концы и возился с петлей до тех пор, пока не сделал из нее квадрат. Потом он гвоздями прибил этот квадрат на дощечку, торжественно принес ее учителю и сказал, что сумел опровергнуть его утверждение. Учитель был озадачен забавной выходкой мальчика и не сразу нашелся, что сказать. Но Максимилиан бросил ему под ноги доску с прибитым к ней квадратом и крикнул: «Однако как же ты глуп. От того, что мы видим, как нечто присутствует, оно не становится истинным?»

Николай удрученно молчал. Граф, который взвешивал души. Сын, прибивший к доске абстрактное математическое доказательство. Он снова вспомнил вид мертвого человека в библиотеке. Сожженные бумаги. Яд. Граф был экстравагантным, эксцентричным человеком. Служанка сказала, что он страдал уже много месяцев. Скорее всего все графское семейство было унесено в могилу каким-то легочным заболеванием. Вероятно, Альдорф догадывался, что умрет точно так же, как его дочь. Он знал, что это за болезнь и как она протекает. Именно поэтому он и принял яд. Если бы он мог обследовать графа…

От того, что мы видим, как нечто присутствует, оно не становится истинным…

Следующая фраза Циннлехнера вывела его из задумчивости.

— Реальный мир его вообще не интересовал. За реальные вещи отвечал Калькбреннер. Один раз в год он получал указания, какой доход должны принести товары. Как он делал все остальное, оставлялось на его совести. Но теперь всему этому конец.

Порыв ветра сотряс оконное стекло. Было видно, как за окном плясали в воздухе снежинки. Циннлехнер угрюмо огляделся. Николай без труда мог представить, что сейчас происходит в душе этого человека. Вскоре сюда явятся посланники других дворов и первым делом уволят всех слуг. И куда пойдут такие, как Циннлехнер? Да еще среди зимы. Или у него были связи в других местах? Но об этом не стоило спрашивать. Выражение лица аптекаря было и без того достаточно красноречивым. Но Николаю вдруг пришло на ум нечто совсем иное. Все, что здесь произошло, было весьма необычным. Таинственная смерть Альдорфа за закрытыми дверями сорвала спектакль, который обыкновенно разыгрывается у постели заболевшего государя: никакие родственники не ожидали с нетерпением кончины завещателя, чтобы броситься друг на друга, потрясая патентами на право владения. Если рассуждать здраво, то уже на протяжении двух дней замок стоит без хозяина. Не в этом ли состояло намерение Альдорфа? Не потому ли он заперся в библиотеке? Но зачем? Чего он хотел этим достичь? И почему управляющий ускакал из замка, не сказав никому ни слова в объяснение?

— В кухне говорили о каких-то гостях, — сказал Николай. — О черных гостях и белокурой женщине.

— Незадолго до кончины Агнесс фон Альдорф, а именно в феврале этого года, в замке появилась какая-то женщина. Она, как поговаривали, приехала из Лейпцига и представилась духовной сестрой Максимилиана. Она высказала желание посетить могилу умершего. Увидев рядом свежую могилу его сестры, женщина была потрясена и начала тихо молиться. Эти молитвы произвели сильное впечатление на графиню, и она попросила женщину задержаться в замке еще несколько дней. Но женщина все же уехала. Когда же графиня фон Альдорф внезапно умерла, дама неожиданно вернулась. Теперь сам граф привел женщину на могилы своих близких. Женщина снова начала возносить молитвы. Граф был словно околдован. Он умолял женщину остаться с ним и утешать его во имя безвременно умершего сына.

— Вам известно, кто она?

— Нет. Никто не мог сказать о ней ничего определенного. Женщина оставалась в замке несколько недель. Никто не видел ее лица, так как она всегда носила вуаль. Я помню только ее прекрасные белокурые волосы. Говорили, что она произносила утешительные молитвы для графа, и эти молитвы оказывали на него очень благотворное действие. Но через несколько недель она исчезла.

— Просто так? Без всяких причин?

— Да. Альдорф неистовствовал, состояние его ухудшилось. Едва только женщина уехала, как граф слег в постель с тяжелой лихорадкой и проболел несколько недель. Постепенно он выздоровел, и едва только ему стало лучше, как невесть откуда снова вынырнули эти господа.

— Что за господа?

— Не знаю. Это были какие-то незнакомцы. Сначала они приходили по одному. Потом маленькими группами. Целыми днями они сидели с графом в библиотеке, и всем было запрещено входить даже на этаж, где они собирались. Между тем здоровье графа продолжало ухудшаться.

Николай слушал аптекаря с возрастающим внутренним напряжением.

— Зеллинг начал проявлять большое беспокойство по этому поводу, — продолжал Циннлехнер, — но и у него не было доступа к графу. Альдорф неделями сидел над своими книгами — один или в обществе какого-либо из своих гостей, приказывал сервировать стол в вестибюле и практически ни с кем не общался. Однажды у графа произошла ужасная стычка с Калькбреннером, когда тот настоял на том, что должен поговорить с графом по какому-то неотложному делу. Он собственноручно бил Калькбреннера по шее и, придя в бешенство, кричал, чтобы тот беспрекословно выполнял его распоряжения и не приставал к нему с вопросами. Я знаю, что Калькбреннер сообщил обо всем в другие дома. Но никому не было до этого дела — ни Вартенштейгу или Церингену, ни Ашбергу или Ингвейлеру. Там уже внимательно изучали правила наследования и подсчитывали, какой кусок каждый из них оторвет после угасания рода Альдорфа.

— Простите, — перебил аптекаря Николай, — но я не вполне вас понимаю. Что вы хотите этим сказать?

Глаза Циннлехнера сверкнули.

— Естественно, вы не можете этого понять. Кто вообще разбирается в делах и правилах наследования? С двенадцатого века Альдорфы — ветвь дома Лоэнштайна. Всего пятьдесят лет назад из-за дробления наследства этот дом раскололся на множество мелких владений. Уже в последнее время в доме Лоэнштайн — в одной из последних областей Германской империи — было принято право первородства в получении наследства, что должно было предупредить дальнейшее дробление. Однако с момента принятия нового закона о наследовании не проходило десятилетия, в которое не было бы ссор и примирений из-за дележа наследства. В делах наследства часто доходило едва ли не до вооруженных схваток между семействами дома Лоэнштайн, которые обосновывали свои претензии разными прежними договорами и соглашениями. Угасание рода Альдорфов было бы божьим даром для других домов…

Циннлехнер многозначительно не закончил фразу. Николаю потребовалось одно мгновение, чтобы полностью осознать чудовищность обвинения: неужели Циннлехнер хотел сказать, что семейство Альдорф было истреблено умышленно, чтобы отрубить побег, который ослаблял основной ствол генеалогического древа? Мысль действительно чудовищная. Был ли Максимилиан убит в Лейпциге по заданию одного из соперничавших домов Лоэнштайн? А теперь и сам граф?

— Ну и что вы теперь думаете обо всем этом? — насмешливо спросил Циннлехнер. — По какой причине умер граф Альдорф?

Николай пожал плечами. Им овладело слабое недоверие.

— Не знаю, — ответил он. — Очевидно, от яда.

Циннлехнер вскинул брови.

— От яда, — медленно повторил он и кивнул. — Вот как. Но от какого яда?

— Пятнистого болиголова, — ответил Николай. — Я уловил его запах в стакане.

Циннлехнер снова кивнул.

— А как быть с ожогом? Как вы объясняете его появление?

— На это у меня нет объяснений, — не медля ответил Николай.

— Но не вызывает ли это у вас естественного любопытства?

Николай насторожился. Куда клонит этот человек?

— До этого вы высказали одну интересную мысль, — продолжал между тем Циннлехнер. — Об организме. О том, что он часто подает нам тревожные сигналы, но природа не позволяет нам понять их.

— Да, и это очень прискорбно.

Николаю стало жутко. В то же время он отчетливо вспомнил заметный ожог на икре Альдорфа. Это было действительно странно и возбудило в нем большой интерес.

Внезапно Циннлехнер понизил голос.

— Вы изобрели способ смотреть сквозь стены. Но вы не в состоянии заглянуть под кожу, не так ли?

Врач внимательно посмотрел на аптекаря. Вот к чему свелся этот разговор. Циннлехнер чего-то хотел от него.

— Что вы хотите этим сказать? — недоверчиво спросил он.

— Альдорф был убит, — ответил Циннлехнер.

— Это очень серьезное обвинение, — предостерегающе произнес Николай. — Как вы пришли к такому умозаключению?

— Со времени смерти Максимилиана здесь все стало не так, как было раньше. Чужаки… незваные гости… они до неузнаваемости изменили графа. Пятнистый болиголов, пафф! Вероятно, он действительно проглотил этот яд. Но то, что на самом деле его убило, было во сто крат хуже. Я видел, как он страдал, ужасно страдал. Но тело скоро предадут земле. Никто не вскроет графа Альдорфа, чтобы узнать, что на самом деле с ним произошло. И это внушает мне страх.

Николай серьезно посмотрел на аптекаря.

— Вы хотите сказать, что граф Альдорф страдал тяжелым заболеванием?

— Заболеванием? Нет, это был яд, но яд особенно коварный.

— Есть ли у вас доказательства ваших подозрений? — спросил врач.

— Доказательства? — Циннлехнер фыркнул. — Если бы вы его вскрыли, то сами увидели бы эти доказательства. Но мы не смеем этого делать.

— Ну что ж, — после недолгого молчания медленно произнес Николай, — для всего есть свои способы и средства.

Циннлехгнер внимательно посмотрел на Рёшлауба.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что определенно есть один способ заглянуть внутрь тела, не прибегая к его вскрытию.

— Вы шутите.

Соблазн был слишком велик. Николай изо всех сил хотел обуздать себя, но ему это не удалось. Нельзя было упускать такую возможность.

— Нет, — ответил он, — я не шучу. Такой способ есть.

10

Уродливый экипаж с черепашьей скоростью двигался по ужасной лесной дороге. Чтобы не сбиться с нее, приходилось ориентироваться на звук, так как путь был практически невидим. Почтальон беспрерывно разговаривал с лошадьми, временами отдавая кучеру короткие команды. Экипаж то и дело опасно кренился и останавливался, тогда раздавался щелчок кнута, и осыпаемые ударами лошади дергали карету и продвигали ее вперед еще на несколько шагов. Пассажиры тяжелой деревянной колымаги — две монахини и дармштадтский купец, — измученные многочасовыми непрерывными толчками, впали в совершенное оцепенение. Несмотря на усталость и боль от ушибов, они при каждом толчке — когда на пути попадался камень или рытвина — должны были изо всех сил беречь голову и хвататься за массивную скамью, чтобы не свалиться с нее. Несчастные пассажиры в первый момент испытали несказанную радость от того, что экипаж вдруг резко остановился.

О том, что произошло потом, можно было позже прочитать во многих газетах. Дверца кареты внезапно распахнулась настежь, и в ту же секунду раздался ужасный взрыв, насмерть перепугавший трех пассажиров. Впоследствии пассажиры рассказывали, что нападавший либо выстрелил в расположенное напротив дверцы окно экипажа, либо сделал холостой выстрел в самой карете, чтобы запугать седоков и сделать их более сговорчивыми и покорными. Пассажиры, не оказывая ни малейшего сопротивления, кашляя и хрипя, вылезли из заполненной пороховым дымом колымаги и, парализованные страхом, были отведены от дороги двумя незнакомцами, закутанными в плащи. Кроме того, они увидели, что еще два человека навалились на почтальона и кучера и потащили их в лес.

Между тем дальше не произошло решительно ничего. Разбойники обыскали своих жертв, но за исключением агатового перстня, который слишком вызывающе красовался на пальце купца, они ничего не взяли.

Однако само ужасное нападение этим отнюдь не закончилось. Пассажиры услышали, что разбойники выпрягли лошадей. В первый момент людям показалось, что на них напали не разбойники с большой дороги, а конокрады. Но пассажиры ошиблись — последовала яркая вспышка, и то, что разыгралось после этого перед их глазами, стало столь устрашающей загадкой, что даже много дней спустя они так и не смогли понять, почему стали целью такого бессмысленного нападения. Пламя стремительно охватило почтовую карету. Купец издал крик отчаяния, видя, как его поклажа, уложенная на крышу экипажа вместе с остальным багажом, становится жертвой огня. Вскоре пламя пожрало карету, и на ее месте осталась лишь куча дымящегося пепла, из которого кое-где торчали уцелевшие раскаленные металлические части.

Полиция допросила жертв нападения, но те были настолько сильно испуганы, что не смогли описать внешность разбойников. Задолго до того, как колымага сгорела наполовину, нападавшие незаметно скрылись, ничего не похитив у пассажиров.

11

Вслед за Циннлехнером Николай шел по неосвещенным холодным коридорам замка. Он не имел ни малейшего понятия, где они находятся, но аптекарь, казалось, знал все самые укромные уголки замка. Вдруг Циннлехнер остановился и открыл дверь, незаметную на фоне деревянной обшивки стены одного из залов. Врач и аптекарь вошли в дверь. За нею оказалась узкая крутая лестница, ведущая наверх. Николай с большим трудом начал взбираться по высоким ступенькам. К счастью, путь оказался недолгим, и через несколько мгновений Циннлехнер открыл еще одну дверь.

— Идите вперед, — сказал аптекарь, — мне надо привести в действие механизм, иначе дальше мы не пройдем.

Оказавшись в каком-то помещении, Николай сделал два шага и в нерешительности остановился. В первый момент ему показалось, что они вошли в часовню. На всех стенах были видны изображения святых. Окна были закрыты тяжелыми занавесями. Николай быстро взглянул на тело графа, лежавшее на ложе у противоположной стены. Врач подошел к ложу, снял одеяло с тела и — чтобы лучше видеть — поставил ближе две из четырех свечей, стоявших возле ложа. Очевидно, слуги, перенесшие тело умершего графа из библиотеки в спальню, выпрямили труп, который уже не казался окоченевшим.

Циннлехнер не сдвинулся с места и остался стоять возле двери.

— Подойдите поближе, — прошептал Николай, — мне потребуется ваша помощь.

Циннлехнер преодолел неприятное чувство и приблизился к Николаю.

— Обнажите свой торс и ложитесь рядом с покойником, — спокойно произнес Рёшлауб.

— Как вы сказали? — заикаясь, пролепетал аптекарь.

— Да, по-другому ничего не получится. Мне нужно сравнить грудную клетку здорового человека с грудной клеткой покойника.

Циннлехнер уставился сначала на труп, потом снова поднял взгляд на врача.

— Я должен… лечь рядом с покойным?

Николай между тем решительным движением освободил от одежды торс графа.

— С вами не случится ничего плохого. Я мог бы, конечно, все вам сначала объяснить, но такое объяснение займет гораздо больше времени, чем демонстрация. Прошу вас, сделайте это и ничего не бойтесь.

Аптекарь, однако, продолжал пребывать в нерешительности.

— Но что вы собираетесь делать?

— Я выслушаю, отчего умер этот человек, — ответил Николай.

— Выслушаете?..

— Да. Дело в том, что мы не имеем возможности его вскрыть. Но мы можем использовать красноречие вашего тела, чтобы проникнуть за стену молчания тела усопшего. Прошу вас, разденьтесь, ведь скоро настанет утро.

Скрепя сердце Циннлехнер снял куртку и рубашку.

— Но это не опасно?

— Нет, это не опасно, ручаюсь вам. Я узнал эту методу от одного из учеников ее изобретателя и испробовал ее на многих больных.

— Но здесь нет больного. Этот человек мертв.

— На самом деле это совершенно не важно.

Циннлехнер немного помедлил, но потом все же лег рядом с трупом.

Рёшлауб внимательно осмотрел аптекаря. По комплекции он намного уступал графу, но врач был в целом удовлетворен осмотром.

— В том, что касается относительного распределения тканей в теле, вы очень похожи на графа, и это хорошо. Это нам поможет.

Он видел, что Циннлехнер не имел ни малейшего представления о том, что подразумевал Николай под относительным распределением тканей. К тому же по телу аптекаря пробежала дрожь отвращения, когда он случайно коснулся плечом холодного, как лед, мертвого тела. Циннлехнер в ужасе дернулся в сторону. Николай улыбнулся и протянул аптекарю платок.

— Вот, прикройте грудь.

После этого он вторым платком прикрыл грудную клетку графа и склонился над ним.

— В средние века медицину не относили к семи свободным искусствам. Известно ли вам это?

Циннлехнер отрицательно покачал головой. Собственно говоря, это его не слишком сильно интересовало.

— Медицину не считали настоящей наукой, — продолжал Николай. — И знаете ли вы, какой окольной дорогой медицина получила доступ в университеты?

Он дважды легонько стукнул по грудной клетке покойного.

— С помощью музыки. Здоровье — это музыка организма. Древние хорошо это знали. Закон гармоничных отношений управляет всеми движениями внутренних органов. Болезнь — это не что иное, как диссонанс. Вы слышите, как ужасно звучит это тело?

Он принялся выстукивать грудную клетку трупа в разных местах. Потом он проделал то же самое на грудной клетке аптекаря. Тот смотрел на Николая ничего не понимающим взглядом.

Николай пояснил:

— Грудная клетка — это полость, в которой расположены органы. Различные размеры и положение органов приводят к тому, что тональность звучания грудной клетки различна в разных ее отделах. Когда я выстукиваю здесь, то слышится ясный тон. Если же я выстукиваю здесь, где расположено сердце, то резонанс становится глуше. Слышите?

Циннлехнер неуверенно кивнул.

— Принцип очень прост, — снова заговорил Николай. — Ауэнбруггер развил этот метод шестнадцать лет назад, работая с больными и трупами умерших. По различию в отзвуках можно судить о состоянии органов, расположенных в этой полости.

Циннлехнер недоверчиво вскинул брови.

— Ауэнбруггер? — спросил он.

— Вы все еще не верите мне, — сказал Николай, — но тем не менее вы не сомневаетесь в непогрешимости Фогеля из Геттингена или Бальдингера из Йены.

Выражение лица Циннлехнера красноречиво свидетельствовало о том, что он никогда не слышал об этих прославленных докторах.

— Фогель и Бальдингер — известные профессора медицины, что, однако, не помешало им без проверки с пренебрежением отмахнуться от этого метода. Они сравнивали его с суккуссиями Гиппократа, чем выдали свое полнейшее невежество. Не следуйте дурному примеру этих профессоров, господин Циннлехнер. Просто слушайте и доверьтесь своему здравому смыслу.

Циннлехнер постарался забыть, что лежит рядом с трупом, и сосредоточился на звуках, которые производил Николай, легонько постукивая по его груди, а потом по груди покойника. Через непродолжительное время на лице аптекаря появилась изумленная улыбка. Таинственные шумы были то короткими и ясными, то — над какими-то образованиями — притуплялись, становясь глухими. Через несколько минут Циннлехнер начал различать и более тонкие нюансы. Он прислушивался к этим звукам, как к диковинной, незнакомой ему музыке.

— Вы правы, — произнес он тихо, — это очень трудно выразить словами. Да, знаете, у меня возникло такое ощущение, словно невидимая рука касается изнутри грудной клетки. Какое странное открытие.

— Превосходное сравнение, — ответил Николай и вновь принялся с особой тщательностью выстукивать грудь умершего.

— Вы слышите? — спросил он после довольно долгого молчания. — Я улавливаю глухой звук, выстукивая почти всю правую половину грудной клетки.

Тем временем Циннлехнер сел и, чтобы лучше слышать, повернул голову к трупу.

— Значит, грудная клетка наполнена водой, — предположил аптекарь. — Вы подозреваете гнилостное разложение. Распад продолжается и сейчас.

— Да, конечно, но здесь… почему такой глухой отзвук над нижней частью левого легкого? Этот звук распространяется дальше, на паховую область. Слышите?

Циннлехнер приблизил свое ухо к указанной области и сам легко постучал по ней. Все правильно, звук получился глухим, не похожим на эхо, слышное над грудной полостью.

— Вот это место, — сказал Николай и указал на точку, расположенную выше диафрагмы. — Что-то не так в нижней половине левого легкого.

— Жидкость, — высказал предположение Циннлехнер. — Гнилостная жидкость.

Николай скептически покачал головой.

— Ауэнбруггер, изобретатель метода, наполнял грудную полость многих умерших различными количествами воды, а потом описывал особенности резонанса. Разумеется, трудно вывести из этих наблюдений общие правила, ибо все люди отличаются сложением тела, толщиной и прочностью кожи, выраженностью мышечных и жировых слоев, объемом грудной клетки, размерами органов, но…

Он замолчал и снова принялся выстукивать то место, которое уже давно привлекло его пристальное внимание.

— Вы слышите? Звук слишком глухой для воды. Там находится либо слизь, либо густая гнилостная жидкость.

Он выпрямился, в глазах его появилось странное выражение.

— Готов спорить, что здесь гнойная жидкость, — торжествующе произнес он.

— Гнойная жидкость? — недоуменно переспросил Циннлехнер.

— Да.

Циннлехнер поднялся, словно эта непонятная находка возбудила в нем желание отодвинуться подальше от трупа.

— Что это?

Николай начал объяснять:

— Когда здоровый или болезненный сок движется по кровеносным сосудам, он может осесть в каком-либо определенном месте, при этом образуется плотная масса. Жизненные силы организма выделяют жидкость из сосудов, частично растворяя массу, снова превращая ее в жидкость, которая, в стою очередь, окружает себя капсулой. Действительно, очень досадно, что мы не можем вскрыть тело. Могу предположить, что эта инкапсулированная гнилостная жидкость — абсцесс или распад легкого.

— Что же все это может значить?

— Вы чувствуете? В этом месте ощущается скопление жидкости.

Николай взял аптекаря, который подошел к нему и встал рядом, за руку и приложил ее к подозрительному месту.

— Существует два рода распада легкого, — продолжил свою лекцию врач. — Гнилостный и гнойный. Гнилостный захватывает только легкие, гнойный же скапливается в остальных участках грудной клетки. Ясно, что это гнилостная жидкость, но… вы же сами чувствуете, что она находится ниже легкого.

Циннлехнер попытался осмыслить услышанное, но не сумел.

— И что все это значит? — спросил он.

Николай, кажется, и сам был не слишком уверен в своей правоте.

— Говоря о гнилостном распаде, мы имеем в виду пространство, в котором скопился не гной, а более текучая жидкость, которая, как правило, имеет красновато-желтую или коричневую окраску. Можно предположить, что эта жидкость попала сюда из пораженного циррозом легкого. Если же эта субстанция воспаляется, то формируется абсцесс и образуется белая, вязкая и жирная жидкость. Обе эти находки называются порвавшимся абсцессом легкого, так как содержимое расплавленных пространств, сообщаясь с разветвлениями бронхов, посредством мокроты отхаркивается из легких. Поэтому открытые скопления гнилостной жидкости имеют большую площадь, чем изолированные.

— Значит, существуют четыре вида патологической жидкости, — понял Циннлехнер, захваченный производимым опытом.

— Да, — ответил Николай, — если вам так угодно. Изолированная гнойная, открытая гнилостная и так далее. Но здесь… — он снова постучал по передней брюшной стенке покойного графа, — здесь, как мне представляется, мы имеем дело с закрытым скоплением гнилостной жидкости. И это очень странно. Она расположена слишком низко… У графа был кашель, не так ли?

Циннлехнер кивнул.

— Сухой или влажный?

— Поначалу он был влажным, — ответил Циннлехнер.

— Отхаркивал ли он мокроту?

— Да.

— И что? Вы исследовали ее?

— Мокрота была гнойно-кровянистой. При нагревании она начинала издавать гнилостный запах. При погружении в воду она тонула. Но потом кашель стал сухим — мучительным и сухим. Граф все время хрипел. Иногда кашель был так силен и вызывал такие судороги, что графа начинало рвать. К тому же периодически у него была лихорадка. Щеки и губы становились багрово-красными, он терял аппетит и практически переставал есть. В это же время начиналась одышка. Однажды я даже пощупал его пульс. Это было когда однажды во время прогулки вокруг замка ему стало плохо, он побледнел, задрожал и без сил упал на скамью. Пульс в это время стал слабым, частым и очень мягким. Я хотел пустить ему кровь, так как подумал, что она слишком сильно сгустилась, но он не позволил мне это сделать. Потом ему снова стало немного лучше.

— Когда это случилось?

— Весной, в мае.

— Что было потом?

— С каждым днем ему становилось все тяжелее дышать. Все было как у дочери. Он медленно задыхался, хотя временами наступали улучшения.

Внезапно Николай снова представил себе ту картину, какую он увидел в библиотеке. Мертвец в кресле, странное положение его тела, ожог на голени. Николаю пришла в голову одна мысль.

— Вы знаете, на каком боку он спал? — поинтересовался врач.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Хотя этого, конечно, не может быть… — задумчиво произнес Николай.

— Чего не могло быть? — нетерпеливо воскликнул аптекарь.

— Его положение… я хочу сказать, вы помните, в каком положении мы его нашли? Там, в кресле у камина.

— Конечно, помню.

— Давайте еще раз его так положим.

— Но…

— Прошу вас. Вы сейчас сами все увидите. Помогите мне. Подложим подушку и уложим его как нужно.

Трупное окоченение стало заметно слабее, но аптекарю и Николаю потребовалась пара минут на то, чтобы поднять покойника и усадить его в том положении, в каком он пробыл несколько часов в кресле, прежде чем его нашли. Свечи отбрасывали неяркий свет на пепельно-серую кожу мертвого графа. Николай оглядел комнату, быстро направился к камину и вернулся с горстью золы. Он растер золу указательным пальцем по ладони и принялся рисовать свой диагноз на животе покойника.

— …до этого уровня доходит жидкость в правом легком, не так ли?

Он рисовал очертания органов на восковой коже.

— По логике вещей, Альдорф должен был лежать на правом боку, потому что… смотрите! В таком положении отяжелевшее легкое давит прямо на сердце. Вы это видите?

Циннлехнер кивнул. Все это действительно было очень странно.

— Здесь, внизу, находится другое уплотнение, природу которого мы не в состоянии объяснить. — Николай нарисовал контуры выпота на коже нижней части туловища покойника. То, что они увидели, заставило обоих онеметь. Какая же ужасная тяжесть давила на сердце этого несчастного! С правой стороны удушьем грозило правое легкое, а слева сердце сдавливал словно специально созданный для этого абсцесс. Не надо было иметь большого воображения, чтобы представить себе, как умирающий метался в кресле, раздираемый приступами удушья и безумной болью в сердце. Он не мог унять одну боль без того, чтобы усилить другую. Смерть подступала с обеих сторон. Не стоит удивляться тому, что этот человек решил положить конец своим страданиям. Но чем были вызваны эти страдания?

Циннлехнер заговорил первым:

— Великий Боже! Граф лежал на левом боку. Он сам себя задушил.

Даже в смерти это тело не обрело равновесия. Несколько мгновений аптекарь и врач молчали, созерцая покойного. Не оставалось никаких сомнений. Этот человек задохнулся, об этом говорил синюшный оттенок щек, языка и ногтей.

— Он принял яд, но слишком поздно, — сказал Николай. — Посмотрите на ожог. Он не вынес мучительного ожидания смерти.

Циннлехнер в ответ только покачал головой:

— Это невозможно. Ни один человек не способен задушить сам себя.

— Но это единственное объяснение, — возразил Николай. — Смотрите, он сам оставил нам документальное свидетельство того, насколько невыносимо медленно действовал яд. Боль, должно быть, стала настолько ужасной, что он приложил к голени тлеющую головню, чтобы узнать, сколько времени еще ему придется ждать.

Аптекарь недоверчиво вскинул брови.

— Но что же это была за болезнь?

В ответ Николай только пожал плечами.

— Вероятно, это была гнойная язва, абсцесс или злокачественное перерождение.

На некоторое время он задумался, потом спросил:

— Что случилось с дочерью Альдорфа? Вы говорили, что она тоже задохнулась, не так ли?

—Да.

— Вы присутствовали при ее смерти?

— Нет.

— Был ли при ней кто-нибудь?

— Только ее отец.

— А где находилась его жена?

— В то время она была уже очень тяжело больна. Я говорил вам об этом. Смерть Максимилиана погрузила мать и дочь в глубокую меланхолию. Это было ужасно. Но Альдорф никого не допускал к ним.

Николай поднялся и подошел к окну. Снегопад прекратился, ветер стих. Далеко внизу виднелись контуры заснеженных могил маленького кладбища. Николай услышал, как за его спиной Циннлехнер прикрыл саваном тело умершего. Металлический щелчок означал, что аптекарь привел в действие тайный механизм двери. Николай повернулся и вслед за Циннлехнером поспешил из спальни.

12

Он плохо спал и рано проснулся. В кухне ему дали миску горячего молока с овсяными хлопьями. Николая преследовали воспоминания о событиях минувшей ночи. Он съел только половину предложенного ему завтрака и отставил миску в сторону.

Ветер приятно холодил кожу. Он отыскал в конюшне свою лошадь, дал конюху крейцер и испытал большое облегчение, когда открылись ворота и он выехал на дорогу, ведущую в Нюрнберг. Однако не успела лошадь сделать и нескольких шагов, как Николай остановил ее, оглянулся, пристально всмотрелся в контур замка и спешился.

Выпавший за ночь снег припорошил вчерашние следы конских подков. Как вчера, он прошел мимо куч отбросов, которые теперь были засыпаны снегом, вошел в ту дверь, через которую он накануне вместе с девушкой попал во внутренний двор замка, и направился к задней стене.

Неподалеку Николай увидел и кладбище, куда и направился. Вход в ограду охраняли два каменных ангела. Это было все, ворота отсутствовали. Он не спеша вошел на окруженную низкой оградой территорию кладбища и скользнул взглядом по могилам. Николай насчитал семнадцать могильных камней и три деревянных креста. Он подошел к могилам, отряхнул с крестов снег, опустился на колени и прочел надписи. Агнесс. Максимилиан. Мария София. Девушке не исполнилось и двадцати лет. Юноша был на два года старше. Агнесс фон Альдорф. 1733—1780. Бог одарил ее четырьмя детьми и до времени отнял их. До времени?

Николай встал на ноги. Что он здесь делает? Какое ему дело до судеб этого семейства? Он врач. Что он потерял на этом кладбище? Он тихо произнес краткую молитву, скорее по обычаю, нежели по внутренней потребности, потом подошел к лошади. Покидая кладбище, он еще раз окинул взглядом каменных ангелов. Фигуры были выполнены с большим мастерством. У Николая даже возникло желание потрогать скульптуры. Он потянулся к ним, но цоколи, на которых стояли ангелы, оказались слишком высоки. Но при этом он обнаружил надпись, полускрытую снегом. Он сгреб снег и прочел высеченные в камне слова. Слова не составляли связного предложения. Николай обошел цоколь, но не обнаружил продолжения. Потом он нашел еще одну надпись на фундаменте другой скульптуры. Видимо, это и было продолжение надписи. Никто из посетителей кладбища не мог пройти мимо этой сентенции, не прочтя ее, удивленно подумал Николай. Он приблизился к соседнему постаменту, провел рукой по камню, чтобы счистить с него снег. Он долго стоял там в неверном свете наступавшего дня и читал: «Да не допустит небо, чтобы сердце мое верило тому, что видят мои глаза».

ЧАСТЬ II

1

Вы уверены, что ничего здесь не трогали?

Николай постарался ничем не выдать своего волнения, но не смог скрыть его от сидевшего напротив человека.

— Только графин с вином, — ответил Николай, — и стакан, из которого граф выпил яд. Я осмотрел сосуды и поставил их на прежнее место, туда, откуда я их взял.

Джанкарло ди Тасси поднялся и сделал пару шагов в глубину комнаты. У этого человека была весьма своеобразная манера двигаться. При ходьбе он немного покачивался из стороны в сторону, словно играя невидимым грузом, привязанным к спине между лопатками. Впрочем, в нем все было своеобразным, в особенности тот факт, что он вообще оказался здесь. Что ищет в этом Богом забытом замке советник юстиции из Высшего имперского суда в Ветцларе?

— Где он стоял? Здесь? На этом месте? — Ди Тасси ткнул пальцем в стол.

— Да. То есть я хочу сказать, что сейчас здесь все не так, как было, но поднос стоял где-то там, на столе.

Николаю стоило большого труда сориентироваться в совершенно изменившейся обстановке. Библиотека стала неузнаваемой: сейчас в ней все было перевернуто вверх дном. На полу громоздились стопки книг, снятых с полок. Здесь же, на полу, стояли деревянные ящики, из которых торчали научные инструменты и приборы графа. В другие ящики были хаотично сложены графские раритеты. Но самый большой беспорядок творился на столе, стоявшем в середине помещения. Стол был завален папками с документами и бумагами, причем некоторые папки были сложены в аккуратные стопки, а другие брошены как попало, и можно было рассмотреть отдельные исписанные листы. Николай полагал, что это переписка графа, письма, которые он получал, или копии писем, которые он отправлял сам. Разве не говорил Циннлехнер об оживленной переписке, которую граф поддерживал с учеными?

Ди Тасси подошел к окну и принялся рассматривать зимний пейзаж. Николай украдкой изучал этого человека, втайне надеясь, что неожиданный допрос скоро закончится. Мужчина, стоявший сейчас у окна, не был рядовым исполнителем. Об этом можно было судить даже по его одежде. Ди Тасси носил тесные башмаки с большими пряжками, рискуя при быстрой ходьбе в кровь растереть себе лодыжки. Шелковые чулки были подвязаны выше колен, а панталоны застегнуты внизу, плотно охватывая ноги. Это были очень неудобные штаны, так как держались на бедрах с помощью многочисленных застежек и подвязок. Однако благородное происхождение человека, а главное, возможность перепоручить любую работу слугам требовали жертв. Сюртук сидел на плечах как влитой, казался тесным и был плотно застегнут на множество крючков. Безупречно повязанный галстук, напомаженные, припудренные волосы и косичка. Не хватало только треуголки. Но и без нее человек имел властный и внушительный вид.

Советник юстиции Джанкарло ди Тасси прибыл в Нюрнберг через два дня после смерти графа, но в городе не задержался, осмотрел почтовую станцию, а потом без долгих проволочек отправился в Альдорф. Две закрытые кареты, запряженные четверками могучих лошадей, проследовавшие вчера через городские ворота в направлении Лоэнштайна, произвели должное впечатление на жителей Нюрнберга.

Ди Тасси прибыл не один. Его сопровождали трое важных господ. С двумя из них врач столкнулся по прибытии в замок на первом этаже. Эти одетые в гражданское платье чиновники имперского министерства юстиции с непроницаемыми лицами и надменными манерами выполняли на первом этаже какие-то инструкции ди Тасси. Но что именно здесь происходило, Николай не понимал. Он, конечно, знал о слухах, которые начали ходить по всей округе сразу, как только стало известно о смерти Альдорфа. Труп обнаружили ночью во вторник. Уже в среду перед ратушей Нюрнберга собралась взволнованная толпа. Некоторые богатые горожане в прошлом ссужали графа деньгами и желали зарегистрировать в магистрате свои заемные письма. Состоятельных горожан выпроводили из магистрата, причем одновременно выяснилось, что некоторые его члены тоже одалживали графу деньги, и их требования как приоритетные будут рассмотрены в первую очередь. А в четверг в Нюрнберге появился ди Тасси.

Поначалу Николая не слишком сильно волновала эта суматоха. Он передал Мюллеру доклад, задал несколько вопросов относительно умерших жены и дочери Альдорфа, но не узнал ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь прояснить их судьбу. Мюллер пояснил, что весной, еще до приезда Николая в Нюрнберг, в округе от грудной и брюшной водянки умерли более сорока человек, а как известно, среди больных царит то самое равноправие, о котором мечтают горячие республиканские головы французских вольнодумцев: перед болезнями все равны.

Стоя спиной к Николаю, ди Тасси задал ему следующий вопрос:

— Вы также сказали, что за вами послал господин Зеллинг?

— Да.

— Но когда вы прибыли в замок, граф был уже мертв?

— Да. Я думаю, что он умер накануне моего приезда.

Ди Тасси откашлялся, обернулся и, прищурив глаза, внимательно посмотрел на Николая. Тот же не переставал удивляться внешности этого австрийца. Все черты многоязычного государства, порождением которого был ди Тасси, явственно запечатлелись в его облике. Черты лица выдавали его итальянское происхождение, о котором свидетельствовало и его имя, но сложением и ростом он нисколько не походил на итальянца. Ди Тасси был на целую голову выше Николая, которого тоже нельзя было назвать низкорослым. Когда ди Тасси задумывался, а это случалось довольно часто, то подпирал рукой подбородок, и врач отметил необычную длину его локтя. Этот человек говорил по-немецки с венским акцентом, но в то же время не так, как другие австрийцы, с которыми случалось сталкиваться Николаю. Очевидно, немецкий язык не был родным для ди Тасси. Со своими подчиненными советник юстиции общался либо на каком-то диалекте итальянского, который Николай не понимал, либо на чистейшем французском. С одним из чиновников ди Тасси общался на совершенно непонятном наречии, вероятно, по-венгерски.

— А где состоялся разговор между вами, Зеллингом, Калькбреннером и Циннлехнером?

— В какой-то комнате на первом этаже. Где она находится точно, мне неизвестно.

— И вы полагаете, что господин Калькбреннер всеми силами препятствовал тому, чтобы кто-либо вошел в библиотеку?

— Да, таково было мое впечатление. Но все мои умозаключения, выведенные из этого впечатления, являются чисто умозрительной спекуляцией. Гораздо лучше о мотивах Калькбреннера могут судить господин Зеллинг и господин Циннлехнер.

Ди Тасси вскинул брови.

— Оба эти господина исчезли из замка сегодня утром. Мы, конечно, сумеем их найти, но пока я спрашиваю об этом вас.

Николай насторожился. Исчезли? Все трое? Он хотел было задать ди Тасси вопрос, но тот опередил врача и заговорил первый:

— Я прошу вас, лиценциат Рёшлауб, передать мне содержание разговора, состоявшегося в тот вечер.

— Господин Калькбреннер был против того, чтобы без разрешения входить в библиотеку. Именно поэтому я придумал трюк с собакой. Когда мы привели в исполнение мой замысел, господин Калькбреннер весьма поспешно покинул замок. Господин Зеллинг по этому поводу заметил, что Калькбреннер обманул их. Это все.

— Ничего больше не бросилось вам в глаза? Я имею в виду какие-либо разговоры между Зеллингом и Циннлехнером.

Николай отрицательно покачал головой.

— У меня создалось впечатление, что оба эти господина недолюбливают господина Калькбреннера. Но каких-либо разногласий между камергером и аптекарем я не заметил. Они оба проявляли добросовестную заботу о графе.

Собеседник Николая сел на табурет и задумчиво потер виски. После недолгого молчания он продолжил расспросы:

— Давайте вернемся к Альдорфу. От чего он умер?

— Он принял яд. Цикуту.

— Вспомните хорошенько. Как вы его обнаружили?

Николай как мог подробно описал события того вечера. Когда Николай начал описывать положение тела Альдорфа, ди Тасси перебил его:

— Не слишком ли это странно? Ожог. Что за головня? Как вы объяснили себе эту странность?

Николай в ответ изложил то, что казалось ему вполне логически обоснованной возможностью: граф Альдорф принял яд и приложил к голени тлеющую головню, чтобы убедиться в том, что наступило полное онемение и паралич.

— Но зачем он это сделал?

— Этого я не знаю. Возможно, для того, чтобы убедиться в действии яда. Альдорф страдал какой-то опухолью, которая причиняла сильную боль в сердце. Я полагаю, что он желал прекратить свои страдания.

— Существует ли возможность, что в этом самоубийстве участвовали некие третьи лица? — спросил, помолчав, ди Тасси.

Николай скептически поджал губы.

— В это я не верю. Граф был смертельно болен. В замке это знали все. Судя по тому, что рассказал мне камергер Зеллинг, граф Альдорф вряд ли пережил бы весну. Нет, мне кажется, что он сам хотел свести счеты с жизнью и прекратить невыносимые страдания.

— Чем он страдал?

— Позже я обследовал останки графа. Это было ночью, мне помогал господин Циннлехнер. Именно тогда я нашел какую-то опухоль под левым легким. Лично мне такая болезнь еще ни разу не встречалась, но о подобных случаях я читал в медицинских книгах.

Николай замолчал и пристально посмотрел влицо ди Тасси. Но лицо советника оставалось бесстрастным.

— И что? — спросил он.

— Это объемное образование называется абсцессом, — снова заговорил Николай. — Обычно оно возникает на почве ностальгии и чаще всего встречается у солдат.

— У солдат? — изумленно воскликнул ди Тасси.

— Да, поэтому надо предположить, что граф все же страдал каким-то иным заболеванием. Но для того, чтобы правильно об этом судить, надо вскрыть покойного.

Ди Тасси покачал головой.

— Этого мы сделать не можем. Но как вам удалось обнаружить объемное образование?

— С помощью перкуссии, — ответил Николай.

Он описал советнику изобретенные Ауэнбруггером принципы выстукивания внутренних органов. Ди Тасси внимательно, не скрывая удивления, слушал врача. Теперь волнение ясно читалось на лице советника юстиции. Николай подробно описал, как он исследовал тело умершего, и рассказал о своих находках, на основании которых сделал выводы.

— Ностальгия? — недоверчиво переспросил ди Тасси.

— До недавнего времени о таких случаях сообщали довольно часто, — пояснил Николай. — Сегодня эта болезнь встречается редко, как я уже сказал, мне она известна только по книгам. Можно предположить, что абсцесс графа был обусловлен иными причинами, ибо он не был солдатом, у него не было оснований страдать ностальгией.

Ди Тасси задумчиво смотрел перед собой. Потом он нарушил молчание и спросил:

— Может быть, существует средство, способное вызвать эту болезнь?

— Средство?

— Да, может быть, существует особый яд?

Николай решительно покачал головой.

— Такого я не могу себе представить. Это болезнь души, бесполезное напрасное стремление, которое и приводит к болезненному разрастанию.

Ди Тасси вдруг встал, обошел стол и раскрыл одну из многочисленных папок, перелистал страницы и, вытащив из стопки нужный документ, протянул его Николаю. Тот взял бумагу и удивленно уставился на нее.

— Прочтите это, — сказал ди Тасси. Врач пробежал глазами по строчкам.

Это было письмо, датированное 12 ноября 1779 года. Не было ни обращения, ни подписи.

— Это черновик письма графа Альдорфа сыну Максимилиану. Смотрите на дату, письмо написано год назад. Обратите особое внимание на третий абзац: еа геlatenterincorpusinducla…

Николай принялся с возрастающим удивлением читать документ. В первое мгновение он не мог даже начать читать, настолько замысловатой оказалась латынь письма. Николай привык читать медицинские тексты, а не вычурные произведения эпистолярного жанра, в которых риторические обороты служили скорее для сокрытия в словесном тумане смысла написанного, нежели для его прояснения. Но постепенно до Николая дошло, что в письме обсуждается медицинский феномен. Граф Альдорф объяснял своему сыну действие какой-то лекарственной субстанции: …еаrеlatenter in corpusinducta…sempiternoatquedesperatedolore afficlunturetnecessariomoriuntur.

— …будучи незаметно введенным в тело, это вещество… приводит к длительному и неизлечимому страданию, неизбежно заканчивающемуся смертью… — перевел Николай.

Он еще раз пробежал глазами по строчкам. Ди Тасси ждал.

— Ну и?.. — спросил наконец советник юстиции. — Каково ваше мнение? О чем пишет здесь граф?

— О каком-то веществе, скорее всего о яде, — ответил Николай.

— Но о каком именно?

Николай пожал плечами. Еаrеlatenter in corpus inducta. Что это вообще могло значить?

— Очевидно, это средство отличалось каким-то особым способом введения… но письмо на этом месте обрывается. У вас нет его продолжения?

Ди Тасси взял у Николая лист и аккуратно положил его в папку.

— Идите сюда, я хочу вам что-то показать.

С этими словами он обошел вокруг стола и приблизился к камину. Николай встал и последовал за советником. Взгляд Николая упал на украшенный богатой лепниной потолок, который из-за бесконечных стеллажей казался еще выше. В тонких лучах зимнего солнца, светившего в окно, плавали пылинки. Прошло несколько мгновений, прежде чем он привел в порядок свои воспоминания, но потом узнал форму и цвет росписи. Роспись потолка имела то же содержание, что и роспись спальни Альдорфа, — религиозные образы христианских преданий. Рисунки были выполнены в форме виньеток и отличались невероятной четкостью, так же как рамки и латинские сентенции, комментировавшие аллегорическое содержание сцен на плафонах. Однако сейчас не было никакой возможности вникать в детали росписи. Ди Тасси открыл расположенную рядом с камином дверь, которую при первом посещении не заметил Николай.

Только позже Николай сообразил, что библиотека может иметь несколько сообщающихся залов, которые вкупе, возможно, занимают весь этаж. Войдя сейчас в соседнее помещение, Николай первым делом рассмотрел большое отверстие в противоположной от входа стене. Видимо, через него библиотека сообщалась с кухней в подвале. Зеллинг говорил об этом подъемном механизме. Здесь же граф приказывал сервировать для него стол, когда он целыми днями просиживал в библиотеке за своими занятиями.

Ди Тасси дал Николаю несколько мгновений на то, чтобы осмотреться. В помещении не было окон. Размеры комнаты были небольшими — приблизительно восемь на восемь шагов, но потолки были такими же высокими, как в библиотеке, поэтому у посетителя создавалось впечатление, что он находится на дне глубокого колодца. Стены были голыми, ничем не украшенными. Вокруг стояли одинаковые деревянные ящики, которые теперь использовали для упаковки книг и раритетов Альдорфа.

Николай поднял голову и обнаружил отверстие в левом верхнем углу потолка. Так как он стоял непосредственно под ним, то увидел, что к отверстию пристроен своеобразный камин, сквозь дымоход которого виднелся кусочек неба. Хотя на улице стоял ясный день, небо в отверстии казалось черным пятном, на фоне которого можно было различить несколько сверкающих звезд.

Ди Тасси что-то делал с аппаратом, установленным на столе рядом с подъемником. Когда Николай услышал, что советник зажег спичку, он обернулся и принялся с любопытством смотреть, как ди Тасси зажигает свечи.

— Подойдите сюда, — велел советник. — Я хочу, чтобы вы это прочли.

Говоря это, он продолжал зажигать свечи, в огромном количестве стоявшие на одной подставке. Врач подошел к невиданному аппарату. Он представлял собой деревянный ящик, прикрытый сверху прозрачной стеклянной пластиной. Под пластиной блестел какой-то металлический предмет, но Николай не понял, что это такое. Он недоверчиво посмотрел на ди Тасси.

— Что это? — спросил он наконец.

— Макроскоп, — ответил советник.

— Что?

— Оптическая машина, которая с помощью световых проекций может увеличивать изображения предметов. Сейчас вы увидите, как этот прибор действует.

Что они здесь ищут, в который раз спросил себя Николай. За два дня ди Тасси и его помощники обшарили в библиотеке все углы. Но зачем? Ди Тасси, видимо, был не совсем обычным советником юстиции. Аппарат, с которым он сейчас столь непринужденно обращался, был ненамного проще, чем другие машины, выставленные в витринах графской библиотеки.

— Этот аппарат принадлежал графу? — спросил он.

— Нет, — коротко ответил ди Тасси.

Тон ответа говорил о том, что советник не расположен пускаться в подробные объяснения. Тем временем он зажег почти все свечи, стоявшие рядами по пять штук в каждом. Всего было пятьдесят свечей, и они ярким светлым пятном выделялись на фоне полутемного помещения. То, что произошло в следующую минуту, показалось Николаю чем-то фантастическим. Ди Тасси начал производить малопонятные манипуляции с машиной. Сначала он снял часть деревянной рамки с механизма. Потом придвинул штатив со свечами ближе к аппарату. Эффект оказался поразительным. Стеклянная крышка аппарата вспыхнула ярким светом. Только теперь Николай понял, что предмет, который он принял за металлическую деталь, в действительности оказался вогнутым зеркалом, которое собирало лучи света от свечей и сквозь крышку отбрасывало их наверх. На потолке возникло большое яркое пятно света. Внимательно глядя на это пятно, ди Тасси начал легонько передвигать штатив со свечами до тех пор, пока не добился наибольшей яркости.

Николай потерял дар речи. Словно зачарованный он наблюдал за действиями этого человека, казавшегося злым волшебником в ярком пламени множества свечей. Ди Тасси положил на крышку аппарата еще одну пластину. Сначала эта пластина показалась Николаю просто черным четырехугольником. Он подошел ближе, чтобы посмотреть, что это такое, но ди Тасси схватил его за рукав.

— Нет, подождите. Так вы ничего не увидите.

— Но что это? — нетерпеливо спросил Николай.

— Пепел, — ответил ди Тасси.

— Пепел? — беспомощно переспросил Николай. — Вы смеетесь надо мной.

— Это сожженный документ, — продолжал говорить советник. — То, что вы здесь видите, есть не что иное, как остаток листа пергамента, который мы нашли в камине. Моим людям удалось прикрепить к стеклу часть листа. Этот аппарат позволяет просветить любую часть пергамента так, чтобы можно было расшифровать нанесенные на него знаки.

Смотрите сами.

Николай не верил своим глазам. На обугленной бумаге, зажатой между двумя стеклянными пластинами, действительно можно было отчетливо разглядеть какие-то знаки.

— Но… как это возможно? — вырвалось у него.

— С помощью света возможно все, — ответил ди Тасси; — — Надо только уметь направить его туда, куда он сам обычно не направляется.

Ди Тасси указал Николаю одно место из текста. Sapientiaestsororlucis — четко виднелось на потолке. Мудрость — сестра света. Дальше следовало совершенно неразборчивое место, так как тончайший слой пепла расползся по стеклу при закреплении. На этом темном фоне, там, где не было пепла, виднелись ослепительно яркие пятна. Николай дивился тому мастерству, с которым людям ди Тасси удалось сопоставить части, казалось бы, безвозвратно уничтоженного документа. Что это за люди? Высший имперский суд содержит тайную полицию, которая занимается делами такого рода? Но в это время его внимание привлек обрывок другой фразы — …horrorluciferorum… — далее следовал ряд римских цифр.

— Прочтите вот это, — сказал ди Тасси и указал на нижнюю часть документа. — Non modo animum gravat, sed etiam fontem vitae extinguit, — прочел он вслух.

— Вещество, которое не отягощает дух, но иссушает источник жизни, — перевел Николай.

— Вы можете что-либо предположить по этой фразе? — спросил ди Тасси.

Прочтенные фразы отдавались эхом в душе Николая. Sororlucis!Horrorluciferorum!1 Что это вообще может означать? Что общего имеет свет с дьяволом?

— Что это за текст? — спросил он.

— Одно из многочисленных писем Максимилиана отцу, — ответил ди Тасси.

— Почему Альдорф их уничтожил?

— Вот именно, почему? Что вы об этом думаете?

Николай тупо посмотрел на советника, потом пожал плечами.

— Почему вы спрашивает об этом меня? — недоуменно проговорил он. — Я врач. Я не был знаком ни с Альдорфом, ни с его сыном.

Ди Тасси внимательно посмотрел на Рёшлауба.

— Меня просто интересует ваше мнение. О чем, на ваш взгляд, здесь идет речь?

Николай в нерешительности молчал. Чего хочет от него этот человек? В его поведении было нечто, что возбудило в Николае подозрения. Зачем ди Тасси показал ему все эти вещи?

— Видите ли, лиценциат, этот трюк с собакой привлек мое внимание к вам. Вы, очевидно, человек, который весьма оригинально мыслит. Поэтому меня интересуют ваши наблюдения.

Теперь он льстит, чтобы втереться ко мне в доверие, встревоженно подумал Николай. Он внезапно преисполнился недоверия и подозрительности к этому человеку. Что он здесь делает? Что ищет высший имперский суд в этом жалком графском имении, копаясь в смутных писаниях членов этого своеобразного семейства?

Он так и не нашелся, что ответить.

— Милостивый государь, милостивый государь, —донесся из библиотеки чей-то голос. Дверь с треском распахнулась, и раздался грохот приближающихся шагов.

Ди Тасси резко обернулся.

— Фойсткинг? Что случилось?

Какой-то человек в кавалерийском мундире, едва переводя дыхание, стоял в дверном проеме. Человек был весь в снегу, руки его дрожали, лицо пепельно-бледное.

— Мы… нашли Зеллинга. Идемте скорее.

Ди Тасси тотчас встрепенулся.

— Где?

— В лесу… он в ужасном состоянии.

Ди Тасси застыл на месте.

— Что случилось?

Но Фойсткинг только молча тряс головой. Николай подошел к нему. В глазах сильного рослого мужчины стояли слезы.

— Что с ним? Что случилось с камергером Зеллингом?

— Прошу вас, ведь вы врач, не так ли? Идемте, — пролепетал он. — Идемте скорее.

2

Николай с превеликим трудом поспевал за Фойсткингом и ди Тасси, которые неслись впереди бешеным галопом. Они скакали на запад. Николай вообще не знал этих мест. Где-то за холмами, видевшимися на горизонте, лежал Ансбах. Но до него было очень далеко. Весь район принадлежал графству Лоэнштайн, во владения которого неровными зубьями вонзались поместья ответвлений этого семейства. Всадники миновали уже два пограничных камня, но из-за быстрой езды Николай не успел рассмотреть, какие гербы были высечены на камнях — Вартенштейга, Ашберга, Церингена или Ингвейлера. Вполне вероятно, что сейчас они снова скакали по владениям Альдорфа.

Они проскочили лесок, пересекли широкое поле, по проталинам которого важно расхаживала стая ворон. Птицы испуганно шарахнулись в сторону, когда мимо них сумасшедшим галопом пронеслись всадники, и с громким карканьем взметнулись в воздух. Вскоре после этого Фойсткинг и ди Тасси остановились в открытом поле. Николай подъехал ближе и услышал, как советник ругает кавалериста.

— Я думал, вы знаете дорогу!

Фойсткинг беспомощно рассматривал карту.

— Я очень быстро скакал, — оправдывался он. — Здесь все выглядит совершенно незнакомым.

Николай удивленно принялся рассматривать карту, которую держал в руках Фойсткинг. Такой подробной карты ему не приходилось видеть ни разу в жизни. Но когда он попытался внимательно рассмотреть знаки и линии, нанесенные на нее, то заметил, как ди Тасси сделал своему человеку знак, и тот свернул карту. Николай сделал вид, что ничего не заметил, и отъехал в сторону, чтобы не мешать этим двоим обсуждать дальнейший путь. Мелкое происшествие было неприятно Николаю. Если это такая секретная карта, то они могли вообще ее не показывать, с досадой думал он. Возможно, это была военная карта, но каким образом ее получил советник юстиции? В действительности Николая гораздо больше злило нечто другое. Почему он не может получить такую карту? Насколько точнее были бы его исследования кошачьей эпидемии!

Николай осмотрелся. Он не имел ни малейшего понятия, где именно они находятся. Вокруг лежали запустевшие, заброшенные поля, обрамленные лесами по кромке горизонта, а над ним, на уровне глаз, на фоне скользящих по декабрьскому небу облаков, плыло бледное желтовато-белое солнце. Лошади фыркали, выпуская в холодный воздух клубы пара.

— Должно быть, это там, в низине, — решил наконец Фойсткинг и направил коня на север через пограничное поле. Ди Тасси бросил на Николая короткий взгляд и поскакал вслед за Фойсткингом. Через короткое время пейзаж разительно изменился. Они оказались у подножия склона, за которым простиралась равнинная местность. Однако прямо перед ними высилась гора, заросшая лесом. В проплешинах виднелась песчаниковая порода.

— Я проезжал вдоль этой горы, — облегченно произнес Фойсткинг. Ди Тасси в ответ промолчал. Николай был больше занят тем, чтобы не упасть с лошади. Он начал чувствовать боль в бедрах — не каждый день приходилось ему участвовать в таких скачках.

Им потребовалось еще почти двадцать минут, чтобы добраться до низины. Разрезавший ее ручей оказался мелководным и узким, и они сумели беспрепятственно перебраться на противоположную сторону. Там они потеряли еще немного времени на то, чтобы найти лощину, по которой можно было попасть на хребет горы. Здесь, насколько хватал глаз, не было ни одного поселения, подумалось Николаю. Что привело Зеллинга в эти глухие места? Взгляд врача уперся в мокрые песчаниковые скалы, которые торчали над кронами деревьев. Место удручало своей безжизненностью. Жуткое место. Тут и там в камнях виднелись глубокие пещеры. Трудно было понять, кто выдолбил в камне эти пещеры — люди или природа. Огромные черные отверстия не вызывали у Николая радостных чувств, и когда Фойсткинг остановился перед входом в одну из пещер, это и вовсе не понравилось врачу.

— Это там, впереди, — не скрывая страха, произнес Фойсткинг.

Ди Тасси повернулся к Николаю.

— Прошу вас подождать здесь. Фойсткинг, вперед.

Николай не вполне понял, что мог означать этот приказ, но сам тон, которым отдал его советник юстиции, явно не терпел возражений. Он следил взглядом за обоими всадниками, пока они не скрылись за поворотом дороги. Потом Николай услышал голоса. Видимо, ди Тасси и Фойсткинг встретились с какими-то людьми. Он спешился и всмотрелся в частокол деревьев, но не смог ничего рассмотреть. За его спиной зиял вход в одну из ужасных пещер, но Николай избегал смотреть в ту сторону. Вместо этого он погладил лошадь по ноздрям, ласково потрепал ее по холке и начал осматриваться — не найдется ли здесь островок зеленой травы, где животное могло бы попастись. Но об этом не стоило и думать в таком сыром, темном и холодном перелеске.

Вдруг произошло нечто ужасное. Тишину прорезал дикий пронзительный крик. Лошадь Николая встрепенулась, дернулась и в какой-то миг поскользнулась на ненадежной покатой лесной подстилке. Николай быстро успокоил животное, но почувствовал, как бешено заколотилось его собственное сердце.

Он услышал возбужденные голоса, потом крик возобновился. Что там происходит? Что он должен делать? Но в это время на тропинке показался ди Тасси. Он шел пешком, и во всем его облике появилось что-то нереальное. Почему он идет так медленно, едва переставляя ноги? Когда советник приблизился, Николаю стало просто страшно. Что сталось с выражением лица этого властного и сильного человека? Лицо советника было пепельно-серым, глаза широко раскрыты. Однако взгляд его пылал гневом.

Он подошел к Николаю.

— Лиценциат, вы бывали на войне? — спросил он. Николай смутился.

— Слава Богу, нет, — честно признался он.

— Впрочем, это вам тоже бы не помогло. Приготовьтесь, Вы увидите сейчас то, чего, пожалуй, нельзя увидеть даже на войне.

Николай хотел что-то возразить, но слова ди Тасси и его состояние окончательно обескуражили молодого врача. Советник, этот крупный, властный мужчина, был потрясен до глубины души.

Наконец Николай обрел дар речи.

— Зеллинг… мертв?

Ди Тасси взглянул в глаза Николая.

— Да, и даже более чем.

Он помолчал. Стало слышно, как заскрипели на ветру ветви деревьев.

— Попытайтесь понять больше, чем я. Я не могу вам это описать. Вы должны увидеть это собственными глазами. Вы врач и, кроме того, обладаете способностью к оригинальному наблюдению. Я это чувствую и прошу вас, помогите нам.

Николай между тем вообще перестал понимать, что происходит вокруг него. Он никогда не замечал в себе никаких особых способностей. За исключением, может быть, способности во всем сомневаться, что, как доказал его печальный опыт, всегда заставляло его со всеми спорить и все опровергать.

Кроме того, Николай испытывал страх. Что он сейчас увидит? Что случилось с Зеллингом? Господи, что здесь вообще происходит? Но прежде чем он успел задать эти вопросы, из лесной чащи снова раздался звенящий крик.

Ди Тасси не двинулся с места. Он лишь озабоченно смотрел перед собой, и было похоже, что этот крик его нисколько не удивляет.

— Что там происходит? — в отчаянии выкрикнул Николай. — Что вы здесь делаете?

Может быть, там кого-то пытают? Больше он не мог ничем объяснить столь истошный крик. Это был женский голос! Холодный пот выступил на лбу Николая.

— Я требую объяснений, иначе я не сойду с места. И ваши люди должны прекратить… не важно, что они там делают — они должны прекратить это!..

Словно по команде крик возобновился с новой силой. Такой же ужасный и жуткий, как прежде. Однако только теперь по выражению лица ди Тасси Николай понял, что тот тоже больше всего на свете желает, чтобы прекратился этот невыносимый вопль. Именно за этим позвал его сюда Фойсткинг.

— Я прошу вас. Взгляните на это сами, — произнес ди Тасси. — И если сможете, сделайте что-нибудь…

3

Девушку связали, отнесли на край поляны и уложили на чепрак. Двое людей ди Тасси с большим трудом удерживали на месте бьющееся в судорогах тело. Голова нет счастной то резко запрокидывалась назад, то судорожно наклонялась вбок. Длинные черные волосы, вымазанные глиной, блестели от пота и закрывали лицо. Изредка, во время очередной судороги, между прядями волос мелькали сумасшедшие от страха глаза. Николай остановился возле девушки и посмотрел на нее. Прикрытые обрывками одежды ноги мелко подрагивали. Живот сводило частыми судорогами, и стоило одному из мужчин ослабить хватку, как девушка тотчас сделала отчаянную попытку освободиться. Незадолго до появления врача ей удалось выплюнуть кляп, которым ей заткнули рот, и Николай сам услышал звенящий вопль, который она начинала испускать при первой же возможности. Она одержимая или сумасшедшая… или и то, и другое вместе.

Николай опустился на колени, взял девушку за запястье и попытался нащупать пульс. Но при первом же прикосновении ее начала бить такая дрожь, что врач испуганно отдернул руку. Девушка издала нечеловеческий стон и резко запрокинула назад голову. Кожа ее была холодна как лед. Николай встал.

— Что с ней случилось? — спросил он.

— Этого мы не знаем, — ответил ди Тасси. — Приблизительно час назад мои люди обнаружили Зеллинга.

Он указал на Фойсткинга, который стоял на противоположном краю поляны и охранял нечто, лежавшее у подножия дерева. Кто-то прикрыл этот предмет, набросив на него темно-коричневое покрывало. Правда, и само дерево выглядело довольно необычно. На высоте груди ствол был обмотан куском черного полотна. Что-то торчало из дерева, распирая обмотанное вокруг него сукно. Издалека было невозможно разглядеть, был ли это сук или какой-то другой предмет, прижатый к дереву.

— Хагельганц, — произнес ди Тасси, — расскажите врачу, что здесь случилось.

Тот, к кому обратился советник, продолжал стоять на коленях и крепко держать извивавшуюся девушку. Он поднял голову и в нескольких словах рассказал, что произошло.

— Мы обнаружили ее, когда она начала кричать. До этого она, вероятно, лежала здесь без памяти.

— Мне думается, она стала свидетельницей того, что здесь происходило, — вставил слово ди Тасси. — Ее разум помутился от ужаса, вам так не кажется?

Николай опасливо посмотрел на Фойсткинга и темный сверток возле дерева. Что такого она могла увидеть?

Он провел рукой по лицу и решительно открыл врачебную сумку. Чтобы ни случилось до этого с девушкой, в настоящий момент ей для успокоений требовался только морфий. Как он даст ей усыпительное средство, Николай пока не знал, но это было бы единственным осмысленным действием с его стороны. Кроме того, надо пустить ей кровь, чтобы удалить желчь, по всей видимости, в большом количестве скопившуюся в крови. Он быстро нашел нужный флакон, накапал несколько капель в чашку, добавил туда воды и осторожно взболтал содержимое.

— Держите ее крепче, — сказал он троим мужчинам. Николай поставил чашку на землю и порылся в сумке в поисках нужного инструмента, но нашел лишь наконечник клистира. Он осмотрел канюлю, решил, что она подойдет, достал склянку с уксусом и налил несколько капель в трубку наконечника. Готом он тщательно вытер наружную поверхность и вставил инструмент в свой левый рукав так, чтобы ощущать кожей металл наконечника. Кончик канюли он спрятал за край рукава.

После этого он попытался убрать волосы с лица девушки. Она выгнулась дугой, но в конце концов врачу удалось ухватить ее за затылок. Он раздвинул пальцами густые волосы и крепко за них ухватился. Ему удалось фиксировать голову. Николай чувствовал, с какой силой девушка стремится освободиться, но он крепче взялся за волосы и не дал ей свободы действий. Ладонью другой руки он принялся прядь за прядью сдвигать грязные волосы в сторону. В изумлении уставился он на искаженное до неузнаваемости лицо, скрытое до этого волосами. Щеки были исцарапаны. Два огромных карих глаза, обрамленные воспаленными веками, без всякого выражения оцепенело смотрели в пространство. На лбу вздувались синие вены. В рот был плотно загнан кляп, и это было хорошо, так как Николай был уверен, что если кляп удалить, то девушка тотчас начнет ужасно кричать. Он крепче ухватил ее за волосы, чтобы надежно фиксировать голову. Девушка прищурила от боли глаза, но голова ее была надежно обездвижена.

Ловким движением Николай вытряхнул из рукава трубку клистира, зажал ладонью и под кляпом провел в рот девушки так, чтобы кончик канюли упирался в верхнюю десну между щекой и верхней челюстью.

— Теперь держите ее как можно крепче, чтобы она не дернулась, — снова повторил он. — Если она закусит металл канюли, то может поранить себя.

Мужчины кивнули и с новой силой навалились на девушку. Николай взял с земли чашку, набрал в рот глоток жидкости, обхватил конец трубки губами и выпустил в рот девушки немного лекарства. Она попыталась отдернуть голову, но Николай держал ее крепко. Жидкость потекла ей в рот, и врач увидел, как девушка инстинктивно сглотнула. Николай некоторое время выжидал, наблюдая за движениями щитовидного хряща, потом снова набрал в рот лекарство и повторил все сначала.

Вся процедура длилась около десяти минут, так как Николай вливал жидкость маленькими порциями, не желая, чтобы больная подавилась. Он поднял голову и заметил, что ди Тасси внимательно следит за его действиями.

Средство начало оказывать свое действие. На глазах стали происходить изменения. Девушка заморгала, оцепенение начало проходить. Напряженные, судорожно сжатые мышцы немного расслабились. Дыхание стало спокойнее, и теперь только вопросом времени было, когда она уснет.

Николай прополоскал рот, ни на секунду не спуская глаз с больной.

— Не отпускайте ее, — сказал он и принялся готовиться к новому вмешательству. Но когда он ощупал лодыжку в поисках наилучшего места для кровопускания, то испугался, обнаружив большую припухлость. Он ощупал ногу, что было нелегко сделать, так как она была закутана в тряпки. Николай не смог определить, есть ли перелом. Надо ли осматривать ее здесь? Быть может, это только вывих или растяжение?

— Что с ней? — спросил ди Тасси. — Она ранена?

— У нее сильно распухла левая лодыжка, — ответил Николай. — Мне в любом случае придется шинировать ей ногу, прежде чем мы доставим ее в замок. Но здесь я не смогу детально ее обследовать.

— Это вы сможете спокойно и без помех сделать в замке Альдорф, — подытожил ди Тасси. — Вы закончили с ней?

— Нет, — ответил Николай с плохо скрытым раздражением.

Ему вообще не нравился властный тон этого человека, которого, казалось, совершенно не трогали страдания несчастной девушки, лежавшей на земле у его ног.

— Я должен сделать ей кровопускание, чтобы очистить кровь. Это займет несколько мгновений. Потом ей потребуется теплое одеяло, крепкая деревянная палка и перевязочный материал.

— У нас нет перевязочных материалов, — нетерпеливо произнес ди Тасси.

— Значит, надо найти какие-то подручные средства, — возразил Николай. — Вы взяли меня с собой как врача, и я должен делать свое дело.

Ди Тасси хотел было возразить, но передумал, быстрым движением вытащил из-под девушки чепрак, бросил его одному из мужчин, державших больную, и приказал ему разорвать чепрак на узкие полосы.

Треск разрываемой материи эхом разносился над поляной. Николай тем временем вскрыл вену на правой лодыжке больной и подставлял под струю крови емкость за емкостью. Когда кровопускание было закончено, девушка спокойно спала. Николай перевязал рану, быстро шинировал левую голень, вытащил кляп изо рта девушки и наскоро умыл ее. Ее лицо, обрамленное черными волосами, выглядело очень молодо, но тело, которое угадывалось под одеждой, было отнюдь не девическим. Крестьянская девушка, подумалось Николаю. Сколько ей может быть лет? Как она сюда попала? И что с ней будет, когда она придет в себя?

Он бы с удовольствием продолжал созерцать это милое личико, но услышал, что вокруг него началось какое-то движение. Он оторвался от созерцания, поднялся и принялся складывать в сумку инструменты. Люди ди Тасси заботливо завернули девушку в несколько попон, чтобы она не замерзла.

— Карета уже находится на пути сюда, — сказал ди Тасси. — Благодарю вас. Вы действительно хорошо исполнили свой долг.

Николай еще раз взглянул на спящее лицо, потом перевел взгляд на дерево, у подножия которого все еще лежал роковой сверток.

Николай поднял с земли сумку.

4

Опустились сумерки, и на поляне зажгли факелы. Ди Тасси привез с собой два фонаря, один из которых он предложил врачу.

— Я должен предупредить вас, — сказал ди Тасси, пока они медленно шли к месту, освещенному огнем факелов. — Ему перерезали горло. Разрез очень глубок, ему пересекли позвоночник.

Теперь они были всего в нескольких шагах от места происшествия. Николай отвел взгляд от плохо освещенного свертка и попытался избавиться от воспоминания о живом Зеллинге. Но чем сильнее он старался это сделать, тем явственнее представал в его памяти образ камергера. Николай даже вспомнил голос этого человека, его тон, какой он слышал всего несколько дней назад. Николай почувствовал, как судорога свела горло, ему стало трудно дышать. Однако врач взял себя в руки и сделал глубокий вдох.

Не успели они подойти вплотную к свертку, как ди Тасси остановился и взял Николая за руку.

— Лиценциат, мне следовало бы сказать, что вы сейчас увидите, но я решил, что вам лучше сразу увидеть все своими глазами.

Николай нервно замолчал, посмотрел на дерево и на видневшийся в свете факелов контур лежавшего на земле свертка. Вероятно, его ожидало ужасающее зрелище. Просто перерезанное горло — не самое прекрасное зрелище, но это не повод для столь серьезных предостережений. Он знал, как выглядит перерезанное горло. При таком освещении он вряд ли увидит нечто большее, нежели клиновидную рану под подбородком. Ужаснее всего будет вид лица — широко открытые или, наоборот, полузакрытые глаза, застывшие черты и восковая кожа. Кроме того, здесь, в лесу, масса зверей, которых привлекла кровь и которые уже давно отыскали тело. Не к этому ли хотел приготовить его ди Тасси? К тому, что труп обглодали дикие звери?

— Вы знаете, сколько времени он здесь лежит? — спросил врач.

— Нет, но не больше, чем несколько часов.

— Труп обглодали?

Ди Тасси отрицательно покачал головой. Потом добавил:

— Это еще предстоит установить. Пожалуйста, будьте готовы ко всему, но не пугайтесь, а постарайтесь что-нибудь понять.

Николай удивленно посмотрел на советника юстиции.

— Прошу вас, взгляните.

Ди Тасси наклонился, поднял над свертком фонарь и сдернул покрывало.

У Николая перехватило дыхание. Он чувствовал, что его разум изо всех сил пытается привести в порядок картину, открывшуюся его глазам. Но это оказалось ему не по силам. Николай понял, что его сейчас вырвет. Но от ужаса угас даже этот рефлекс. Что случилось с лицом Зеллинга? Или лучше сказать, куда оно делось?

Безмолвно взирал врач на бесформенную массу, бывшую некогда телом Зеллинга. Самое удивительное заключалось в том, что он узнал этого человека. Изящные штаны, жестко накрахмаленная рубашка, сюртук с блестящими пуговицами. Вдруг его снова охватил леденящий ужас. Великий Боже! Руки. Николай беспомощно смотрел на обрубки, торчавшие из рукавов сюртука. Эти негодяи, эти изверги, кто бы они ни были, отрубили ему руки. Что вообще сделали они с этим телом? Эти кровожадные твари принадлежали к какому-то другому, не человеческому виду, они явились из чуждого, ужасного и отвратительного мира.

Николай обратил внимание на то место, где лежал труп. Земля выглядела изрытой и перепаханной. Везде были видны следы сапог. Очевидно, происходила борьба. У Николая возникло впечатление, что здесь было много людей, которые пересилили и одолели камергера. Нападение не было совсем неожиданным, так как такая рана причинила бы немедленную смерть, жертва бы упала на землю, и здесь не было бы никаких следов борьбы.

Николай еще раз взглянул на обрубки предплечий. Очевидно, Зеллинг уже лежал на земле, когда ему нанесли последний удар в горло. Николай закрыл глаза. Какая ужасная смерть. Жуткая картина предстала его мысленному взору. Один из убийц сел на грудь камергеру, а второй откинул голову жертвы, занес кинжал и… Или убийц было больше? Или только один?

Он открыл глаза, чтобы отогнать ужасную картину. Но зачем все это? Кто мог это сделать? И что случилось с лицом? Он снова с содроганием всмотрелся в белесый, мясистый край раны, протянувшейся от виска через скулу до подбородка, и продолженный до противоположного виска и лба. Внутри очерченного разрезом пространства была видна зиявшая, гниющая красновато-коричневая поверхность, оставшаяся на том месте, где когда-то было лицо Зеллинга. Щеки, губы, нос, веки и даже глаза исчезли.

— Вы готовы? — прошептал ди Тасси и сделал шаг к дереву. Николай кивнул. К чему еще хочет подготовить его этот человек? Он поднял глаза и увидел, что ди Тасси снимает материю с торчащего из дерева предмета.

— О Всемогущий… — вырвалось у Николая.

Какой варвар это сделал? В корявую кору дерева на высоте груди был воткнут нож. Рукоятка черного дерева тускло блеснула в свете фонаря. Запачканное лезвие шириной в два пальца было воткнуто глубоко в ствол. Только чуть позже Николай разглядел, что было нанизано на лезвие: это были глаза Зеллинга! От этого зрелища врач едва не потерял разум. Он непроизвольно отступил на два шага. Неужели ди Тасси вообразил, что он сможет дать этому какое-то объяснение? Какое чудовищное преступление! Бедный Зеллинг! Что он сделал, за что его так жестоко убили? Николай вспомнил о девушке. Неужели ей тоже грозило такое? Или она просто стала свидетельницей этого зверства и от такого зрелища впала в столь ужасное состояние?

Он заметил, что ди Тасси смотрит на него выжидающе. Очевидно, дело было еще не исчерпано.

— Я… я ничем не могу вам помочь, — заикаясь, пробормотал Николай. — Это дело рук дьявола. Я… я ничего не могу сделать.

— Насколько я понимаю, дьявол не оставляет после себя посланий на латыни?

— Прошу вас, прикройте это. Это ужасно. Я хочу сказать, что этот несчастный ничего не сделал.

Голос врача дрожал. Но на ди Тасси никакого впечатления состояние врача не произвело. Он с силой извлек нож из дерева. Николай вздрогнул. Ди Тасси подошел к нему, протянул нож, приблизил к лезвию фонарь и приказал:

— Читайте!

— Я не могу, — отказался Николай.

Ди Тасси взял платок, обмотал им лезвие и одним коротким движением снял с ножа проколотые глаза. После этого он снова протянул нож врачу.

Николай с отвращением взглянул на оружие, запачканное запекшейся кровью. Однако теперь в свете фонаря он сумел разглядеть на лезвии какую-то гравировку. Николай начал читать, но его отвращение от этого только усилилось. Кто это сделал? Какая больная душа оказалась способной на такое ужасное преступление?

In te ipsum redi.

Загляни в себя.

Николай растерянно воззрился на нож.

Ди Тасси молчал. Молчали и его люди. Фойсткинг неподвижно стоял рядом с мертвецом. Два других человека попрежнему сидели возле спящей девушки. Вдалеке послышался топот копыт. Это подъезжала карета.

In te ipsum redi.

5

— Так, значит, вы не знаете, выздоровела ли она после пережитого потрясения?

— Нет, ведь она до сих пор спит.

— Она не ранена?

— Тело ее не повреждено, но о состоянии ее разума я пока не могу сказать ничего.

— Вы связали ее?

— Да, из предосторожности.

— Скоро ли она придет в себя?

— Через три, может быть, четыре часа. Я бы хотел на это время отлучиться и отдохнуть. Я устал, и мне не мешает хорошенько выспаться.

Ди Тасси пододвинул врачу бокал и налил туда красного вина из пузатой бутылки.

— Вот выпейте. Это сделает ваши сны более приятными.

Николай, не возражая, взял бокал и отпил глоток вина.

Они сидели в кабинете Зеллинга. Здесь все осталось по-прежнему. Обстановка кабинета не изменилась за три дня, прошедшие с тех пор, как Николай был здесь, когда впервые приехал в этот замок. Но одновременно все в этой комнате изменилось до неузнаваемости.

— Вы во что бы то ни стало должны привести ее в такое состояние, чтобы она описала преступников, — сказал ди Тасси.

— Вы полагаете, что она видела эту сцену?

— Вы можете как-то иначе объяснить ее состояние?

Николай покачал головой. Нет. Ди Тасси абсолютно прав.

— Вы знаете, кто она? — спросил он после недолгого молчания.

— Нет, но скоро мы узнаем и это. Двое моих людей утром отправятся в окрестные деревни. Кроме того, нам надо разыскать Циннлехнера.

— Он тоже пропал?

— Да, и при этом все указывает на то, что он и есть преступник.

Николай не смог скрыть изумления.

— Циннлехнер смог это сделать? Я в это не верю.

Ди Тасси ничего не ответил на это, лишь посмотрел на Николая каким-то особенным, странным взглядом. Что-то очень смущало Николая в этом человеке. Большую часть времени он не чувствовал той естественной дистанции, какая существовала между ними. Но потом вдруг он понимал, что перед ним имперский чиновник, человек двора августейшей особы, человек из императорской канцелярии, выполняющий свой долг, распоряжающийся своими подчиненными и, огражденный своими многочисленными привилегиями, обитающий в какой-то иной и чуждой вселенной, каковая была так же далека от Николая, как старая добрая Луна.

— Зеллинг и Циннлехнер должны были сегодня утром многое рассказать мне о событиях последних недель и месяцев и ответить на некоторые мои вопросы, — сказал ди Тасси. — Вдруг незадолго до того, как вы прибыли сюда, мне сообщили, что камергер Зеллинг покинул замок. Я распорядился обыскать его покои. Но нам не удалось ничего найти. Он собрался в полной тайне. Тогда я приказал позвать Циннлехнера, так как полагал, что он многое знает обо всех обстоятельствах исчезновения Зеллинга. Но Циннлехнер тоже исчез. Сундуки были пусты, а лошади в конюшне не было. Я послал своих людей в погоню за ними с распоряжением задержать обоих. Их следы были хорошо различимы на свежем снегу. Они и привели нас на то место, где мы нашли Зеллинга. Все остальное вы видели собственными глазами.

— Зеллинг уехал, а Циннлехнер отправился вслед за ним?

— Да, похоже, что было именно так.

— И нет никаких следов того, куда уехал Циннлехнер?

— Да, пока нет. Но я гонюсь за ним по всем четырем следам.

— Четырем?

— Да, с той поляны ведут четыре конских следа. Два обрываются недалеко от Ансбаха, третий на дороге в Ханау, а четвертый ведет на восток. Это все, что нам пока известно.

— А девушка? Как она попала туда?

— Видимо, она в то время шла в одну из тамошних деревень. Вероятно также, что она приехала с одним из всадников.

— Но зачем ей это было надо? — спросил Николай.

— Этого я не знаю. Именно поэтому я так хочу, чтобы вы привели ее в чувство, а она рассказала бы нам об этом.

Ди Тасси поднял глаза к потолку и шумно выдохнул.

— Какое отличное это красное вино.

Николай смущенно молчал. Пережитое за последние несколько часов совершенно выбило его из колеи. Он чувствовал себя вконец разбитым.

— Вы знали этого Зеллинга, не так ли? — спросил ди Тасси.

Николай кивнул.

— Он принимал меня здесь, в этой комнате, четыре дня назад. Потом появился господин Калькбреннер, а еще позже пришел и господин Циннлехнер.

Ди Тасси вскинул левую бровь и скорчил удивленную гримасу.

— И очевидно, все эти господа сразу после смерти графа решили срочно покинуть замок.

Фраза многозначительно повисла в воздухе. Прежде всего Николай подумал о Циннлехнере. Ведь именно с ним он исследовал труп графа Альдорфа. Теперь его трясло от одной мысли об этом. Неужели это Циннлехнер так жестоко расправился с Зеллингом? В такое Николай просто не мог поверить. Но кто еще мог совершить это злодеяние?

Вероятно, советник юстиции в этот момент тоже подумал об аптекаре.

— С Циннлехнером вы познакомились несколько ближе, не правда ли? — заговорил он. — Какое впечатление он на вас произвел? Были ли какие-то трения между ним и Зеллингом?

— Нет, — ответил Николай. — Во всяком случае, я этого не заметил. Если и были какие-то трения, то они касались Калькбреннера.

— Можете ли вы дать этому объяснение? Николай ненадолго задумался.

— Могу я задать вам один вопрос?

— Да, пожалуйста.

— В Нюрнберге ходят слухи, что граф Альдорф оставил по себе много долгов. Так ли это?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Здесь можно найти объяснение исчезновению Калькбреннера.

Ди Тасси мгновение помедлил.

— Пока мы не смогли в полной мере оценить его мошенничества, — заговорил он после паузы. — Но точно установлено, что пропало очень много денег.

— А все члены семьи графа Альдорфа умерли в течение всего одного года, не правда ли?

Ди Тасси кивнул.

— Лиценциат, что вы хотите отсюда вывести?

— Я всего лишь собираю факты. Если вы хотите, чтобы я думал, то мне надо знать их.

— И о чем же говорят вам эти факты?

— Калькбреннер был управляющим Альдорфа. Если граф занимался неблаговидными делами, то Калькбреннер должен был об этом знать. Можно также с полным основанием думать, что и сам Калькбреннер был ответственен за мошенничество. То, что граф умер, естественно, вызвало у него страх. Ведь теперь все махинации могли быть раскрыты. Управляющему надо было выиграть время, чтобы подготовиться к бегству. Именно поэтому он пытался как можно дольше препятствовать нашему входу в библиотеку. Такие рассуждения представляются мне достаточно логичными.

Советник налил себе еще вина и удовлетворенно кивнул.

— Ваши рассуждения кажутся мне интересными, лиценциат. Продолжайте.

— Зеллинг и Циннлехнер были действительно озабочены состоянием графа. Калькбреннер же до самого конца был против того, чтобы входить в библиотеку. Против трюка с собакой ему было нечего возразить, и он решился на немедленное бегство. Но меня занимает совершенно другой опрос.

— Какой же?

Николай постарался привести в порядок свои воспоминания о разговоре с Циннлехнером. В ту ночь аптекарь сообщил ему такие вещи, смысл которых только сейчас начал постепенно доходить до Николая.

— Если я правильно понял господина Циннлехнера, то граф Альдорф совершенно изменился за год, прошедший после смерти его сына Максимилиана.

Ди Тасси встал из-за стола и прошелся по комнате. Взяв несколько листов бумаги, он снова сел и принялся делать какие-то пометки. В это время Николай рассказывал советнику содержание своего разговора с аптекарем — о последовавших друг за другом смертях, посещениях белокурой дамы и о незнакомых людях.

Ди Тасси слушал с неослабевающим вниманием. Его перо быстро скользило по бумаге.

— Значит, Циннлехнер думал, что Максимилиана убили, чтобы прекратить род Альдорфа? — спросил он, когда Николай закончил свой рассказ.

— Да, во всяком случае, он намекал именно на это.

— Но по скептическому выражению вашего лица я вижу, что вы не очень-то в это верите.

Николай умоляюще вскинул руки.

— Позвольте, я же врач и для вас я только свидетель, не имеющий права выносить свои суждения по поводу всех этих событий.

Ди Тасси отпил еще глоток вина, потом произнес:

— Возможно, я смогу у вас кое-чему поучиться. Как мыслит врач? Что бы вы стали делать на моем месте?

Николай смутился. Чего хочет от него ди Тасси? Это нечто большее, чем допрос свидетеля. Не открывается ли перед ним выход из затхлого нюрнбергского существования?

Он посмотрел в глаза советнику юстиции и сказал:

— Я бы вернулся к исходному пункту.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил ди Тасси. Внезапно в голову Николаю пришла мысль. Законы разума одинаковы везде. В Фульде его оттолкнули и отвергли с его идеями, но этот ди Тасси, кажется, с вниманием отнесся к его размышлениям. Не стоит ли рискнуть?

— Как-то раз одна служанка поранилась о гвоздь. Ранка была маленькая, но она нагноилась, и образовался болезненный сок. Очевидно, страх или боль от раны в теле девушки привели к тому, что развились судороги, приведшие к уплотнению слизи или крови, застою, закупорке и гниению. Я дал ей очищающие средства и ревень, чтобы направить ток телесных жидкостей в ногу. Кроме того, я расширил рану, чтобы выпустить гной. Но это не помогло. Нога начала гноиться еще больше. Раневое отверстие оказалось слишком малым. Я прибегнул к нескольким кровопусканиям, чтобы удалить из тела гнилостные соки, но было слишком поздно. Соки застаивались все больше и больше, нога почернела, и девушка умерла.

— И что из этого? — нетерпеливо спросил ди Тасси, когда Николай сделал паузу.

— Я лично наблюдал десятки подобных случаев, а читал о сотнях, — ответил врач, — и мне кажется, что мы станем жертвами заблуждения, если будем искать причины отравления только в теле.

— Но где тогда надо искать причины? — спросил советник и выжидающе посмотрел на Николая.

Врач спокойно продолжил:

— То, что происходило в этом замке и с этой семьей, представляет собой непрерывную цепь причин и следствий. Три, а может быть, и четыре человека один за другим заболели и умерли. Еще три человека очень странно себя после этого повели. Естественно, наш разум пытается упорядочить эти события по их причинам и следствиям. Но при этом мы имеем дело лишь с феноменами, единичными проявлениями. Мы не знаем, что есть причина и что есть следствие. Вероятно, мы имеем дело лишь с симптомами, но не с событиями как таковыми, а с последствиями событий, о которых мы ничего не знаем или которые нам не удалось наблюдать. Но вернемся к примеру с девушкой: мы наблюдаем телесную картину болезни, проявления ее реакции и ищем объяснения в теле, в организме. Но не в отношениях, которыми связан этот организм. То, что мы наблюдаем как явление, быть может, есть не что иное, как вымысел. Но настоящий вопрос заключается в другом: какое событие предшествовало всем остальным событиям? Где начало цепи причин и следствий? Когда организм решил заболеть?

— И где же, по вашему разумению, находится эта причина? — спросил ди Тасси, не скрывая на этот раз своего нетерпения.

— Этого я точно не знаю, — ответил Николай, — но скорее всего она в гвозде.

Ди Тасси мгновение помолчал и удивленно посмотрел на Николая.

— В гвозде? — озадаченно переспросил он. — И где же находится тот гвоздь?

Николай вскинул брови. Разве советник сам это не видит? Это же так очевидно! Ди Тасси ждал ответа.

— В Лейпциге, — сказал Николай.

Ди Тасси откинулся на спинку стула, плотно сжал губы и наморщил лоб. Потом лицо его прояснилось.

Но он ничего не ответил врачу. Разговор был прерван громким стуком. Дверь открылась, и в комнату вошел Фойсткинг. Николай тотчас встал, так как еще до того, как пришедший успел заговорить, он услышал крик девушки. Она проснулась раньше, чем он ожидал. Состояние ее не изменилось. Не говоря ни слова, Николай поспешил к больной.

6

Когда он принялся расстегивать ее платье, руки его задрожали.

Дыхание девушки было безмятежно-спокойным, грудь поднималась и опускалась с завораживающей регулярностью. Под платьем оказалась простая ситцевая рубаха — обычная одежда местных деревенских девушек.

Расстегнув пуговицы до пояса, он осторожно подсунул руку под спину девушки, легко приподнял ее и, спустив платье, стащил его с ног и сбросил на пол. Больная не реагировала, она расслабленно опустилась на подушки, ни на йоту не изменившись в лице.

Прошло много часов, прежде чем она успокоилась. Он долго противился необходимости снова одурманить и усыпить ее. То неведомое, что происходило в ее потревоженной душе, должно было, по его разумению, пройти и успокоиться само. Иногда она становилась спокойнее, и Николай пользовался такими моментами, чтобы ласково говорить с больной. Он до сих пор как должно не осмотрел ее и надеялся дождаться, когда она хотя бы отчасти придет в себя. Но возобновление припадков лишило Николая этой надежды, и он был принужден снова дать больной снотворное. На этот раз он дал девушке меньшую дозу, смочил водой ее растрескавшиеся губы, откинул со лба прядь темных волос и успокаивал ее ласковыми словами, пока она наконец не уснула.

И вот теперь она беспомощно лежала перед ним. Николаю стоило больших усилий подавить смятенные чувства. Он с вожделением смотрел на ее шею, на ключицы, мягко вырисовывавшиеся под нежной кожей. Кажется, у нее была лихорадка. Кожа блестела, а на груди проступали мелкие капельки пота. С большим трудом он взял себя в руки и сосредоточился. Надо осмотреть лодыжку. Может быть, у больной есть и другие ушибы или даже переломы, которыми ему следовало бы заняться. Но он никак не мог оторвать взгляд от ее лица. Сердце его сильно билось, он понимал, что надо позвать еще кого-нибудь, что он не должен, не имеет права оставаться в этой комнате наедине с больной. Но одновременно он ничего так не желал в этот момент, как быть с нею наедине. Снова и снова против его воли глаза обращались на девичью грудь, которая в такт равномерному дыханию опускалась и поднималась, натягивая белую, становящуюся в этот миг прозрачной ткань рубашки. Сквозь ткань виднелись большие коричневые ареолы, окружавшие соски, и он, чтобы отогнать ненужные мысли, спрашивал себя, не рожала ли она. Неописуемое ощущение поразило его чресла, в которых пульсировал горячий, пугавший его поток. С большим трудом он взял себя в руки, прикрыл ее тело и принялся осматривать ноги.

Левая лодыжка, как ему показалось, распухла еще больше. Он размотал тряпку, которой девушка за отсутствием белья обмотала голень, чтобы защититься от холода. Николай ощупал кости голени до колена и нашел их неповрежденными. Вероятно, она просто подвернула ногу при падении. Но перелома не было. Во всяком случае, голень была цела. Он снял грубую ткань с другой ноги и нашел ее также в полном порядке. Он знал, что ничего не сможет сделать с припухлостью. Повязка и покой — это все, что требовалось, в остальном следовало положиться на природу.

Но бессилен он был и против той обольстительной силы, с которой действовало на него ее тело. Он опасливо оглянулся, словно боялся, что кто-то в замке прочет его мысли сквозь наглухо закрытые двери. Словно кто-то может сейчас ворваться в комнату и оторвать его от девушки. Но ничего такого не произошло. Он был наедине с ней в этой комнате, которую до сих пор ни разу не видел. Здесь жила служанка или горничная. Шкафы стояли открытыми, выставив на всеобщее обозрение пустые полки. Кровать, стул и маленький комод составляли все скромное убранство. Кровать застлана соломой, прикрытой теперь попоной, в которую завернули девушку. Но Николай плохо видел все это. В нем проснулось и рвалось наружу неуемное, непреоборимое вожделение. Он сел на край кровати и упивался видом девушки, которая с каждым мгновением казалась ему прекраснее.

Он отбросил одеяло, каким только что прикрыл ее грудь. Он понимал, что совершает нечто запретное и преступное, но ничего не мог с собой поделать. Искушение было так велико. Он должен ее рассмотреть. Черные волосы, обрамлявшие высокие скулы, растекались по обнаженным плечам. Николай взял лоскут ткани и нежно промокнул капли пота на коже девушки. Он вытер ей лоб, щеки, провел рукой по шее, плечам, по выпуклостям грудей. Он медленно, все больше и больше отодвигал край рубашки, прикрывавшей грудь. Снова Николай отдернул руку, словно это могло положить предел его вожделению, но тщетно, ибо в действительности произошло нечто противоположное. На лбу врача выступил пот. Сердце неистово билось, похоть болезненно распирала низ живота. Все опасения и мысли умерли. Он приник к девушке, пальцы его скользнули под рубашку и ощутили мягкость и тепло полной груди. Одним коротким и сильным движением он опустил рубашку и обнажил грудь.

Что он делает? Но что-то внутри его существа было намного сильнее всех доводов и страхов разума. Николай склонился над девушкой, упиваясь, как дурманящим ароматом, видом ее наготы. От ее вида у него кружилась голова. Четко вылепленное лицо, мягкие линии профиля, нежный затылок, плавно перетекавший в замечательно красивое тело, спину, на которой как крылышки выступали нежные лопатки. Он подался вперед, коснулся лицом прекрасного тела и обнял губами сосок левой груди. Это прикосновение потрясло его. Мягкая теплота груди, ласковая нежность кожи опьянили его и лишили разума. Это надо прекратить. Он был должен это сделать, но не мог. Снова и снова проводил он языком по ее телу, словно пытаясь в отчаянии найти объяснение этому несравненному наслаждению, отыскать имя этому восторгу. Наконец он снова выпрямился. Тяжело дыша, смотрел он на влажные пятна — следы своих преступных прикосновений. Девушка по-прежнему лежала не двигаясь. Ничто в выражении ее лица не говорило о том, что она воспринимает или чувствует происходившее с ней.

Николай провел рукой по лицу. Прекрати, сказал он себе. Ты должен прекратить это безумие. В душе зародились муки совести. То, что он здесь творит, есть самое худшее, что может совершить врач. Использовать на потребу своего вожделения беспомощное существо. Но все эти возражения совести звучали тускло и глухо на фоне какофонии чувств, бушевавших в его теле. В ушах звенели тысячи колоколов, призывая продолжить этот праздник чувства. Полуобнаженная девушка во всей своей красе лежит перед ним на кровати, черные волосы рассыпались по голым плечам, полные груди поднимаются и опускаются в такт розному дыханию. Разве это не его долг — осмотреть ее бедра? Но он говорил себе это лишь для того, чтобы убедить самого себя в том, что его сумасшествие не зашло так далеко, чтобы исполнить то, что уже долгое время нашептывал ему на ухо соблазняющий дьявол: «Возьми ее! Возьми, ведь об этом никто не узнает!»

Он упрямо тряхнул головой. Нет! Никогда! Этого не будет! Он покажет дьяволу свою твердость. Он никогда этого не сделает. Чтобы доказать это, он продолжит осмотр, он пренебрежет искушением, снимет с нее одежду, чтобы узнать, есть ли у девушки другие повреждения или переломы. Он не станет слушать дьявола, он рассмеется ему в лицо — как врач, как человек, умеющий подавлять похоть, ибо он должен, обязан это сделать после всего того, что здесь произошло. Мой Бог, он целовал ее грудь! Нет, надо искупить эту вину. Он накажет себя, чтобы снять с себя грех, подвергнув себя еще большему искушению, каковое он вынесет со стоическим спокойствием. Он переместился к изножию кровати. Он завершит работу, вот и все. И никто не сможет сказать, что он уклонился от своего долга.

Рубашка была спущена до талии. Николай обеими руками взялся за грубую ткань и медленно спустил рубашку. Обнажился пупок. Николай остановился. Почему ему стало так трудно дышать? Он внимательно всмотрелся в светлый пушок под пупком. Врач спустил рубашку еще ниже. Он провел ладонями по ее крутым бедрам, которые округло выступали под кожей, видневшейся из-под соскользнувшей ткани.

И только теперь он осознал, что видит.

Руки его застыли на бедрах девушки. Глазам врача открылась нижняя часть полуобнаженного тела. Явно был виден покрытый волосами бугорок Венеры. Еще одно движение, и он обнажит ее срам. Но что-то неуловимо изменилось всего лишь за долю секунды. Невероятное вожделение уступило место сильному подозрению. Как такое возможно? Он постарался привести в порядок свои мысли, но то, что он видел, противоречило всякой логике и опыту. И наконец он все понял. Энергичным движением, не имевшим ничего общего с той робкой нежностью, которая до сих пор направляла все его действия, он спустил вниз рубашку, и его взору предстала промежность девушки.

Врач несколько раз переводил взгляд с лобка на спящее лицо, обрамленное черными как смоль волосами, а затем снова вглядывался в очень светлый курчавый пушок, покрывавший потайное место.

7

Погребение Альдорфа состоялось на следующее утро. Это была самая необычная церемония, какую когда-либо приходилось видеть Николаю. Не нашлось священника, который был бы готов отпеть самоубийцу. Семьи родственных лоэнштайнских родов ограничились тем, что прислали своих представителей. На похоронах не было ни одного кровного родственника. Вся траурная процессия состояла из горстки чужих людей, проводивших в последний путь неприступного и надменного как в жизни, так и в смерти графа. Никто не произнес ни слова, когда четверо носильщиков опустили гроб в могилу.

Выходя с кладбища, Николай снова прочел попавшуюся ему на глаза необычную надпись. Даже последнее прибежище этого семейства было окружено загадками и тайнами. Однако вскоре все здесь зарастет плющом и забудется, так же как и покинутые стены замка. Богатство и земли отойдут Вартенштейгам, а старые стены скоро рухнут. Примеров тому в округе больше чем достаточно. Лоскутные княжества просто исчезали с карты.

Николай навестил свою пациентку, которая продолжала спать, и оставшееся свободное время посвятил прогулке по замку. Повсюду стояли готовые к вывозу, упакованные предметы мебели и обстановки. Замок производил впечатление чего-то призрачного. Очевидно, Лоэнштайны долго и с большим нетерпением ожидали этого часа.

Когда он вернулся в комнату больной, девушка проснулась. Она лежала в кровати с широко открытыми глазами, не произнося ни единого слова. Николай освободил ее руки от повязок, заметив при этом, что девушка обмочилась. Она не может больше оставаться в замке, решил он. Ей нужен уход, женский уход. Он спросил, не голодна ли она, нет ли у нее каких-то других желаний. Но в ответ он получил только лишенный какого бы то ни было выражения взгляд. Он напоил ее водой и снова уложил на подушки.

Он известил о происшедшем ди Тасси, который вскоре вошел в комнату.

— Я не могу лечить ее здесь, — сказал Николай. — Ей нужна женщина для ухода.

— Вы не могли бы прежде поговорить с ней?

— Может пройти не один день, пока это станет возможным. Ее надо перевезти в Нюрнберг.

Советник бросил на больную угрюмый взгляд.

— Хорошо, пусть так и будет. Я обо всем позабочусь. Куда надо ее отвезти?

— В больницу Святой Елизаветы. Там за ней будут хорошо ухаживать.

— Вы тоже сегодня уедете, не так ли?

Николай кивнул.

— Вы не могли бы до отъезда поговорить со мной?

— Да, конечно. Я приготовлю девушку к отъезду и приду к вам.

Ди Тасси вышел, и Николай как мог занялся девушкой. Какой черт вселился в него прошлой ночью? Он с трудом брал себя в руки, когда в памяти вновь проступали странные картины. Он торопливо закутал девушку в теплое одеяло, посадил на деревянную скамью у окна и выглянул во двор. Тяжелые капли дождя мягко шлепались на раскисшую землю. Шиферные кровли крепостных стен отливали мокрой чернотой. На улице не было ни одной живой души. Единственным звуком, доносившимся до уха, был шум дождя.

Ему уже приходилось спать с женщинами, но эта девушка была совсем другая. Его чувства, хотя он и смог взять себя в руки, снова разыгрались, когда она была рядом. Он явственно ощутил мягкую кожу ее груди на своих губах, хотя с тех поцелуев прошло уже несколько часов. Девушка излучала такую невинность, что при всем желании в ее соблазнительности нельзя было отыскать и следа непристойности. Он искал слов для изъяснения этого странного чувства и наконец пришел к весьма причудливой формулировке, назвав его святым вожделением, которое сумела разжечь в нем эта девушка. Но как может похоть быть святой? Потом он вспомнил о странном открытии, сделанном им ночью. Надо ли говорить об этом ди Тасси? Нет, он не может этого сделать, ибо распишется в своей непристойности.

Часом позже он стоял у ворот замка, глядя вслед карете, уезжавшей по дороге на запад. Карета уже почти исчезла из виду, когда на горизонте вдруг показались всадники. Они промчались мимо экипажа и продолжали приближаться бешеным галопом. Это были земельные стражники, почти дюжина. Но Николая изумил вид пленника, которого они везли с собой. Это был Калькбреннер.

Человек этот выглядел так, словно побывал между мельничными жерновами. Как позже Николай узнал от Фейсткинга, вартенштейгские слуги, которые теперь доставили его для допроса, поймали Калькбреннера на границе ГессенКасселя. Уже при задержании он сделал глупость, оказав сопротивление, и поплатился за это двумя передними зубами. После этого он сделал попытку бежать, за что получил рану на затылке. Богатая одежда управляющего висела теперь на нем рваными клочьями. Оборванный, покрытый засохшей грязью и поистине взывающий к состраданию, сидел он теперь, тихо постанывая, в комнате, некогда служившей жилищем Циннлехнеру.

Николая позвали, чтобы перевязать раны Калькбреннера. Врач сомневался, что управляющий узнал его. С управляющим обошлись так жестоко, что он едва ли мог что-либо воспринимать из-за тупой, мучительной, пронизывавшей все его тело боли. Избитый до полусмерти и покрытый грязью, он был тем не менее сразу доставлен на допрос, грубо усажен на стул и принужден отвечать на обвинения, которые ди Тасси узнал от своих людей.

Человек молча слушал, кивал головой на все обвинения и лишь время от времени мямлил, что все это приказывал делать граф, что на нем, Калькбреннере, нет никакой вины, так как он лишь исполнял распоряжения графа. Распоряжения эти, правда, были чудовищны. Целый год Калькбреннер систематически брал кредиты у состоятельных горожан якобы на ремонт замка. Одних только этих долговых обязательств набралось больше, чем на сто тысяч талеров. Лесные угодья множество раз выставлялись на продажу. Документы о продажах подделывал сам Калькбреннер собственноручно, что было нетрудно, так как соответствующие печати были собственностью графа. Некоторые делянки продавались по три раза, при этом покупателей выбирали из разных, удаленных друг от друга мест, чтобы у них сразу не возникали подозрения. Титулы владения должны были переписываться только в феврале нового года, но они не были еще даже зарегистрированы. Отчуждались и продавались угодья, которых не существовало вовсе. Эти продажи и отчуждения также удостоверялись фальшивыми документами, изготовленными тем же Калькбреннером, который на все эти обвинения отвечал тем же невнятным бормотанием:

— Так хотел Альдорф. Он принуждал меня делать все это.

— Принуждал? Воровать? Лгать? — рычал ди Тасси. Калькбреннер чуть не плакал.

— Я всего лишь слуга моего господина. Я подчиняюсь ему, я — его рука. Что я должен был делать? Он бы выгнал меня или, что еще хуже, обвинил бы в вымышленном преступлении и посадил в тюрьму. Моя семья умерла бы от голода. Я не мог поступать по-иному.

Николай слушал допрос со смешанным чувством. Этот человек был ему отвратителен, но одновременно он испытывал к нему жалость. Действительно ли он виноват? Какой управляющий посмеет перечить своему господину?

— Но вы не могли не понимать, что долго скрывать это мошенничество не удастся! — выкрикнул ди Тасси.

Лицо Калькбреннера исказилось, он покачал головой.

— У меня… у меня не было иного выбора, — жалобно проговорил он. — Я умолял графа не принуждать меня более к таким постыдным делам, но этот человек накричал на меня, он угрожал отправить меня и мою семью на виселицу, если я не стану делать того, что он от меня требовал.

Взгляд его оцепенел, когда он продолжил.

— Никто не может знать, каким непредсказуемым, вспыльчивым и ко всему прочему решительным человеком был граф Альдорф. После смерти Максимилиана в него вообще вселился дьявол. Что я мог со всем этим поделать? — жалобно воскликнул Калькбреннер. — Само мое существование, моя жизнь зависели от графа Альдорфа. Он мог уничтожить меня одним движением руки. Я не мог иначе.

— А Зеллинг и Циннлехнер? Они знали что-нибудь о мошенничествах?

— Зеллинг! — ядовито вскричал Калькбреннер. Лицо его вдруг приобрело холодную жесткость. Сквозь жалкое выражение проступила голая, ничем не прикрытая ненависть, а сквозь скривившиеся губы полились путаные беспорядочные обвинения в адрес графского камердинера.

— Зеллинг — это самая коварная из всех коварных змей.

— Как это понимать?

— Он околдовал графа Альдорфа.

— Ага. И почему вы так решили?

Никаких объяснений не последовало. Управляющий сидел с застывшим взглядом и бормотал нечто невразумительное. Зеллинг и граф Альдорф — одного поля ягоды. Это он затянул удавку, на которой в конце концов придется болтаться им всем. Где он — этот незапятнанный, честный и знающий свой долг господин Зеллинг?

— Господин Калькбреннер, — резко прервал его ди Тасси, — камергер Зеллинг мертв.

Калькбреннер беспомощно заморгал глазами.

— Мертв? — пробормотал он. — Как это могло случиться?

— Этого мы не знаем. Он был убит. Не более чем в двух милях отсюда, в лесу.

Казалось, что Калькбреннера от этой новости разбил паралич.

— А деньги? Все деньги. Где они?

— То есть вы утверждаете, что Зеллинг получал все деньги, которые вы выручали своим мошенничеством?

— Эта змея… — начал Калькбреннер, разразившись полной ненавистью тирадой в адрес камергера. Но вскоре слова потонули в громких рыданиях, которые судорожно сотрясали грудь управляющего. Николай уже начал опасаться, что у Калькбреннера сейчас случится спазм сердца и он умрет у них на глазах. Но Калькбреннер, несмотря на жестокое избиение, какому подвергли его слуги Вартенштейгов, показал себя твердым орешком. От природы он обладал крепким несокрушимым здоровьем. Страдала его душа, но отнюдь не тело. Глаза его налились кровью, он неровно и трудно дышал и потел как скотина, несмотря на зимний холод. Он дико вращал глазами, словно ожидая, что сейчас явятся невидимые духи и уничтожат его. Было такое чувство, что он снова испытывает панический страх перед Альдорфом, словно тот не умер и может в любой момент войти в комнату и подвергнуть своего управляющего жестокому наказанию.

Однако ди Тасси был по горло сыт мычанием Калькбреннера. Советник встал, сделал Николаю знак следовать за собой и покинул комнату в весьма дурном расположении духа.

— Все они здесь проклятые лжецы, — злобно ругался он, идя по коридору. Николай молчал, обдумывая все тяжкие обвинения, вылитые Калькбреннером на Зеллинга. Неужели и Зеллинг замешан во все эти преступления? Камердинер показался ему глубоко порядочным и заслуживающим доверия человеком. Но подумать дольше ему не удалось.

— Я знаю, что вы скоро должны вернуться в Нюрнберг, — заговорил ди Тасси. — Я задержу вас всего лишь на пару слов.

8

— Угощайтесь, — сказал ди Тасси, когда Николай вслед за ним вошел в библиотеку. На столе были аппетитно разложены хлеб, ветчина и сыр. — Нам надо кое-что обсудить.

Николай не заставил себя уговаривать и откусил изрядный кусок ветчины.

Следующая фраза ди Тасси поразила его, как удар кинжалом.

— Лиценциат, вы не хотите поработать со мной?

Кусок застрял у Николая в горле.

— С вами… поработать, — растерянно промямлил он. — Какая честь… я хочу сказать… подхожу ли я для этого?

Ди Тасси не дал ему закончить.

— Лиценциат Рёшлауб, у меня нет времени для пустых словопрений. Вы сами видите, что здесь творятся страшные вещи. Вы — умный человек, а мне нужны способные люди. То, что вы увидели здесь за последние два дня, — лишь часть проблемы. Я охотно обрисовал бы вам всю панораму, чтобы услышать ваше мнение, хотя это и обяжет вас к полному молчанию. Естественно, я не вправе принуждать вас к сотрудничеству с нами, но если вы согласитесь, то не потерпите никакого ущерба, в этом я могу вас уверить.

— Я прошу прощения, — возразил Николай, — но я даже не знаю, на кого вы работаете.

— Я работаю ради безопасности Германской империи в Высшем имперском суде в Ветцларе, — ответил советник. — Есть силы зла, которые с радостью уничтожили бы установившийся порядок. Эти силы располагают многочисленными возможностями и средствами достижения своей цели. Но всем им присуща одна черта — они творят свои дела в темноте и в тайне. Следовательно, надо работать в такой же тайне, чтобы выведывать планы заговоров этих опаснейших врагов империи. Я буду вынужден раскрыть вам некоторые вещи, которые составляют высшую государственную тайну, поэтому я должен быть уверен в вашем молчании. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

Николай наконец с большим трудом проглотил кусок ветчины и кивнул.

Ди Тасси протянул ему какой-то документ.

— Прочтите это. Я скоро вернусь. Если вы не подпишете эту бумагу, то наш разговор на этом закончится, вы уедете в Нюрнберг, и я более не стану пользоваться вашими услугами.

С этими словами он поднялся и вышел из библиотеки. Манера разговора ди Тасси окончательно испортила Николаю аппетит. Однако когда он начал читать документ, его, кроме того, охватил настоящий страх. Во что он может впутаться? Украшенный завитками текст, составленный на канцелярском немецком языке, представлял собой не что иное, как клятву хранить тайну и не выдавать ее под страхом смерти. Подписавший эту бумагу беспрекословно отдавал себя во власть Высшего военного имперского суда и отказывался от права на гражданскую защиту в случае судебного процесса. При этом подписавший соглашение мог рассчитывать на защиту Высшего имперского суда в случае, если будут иметь место столкновения и конфликты с судебными властями отдельных немецких земель.

Николаю потребовалось некоторое время, чтобы вникнуть в важность документа. Как только он подпишет эту бумагу, он сразу попадет под юрисдикцию Высшего имперского суда. Ни городской суд, ни магистрат не смогут привлечь его к ответственности, если его деяние будет связано с расследованием дела Альдорфа. Но одновременно Николай понимал, что отдает себя в руки инстанции, от которой невозможно скрыться.

Не грезит ли он? Одним росчерком пера этот документ может превратить его в привилегированное должностное лицо.

Врач поднял голову, и взгляд его скользнул по стенам библиотеки. Почему ди Тасси сделал ему такое предложение? Мысли Николая снова вернулись к девушке. Его влекла к ней неудержимая сила. Он непременно должен снова ее увидеть. Он должен вылечить ее, вывести из состояния паралича и помочь ей вспомнить события, свидетельницей которых она стала в лесу.

Он еще раз пробежал глазами документ. На этот раз договор показался ему менее угрожающим. Естественно, надо позаботиться о том, чтобы посвященный в тайну человек держал язык за зубами. Так делают в любом государстве. И разве не будет для него неслыханной выгодой таким способом отделаться впредь от произвола и злобы мелких германских князьков? Он станет врачом особой комиссии Высшего имперского суда! Разве можно представить себе большую удачу?

Он положил на стол бумагу и еще раз оглядел пустые места на книжных полках. Взгляд его упал на картину, которая раньше украшала вестибюль, а теперь стояла на полу, прислоненная к стене. Это был отнюдь не пейзаж. Плохое освещение помешало Николаю в тот раз разглядеть самую важную деталь картины. Он подошел к полотну и принялся внимательно его рассматривать. Два ангела охраняли сделанные из прутьев и древесных стволов ворота. Перед воротами толпились измученные люди, которые рвали на себе волосы, били себя в грудь и разрывали свои одежды. Ангелы не обращали на это ни малейшего внимания. В руках их сияли огненные мечи, которыми они грозили уничтожить всякого, кто попытается проникнуть в раскинувшийся за воротами сад. Но было что-то необычное в этих мечак.

Николай присмотрелся более внимательно. На пылающем клинке была видна надпись. То был смертный приговор Зеллинга. In te ipsum redi.

Он вернулся к столу. Быть может, Зеллинг слишком близко подошел к такому ангелу мести и был поэтому насильственно лишен зрения? Да, здесь происходит нечто ужасное. И он, Николай, должен помочь раскрыть это злодеяние. Он взял перо и подписал лежавший на столе документ.

— В том, что граф стал банкротом в результате мошенничества, нет ничего необычного, — сказал советник, аккуратно складывая документ. — Но взгляните на этот список.

Он протянул врачу несколько листов бумаги. Николай пробежал глазами список имен и, не веря своим глазам, прочитал цифры, обозначенные против каждого имени. Денежная сумма, известная по слухам доктору Мюллеру, была проставлена под списком в виде итога. Почти два миллиона талеров! Астрономическая сумма! На такие деньги можно содержать целую армию.

— И ни один человек не знает, куда делись деньги, — продолжал ди Тасси. — Мы опросили всех банкиров Нюрнберга. Проверили всех менял, залогодержателей и евреев. За исключением заимодавцев, которых вынуждали одалживать деньги Альдорфу, никто не имел с ним никаких дел. Деньги находились здесь, но они таинственным образом исчезли, не оставив никаких следов.

— Может быть, они были тайно вывезены? — предположил Николай.

— Это невозможно. Как вы представляете себе такой вывоз?

— Ну, всю осень в замке видели множество посетителей и гостей. Чужих людей. Они могли по частям вынести отсюда всю сумму.

Ди Тасси покачал головой.

— Такую сумму? В золоте, в серебре? Нет, это невозможно Для этого нужно много повозок. Нет, деньги были размещены в виде векселя вне графства. Вероятно, этот вексель хранится в каком-то иностранном банке. Но такое перемещение векселя мог осуществить только находившийся здесь человек. В конечном итоге вексель должен вывести нас на какого-то конкретного человека.

— Или деньги по-прежнему находятся здесь, — возразил Николай, — спрятанные в каком-то надежном месте.

Ди Тасси промолчал. Видимо, его уже занимали другие мысли, но едва заметное движение головы показало Николаю, что советник не верит в такую идею, чем бы Николай ее ни обосновал. Ди Тасси выдержал паузу, потом заложил руки за спину, словно они мешали ему думать, и снова заговорил:

— За последние годы в наши руки попали многочисленные письма, свидетельствующие о невидимых тайных организациях, которые по всей империи вербуют себе сторонников. Осиные гнезда этих возмутителей спокойствия — ложи вольных каменщиков. Мы сумели ввести верных людей в эти ложи и поэтому знаем об их кознях и интригах. Но за спиной лож действует еще какая-то группа, о которой нам попросту ничего не известно. Абсолютно ничего. Но группа эта, без сомнения, существует и что-то замышляет. Ввиду этого германские государства создали в Ветцларе особое ведомство, которое занимается розыском этой группы. Я осуществляю надзор за письмами, и именно поэтому я здесь.

— Надзор за письмами, — повторил Николай. — Чьими письмами?

— Мы следим за всеми письмами, — ответил ди Тасси. — У нас есть доступ во все без исключения почтовые станции империи. Везде есть наши люди, которые немедленно сообщают нам о подозрительной корреспонденции, когда таковая появляется на почте. Однако в последнее время происходят события, которые мы не в состоянии увязать в единую цепь. Мы знаем, что что-то готовится, но не можем понять, что именно. У нас есть только смутные предположения, обрывки сведений, необъяснимые происшествия, которые мы пытаемся сложить вместе и связать воедино. Огромная сумма денег, неизвестно куда исчезнувших, явно связанная с загадочными смертями, быть может, вызванными каким-то ядом, а теперь еще и жестокое убийство — все это указывает нам направление, направление, откуда исходит темная угроза, маячащая на горизонте и постепенно надвигающаяся на всех нас. Но мы не можем понять суть этой угрозы, в этом и состоит наша дилемма. Мы вынуждены хвататься за каждый след, но не знаем, за кем или за чем мы охотимся. Вы понимаете меня?

Нет, Николай понял далеко не все. Но внезапно его осенило. Ди Тасси! Бог мой, перед ним стоит прямой потомок прославленной ломбардской фамилии, которой удалось в течение пары столетий создать почтовую монополию Габсбургов, систему сбора почтового налога.

— Я хочу показать вам еще кое-что. Только тогда вы окончательно поймете, с чем нам приходится иметь дело.

Ди Тасси повернулся, придвинул к себе один из стоявших на столе деревянных ящиков, ловко открыл железный замок, порылся в ящике, извлек оттуда темно-коричневый пакет и положил его перед Николаем. Это были какие-то документы, завернутые в клеенчатую материю. Когда ди Тасси снял клеенку, Николай увидел перед собой письма. Должно быть, в пакете их было не меньше нескольких сотен. Все письма были одинакового размера, но ни на одном из них не было адреса. Письма были аккуратно сложены и запечатаны красным сургучом. Издалека Николай не смог рассмотреть приложенную к сургучу печать. Ди Тасси брал в руки одно письмо за другим и поднимал их на свет, словно так ему было легче отличать письма друг от друга. Наконец советник остановился на одном из писем, положил его на стол перед Николаем и неожиданно достал из кармана тонкую нить. Теперь Николай мог лучше рассмотреть печать. Выглядела она довольно примечательно:

— Лучшие из моих людей обрабатывают до дюжины таких писем в час, — с гордостью сообщил ди Тасси. — Я не обладаю их сноровкой, но думаю, что тоже кое-чему научился.

С этими словами он осторожно продел нить между печатью и сгибом листа бумаги и аккуратно обернул нить вокруг ножки печати, а потом быстрым, но весьма осторожным движением потянул полученную петлю. Словно по мановению волшебной палочки печать неслышно отделилась от бумаги.

— Что это за нить? — изумленно спросил Николай.

— Это фортепьянная струна, — ответил ди Тасси. — Я очень прошу вас аккуратно обращаться с текстом, потому что завтра письмо будет отправлено дальше.

— Отправлено дальше? Как это понимать?

— Мы снимаем копию письма, снова запечатываем его и отправляем послание к месту назначения.

— И получатель не догадывается, что письмо уже прочитано?

Ди Тасси отрицательно покачал головой.

— Ни под каким видом.

— И вы совершенно точно знаете, кому было направлено то или иное письмо?

— Да, конечно. Вот, например, это — уведомительные таблицы, отправленные по почте. Их сотни, и они составляют нашу основную работу по вскрытию писем. Да вы и сами сейчас все увидите.

— Уведомительные таблицы, — беспомощно повторил Николай. Это словосочетание было лишено для него всякого смысла. Но ди Тасси знаком велел ему прочитать лежащий перед ним документ.

— Я мог бы все объяснить вам, но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Читайте.

Николай бросил взгляд на текст. В заголовок было вынесено слово «Таблица». Ниже было написано: «Составленная Аяксом, в последний месяц 1779 года касательно Даная». Написанный в поперечном формате текст был разделен на семнадцать столбцов. Над первым столбцом стояло: «Имя, возраст, место рождения, местопребывание, сан». Следующий столбец был озаглавлен: «Внешний вид и приметы». Затем следовали «Нрав, Характер, Вероисповедание и Добросовестность». Николай читал со всевозраставшим удивлением. Что за странный документ? Некий Аякс дал подробную справку обо всех жизненных обстоятельствах некоего человека, названного в письме Данаем. При этом была описана во всех подробностях не только личность самого этого человека. В тексте приводились сведения о друзьях, членах семьи, отношении собственности, политических убеждениях, любимых книгах, целях предпринятых поездок, пищевых предпочтениях и всякие иные мыслимые сведения. Здесь же были приведены такие же, но укороченные таблицы, касавшиеся родителей, сестер и братьев, теток, дядей, покровителей, работодателей и тому подобных.

Словно зачарованный читал Николай описание внешнего вида Даная.

«Его рост равен приблизительно пяти футам; его сложение, худощавое вследствие склонности к беспорядочному образу жизни, склоняет его к меланхолическому темпераменту; кожа на широком и высоком лбу по большей части собрана в морщины. Его тусклые светло-серые глаза, а также бледность кожи не свидетельствуют о крепком здоровье, и действительно — этот человек весьма часто бывает болен. Нос длинный, с горбинкой, такие носы называют орлиными. Волосы светлокаштановые. Непригоден для больших дел, но среди друзей известен своей нетерпимостью: жесты его скупы, походка быстрая, при ходьбе смотрит себе под ноги. Следит за своим здоровьем, что, видимо, можно объяснить слабым сложением, каковое он хорошо сознает. На лице две бородавки — по углам рта».

В четвертой колонке было записано то, что делало этого кандидата интересным для тайного общества. Колонка была озаглавлена «Способности, которые можно использовать».

«Более всего склонен к философии, хотя неплохо знает и юриспруденцию. Свободно говорит по-итальянски и по-французски и в настоящее время стремится к тайной переписке. Обладает мастерской способностью к притворству и перевоплощению. Этот человек пригоден к принятию в орден, так как стремится к признанию со стороны окружающих».

— Вы не обратили внимание, что упомянуто в колонке номер четырнадцать? — спросил ди Тасси. Николай изумленно покачал головой. Нет, он не обратил внимания, так как был потрясен этим исчерпывающим описанием человека. Он начал читать четырнадцатую колонку. «Прислано». Видимо, это касалось вклада члена общества.

«19 июля 1779 года. 5 флоринов в голландских дукатах. 6 января 1780 года — две книги по химии».

— Очевидно, Данай сведущ не только в философии и юриспруденции, — удивленно проговорил Николай.

— Весьма очевидно, — согласился ди Тасси. — Книги по химии. Зачем тайному обществу такого рода литература?

Это действительно было странно. В целом создавалось впечатление чего-то угрожающего и опасного. Создавалось впечатление, что эти люди знали и видели все. «Водит знакомство с Г. Гейзером и Г. Брамате, с коими проживает в одном доме, а также с господами Бергером, Алонсом Зауэром, Конрадом Зауэром и состоит в переписке с г-ном Гильбертом Михлем, духовником ордена из монастыря Штейнгаден». Но кто собирает все эти сведения и для чего?

— Если вы знаете, кто получает эти сообщения, то почему не арестуете этих людей и не допросите их?

— Нет никакого смысла отрубать от тела второстепенные члены, если мы не знаем, где находится голова.

Врачу стало не по себе от метафор ди Тасси. Советник взял письмо и аккуратно сложил его. Потом ди Тасси извлек из кармана небольшой футляр, похожий на баночку с румянами, и отвинтил крышку. На внутренней поверхности крышки была укреплена губка. Ди Тасси провел ею по сургучу и снова запечатал письмо. Это выглядело как волшебство. Никто бы никогда не догадался, что письмо вскрывали.

Николай еще раз всмотрелся в загадочную надпись.

— Это написано по-арабски?

— Нет, к сожалению, нет.

— И что это означает?

— Этого мы тоже пока не знаем. Это знаки шифра, который нами пока не раскрыт.

— И сколько таких уведомительных таблиц вы уже обнаружили? — поинтересовался Николай после непродолжительного молчания.

— Несколько сотен, — ответил советник. — И их будет еще больше. Но и это еще не все. Есть еще одна загадка.

— А именно?

— Сожженные почтовые кареты, — ответил ди Тасси. — Уже в течение нескольких недель ко мне стекаются сообщения о странных нападениях на почтовые кареты. Никто ничего не похищает. Но некие лица нападают на кареты и сжигают их.

Странно, кто может быть заинтересован в том, чтобы сжигать почтовые кареты?

— Вы уже изучили рисунок преступления? — непроизвольно спросил Николай.

— Рисунок? Какой рисунок?

— Ну, быть может, шайка работает по какому-то плану. Где происходят эти нападения?

Какое-то время ди Тасси колебался, но затем поднял с пола кожаную сумку, сунул туда руку и достал пакет донесений.

— Вот, — сказал он и протянул пакет врачу. — Это случаи, о которых мне сообщили.

Николай взял пакет.

— Но мне нужна еще одна вещь, — добавил он, — карта. Мне нужна карта местности.

Ди Тасси еще больше насторожился. Однако после недолгого раздумья он достал из сумки карту и исполнил желание Николая.

— И что? — спросил советник.

Николай развернул карту. Сердце его сильно забилось. Какая точная географическая карта! На ней как на ладони был виден весь франконский округ. Однако Николай почувствовал, что ди Тасси проявляет некоторое беспокойство. Такие карты государственные служащие берегут особенно тщательно. Во время войны такие карты могут решить исход сражений. Эти карты нельзя показывать всем и каждому. И он должен немедленно доказать, что может использовать карту для других целей.

Николай быстро раскрыл донесение и начал точками отмечать на карте места нападений на почтовые кареты. Вскоре на карте образовался рисунок — тонкая линия, протянувшаяся от замка Альдорф в западном направлении. Ди Тасси изумленно следил за действиями Николая.

— Я не могу вам ничего обещать, — сказал Николай, поставив последнюю точку, — но меня не удивит, если следующее нападение произойдет в этом месте.

При этом Николай обвел район нападений, соединив между собой нанесенные на карту точки.

Ди Тасси потерял дар речи. Николай поднялся.

— Куда вы хотите ехать? — спросил советник юстиции.

— В Нюрнберг, к моей больной. С вашего, естественно, позволения.

Он поклонился и вышел из библиотеки.

9

Вернувшись домой, он обнаружил на столе две короткие записки от Мюллера. Одна была оставлена в предыдущий день — это было напоминание о вызове к больному в Верд. Вторая записка была оставлена сегодня утром и содержала сердитый вопрос — почему не был выполнен вызов? Николай был слишком утомлен событиями последних двадцати четырех часов, чтобы занимать себя мыслями по поводу своего неоправданного отсутствия. Кстати, ему вдруг пришло в голову, что он не оговорил с ди Тасси сумму, которую будет получать за свое сотрудничество. Кроме того, они не договорились с городским врачом Мюллером о том, чтобы он отпустил Николая.

В желудке урчало, но не только голод мучил его в этот неприветливый холодный декабрьский вечер. Как и всегда в это время года, Нюрнберг был полон приезжих, стекавшихся в город на рождественские рынки, и из-за этого в кабачках было практически невозможно найти свободное место. Но Николай знал, где можно получить тарелку вкусного супа и посидеть в теплом и уютном помещении, и при этом ему не будут докучать ни табачный дым, ни хохот и крики подвыпивших посетителей, которые превратили бы пребывание в кабачке в сущее мучение.

Смотритель кухни больницы Святой Елизаветы, плотный рыжеволосый франконец, указал ему место в небольшом помещении рядом с кухней, где, кроме него, столовались еще четырнадцать сиделок. Сейчас там были только две из них. Они приветствовали Николая короткими кивками, когда он сел на одну из скамей. Он принялся молча есть. Через несколько минут обе сиделки вышли из столовой. Смотритель кухни присел рядом с Николаем, чтобы посудачить о событиях прошедшего дня.

Николай почувствовал нечто вроде облегчения от того, что нюрнбергские сплетни отвлекли его от собственных тяжелых мыслей. Потом, как обычно, разговор переключился на домашние лечебные средства, о действенности которых смотритель спрашивал Николая каждый раз, когда выпадала такая возможность.

Помогает ли магнит от зубной боли? Правда ли, что из двух новобрачных первым умрет тот, кто первым ляжет в супружескую постель? Как лечить лихорадку зимой, когда нет речных раков?

— Какое отношение имеют к лихорадке раки? — не скрывая изумления, спросил Николай.

— Имеют, — ответил смотритель. — Вам должно быть хорошо известно, что для того, чтобы избавиться от лихорадки, надо состричь с пальца ноготь, завернуть его в бумагу и привязать к хвосту речного рака.

Николай на мгновение застыл с ложкой в руке — уж не сварен ли и этот суп по какому-нибудь подобному рецепту?

— Наверное, дело касается раков, больных лихорадкой, — беспомощно произнес Николай. Откуда только берутся такие странные лечебные средства?

— Мой дядя всегда так лечился от лихорадки, — убежденно сказал смотритель кухни.

— Как же он выходит из положения зимой?

— Никак, и именно потому я вас об этом спрашиваю.

Николай пожал плечами.

— Я что-нибудь почитаю об этом.

— Да, вот еще о чем я давно хотел вас спросить — можно ли вывести родинку кусочком свинины?

— Свинины? — переспросил Николай. — При чем тут свинина?

— Моя бабушка говорит, что родинка исчезнет, если ее потереть кусочком говядины, а потом засунуть этот кусочек в ранку, проделанную под мышкой человека, умершего от чахотки. Как только его тело полностью сгниет, так сойдет и родинка. Так вот я хочу спросить, может быть, свинина тоже подействует.

Николай отодвинул в сторону тарелку с недоеденным супом и откинулся на спинку скамьи.

— Собственно говоря, почему нет? — спокойно ответил он и добавил: — Вы не будете так любезны принести мне пива?

Смотритель дружески взглянул на врача, но, очевидно, сначала он хотел услышать ответ на свой вопрос.

— Знаете, есть намного более действенное средство, — сказал после недолгого молчания Николай. — Господин Леконт, парижский врач, прославившийся лечением ран, недавно опытным путем нашел, что пропущенные сквозь зажигательное стекло лучи, направленные на опухоли и плотные мозоли, уничтожают их несравненно лучше, нежели все иные известные средства.

Глаза смотрителя радостно заблестели.

— Да, конечно, это так. Ведь родинки и возникают из-за тепла.

— Что-что?

— Я говорю: из-за тепла. Говорят, что если беременной женщине во время готовки в лицо брызнет жир, то ей нельзя прикасаться к больному месту, иначе у нее будет ребенок с родинкой.

— Ага, — проговорил Николай. — Вот и договорились.

Удовлетворенный ответом смотритель встал и отправился за двумя кружками пива.

— Что вообще здесь делается? — спросил Николай, когда франконец вернулся.

— Вышло касторовое масло. Не поступает и сибирская снежная роза. Сейчас в Петербурге за нее просят по девять рублей за фунт, но даже по такой цене она расходится мгновенно. Многое теряется из-за разбоев. Сегодня заходил господин Мюллер и жаловался, что совсем нечем стало лечить больных.

Касторка не проблема, подумал Николай, можно ставить клистиры с табаком. Но порошок снежной розы заменить нечем. Это противоподагрическое средство считалось редким и очень дорого стоило. А в последнее время оно вообще куда-то исчезло.

— А что это за разбои, о которых вы только что сказали?

— Разве вы ничего о них не слыхали? Какие-то негодяи жгут почтовые кареты. Об этом только и говорят по всей округе.

— Вероятно, это раздосадованные клиенты имперской почты, — проговорил Николай и сделал большой глоток. Мозг его напряженно работал.

— Ха, ха, можно подумать. Болтают, что это французы. Так утверждают свидетели.

— Французы? Почему именно французы?

— Эти люди похожи на французов. По правде сказать, от них можно всего ожидать.

Николай ничего не ответил. Пусть человек говорит — может, он натолкнет на новое объяснение этих происшествий.

— Правда, мой брат говорит, что за этим делом стоят северонемецкие книготорговцы.

Николай от изумления даже поставил кружку на стол.

— Книготорговцы?

— Да, Рейх и его лейпцигская шайка. Так, во всяком случае, говорит мой брат, а он работает у Эндтера.

Эндтер был крупным нюрнбергским торговцем книгами и бумагой, это было известно Николаю. Но он никогда раньше не слышал о Рейхе и тем более о его шайке.

— Этого я не понимаю, — сказал наконец Николай. — Зачем книготорговцам сжигать кареты?

Франконец в ответ только пожал плечами:

— Во всяком случае, я слышал, что так говорят.

Спустя некоторое время Николай уже стоял у постели своей больной. Она неподвижно лежала на подушке, уставив взор в потолок. От этого взгляда Николай ощутил сладкий укол. Он был вынужден признаться себе, что с момента отправки девушки из Альдорфа сегодня утром ни на одну минуту не переставал думать о ней. Но теперь, когда он стоял рядом с ее ложем, она казалась ему еще прекраснее и еще желаннее, чем в воспоминаниях. Сиделки вымыли девушку, причесали ей волосы и надели на нее серую, но чисто выстиранную больничную рубашку. Когда Николай заговорил с ней, девушка на короткое время остановила на нем взгляд, но у врача создалось впечатление, что она не узнала его и не вполне поняла. Он наклонился к больной и пощупал ей пульс, потом приложил руку к ее лбу. Лихорадки не было.

— Как тебя зовут? — тихо спросил он.

Она даже не повернула головы, продолжая неподвижно смотреть в потолок.

— Я уверен, что ты меня слышишь.

В лице девушки не дрогнул ни один мускул. Она лишь прикрыла глаза, но в остальном осталась недвижимой.

— Я вернусь завтра утром, и тогда, возможно, мы лучше поймем друг друга, — сказал он, но еще некоторое время посидел рядом с ней, тщетно рассчитывая уловить хоть какую-то реакцию. Прошло целых пять минут, но девушка так и не произнесла ни одного слова.

Николай отправился домой. У него не было опыта в лечении таких случаев, и здесь, в Нюрнберге, не было никого, кто мог бы помочь ему.

Писчебумажный и книжный магазин Эндтера был еще открыт, когда Николай проходил мимо него. Он вошел в магазин и осмотрелся.

Центральный проход и стены были уставлены высокими полками, на которых лежали пакеты, пачки и кипы бумаги. У самого входа находился прилавок, от которого начиналась лестница, ведущая наверх, в помещение, где находились остальные товары. Между двумя еще не развязанными кипами книг громоздилась третья. Дальше высились стопы неперевязанных и неразрезанных книг. Рядом стоял пресс и круглый бочонок размером метр на полтора, до краев наполненный новыми поступлениями.

Николай часто захаживал сюда, чтобы полюбоваться на сокровища, которые он никогда не смог бы приобрести. Но сегодня его интересовало нечто иное. Ему не пришлось долго ждать. Молодой человек с огненно-рыжими волосами, стоявший возле бочонка с несколькими томами в руках, выпрямился и обернулся к Николаю.

— Что вам угодно, милостивый государь? — спросил он. Николай подошел и представился.

— Я лиценциат Рёшлауб, помощник городского врача Мюллера.

Человек отложил в сторону книги.

— Я всецело к вашим услугам.

Николай не сразу сообразил, с чего начать разговор.

— Я смотрю, у вас много хлопот с посетителями? — спросил он после недолгой паузы.

Продавец покачал головой:

— Нет, во всяком случае, не больше, чем обычно.

Николай не мог сразу задать прямой вопрос, но как направить разговор в нужное русло и что-нибудь разузнать о нападениях?

— Я ищу одну книгу… медицинскую книгу… врача Галлера. У вас есть медицинские книги?

— Есть, хотя и немного, — ответил продавец, — но мы принимаем заказы на любые книги. Как называется та, что нужна вам?

— «Departibus corporis humani sensibiliset irritabilibus». 2

Этого издания здесь, естественно, не было и быть не могло. Как и следовало ожидать, молодой человек с сомнением покачал головой и взял в руки каталог книжных ярмарок.

— У нас этой книги нет, могу сказать это с уверенностью, — произнес он и принялся листать каталог. Палец его быстро скользил по столбцам оглавления. — Вот она, — воскликнул он. — Геттинген.

Николай всем своим существом ощутил, как продавец окинул его оценивающим взглядом. В тот же момент он понял значение этого взгляда.

— Книга стоит два талера, — сказал продавец.

Николай и сам знал, что выглядит не как человек, способный выложить два талера за книгу. Он, конечно, заботился о чистоте своей одежды, но опрятная бедность — это все равно бедность.

— Это для врача Мюллера, — быстро солгал он. — Я спрошу у него, будет ли он заказывать книгу. Кстати, как долго придется ждать получения?

Лицо продавца на мгновение посветлело — либо оттого, что он знал Мюллера, либо оттого, что намечалась выгодная продажа. Правда, глаза молодого человека сразу же потускнели.

— Книги мы получаем после заказа, — произнес продавец. — Обычно через три или четыре недели. Но сейчас для этого может потребоваться и все восемь недель.

— Вот как? — спросил Николай с наигранным удивлением. — И почему книги идут так долго?

— Из-за нападений, — ответил молодой человек. — По этой причине нам приходится возить заказы другим путем, а это занимает больше времени.

— Ах да, я тоже что-то об этом слышал. Ужасно, эти разбойники с большой дороги…

— Разбойники с большой дороги? — возмутился молодой человек и шумно выдохнул. — За этими разбоями стоят лейпцигские книготорговцы, будь они прокляты. У них вообще ничего нельзя покупать.

Николай несколько мгновений помолчал, а потом спросил, разыгрывая полнейшее неведение:

— У кого нельзя покупать?

— У Рейха, Вейганда, Ванденхука и как их там еще зовут.

— Гм… и отчего же?

— Они хотят поставить нас, южных немцев, на колени своим преступным монополизмом. Наши переиздания лишают их дохода. Чтобы сохранить его, они наняли пару мерзавцев, которые препятствуют доставке наших переизданий.

— Эти самые книготорговцы?

— Ну да, все эти спекулянты, Рейх и Вейганд, Дитрих и Ванденхук, торгующие в Геттингене. Это же очевидно. Надо только посмотреть, на какие почтовые кареты и на каких дорогах нападают разбойники, и все станет ясно. Это не может быть простой случайностью.

— Что не может быть случайностью? — спросил Николай, продолжая разыгрывать простодушие.

— Что нападения происходят именно на этих дорогах. Это тот же маршрут, по которому весной повторные издания доставлялись на книжную ярмарку в Ханау. Эти негодяи хотят нагнать на нас страха.

Николай не сразу понял, что, по мнению его собеседника, связывает сожжение почтовых карет с переизданиями книг и книжной ярмаркой в Ханау.

Очевидно, в Германии уже давно идет подспудная книготорговая война. Пару лет назад несколько лейпцигских издателей по собственному почину и без учета интересов других книгоиздателей прекратили старую добрую традицию книгообмена на книжных ярмарках. Эти люди вдруг без всякого предупреждения начали настаивать на денежных расчетах и при этом подняли на пятьдесят процентов цены на книги. Самый влиятельный из них, Филипп Эразм Рейх, устроил даже собственный склад на франкфуртской ярмарке, куда поставлял из Лейпцига книги за наличные с накладными расходами всего в шестнадцать процентов. Какому-нибудь швабскому книготорговцу приходится платить двадцать пять процентов только за транспортные расходы, не говоря уже о расходах на организацию ярмарки, а это еще по меньшей мере пять процентов.

— Эти барышники из Лейпцига, Геттингена, Галле, Йены и Берлина без зазрения совести пользуются своими преимуществами, — кипя негодованием, продолжал молодой человек. — Они не несут практически никаких транспортных расходов. Так как они печатают книги в университетских городах, то их первые тиражи расходятся с гарантией, и они почти не сталкиваются с риском. По этой причине у них всегда полная касса, и они могут заказывать книги самым дорогим авторам. У книготорговцев юга не остается клиентов. Северные издатели хотят стать полновластными хозяевами рынка и оставить нам только одну честь — опустошить наши склады, принимать их книги и продавать их без всякой для нас прибыли. Все эти с таким трудом заработанные деньги нам придется принести им на блюде и положить у дверей Рейха и его шайки.

Молодой человек пришел в настоящую ярость.

— Но на юге давно, уже много лет, прилежно занимаются переизданиями. Тот, кто не переиздает, тот разоряется.

Вот посмотрите, трагедии Лессинга. В издании Фоссена они стоят один талер и сорок восемь крейцеров. Переиздание Шмидера можно приобрести за двадцать четыре крейцера. При всем желании таким ценам нельзя создать конкуренции, и продажа оригиналов не принесет должного дохода. Эти лейпцигские негодяи — воры, они высасывают из страны все соки. Так как они не могут по-другому воспрепятствовать переизданиям, они перекрыли пути доставки этих книг. Вот вам и вся правда.

— У вас есть какие-либо доказательства? — поинтересовался Николай.

— Доказательства? Достаточно посмотреть, где именно орудует эта шайка. Это все дороги, которые ведут из Вены в Ханау.

— Ханау? — переспросил Николай. — Почему именно в Ханау?

— Там находится ярмарка переизданных книг. Если Лейпциг хочет войны, он ее получит. Мы, южане, не склоним головы перед этими алчными монополистами. Даже если они начнут бесчинствовать на всех дорогах, им не удастся покончить с нашими переизданиями!

Николай поблагодарил продавца и откланялся. Молодой человек был так взволнован, что Николай решил не напоминать ему о заказе.

10

Ваше превосходительство.

Мы сделали все для того, чтобы быстро разобраться с порученным нам делом. Нам, правда, до сих пор не вполне ясен полный масштаб заговора, хотя мы потратили на расследование четыре дня напряженного труда, но лично у меня нет никакого сомнения в том, что речь идет о разветвленной сети опасных политических интриг. Я пользуюсь для своего донесения шифровым кодом Петри Сальвата, поскольку не уверен, что в наших собственных рядах нет слабых мест.

Ситуация здесь остается пока весьма неясной. Тем не менее на почте Нюрнберга работает надежный человек, который в течение нескольких последних месяцев просматривает всю проходящую через эту почту корреспонденцию, что позволило нам найти неопровержимые доказательства преступных действий пресловутых иллюминатов. Правда, пока непонятно, в чем заключалась связь — если она существовала — между ними и Альдорфом. Мы исходим из того, что граф Альдорф тайными путями переправлял значительные суммы денег в боевую кассу этой в высшей степени опасной группы. Пока у нас нет для этого достаточных доказательств, поскольку очевидно, что все эти деньги были по векселям переведены за границу, где они недоступны нашему контролю. Дело выглядит так, что в него вовлечен один торговый дом в Амстердаме, причем я не могу сказать, знают ли хозяева этого дома о назначении денег. Думаю, что скорее всего нет. В настоящее время мы нащупываем след.

Громадный размер суммы — вот что по-прежнему занимает нас. Такую сумму можно собрать только для выполнения весьма обширных и далекоидущих планов. Мы заняли исходную позицию и готовы ударить, как только на поверхности покажется хотя бы одна из голов гидры, но сейчас нам приходится вести себя тихо, чтобы не возбуждать подозрений и убаюкать бдительность иллюминатов.

Здесь, в Альдорфе, мы напали на след множества весьма интересных фигур. Некоторые находятся в бегах, но скоро будут найдены. Один из них сделал попытку выйти из игры, покончив счеты с жизнью. Пока у меня нет точных сведений о том, со сколькими лицами нам предстоит иметь дело, но вот несколько имен, которые могут оказаться вам полезными.

Управляющий Калькбреннер, камергер Зеллинг и придворный аптекарь Циннлехнер — единственные слуги высокого ранга, которых граф держал в замке. Что касается остальных, то это лакеи, посыльные и прочие канальи, от которых в расследовании было мало толку.

Придворный аптекарь Циннлехнер бежал, и мы подозреваем его в убийстве камергера Зеллинга. Приметы аптекаря прилагаются. Управляющий Калькбреннер пытался бежать, но был пойман и один раз допрошен. Протокол допроса также прилагается. Камергер Зеллинг, как я уже упоминал, был найден в лесу убитым, и все указывает на то, что ответственность за это жестокое убийство несет придворный аптекарь Циннлехнер и еще три или четыре человека, следы которых мы обнаружили на месте преступления. Состояние трупа позволяет предположить, что над камергером Зеллингом был совершен какой-то жестокий ритуал, смысл и значение которого нам пока не ясны. Описание трупа прилагается.

Естественно, мы пошли по следам и оставили на всех почтовых станциях описание внешности Циннлехнера. Результаты не могут удовлетворить нас, поскольку, к великому сожалению, следы преступников обрываются в лесу. Доподлинно установленным можно считать только то, что в лесу Лауренти следы преступников разделились. Одни из этих людей пересекли поле и вышли к Бамбергскому тракту, где следы теряются. По второму следу мы вышли в окрестности Зульцбаха, и мои люди полагают, что этот человек пошел по направлению к Праге. Это заключение сделано на том основании, что многие свидетели показали, что видели одинокого всадника, ехавшего в сторону Праги. Судя по описанию, этим человеком вполне мог быть Циннлехнер. Третий след — след двух лошадей — вел на юго-запад, но и здесь мы вскоре были вынуждены отказаться от преследования, так как следы смешались с множеством других конских следов. Никто не может сказать, направились ли эти люди в Штутгарт или в Ульм.

Что же касается покойного Зеллинга, то достойно великого сожаления, что мы не смогли опередить его убийц и допросить его, так как он наверняка был хорошо осведомлен о некоторых событиях, происходивших в замке. Свидетельница преступления, крестьянская девушка из окрестной деревни, пока не в состоянии давать показания, поскольку переживает сильнейшее потрясение. Но ее в настоящее время лечит молодой талантливый врач, который постепенно приводит ее в чувство.

Этот врач между тем не кажетсяtabula rasa,и поэтому я пока не знаю, можно ли ему доверять. Год тому назад он был замешан в какие-то просветительские дела в Фульде, из-за чего был оттуда изгнан. Он поселился в Нюрнберге, возможно, это случайность, хотя, быть может, и здесь не обошлось без влияния Альдорфа. Врачу двадцать один год, он строен и худощав, но отличается внушительным ростом. Его невысокое положение позволяет ему носить весьма скромную одежду и ничем не выделяющийся парик, но его несколько надменные, излучающие любопытство карие глаза на мужественном, но юном лице возбуждают интерес у служанок замка. Они вертятся вокруг этого врача и глазеют на него, когда он проходит по коридорам. Но он не обращает ни малейшего внимания на женское любопытство, и именно поэтому я вообще упомянул об этом обстоятельстве. Насколько я могу судить по моим собственным наблюдениям, он направляет свое внимание исключительно на те вещи, которые стимулируют дух, а не сердце или чувства. Одним словом можно сказать, что он обладает замечательными духовными и умственными способностями. Хагельганц полагает, что этот врач может оказаться шпионом. Сегодня подозрения Хагельганца нашли некоторое подтверждение, так как врач сумел точно предсказать место следующего нападения на почтовую карету, что заставляет меня думать, что доктор, возможно, действует заодно с этими преступниками. Я внимательно наблюдаю за ним, так как в любом случае он может оказаться весьма полезным для нас.

Во время последнего нападения на почтовую карету нам в руки попал наемный грабитель, через которого мы надеемся выйти на заказчика преступления. Я немедленно сообщу вам, если нам удастся проверить и этот след.

Прошу вас дать задание всем почтовым станциям округа усилить контроль писем. Мне необходимы копии всех подозрительных отправлений из здешних мест, чтобы мои люди имели возможность сортировать и анализировать их. Библиотека замка Альдорф хранит еще немало тайн, но мы разгадаем их и осушим это зловонное болото.

Я уверен, что значительные денежные суммы откладывались и накапливались в течение долгого времени, чтобы оказаться под рукой в момент нанесения решительного удара. Какую цель преследуют заговорщики и в какой связи с нею находятся странные нападения на почтовые кареты, мы, к сожалению, пока не знаем. Но скоро мы выявим эту связь.

Со всей искренностью заявляю, что я счастлив, что могу с честью носить мое имя, чем и заканчиваю свое донесение.

Джанкарло диTaccu.

11

— Наверняка кто-то из горожан обратился в Ветцлар с жалобой, — сказал Мюллер, ковыряя пальцем в лежавшем на столе хлебе. — Пропала очень крупная сумма денег. Не знаю, как Альдорфу удалось это сделать.

Николай промолчал, отправив в рот кусок вареного картофеля и думая о недавнем знакомстве с ди Тасси.

— Как вы можете есть эту дрянь? — спросил Мюллер и выплюнул на стол полупрожеванный кусок хлеба. — Эти земляные груши годятся только на корм скоту.

— Вы не знаете, сколько именно денег? — спросил Николай, не обратив внимания на замечание Мюллера.

Мюллер наклонил голову, взял со стола оловянную кружку и сделал порядочный глоток пива.

— Очень много, а именно так много, сколько может одолжить самый богатый человек в течение года.

Николай откинулся на спинку стула, стараясь не смотреть на остатки пищи, которые за обедом всегда разбрасывал по столу Мюллер. Эти совместные дневные трапезы с благодетелем были пыткой для Николая. Застольные привычки Мюллера были невыносимы. Едва он успевал сесть за стол, как все вокруг было уже усеяно сырными корками, колбасными обрезками, надкусанными и выплюнутыми хрящами. Нож по самую роговую рукоятку оказывался выпачканным в сале. По кускам, застрявшим в растрепанной бороде Мюллера, всегда можно было точно сказать, что он ел на обед.

Но сегодня Николай не мог пропустить обед, ибо Мюллер, каким бы плохим врачом и отвратительным человеком ни был в глазах Николая, располагал тем, в чем лиценциат нуждался сейчас как в воздухе, — нужными сведениями. Обо всех новых слухах и сплетнях Мюллер был осведомлен не хуже, чем о новых случаях болезней.

— Но кто же одолжил такую крупную сумму? — как бы невзначай поинтересовался Николай.

— Магистрат и некоторые богатые горожане. Альдорф выдал им долговые расписки под залог своего имущества. Насколько мне известно, подписались даже несколько южнонемецких князей. Это форменный скандал. Прежде всего это противоречит положению о праве первородства при получении наследства, а это право запрещает отчуждать или продавать собственность, находящуюся во владении семьи. Теперь надо ждать ожесточенной схватки. Вартенштейги уже вооружили своих людей.

— Ди Тасси прибыл сюда в связи с этим делом?

Мюллер поморщился и специально отращенным для этой цели ногтем левого мизинца выковырял кукурузное зернышко, застрявшее между резцами. Задумчиво рассматривая измятое желтое зернышко, он ответил:

— Я вполне допускаю такую возможность. Кто-то из городского совета направил жалобу в Ветцлар, в Высший имперский суд, опасаясь, что магистрат и Лоэнштайны поделят имущество, а горожане останутся ни с чем.

Мюллер снова отправил в рот кукурузное зерно, запив его добрым глотком пива.

— Я не понимаю этого, — произнес Николай.

— Здешняя знать отчаянно нуждается в деньгах, — пустился в объяснения Мюллер. — Но закон запрещает аристократам продавать имущество простолюдинам. Правда, существуют подставные лица, люди с сомнительными дворянскими грамотами, люди с пустыми карманами, но с титулами, которые и служат ширмой в такой купле-продаже. Состоятельные горожане таким путем пытаются совершать покупки, которые им запрещает закон. Альдорф же явил собой особенно тяжелый случай. Он воспользовался не одной ширмой, а многими. Он продал свое имущество несколько раз разным людям.

Мюллер немного помолчал, потом продолжил:

— Вы заболеете, если будете есть земляные груши, гарантирую вам. Здешние крестьяне не притрагиваются к ним, а я всегда полагаюсь на мнение крестьян.

— В Пруссии выращивают много картофеля, а скотину кормят только излишками, — возразил Николай.

— Пруссия! Ничего удивительного, они там жрут все. Солдафоны. Вам надо еще многому учиться, Рёшлауб. Кстати, вы подготовили годовой отчет?

Напоминание об этой гнусной работе испортило и без того неважное настроение Николая. Ему предстояло привести в порядок, разобрать и проанализировать сотни случаев за прошедший год и подготовить справку о заболеваемости для магистрата. Для Мюллера это был просто дар небес — получить работника, готового исполнять эту барщину.

— Я работаю над ним, — солгал Николай и снова вернулся к интересующей его теме. — Ди Тасси появился здесь уже на второй день после смерти Альдорфа. Вы не находите это странным?

Мюллер пожал плечами.

— Вероятно, кто-то уже давно заподозрил Альдорфа в махинациях и приказал ди Тасси заняться расследованием. Да, должно быть, так все и было. И, возможно, Альдорф именно поэтому… ну, вы понимаете, о чем я говорю.

Он сделал не допускающий возражений жест, поднялся из-за стола и плюхнулся на канапе, стоявшее возле окна. При этом над видавшим виды матрацем поднялся столб пыли. Городской врач взял помятую жестяную коробку, достал оттуда пару предметов и начал основательно готовиться к действу, которого Николай опасался больше всего, — к курению трубки.

Всего несколько лет назад этот обычай был уделом ломовых извозчиков, конюхов, солдат, кучеров и живших в Германии выходцев с Востока. Но на протяжении последних шести или семи лет табак стали курить все — лакеи и графы, ученики продавцов и банкиры, практиканты и референты. Густой дым клубился везде и всюду. В каждом кабачке слоями висел дым, из-за которого нельзя было ни есть, ни пить, не подвергаясь опасности пропахнуть едким чадом и едва не задохнуться в нем. Николай поспешил откланяться, тем более что действие табака на пищеварение заставит городского врача провести долгое время на дворе. Впрочем, лучшего нельзя было и пожелать — курение табака избавило Мюллера от вечных запоров. Городской врач попрощался с Николаем кивком головы и втянул дым из вонючей трубки, в которой уже начали потрескивать раскаленные листья табака.

Николай направился к больным, которых должен был посетить в пятницу и субботу. Стоял страшный холод, и Николай шел по улице, низко опустив голову, чтобы ледяной ветер не дул в лицо. Собственно, после такого обеда он должен был чувствовать вялость, но вместо этого Николаем овладело большое беспокойство. Обед с Мюллером еще раз показал ему, какое жалкое существование влачит он здесь, в этом медвежьем углу, отсталом настолько, что благородный картофель скармливают здесь безмозглой скотине, не понимая, насколько благотворен этот овощ. Множатся сообщения о чудесных свойствах картофеля, но кто читает здесь медицинские газеты?

Николай снова вспомнил о болезни Альдорфа, точнее, о гнойнике, расположенном ниже сердца. О яде, который принял граф. О странных намеках в письме Максимилиана. О чем там шла речь? Николай наизусть помнил чеканные латинские формулировки. Они располагают ядом ядов, чтобы уничтожить нас. От этого яда не существует никакого противоядия. Этот яд легко приготовить и еще легче спрятать.

Зараженный этим ядом, поскольку он не умирает сразу, носит в себе эту заразу, которая постепенно подтачивает и убивает жертву, оказывая свое разрушительное и вредоносное действие…

О чем говорил Максимилиан? И кто такие ОНИ?

Вероятно, надо заглянуть в библиотеку сиротского приюта и посмотреть, что пишут Галлер или Ван Свитен о гнилостном распаде легких.

Ветер усилился, и, поскольку Николай как раз проходил мимо станции имперской почты, он решил воспользоваться этой возможностью и бросить взгляд на вывешенные там газеты. Шестистраничное издание висело на стене рядом с маршрутами почтовых карет. Новости были малоинтересными. В некоторых соседних землях подняли монетный курс, очень изящный способ воровства, при котором не надо физически залезать в чужой карман. Общество поощрений в Базеле присудило две премии — одну за средство истребления волков, а вторую за изобретение греющего переносного сосуда, которым могли бы пользоваться бедняки. В разделе всякой всячины сообщалось о французских дамах, которые за год используют два миллиона pots derouge, и автор заметки делал вывод о том, насколько счастливы люди, живущие в стране, где для поддержания превосходного румянца женщины и девушки не пользуются ничем, кроме колодезной воды. С конца ноября участились нападения на почтовые кареты, но злодеи, совершавшие их, либо пьяны, либо лишены разума, ибо они не грабят, а только поджигают экипажи, о чем автор сообщает с полным недоумением. Очень своеобразные люди эти поджигатели карет. Только через некоторое время до Николая дошло, что самое интересное в этой газете было то, чего в ней не было. Половина Нюрнберга говорит о деле графа Альдорфа, но именно об этом в газете не было ни одного слова.

Большинство пациентов, которых посетил Николай, жаловались на кашель и боль в руках, а также на колотье в боку.

У одной молоденькой девушки ему пришлось задержаться, ибо она кашляла кровью, а отхаркивающая микстура из кислого меда и купоросного камня, которую он назначил ей несколько дней назад, оказалась столь же бесполезной, как и зедлицевская соль, тамаринд и рвотный камень, которыми он пытался лечить больную вчера. Девушку рвало густой желчью, другие вредные вещества удалось вывести с помощью частого стула, но кровохарканье и колотье в боку только усилились. Женщина начала жаловаться на сильную головную боль. Так как, кроме того, у больной участился пульс, Николай решил прибегнуть к кровопусканию, положив предварительно пузырный пластырь на шею больной. Когда он уходил, девушка бредила и металась на подушках.

У Николая было отвратительнейшее настроение, когда он пришел в библиотеку сиротского приюта. Он почти физически чувствовал, как бессилие и невежество давят ему на плечи. Насколько же безнадежно и бесполезно все его так называемое искусство! Он скользнул взглядом по корешкам переплетенных в кожу медицинских трактатов, но долго не мог решить, какой том взять с полки. Все это он уже читал. Он знал рецептуру и лечебные методы, предложенные Ван Свитеном. Но больные Николая реагировали на предписания не так, как это было описано в книгах. Но даже если такое и случалось, Николай не мог отделаться от впечатления, что и все иные средства привели бы в этих случаях к такому же результату.

Николаю потребовалось некоторое время, чтобы взять себя в руки, и он принялся читать о гнилостных поражениях. Ван Свитен посвятил много страниц этим разрастаниям, приписывая их образование запорам и воспалению. Дальше Николай натолкнулся на описание различий между гнилостным и гнойным распадом. Но что пользы было в этих описаниях, если никто не знал их причин и происхождения?

Может быть, ему поможет Ауэнбруггер. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он последний раз читал книгу великого врача. «Inventum novum ex percussione thoracis humani ut signo abstrasos interni pectoris morbos detegendi» значилось на корешке, то есть «Учение, обещавшее выявить скрытые в грудной клетке болезни путем выстукивания».

Николай пропустил введение и начал читать первую главу специальной части. «О хронических болезнях, при которых над грудной клеткой выслушиваются противоестественные звуки». Но и здесь Николай нашел мало конкретного. В параграфе 27 он прочел:

«Болезни, которые с помощью неведомой силы поражают внутренность груди, суть следующие:

1. таковые, связанные с врожденной предрасположенностью к легочным страданиям;

2. болезни, происходящие от смятения души и главным образом от неутоленных желаний, среди которых в первую очередь надо упомянуть ностальгию;

3. болезни некоторых ремесленников, у которых к тому же от природы слабые легкие».

Николай откинулся на спинку стула и принялся размышлять. Наследственная отягощенность, конечно, могла играть свою роль. Как Максимилиан, так и дочь Альдорфа София отличались слабым сложением. Разве не говорил Циннлехнер, что Софию убило медленно нараставшее удушье? Третью причину можно с уверенностью исключить. Альдорф был аристократом и не мог страдать профессиональной болезнью ремесленников. Оставались, однако, «болезни, происходящие от смятения души и главным образом от неутоленных желаний». Николай вспомнил, какие теории развивали врачи, занимавшиеся душевными болезнями. Уже давно были написаны книги об этих страданиях. Он помнил названия такого рода: «Мысли слез и плача» или «Трактат о вздохах». Правда, сам Николай очень скептически относился к авторам таких сочинений. Он так и не смог понять, каким образом можно отличать слезы души от слез тела. И какую пользу медицинской науке может принести теория о плаче? Каково же было его удивление, когда в сочинении Ауэнбруггера он нашел следы воззрений этих докторов из Галле. Сможет ли помочь ему то, что он сейчас прочел?

«К приглушению нормального перкуторного звука, по моим наблюдениям, из всех душевных страданий чаще всего приводит рухнувшая надежда достичь желаемого. Поэтому, так как первенство здесь держит ностальгия (сиречь, тоска по родине), я приведу краткое описание ее. Когда молодых, растущих еще людей, против их воли берут в солдаты и заставляют лишаться всякой надежды на благополучное возвращение домой, их охватывает особого рода печаль; они становятся молчаливыми и, что особенно сильно бросается в глаза, ищущими одиночества, задумчивыми, погруженными в себя. Они постоянно охают и вздыхают. Под конец их охватывает оцепенение и равнодушие к серьезным вещам, которых требует от них жизнь. Это страдание называется ностальгией или тоской по родине. При этой болезни не в состоянии помочь ни лекарства, ни взывание к разуму, ни уговоры, ни угрозы наказанием. Тело же чахнет тем временем, когда все помыслы больного заняты напрасными желаниями.

Между тем, пока страшная тоска охватывает и подчиняет себе дух страдальца, тело продолжает чахнуть, и на одной из сторон его начинает выявляться глухой перкуторный звук».

Ну-ну, подумалось Николаю. Это тоже не подходит к нашему случаю. Граф Альдорф не был молод и не находился в процессе роста, к тому же никто не забирал его на военную службу. Напротив, это сам граф Альдорф взял в солдаты множество своих подданных и продал их своим соседям для военных походов. Однако следующий абзац Ауэнбруггера привел Николая в изумление.

«Мне приходилось вскрывать множество трупов людей, умерших от этой болезни, и постоянно случалось мне видеть, что легкие срастались с плеврой, при этом доля легкого на стороне притупления звука оказывалась огрубевшей, уплотненной и — в большей или меньшей степени — нагноившейся».

Это описание полностью соответствовало диагнозу, поставленному Николаем графу Альдорфу. Они с Циннлехнером обсуждали диагноз той достопамятной ночью, тот приглушенный звук над нижней долей левого легкого покойника, распространявшийся вплоть до паховой области. Это можно было объяснить только болезненным разрастанием. Но как мог Альдорф умереть от ностальгии? Он находился дома, в собственной библиотеке. Ди Тасси поднял бы Николая на смех, вздумай он предложить советнику такой диагноз. Ничего не понимая, Николай прочел еще один абзац.

«Эта некогда весьма распространенная болезнь ныне встречается очень редко, а именно с тех пор, как с солдатами стали заключать договоры на определенный срок, по истечении которого у них появлялась надежда вернуться с войны домой и наслаждаться всеми благодеяниями их земли».

С недовольным видом Николай захлопнул книгу и уставил в стол неподвижный взгляд. Ко всем неприятностям он вспомнил замечание Мюллера, слышанное им за обедом: «Рёшлауб, вам надо еще многому научиться».

Он хотел учиться. Но вот только у кого?

12

Девушка спала, когда Николай вечером еще раз зашел в больницу, и он решил, что будет лучше, если он не станет сейчас ее тревожить. Он придет к ней завтра утром.

Однако когда Рёшлауб некоторое время спустя раздевался в спальне, собираясь спать, его вдруг неудержимо потянуло к ней. Он сел на край кровати, подпер голову руками и принялся смотреть в окно, в сгустившийся ночной мрак. Но даже холод нетопленной комнаты не смог унять беспокойства и какого-то лихорадочного возбуждения. Ему не стоило в ту ночь поддаваться безнравственному вожделению и распутно ее ласкать. Эти картины неотступно мучили его, и он не знал, сможет ли уснуть в эту ночь.

Холод взял свое, и Николай все же нырнул под одеяло и изо всех сил попытался подумать о чем-нибудь другом. Он вызвал в памяти изуродованное тело Зеллинга, припомнив его во всех подробностях, но и это переживание было неразрывно связано с восхитительным искушением, которое упрямо продолжало преследовать его. Какие бы картины ни пытался он вызвать в своем воображении, он все равно продолжал видеть сквозь них образ спящей девушки. Он явственно видел себя в больнице, наедине с девушкой, раздевал ее и ложился к ней в кровать. От его ласк она приходит в себя и требует, чтобы он продолжал свои нежные ухаживания, она хочет, чтобы его ласки стали более дерзкими… но в этот момент он вскакивает и усилием воли прогоняет соблазнительные образы. Такие мысли и желания никогда не являлись ему в такой форме. Потея и кашляя, он садится в кровати и смотрит в ночь за окном. Так он никогда не обретет покой. Что с ним происходит? Что есть в этой девушке такого, что она так сильно околдовала его? Что-то в ней было не так. Почему она выкрасила волосы? Что искала она в том месте, где убили Зеллинга?

Внезапно в ушах его раздался стук. Он схватился за лоб, стараясь унять этот звук, но громкий стук покинул его голову и превратился в громкие удары в дверь дома. Николай широко открыл глаза. Яркий солнечный свет заливал комнату. Николай выпрыгнул из кровати и бросился на лестницу.

— Лиценциат, — раздался за дверью голос ди Тасси еще до того, как Николай успел отодвинуть засов.

Советник стоял на пороге и неодобрительно смотрел на врача.

— Вы все еще в постели? Вы знаете, который теперь час? Заспанный Николай отрицательно покачал головой. Он ничего не понимал и не помнил, как заснул. И вот, пожалуйте, уже наступил ясный день.

— Быстро собирайтесь. Мы должны ехать. По дороге я вам все объясню. Возьмите свою сумку. Я заеду за вами через четверть часа.

— Но… куда мы поедем?

— Мы напали на один след. Мне нужна ваша помощь.

— Но… я не могу просто так взять и поехать с вами.

Ди Тасси посмотрел на него так, словно Николай произнес какую-то непристойность.

— Вы работаете на меня. Об этом мы договорились с вами в субботу. Или вы забыли?

— Нет, но мы не говорили о деньгах, а ведь у меня договор с городским врачом Мюллером.

— Сколько он вам платит?

— Триста талеров в год.

— Я заплачу вам четыреста, а теперь собирайтесь.

Ди Тасси резко повернулся на каблуках и сбежал с лестницы к сопровождавшему его человека.

Четыреста талеров? Николаю показалось, что он грезит. За что этот человек предлагает ему такие большие деньги? Но в следующий момент ему в голову пришла иная мысль.

— Пятьсот, — крикнул он в спину ди Тасси.

Ди Тасси обернулся, хмуро посмотрел на Николая и сказал:

— У меня нет времени на мелочную торговлю. Но ладно, пятьсот. И закончим на этом. Что с девушкой? Она заговорила?

Николай уже окончательно проснулся. Сумма потрясла его воображение. Он отрицательно покачал головой.

— Она должна заговорить. Нам нужно описание преступников. Постарайтесь что-нибудь придумать. И поторопитесь, мы не можем терять ни минуты.

Час спустя Нюрнберг остался далеко позади. Они скакали по дороге на север в направлении Эшенау. Вопреки своему обещанию объяснить по пути причины столь неожиданной вылазки ди Тасси молча сидел в седле и о чем-то напряженно размышлял. Трое людей ди Тасси тоже скакали молча и в разговоры не вступали. Фойсткинг, самый молодой из них, хотя бы кивнул ему, остальные не сделали даже этого.

Через два часа они прибыли в Швабах, забытый Богом городишко в болотистой пойме реки. Главная улица, если ее вообще можно было так назвать, была совершенно размыта. При каждом ударе копытом с земли взметался фонтан солоноватой воды и обрызгивал штаны всадников мокрой грязью. По улице бродили свиньи. Подняв головы, они тупо смотрели на лошадей, а потом снова утыкались рылами в грязь.

Николай последовал за ди Тасси и другими в гостиницу и упал на стул, стоявший у входа. Зад невыносимо болел, каждое движение болью отзывалось во всех мышцах ног. Ди Тасси заговорил с хозяином. Трое мужчин стояли возле двери, не спуская глаз с лошадей. В гостинице они оказались единственными постояльцами.

— Пока мы остановимся здесь, — сказал ди Тасси, отойдя от стойки. — Я снял для нас комнату. Мы встретимся там через час, а сейчас мне надо ненадолго отлучиться. И… ах да, лиценциат, вы уже знаете моих людей. Фойсткинг, Камецкий, Хагельганц. Подойдите сюда.

Все трое подошли к Николаю и по очереди протянули ему руки.

— Лиценциат Рёшлауб будет помогать нам распутывать это дело. Я уверен, что сегодня нам удастся сделать большой шаг вперед. Рассчитываю при этом на ваше содействие. Лиценциат Рёшлауб пользуется моим доверием, а значит, и вашим.

Повисло молчание. Николай всмотрелся в лица троих мужчин. Он попытался улыбнуться, но никто не ответил ему тем же. Ди Тасси прервал тягостное молчание следующим распоряжением:

— Камецкий, объясните ему положение. Дайте ему почитать протокол допроса Боскеннера. Если за это время прибудет фельдъегерь, прочтете донесения и доложите мне, когда я вернусь.

С этими словами он вскочил на лошадь и уехал.

Николай чувствовал, что все трое внимательно разглядывают его. Было очевидно, что они не испытывают ни малейшего желания посвящать его в положение. Фойеткинг и Хагельганц, не говоря ни слова, взяли вещи и потащили свои седельные сумки по узкой лестнице на второй этаж. Камецкий также молча направился в конец трактира и уселся за стол. Николай нерешительно остановился в дверях, но когда Камецкий сделал ему знак, тоже пошел к столу.

— Не знаю, как это вышло, — заговорил Камецкий, сохраняя на лице не слишком дружелюбное выражение, — но это первый случай, когда с нами работает мещанин.

У Николая сильно забилось сердце. Оскорбление было невыносимым, но инстинкт подсказал ему, что он попадет в открытую ловушку, если поддастся на провокацию. Австриец, очевидно, только этого и ждал. Как он ненавидел этих надутых аристократов!

Тонкими пальцами Камецкий взял несколько листов бумаги.

— Я дам вам прочесть протокол допроса, — сказал он, не глядя на Николая. — Допрашиваемый — некто Боскеннер, вор и преступник, который два дня назад попал в наши сети. Из протокола становится ясна связь с Альдорфом. В протоколе идет речь о человеке, которого мы собираемся арестовать. Господин ди Тасси хочет, чтобы вы незамедлительно обследовали этого человека.

— Обследовать? Но на предмет чего?

— На предмет яда, — ответил Камецкий, по-прежнему не поднимая глаз на Николая. — Господи ди Тасси ищет следы невидимого яда.

Николай изо всех сил постарался сохранить спокойствие. Очевидная неприязнь, которую этот человек испытывал к нему, вызывала у Николая плохо сдерживаемый гнев. Надменность Камецкого вызвала неудержимое желание поддразнить его.

— Чтобы найти яд, надо знать, что ищешь. Скажите, какой яд я должен найти?

— Не знаю, это ваше дело.

— Мое дело.

Этот повтор прозвучал совершенно беспомощно, что вполне соответствовало состоянию Николая.

Камецкий встал, пододвинул Николаю бумаги и оставил его одного.

13

Ханау, 14 декабря 1780 года.

Допрашиваемый: Эвальд Боскеннер, 43 года.

Приметы: На голове редкие темные волосы. Массивный квадратный череп, широкий лоб, кустистые брови. Цвет глаз темно-карий. Нос ровный с узкой спинкой и малозаметными крыльями. Тонкие губы. Подбородок раздвоенный, на нем слева шрам, частично прикрытый бородой. Цвет кожи: бледный.

ВОПРОС: Когда состоялась первая встреча?

ОТВЕТ: Где-то в ноябре.

В.: Когда именно в ноябре?

О.: Этого я сейчас не припомню.

В.: Где состоялась встреча?

О.: В Нюрнберге.

В.: Кто к вам обратился?

О.: Я не знаю имени этого человека.

В.: Но этот человек знал вас?

О.: Да, это очевидно.

В.: Откуда?

О.: Я знаком со многими людьми, и многие люди знают меня. Он меня разыскал.

В.: Где?

О.: В Нюрнберге. В «Провинциальном всаднике».

В.: Можете ли вы его описать?

О.: Нет.

В. : Он большого роста?

О.: Нет, не выше среднего.

В.: Он толст, худощав?

О.: Скорее строен.

В.: Во что он был одет?

О.: В черное. Он был одет во все черное.

В.: Священник?

О.: Да. То есть нет. И да, и нет.

В.: Как это понять — да и нет?

О.: На нем были черные башмаки, черные штаны и черная ряса, но он неnon.

В.: На каком основании вы это заключили?

О.: Он не толстый и говорил очень ясно. Кроме того, уходя, он заплатил по счету.

В.: Что вы можете сказать о его лице?

О.: Он часто моргал, словно у него болели глаза.

В.: Он носит очки?

О.: Нет.

В.: Он пришел один?

О.: Нет, их было трое, но я это заметил позже.

В.: Вы можете описать остальных?

О.: Нет, я видел их только издали.

В.: Почему?

О.: Заказ показался мне странным, и поэтому я последовал за тем человеком, когда наш разговор закончился. Он встретился со своими спутниками невдалеке от городских ворот. Они сели на коней и выехали из города.

В.: И вы последовали за ними?

О.: Да, но в некотором отдалении.

В.: Куда они направились?

О.: В Альдорф.

В.: Вы в этом уверены?

О.: Да, я собственными глазами видел, как они въехали в ворота замка.

В.: Когда точно это было?

О.: Этого я не помню. В ноябре.

В.: Мой Бог, да соберитесь же с мыслями!

О.: Ну, это было в начале ноября, до того, как выпал снег.

В.: Значит, там было трое мужчин?

О.: Я видел троих.

В.: Давайте вернемся к заказу. О чем вы говорили с тем человеком в «Провинциальном всаднике»?

О.: Он спросил меня, действительно ли меня зовут Эвальдом Боскеннером и не хочу ли я за легкую работу получить много денег. Я согласился, но спросил, что это за работа. Он сказан, что дело совершенно пустяковое, но мне потребуются помощники. Смогу ли я найти таких? Конечно, я могу найти помощников, но тут же снова спросил, что за работу он хочет мне предложить.

В.: И что ответил вам этот человек?

О.: Ничего, он просто протянул мне карту почтовых путей Германии.

В.: И что было дальше?

О.: Некоторые маршруты были обведены.

В.: Где карта?

О.: Я ее уничтожил, когда нас схватили в Эрингепе.

В.: Это тоже входило в условия заказа?

О.: Да, такова была первая инструкция. Если нас схватят, то я должен уничтожить карту.

В.: Но вы помните обведенные маршруты?

О.: Не все, но некоторые помню.

В.: И какие же маршруты были помечены?

О.: Некоторые в районе Нюрнберга. Например, Форхгейм — Эрланген. Фейербах — Лангенфельд. Другие расположены дальше на запад, между Вюрцбургом, Ашаффенбургом и Франкфуртом. К примеру, Беттельбах — Штеттен. Но все пути я не помню, их было слишком много.

В.: Были помечены только маршруты или речь шла об определенных каретах?

О.: Нет, только маршруты.

В.: Теперь о нападениях. Вы нападали на любые экипажи?

О.: Нет.

В.: На какие же именно?

О.: За один день мы получали указание, на какую почтовую карету следует напасть.

В.: Как именно вы получали такие указания?

О.: К нам приезжал верховой нарочный.

В.: Каким образом он вас находил?

О.: Мы получили указание в определенные дни останавливаться на ночь в определенных постоялых дворах. Туда и приезжал нарочный.

В.: Выходит, что заранее вы не знали, какой маршрут станет следующим объектом вашего нападения?

О.: Нет. Во всяком случае, точно не знали. Естественно, этот маршрут всегда располагался поблизости от того постоялого двора, где мы ночевали, поскольку заказ надо было выполнить на следующий день. Но какой именно маршрут был на очереди, мы узнавали точно только так, незадолго до дела.

В.: Какое впечатление сложилось у вас от этого предложения?

О.: Оно показалось мне загадочным. Поэтому я и последовал за тем человеком, когда наш разговор закончился.

В.: Были ли у вас какие-либо предположения о том, что за ним кроется?

О.: Нет, я видал в жизни всякие виды, но никто никогда не предлагал мне девятьсот талеров за сожжение почтовых карет.

В.: Такова была цена — девятьсот талеров?

О.: Да.

В.: Это же огромная сумма.

О.: Именно поэтому я и согласился.

В.: Что именно вы делали во время нападения?

О.: Мы должны были остановить карету, высадить из нее кучера, почтальона и пассажиров, а саму карету сжечь.

В.: Только карету или карету вместе с багажом?

О.: Вместе с багажом и грузом. Ничто не должно было уцелеть. Лошадей выпрягали и отпускали на волю. Но экипаж и груз надо было сжечь.

В.: И вам не показалось это странным?

О.: И да, и нет. Тот, кто платит такие деньги, знает, что делает. И разве на войне по-другому? Однажды мне пришлось целый час обстреливать пустой перелесок. Там нeбыло ни одной живой души. Но приказ гласил: обстреливать лес. Кто платит, тот и приказывает.

В.: А вам заплатили?

О.: Да.

В.: Когда?

О.: Треть суммы я получил сразу. Следующая встреча с заказчиком назначена после пятого нападения. Там я должен получить остальное.

В.: Вы вообще знаете, что за грузы вы сжигали?

О.: Нет. Мы не могли тратить время на осмотр багажа. Мы поливали карету маслом и поджигали ее так быстро, как только могли.

В.: Вы никогда не задумывались над тем, зачем вы это делаете?

О.: Конечно, задумывался. Но я до сих пор так этого и не выяснил. Даже своим людям не мог я объяснить, для чего мы, собственно говоря, все это делаем. В этом была большая трудность. Но нам хорошо платили.

В.: Встреча с заказчиком назначена на среду?

О.: Да, так было договорено.

В.: Он заплатит вам остаток и даст новые инструкции?

О.: Я на это рассчитываю.

В.: Мы тоже. Но клянусь вам, что ваш вы ошиблись и мы не схватим этого человека, то ничто не спасет вас от петли.

14

На деле Боскеннер выглядел совсем не так, как представлял его себе Николай по прочитанному описанию примет. Разумеется, то, что было написано в протоколе, полностью соответствовало действительности — черные волосы, квадратный череп и шрам, просвечивавший сквозь растительность на подбородке. Но в описании не было сказано ни слова ни о его громадном росте, ни о богатырском телосложении. Николай увидел его едущим по дороге верхом в сопровождении ди Тасси и нескольких солдат. Когда Боскеннер спешился у входа в гостиницу, Николай остановился в двух шагах от него и принялся с любопытством рассматривать этого человека. Все в нем было исполинских размеров. Ноги, обутые в солдатские сапоги. Широкие плечи, мощные, как крестец быка. Огромные, покрытые густыми волосами руки. Однако Николаю не пришлось долго созерцать Боскеннера, так как солдаты быстро увели его в боковую комнату гостиницы, где разбойника должны были содержать под стражей.

Прочитав протокол допроса, Николай понял, какой план вынашивал ди Тасси. Он решил заманить в ловушку заказчика, но врач не понимал, какую роль во всех этих действиях отвел ему загадочный советник юстиции. Действенность этой шпионской сети начала казаться ему зловещей. После прочтения протокола Николай — в полном ничегонеделании — провел все полуденные часы в гостиной постоялого двора, размышляя о событиях последних дней. Дважды его отвлекали от раздумий конные нарочные, доставившие какие-то сообщения сотрудникам ди Тасси. Врач так и не смог понять, шла ли речь о новых перехваченных письмах. Но с полной уверенностью можно было утверждать, что эти сообщения составляли часть гудящей от напряжения паутины, продолжавшей слаженно работать даже в этом медвежьем углу. Ясно было только одно — книготорговцы ошибались. Все эти нападения на почтовые кареты не имели никакого отношения к разбойничьей конкуренции издателей. Было очевидно, что нападения и сожжения почтовых карет были заказаны покойным графом. Но зачем? У Николая возникло тайное чувство торжества. Несомненно, Боскеннера удалось схватить после того, как он, Николай, отметил на карте ди Тасси маршруты, на которых следовало ждать следующего нападения. Его предположение оправдалось.

Обсуждение, состоявшееся во второй половине дня, касалось организации завтрашней засады. Согласно полученным от заказчика инструкциям, Боскеннер должен был ждать его в десять часов в заброшенной хижине между Зульцбахом, Тунбахом и Вейденом. Все три ведущие к этому месту дороги должны были заблаговременно, еще до рассвета, быть взяты под наблюдение. Наблюдение за местностью предстояло скрыто осуществлять из густого кустарника, росшего на обочинах дорог. Боскеннер, как было договорено, должен был находиться в хижине. Как только незнакомец появится на одной из трех дорог, человек, ведущий на ней наблюдение, должен будет в некотором отдалении следовать за неизвестным до хижины. Арестовать его следовало только после того, как он войдет в хижину и даст Боскеннеру дальнейшие инструкции. Учитывая численное превосходство, ди Тасси полагал, что им удастся без особого труда одолеть заказчика.

План казался простым и легкоисполнимым. Но, очевидно, советник ожидал от Николая чего-то иного.

— Лиценциат, я попрошу вас на минуту задержаться, — сказал он, когда закончилось обсуждение плана.

Советник дождался, пока выйдут остальные, и запер дверь.

— Это ненадолго, — успокоил он Николая, — я просто хотел вас кое о чем спросить. Скажите мне о тех точках, которые вы нанесли на карту… как вам пришло это в голову?

— Это была всего лишь идефикс, — нерешительно ответил Николай.

— Но она оказалась очень плодотворной. С ее помощью нам удалось захватить Боскеннера. Меня очень заинтересовала эта ваша идефикс. Как она возникла?

Николай был польщен.

— Я позаимствовал ее у одного англичанина, — ответил он. — у английского врача, который пытался исследовать пути заражения болезнями. Я читал много его книг и полагаю, что этот метод полезен и применим во многих других областях.

— И в чем же состоит этот метод?

— Это не так легко объяснить, — предупредил советника Николай. — Дело в том, что этот врач полагает, что болезни вызываются не миазмами, а болезнетворными зверьками, которые передаются больным.

Мимика ди Тасси сказала Николаю, что он слишком сильно забежал вперед,

— В современной медицине идут большие споры о том, каким путем переносятся болезни, — пояснил он. — Некоторые утверждают, что болезни не передаются, но возникают в самом человеке под влиянием определенных атмосферных изменений, которые называют миазмами. Другие же убеждены, что существуют крошечные зверьки, невидимые простым глазом, которые внедряются в тело человека и порождают болезнь.

— И что дальше?

— Дело в том, что эти зверьки настолько малы, что у нас нет никакой возможности их увидеть. Но мы можем попытаться сделать видимым их действие, для чего этот английский врач посоветовал отмечать на карте рисунок распространения болезни и по этому рисунку, кроме того, оценивать масштаб эпидемии. Это все.

Ди Тасси слушал врача с напряженным вниманием.

— А вы сами, что вы думаете по этому поводу?

— Я ничего не думаю, — холодно ответил Николай. — Но я пытаюсь изучать эпизоотии, то есть эпидемии среди животных, для чего отмечаю на карте места, где вспыхивает болезнь. Я не знаю причин эпизоотии, не знаю, отчего она возникла, но если нанести ее на карту, то можно различить разные рисунки и масштабы заболевания. Эта мысль пришла мне на ум, когда вы рассказали о нападениях на почтовые кареты. Все, что происходит, подчиняется определенному образцу. Карта позволяет сделать этот образец зримым.

Советник юстиции встал, вскинул подбородок и в задумчивости прошелся по комнате. Николай ждал. То, что он сказал, в какой-то степени удивило и его самого. Он поддался не совсем понятному для него самого побуждению, решив применить свою географическую методику к расследованию случаев поджога почтовых карет. Его идея оказалась верной. По крайней мере в этом случае. Но можно ли на этом основании выводить общее правило?

— Лиценциат, как вы думаете, граф Альдорф умер от яда или от болезни?

— Очевидно, что и оттого, и от другого. Он принял яд, чтобы прекратить страдания, которые также свели бы его в могилу.

— Да, это несомненно, — перебил врача ди Тасси. — Эти страдания… как вы их называли?

— Абсцесс и гангрена легкого.

— Эта гангрена, не могла ли она возникнуть естественным путем?

— Нет. Без сомнения, нет, — уверенно ответил Николай. — Граф Альдорф не мог страдать ностальгией.

— Но тем не менее он умер именно от нес, — упрямо повторил ди Тасси. — И не только он.

— Откуда вы это заключили?

— Из писем Максимилиана, — ответил советник, приходя в какое-то лихорадочное возбуждение. — Максимилиан писал о каком-то удивительном яде, разве вы не помните?

Ди Тасси процитировал по памяти:

— «…non modo animum gravвt, sed etiam fontem vitae extinguit…», то есть вещество, которое не только отягощает дух, но и иссушает источник жизни.

Николай отчетливо помнил эту странную формулировку, но что она могла означать?

— Лиценциат, возможно ли, что мы имеем дело с чрезвычайно сильным ядом? Быть может, это вещество настолько опасно, что сами заговорщики не могли управлять его действием.

— Что вы хотите этим сказать?

— У меня есть подозрение, что граф Альдорф пал жертвой опасного яда, силу которого он недооценил. Вся его семья вымерла за очень короткий срок. Сначала сын, потом дочь, а спустя короткое время и жена. И все они умерли при очень необычных обстоятельствах.

— Но ведь Максимилиан был убит! — возразил Николай.

— Да, это так. Но перед этим он жаловался на отравление. Потом умерли жена и дочь. И сам Альдорф ощущал признаки какой-то опухоли, природу которой никто не мог объяснить. Кто знает, быть может, это яд, обладающий очень медленным действием. Может быть, вся эта секта заражена ядом, на пути которого мы просто обязаны поставить заслон? Дело очень запутанное. Именно поэтому мне нужен врач — такой как вы, — который разбирается в подобных вещах.

Николай раздражено наморщил лоб.

— Что с вами? — спросил ди Тасси.

— Если ваше предположение верно, то завтра мы должны соблюдать большую осторожность.

— Да, и очень большую. Когда мы схватим интересующего нас человека, вы должны будете его немедленно обследовать. Может быть, мы найдем в его организме яд, может быть, нет. Я не верю в чудеса, но возможно, эти люди располагают средством, о котором мы ничего не знаем и которое может причинить нам значительный вред. Лиценциат, вы должны помочь мне раскрыть это дело. Скажите мне, что вам для этого нужно, и я позабочусь, чтобы вы это получили.

Николай на мгновение умолк.

— Можно мне кое о чем спросить вас?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— Меня интересует последнее нападение на обычную почтовую карету, следовавшую из Вейнгейма в Эрбах… вы искали, что именно везла эта карета?

Ди Тасси с озабоченным видом задумался.

— Очень своеобразное нападение. В карете не было ничего ценного. Сидели три платных пассажира, ни у кого из них не было при себе ничего примечательного.

— Что было в багаже?

— Какой-то груз был. Но ничего такого, о чем стоило бы говорить. В карете везли ось для каретной мастерской в Эрбахе и партию печатной продукции из Штутгарта на ярмарку в Ханау. Для разбойников с большой дороги это не добыча. В любом случае это не причина нападения.

Николай принялся размышлять. Ди Тасси внимательно смотрел на него, но врач молчал.

— О чем вы думаете? — пытливо спросил ди Тасси.

— Ни о чем, — ответил Николай, — во всяком случае, ни о чем конкретном.

Он предпочел держать свои мысли при себе. Книги? — подумалось ему. Не в книгах ли все же дело? Не в напряженных ли отношениях между северонемецкими и южнонемецкими книготорговцами? Может быть все же, неизвестные заговорщики — это всего лишь нанятая северянами шайка разбойников, которой приказали за деньги положить конец книгопечатанию на юге? Максимилиан Альдорф жил в Лейпциге. Может быть, это след? Но какое отношение имела семья Альдорфа к соперничеству между книготорговцами и издателями?

— Вы хотели узнать, что мне понадобится для завтрашнего обследования, не так ли? — спросил Николай, чтобы вернуться к прежнему разговору.

— Именно так.

— Лягушки, — сказал Николай. — Мне понадобятся лягушки.

— Лягушки? — удивленно переспросил ди Тасси и сморщил лоб.

— Это самый чувствительный индикатор ядов из всех мне известных, — сказал Николай.

Ди Тасси вопросительно взглянул на врача.

— Вы не могли бы объяснить это подробнее?

— Мне нужно изолированное, то есть обнаженное сердце лягушки, — ответил врач. — Оно реагирует на самые мизерные дозы яда. В Галле таким образом обнаружили яд, которым одна женщина отравила своего мужа.

По лицу ди Тасси было видно, что он заинтересовался рассказом.

— Вы непременно должны рассказать мне об этом случае!

— Мужчина, — начал Николай, — был найден однажды утром мертвым в своей постели. Его жена утверждала, что ночью ее супруга рвало, но она этого не слышала, и он захлебнулся собственной рвотой. Действительно, мужчину нашли именно в таком виде, как описала жена. Однако один из соседей сообщил полиции, что женщина много раз угрожала убить мужа за то, что тот ее постоянно бил. За несколько дней до смерти мужа она купила у горбатого аптекаря пурпурную наперстянку. Было начато расследование. Пробу рвотных масс растворили в воде и нанесли на препарат сердца лягушки. Так было доказано отравление.

— Очаровательно, — подытожил ди Тасси, — хотя мне неясно, где я найду зимой лягушку.

Внезапно лицо его омрачилось, и он решительным жестом сгреб лежавшие перед ним на столе бумаги.

— Мы вырвем у этих людей их тайны, будут у нас лягушачьи сердца или нет.

Он помолчал и добавил:

— В крайнем случае мы вскроем их собственные сердца и посмотрим, какие секреты они там прячут, не так ли?

Николай неуверенно улыбнулся, приняв эти слова за своеобразную шутку. Он повернулся, чтобы уйти, но задержался, надеясь, что ди Тасси скажет еще что-нибудь. Но тот молчал, не сделав никакой попытки объяснить свою зловещую шутку.

— Вы что-то еще хотите мне сказать? — спросил советник.

Николай отрицательно покачал головой. Нет, у него нет больше вопросов. В этот момент его занимало нечто совсем иное: страшный человек, сидевший в соседней комнате. Этот образ преследовал Николая весь вечер.

15

Они отправились в путь, когда за окном было еще совсем темно. После нескольких дней оттепели снова похолодало. За ночь выпал снег, стало трудно устроить незаметную засаду, не оставив следов. С другой стороны, при таких условиях можно было наблюдать за дорогой с большого расстояния, и каждый, кто появлялся на фоне белого пейзажа, был виден издалека.

Николай весь предыдущий вечер изучал карту. Они находились на полпути между Нюрнбергом и Байрейтом, в захолустном районе в треугольнике между Зульцбахом, Тунбахом и Вейденом. Швабах находился почти на один почтовый перегон дальше, в направлении Байрейта. Ди Тасси выбрал это место наверняка потому, что в случае удачи предприятия эту лесную хижину можно было использовать для ночлега. Зульцбах, Тунбах и Вейден расположены на приблизительно одинаковом расстоянии от этого места. Человек, которого они разыскивали, несомненно, направится к месту встречи из одного из этих населенных пунктов. Незаселенная местность, по которой они ехали, была пересечена множеством долин. В любом случае это было самое подходящее место для тайной встречи, ибо мало кто мог бы забрести сюда случайно, не имея определенной цели. Пока они шагом ехали по заснеженному лесу, Николай часто поглядывал на Боскеннера и раздумывал, есть ли у того перспектива на смягчение наказания, которая сделала этого человека уступчивым, или он не сопротивлялся только потому, что понимал — бегство в этом необжитом месте было совершенно немыслимым и безнадежным.

Всадники разделились на возвышенности между Вейденом и Тунбахом. Отсюда Боскеннеру оставалось не более получаса езды до условленного места встречи в лесной хижине, расположенной внизу, в долине. Хагельганцу, Камецкому и двум солдатам предстояло кружным путем проехать к Зульцбаху, чтобы расположиться на южной дороге. Двое других должны были вместе с ди Тасси наблюдать за дорогой на Вейден. Николай с Фойсткингом и еще двумя солдатами направился по дороге на Тунбах.

Сыщики были весьма неразговорчивыми, и Николай испытывал мало радости от общения с ними. Он был очень доволен, что эти мрачные типы отправились в другую сторону. Фойсткинг, напротив, несколько раз искал случая заговорить с ним. Фойсткинг сказал о Хагельганце, что Николай не должен принимать близко к сердцу холодный и отчужденный тон этого человека, потому что, в сущности, он очень неплохой малый.

— Он недоволен тем, что вам позволено знать то, о чем обычно говорят только узкому избранному кругу людей.

— Я не просил об этом, — сухо ответил Николай.

— Это верно, — сказал Фойсткинг, — но я просто хочу объяснить вам, откуда взялась такая реакция. Большинство тех, кто работает на советника юстиции, происходят из благородных семей. Это в высшей степени странно, что к нашему делу привлекли человека со стороны. Врачи никогда раньше не сотрудничали с нами.

Николай ничего не ответил. Что вообще эти люди о себе воображают? Чем они, собственно говоря, отличаются от него, кроме своих незаслуженных привилегий и дорогих париков? Фойсткинг еще раз взглянул на врача, но прежде чем он успел что-то сказать, утреннюю тишину разорвал выстрел. Николай почувствовал, как под ним вздрогнула лошадь. В воздухе еще продолжало носиться эхо громкого выстрела, когда последовал второй выстрел и сразу за ним — третий.

Солдаты тотчас развернули коней и во весь опор поскакали назад по дороге на звуки выстрелов. Фойсткинг и Николай последовали за ними. Они проскакали совсем немного, когда услышали еще два выстрела, на этот раз совсем близко. Но другой группы не было видно. Кто в кого стрелял? Они достигли того места, где совсем недавно разделились. Снег был еще вытоптан копытами их лошадей.

— Куда? — спросил один из солдат.

Фойсткинг, бледный от напряжения, вертелся в седле, то и дело оглядываясь. Но и он ничего не видел. В воздухе висел слабый запах сгоревшего пороха. Стрельба шла где-то совсем близко от них. Внезапно они услышали голос ди Тасси:

— Сдавайтесь. Вы окружены. У вас нет никакой возможности уйти от нас. Оставьте этого человека и бросьте оружие.

Голос донесся откуда-то из долины.

— Бог мой, он вышел прямо ему в руки, — прошептал Фойсткинг.

Николай задумался. Очевидно, что таинственный незнакомец также выбирал самый дальний путь для того, чтобы явиться на место встречи, и эта предосторожность неожиданно вывела его прямо на преследователей.

— Должно быть, они там внизу, — сказал он и указал рукой на полянку, видневшуюся между двумя заснеженными елями. Словно в подтверждение его слов оттуда снова полыхнуло красное пламя выстрела и закурилось облачко белого дыма. Немного погодя до их ушей донесся грохот очередного выстрела.

— Проклятый разбойник! — крикнул один из солдат и дал шпоры коню. — Вперед, мы должны им помочь!

Несколько мгновений спустя они вплотную приблизились к месту схватки и ясно поняли, что там происходило. Боскеннер сидел на груде бревен и обеими руками держался за ногу. Около него по снегу расплывалось красное пятно. Очевидно, он был ранен одним из выстрелов. Из-за кучи бревен виднелась только чья-то рука, сжимавшая пистолет, дуло которого упиралось в висок Боскеннера.

— Бросьте оружие и выходите. Нас много.

Ди Тасси залег за стволом поваленного дерева. Двух сопровождавших его людей нигде не было видно.

Николай спешился. У того человека за кучей бревен не было ни малейшего шанса скрыться. Люди ди Тасси наверняка обошли противника, чтобы напасть на него с тыла. Однако человек еще раз послал пулю в направлении ди Тасси. Боскеннер вздрогнул, так как выстрел раздался возле самого его уха. Или он скривился от боли в ноге?

Потом произошло нечто совсем уж неожиданное. Внезапно послышался какой-то клич. Нет, это был не клич. Это была песнь. Фойсткинг и оба ландскнехта, все еще сидевшие в седлах и осматривавшие поляну, тоже услышали этот странный голос, который, казалось, на мгновение парализовал их. Николай никогда не слышал такого. Песнь была одновременно ужасной и прекрасной, как заупокойная месса. Человек оставался невидим. Была видна только рука, которая по-прежнему целилась из пистолета в висок Боскеннеру.

Сейчас этот человек его убьет, мелькнуло в голове Николая. Это сумасшедший. Он убьет Боскеннера на наших глазах. Врач зажмурился. Он не в состоянии на это смотреть. Эта ужасная песнь палача! Николай попытался прислушаться, чтобы разобрать слова, но это ему не удалось. Он не мог даже сказать, были ли в этой песне какие-нибудь слова. Но жуткая песнь пронзила его до костей. Потом грохнул еще один выстрел. Боскеннер повалился набок. Но уже через мгновение он снова выпрямился. Было совершенно непонятно, что происходит там внизу. Боскеннера начало трясти. Однако Николай успел заметить, что оружие, направленное на разбойника, исчезло. Должно быть, ди Тасси из своего укрытия лучше видел происходящее, потому что он встал и без всяких предосторожностей пошел к Боскеннеру. Что происходило дальше, Николай со своего места рассмотреть не мог. Ди Тасси, не обратив ни малейшего внимания на Боскеннера, обошел кучу бревен и скрылся за ней. Может быть, ландскнехты обошли человека сзади и скрутили его? Должно быть, так. Но отсюда, сверху, этого было не видно. В противном случае ди Тасси не стал бы вести себя столь неосторожно.

Но почему стоит такая мертвая тишина? Не было слышно ничего, кроме стонов Боскеннера.

Фойсткинг и оба солдата пришпорили коней и направились к поляне. Николай вскочил в седло и последовал за ними. Ди Тасси исчез за кучей бревен. Николай видел, как Фойсткинг и оба солдата остановились возле Боскеннера, спешились и тоже скрылись за деревьями. Николай остановил лошадь чуть поодаль и принялся ждать. Потом он услышал голос ди Тасси:

— Где врач? — Советник вышел на поляну и, увидев Николая, сделал ему нетерпеливый знак рукой. — Куда вы запропастились? Сюда, здесь есть дело для вас.

Николай медленно слез с лошади. Теперь он увидел, как на противоположную сторону поляны выезжают из леса оба солдата, сопровождавших ди Тасси. Неужели они не схватили противника? Неужели он ушел?

Николай снова взглянул на Боскеннера. Что он должен делать? Он не хирург и не фельдшер. Он не знал, как лечить огнестрельные раны. Когда Николай приблизился, Боскеннер взглянул на него. Человек был бледен как мел. По лицу Боскеннера струился пот. Николай не видел, куда угодила пуля, но когда тот выпрямился, стала отчетливо видна рана. На внутренней поверхности бедра виднелась большая рваная рана, откуда хлестала струя алой крови. Николай опустился на колени рядом с раненым, чтобы осмотреть его. Но прежде чем он успел что-либо предпринять, как рядом с ним внезапно появился ди Тасси, схватил его за руку и потащил за собой.

— Нет, не он. Вот ваш пациент. Подойдите же к нему наконец.

Николай растерянно выпрямился. Ди Тасси повел его за кучу бревен. Николай до конца своих дней не сможет забыть то, что предстало его глазам. Оба солдата и Фойсткинг обступили безжизненное тело. Николая и так уже тошнило от лужи крови, которая натекла в снег возле Боскеннера, но здесь, вокруг трупа, были разбросаны расколотые кости, обрывки кожи, разбитые зубы и куски мозга. С туловищем соединялась только нижняя часть головы.

Это разрушение причинил, конечно, последний выстрел. Наверняка это был двойной заряд. Ствол пистолета, который труп продолжал сжимать в руке, треснул.

Николай с трудом проглотил слюну. Такого он еще никогда не видел. Но ди Тасси не дал ему времени долго размышлять.

— Вот смотрите, — сказал он дрожащим от ярости голосом и протянул Николаю небольшую, форматом в одну восьмую, записную книжку. Переплет был вымазан кровью, и Николай, увидев это, непроизвольно отдернул руку. Ди Тасси сам открыл книжку. — Съел, — злобно крикнул он, — он съел несколько страниц. Смотрите, он вырвал все страницы, некоторые листки валяются на снегу. Но большую часть он проглотил. Проклятый скорпион! — прошипел он и пнул ногой труп. — Ну же, лиценциат, достаньте эти листки.

В первый момент Николай не понял, чего требует от него советник юстиции. Остальные выглядели также обескураженно. Люди, лишившись дара речи, не двигались с места. Напротив, ди Тасси опустился на колени перед страшным обрубком трупа и принялся лихорадочно расстегивать пуговицы его верхней одежды.

— Мне нужны эти бумажки, — крикнул он, — даже если мне придется вырвать их из него собственными руками.

Он нетерпеливо рвал пуговицы накидки, прикрывавшей труп, и так как пуговицы не желали поддаваться, ди Тасси схватился за край накидки и разорвал ее.

— Фойсткинг, помогите мне. А вы, Рёшлауб, либо разрежьте его сами, либо скажите мне, как это делается. Но это надо сделать быстро. Приступайте. Возьмите свои инструменты.

Николай тупо тряхнул головой. Инструменты? Какие инструменты? Нет, это не может быть правдой. Он что, всерьез? Он хочет разрезать человека, как скотину, чтобы достать какие-то бумаги, которые тот проглотил?

— Вы… вы не можете этого сделать, — заикаясь, пробормотал Николай. — Вы не имеете права.

— Я не имею права? Этот человек стрелял в меня. И когда он понял, что ему не уйти, он двойным зарядом разнес себе череп. И знаете зачем?

Ди Тасси был настолько разозлен, что голос на мгновение изменил ему.

— Затем, чтобы его было невозможно опознать. Он встал и всей своей массой навис над врачом.

— Вы вообще не имеете представления о том, насколько опасны эти люди. Я должен их выследить и взять, чтобы выяснить, что они замышляют. И никто не смеет мне в этом мешать. Итак, этот человек проглотил бумаги, которые он во что бы то ни стало хотел утаить. Значит, мы должны их достать.

Николай потерял способность двигаться. Однако речь ди Тасси вывела из оцепенения обоих солдат, которые бросились к трупу и несколькими движениями сорвали с трупа одежду, обнажив верхнюю половину его туловища. Взору присутствующих предстало бледное, но мускулистое тело. Вид был отталкивающим и ужасным. Николай не мог больше смотреть на оторванную от тела голову. Носа, глазниц и черепной коробки больше не существовало. Словно в насмешку над преследователями на нижней челюсти скалились зубы нижнего ряда. Но на ди Тасси все это не производило ни малейшего впечатления. Он взял в руки нож, опустился перед трупом на колени и одним движением разрезал поясной ремень. Еще два разреза — и он обнажил низ живота самоубийцы.

Николай был близок к беспамятству. Что он здесь делает? Ди Тасси сошел с ума? Какие такие бумаги нужны ему, чтобы оправдать это варварское надругательство над трупом? С другой стороны, этот человек действительно был чрезвычайно опасен. Кроме того, он самоубийца. Преступник и самоубийца, подобный тем, кого вскрывали в анатомических театрах университетов. Николай сам ни разу не производил вскрытий. Всегда было очень трудно раздобыть подходящий труп, и поэтому, когда такое случалось, на вскрытие собиралась такая толпа, что Николаю доставалось больше нюхать, чем видеть. И вот теперь перед ним лежит труп молодого сильного мужчины, который всего несколько минут назад был здоров и полон сил. Кожа была еще теплой, и, возможно, в груди продолжает медленно биться сердце в отчаянной попытке проталкивать жизненные соки по сосудам этого смертельно раненного тела. Когда еще представится ему такая возможность?

Мысли приняли иное направление, и душа Николая немного успокоилась. Сейчас им владело такое же противоречивое чувство, какое он испытал при виде обнаженного тела найденной в лесу девушки. Что-то удерживало его, но неведомая сила влекла его к трупу. Что-то внутри него дало трещину.

Как смог этот лежащий перед ним в снегу человек довести себя до столь ужасного конца? Николай не мог представить себе, что именно могло стоить такой жертвы. К чему это самоуничтожение? Неужели ди Тасси всерьез полагает, что причина записана на клочке бумаги, который проглотил этот незнакомец?

Однако пока Николай предавался своим причудливым мыслям, стараясь привести их в порядок, ди Тасси, сжав губы, вонзил нож в горло трупа. Потом он наклонился вперед, чтобы сильнее надавить на клинок, и одним сильным движением рассек тело от горла через грудину до самого пупка. Кожа раздалась в стороны после первого же разреза. Николай успел заметить белый пористый слой подкожного жира, который сразу же окрасился в красный цвет. Человек был мертв, но его тело еще реагировало на разрез. Последовали еще два разреза. Был слышен скрежет, когда нож соприкасался с костями. В рану выступило что-то белесое — грудина.

Стоявшие вокруг люди не произносили ни слова. Фойсткинг отошел в сторону. Солдаты безмолвно взирали на происходящее. Лица их были абсолютно бесстрастны, никто не смог бы сказать, что происходит в их головах. Николай рванулся вперед, приблизился к трупу и присел на корточки. Ди Тасси быстро взглянул на него и продолжил рассекать ткани серповидными разрезами.

— Что вы делаете? — спросил Николай.

— Освобождаю грудину, — ответил ди Тасси.

— Вы хотите рассечь грудину? — спросил Николай. Ди Тасси кашлял от напряжения.

— Я хочу достать проглоченную бумагу. Принесите мне топор. Быстро, — приказал ди Тасси, не поднимая головы.

Один из солдат побежал к своему коню. Когда он вернулся, кости грудной клетки были обнажены от ключиц и диафрагмы до сосков. Ди Тасси схватил топор и приготовился рубить.

Николай, не двигаясь, все это время внимательно наблюдал за лицом ди Тасси. Что он за человек? Врач схватил советника за руку.

— Подождите! — крикнул он. — Дайте мне нож! Ди Тасси не отреагировал.

— Дайте мне нож! — снова что было сил крикнул врач. Советник юстиции задержал топор в воздухе.

— Достаточно разреза живота, чтобы извлечь желудок, понимаете?

Ди Тасси опустил топор и протянул Николаю нож. Тот не медля вскрыл брюшину и сунул руку в полость живота. Николай закрыл глаза, но картина в его голове своей яркостью превосходила всякую реальность, от которой он был готов бежать на все четыре стороны. Боже мой, чем он здесь занимается? Ищет голыми руками тайное послание в животе трупа. Не похожа ли сама эта картина на послание дьявола?

Он отсек желудок и положил его в снег рядом с трупом. И в этот момент рука его натолкнулась на разрастание.

— Смотрите! — внезапно воскликнул он и схватил ди Тасси за руку.

— В чем дело? — запротестовал тот. — Ну же, вскрывайте желудок, и поскорее, иначе бумага переварится.

— Смотрите же сюда. — Николай указал пальцем на утолщение в нижней доле легкого.

— Что это? — спросил ди Тасси.

— Это доля легкого, она… она сращена, сращена с диафрагмой. Так же как… как у Альдорфа.

Ди Тасси застыл на месте.

— Что вы такое говорите?

Николай испуганно отпрянул. Плотная, сочащаяся гноем ткань влажно поблескивала. Здесь образовался небольшой, пронизанный ветвлениями кровеносных сосудов изжелта-коричневый мешок.

— Что это такое, черт возьми? — спросил ди Тасси.

— Я не знаю, что это, — заикаясь, промямлил врач. — Я знаю только, как это называется.

— И как же это называется?

— Абсцесс легкого, — ответил Николай.

16

Крупные снежинки кружили хоровод в неярком вечернем свете, когда он спешился возле госпиталя Святой Елизаветы. От одной из сестер, ухаживавших за девушкой, он узнал, что она начала постепенно поправляться, сегодня съела немного супа и вскоре опять заснула. Она по-прежнему ничего не говорила, но у нее прекратились судороги и припадки панического страха. Девушка была бледна и слаба, но здоровье ее, без сомнения, стало понемногу улучшаться.

Пока Николай шел по коридорам госпиталя, его продолжали неотвязно преследовать картины прошедшего дня. Все образы упорно съеживались, неизбежно превращаясь в конце концов в вид распоротого тела на лесной поляне, и на этой кровавой сцене воспоминание застревало, наполняясь зловещими деталями. Даже советник ди Тасси на какое-то мгновение осознал весь ужас происходившего. Он долго смотрел на труп, прежде чем приказал закопать его в землю и возвращаться в Нюрнберг. По дороге никто не произнес ни слова. Возле Швабаха отпустили солдат. Они забрали с собой тяжелораненого Боскеннера, который стал теперь для ди Тасси не более чем обузой. Остальные направились к Эшенау, где их застиг сильнейший снегопад. Тогда советник юстиции принял решение не ехать в Нюрнберг, а скакать прямо в Альдорф. Николаю было приказано держать путь в Нюрнберг, навестить девушку и немедленно прибыть после этого к ди Тасси, если больная пришла в себя и ее можно допросить. Но этому помешал тот же снегопад. О поездке в Альдорф нечего было и думать.

Вид девушки вытеснил все страшные картины из памяти Николая. Лицо спящей было мирным и безмятежным. Руки лежали вдоль тела на одеяле, и врач снова подивился изяществу кистей и тонких пальчиков. Он сел возле кровати на табурет и с трудом подавил желание коснуться этих пальчиков. Как она прекрасна! Он мог бы без труда просидеть у ее постели полночи, просто любуясь ею. Но сейчас он не мог долго задерживаться здесь, а должен был потерпеть до завтрашнего утра. Может быть, завтра она расскажет ему, что делала в лесу и что там произошло.

Он повернул голову к окну и посмотрел, что творится на улице. Густая пелена сыпавшихся с неба крупных снежинок закрывала вид. Нет, надо идти домой. Но когда он снова взглянул на девушку, то увидел, что она открыла глаза. Взгляд ее был неподвижен, но она сознательно рассматривала его. Или это только показалось ему? Смотрит ли она на него, или просто он случайно оказался на том месте, куда направлен ее бессмысленный взгляд? Но постепенно до врача дошло, что она видит его. Девушка не спала.

— Ты слышишь меня? — тихо спросил он.

В ответ веки ее едва заметно дрогнули. Он улыбнулся, протянул руку и нащупал пульс больной.

— Ты очень долго спала, — сказал он, — но сон — лучший лекарь.

Пульс оказался нормальным. Тревожил только жар, который ощутил Николай. Есть ли у нее лихорадка? Или это от него самого пышет жаром? Он отпустил руку девушки. Нет, он не в состоянии лечить эту девушку, при каждом прикосновении кровь бросается ему в голову, а сердце начинает выскакивать из груди.

— Как тебя зовут? — спросил он наконец.

Взгляд ее снова был направлен на него. Даже то, как она смотрела, уже возбуждало его и выводило из душевного равновесия. Это лицо! Он попытался улыбнуться. Но мимические мышцы не подчинились ему. Кроме того, он не мог отделаться от чувства, что девушка прекрасно понимает, что с ним сейчас происходит. Она в ясном сознании — пронзила его мысль — и так пристально смотрит на меня, потому что узнает.

Но в этот момент девушка вдруг закрыла глаза и отвернулась в сторону.

— Мы нашли тебя в лесу, здесь, недалеко от Нюрнберга, — снова заговорил Николай. — Ты шла в Ансбах, не так ли? Было именно так. Ты шла в Ансбах и в лесу сбилась с пути. Так?

Пока он говорил, она опять открыла глаза и повернула, голову к нему.

— Магдалена, — вдруг сказала она. — Меня зовут Магдалена.

Звук его голоса поразил его больше, чем тот факт, что она говорила по-французски. Как долго она молчала. За истекшие три дня это были первые слова, произнесенные ее устами. Но голос, хотя девушка говорила тихо, был ясным и твердым.

— Магдалена, — повторил Николай, тоже перейдя на французский. — Прекрасное имя. Краса нашего Владыки.

Она удивленно вскинула бровь.

— Вашего владыки?

— Le Seigneur de nous tous, — добавил он тоном, в котором не было и следа убежденности.

Владыка всех нас, Господь.

Девушка внимательно посмотрела на него. На какое-то мгновение глаза ее стали холодны как лед.

— Я хочу пить, — произнесла она затем, внезапно перейдя на немецкий.

Николай поднялся и взял глиняный кувшин, стоявший на столе посреди комнаты. Он снял с кувшина крышку, налил в чашку воды и вернулся к кровати. Не отрывая от врача взгляда, девушка одним глотком осушила чашку. Потом она заговорила:

— Кто ты? Священник?

Николай энергично покачал головой:

— Нет, нет. Но почему ты так подумала?

Было странно, что она обратилась к нему на «ты». Было что-то неприличное в такой доверительности. Николай почувствовал себя неуверенно, хотя такое обращение было ему приятно.

— Я врач, — сказал он. — Когда тебя нашли в лесу без сознания, позвали меня, чтобы я оказал тебе помощь, и с тех пор я лечу тебя.

Девушка ничего не ответила. Вместо этого она протянула ему пустую чашку. Он снова наполнил ее водой, подал больной и смотрел, как жадно она пьет. Должно быть, у нее все же есть лихорадка, заключил он. И она ни в коем случае не крестьянка. Об этом говорили ухоженные руки. Никаких следов крестьянской работы. На ногтях нет ни одной трещины, кончики пальцев не исколоты иглами. В речи девушки не было никаких следов франконского диалекта, в котором он не понимал ни единого слова. Зато больная бегло говорила на классическом французском языке и на мелодичном южнонемецком диалекте. По тем коротким фразам, которые она сейчас произнесла, он не мог судить, какой из двух языков является для нее родным.

— Врач? — произнесла она наконец. Слово сорвалось с ее уст так, словно она ради забавы попыталась проговорить любопытный, но совершенно пустой и бесполезный звук. Немного помолчав, она добавила: — Какой сегодня день?

— Сегодня четверг, — ответил Николай.

— Четверг?

— Да, четверг, восемнадцатое декабря.

Она сделала еще один глоток воды, протянула Николаю пустую чашку и опустила голову на подушку. Николай беспомощно смотрел на девушку, не зная, что говорить дальше. Девушка излучала внутренний свет, который приводил Николая во все большее волнение, с которым ему было трудно справиться. Ему пришлось приложить немалое усилие, чтобы обуздать свой взгляд. Ни разу в жизни его так не волновало женское тело. Как ни старался он сосредоточиться на лице девушки, как ни пытался он остановить на нем свой взгляд, краем глаза Николай видел только одно — вырисовывавшуюся под простыней женскую грудь. Взгляд его мучительно притягивача нежная шея, он видел все это даже тогда, когда не отрываясь смотрел на ее руки. Стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором начинали живо разыгрываться сцены памятной ночи, когда он созерцал ее обнаженное тело во всей его несравненной красоте.

— Магдалена, — произнес наконец Николай, — что случилось с господином Зеллингом? Вы это видели, не так ли?

Она подняла на врача свой безмятежный взгляд. Карие глаза не выдали ни малейшего волнения. Что делается с этой девушкой? Там, в лесу, она вела себя как безумная, лишившаяся рассудка от страха и ужаса, вызванных зрелищем чудовищного преступления. Но сейчас, как показалось врачу, она воздвигла вокруг своей души непроницаемую железную стену, не допускавшую в нее никаких волнений. Не следствие ли это применения тех лекарств, которые он ей давал? Но это же были всего лишь снотворные.

Опустив глаза, она молчала. Николай ждал, но у девушки, очевидно, не было ни малейшего желания отвечать на его вопрос.

— Ты шла в Ансбах, да? — снова спросил он.

Она не отреагировала на его слова, и он принялся описывать ей картину происшедшего в тот ужасный вечер, восстанавливая события так, как он сложил их в уме за последние дни.

— Ты заметила двух всадников и последовала за ними. Или ты оказалась рядом с ними, когда они напали на Зеллинга? На убитого. Его звали Зеллинг. Камергер Зеллинг. Он жил в замке Альдорф.

— Несчастный человек, — сказала она, не поднимая глаз.

— Да, это можно утверждать с полным основанием. И ты единственный человек, который видел, как совершилось это ужасное преступление. Не правда ли, что ты его видела?

Ответа не последовало. Магдалена бездумно подняла руку и мгновение бесцельно рассматривала свою ладонь. Николай ждал в надежде услышать рассказ, но рассказа не последовало. Не сказав ни слова, девушка опустила руку.

— Я знал господина Зеллинга, — продолжил Николай. — Это был храбрый человек. Он никогда в жизни не делал никому зла и не причинял страданий…

Новый жест девушки заставил Николая онеметь. Она снова подняла свою правую руку и выставила ее вперед, словно заслоняясь от него. Ладонь девушки почти уперлась в лицо Николая. Было похоже, что Магдалена отгоняет злого духа. Выражение ее глаз заставило Николая похолодеть. Она снова опустила руку и отвернулась. Николай ждал, откинувшись назад. Она вовсе не пришла в себя, подумалось ему. Вернувшееся к ней кажущееся самообладание было только внешним. Глубоко внутри душа ее до сих пор находится в смятении. В противном случае она не стала бы столь странно реагировать на его слова. Ди Тасси пока нельзя допрашивать ее об обстоятельствах убийства Зеллинга. В этом случае припадки, возможно, возобновятся.

Николай налил себе чашку воды. Прежде всего он должен завоевать доверие девушки, решил он. Успокоить ее. Она не откроет правду ди Тасси с его властной манерой разговора. Это можно было легко предвидеть. Если она так странно отреагировала на него, то можно себе представить, как встретит она советника юстиции.

С большим усилием он придал своему голосу сердечную доверительность и спросил:

— Откуда ты, Магдалена? Из Франции?

Но она не ответила. Николай некоторое время подождал. Потом он попытался вновь завязать разговор. Но это ему не удалось. Отвернувшись к стене, девушка упрямо хранила молчание.

17

Утопая в выпавшем снегу, он шел домой, стараясь по дороге привести в порядок свои мысли. Эта девушка! Что-то в ней было не так. Почему она перекрасила волосы? Разве не его долг немедленно оповестить обо всем ди Тасси? Может быть, все эти опасности ему просто мерещатся? Но убийство Зеллинга и самоубийство незнакомца были неслыханными событиями. Происходило что-то страшное. Не имеет ли девушка непосредственного отношения к этому?

Сидя в своей комнате, он был настолько возбужден, что не мог уснуть. Взгляд его упал на стол, где лежали записи, касавшиеся кошачьей эпидемии, записи, к которым он не прикасался со дня смерти графа. Он сел за стол и взглянул на рисунок, обозначенный на карте. Не ошибается ли ди Тасси в своих предположениях? Идет ли речь об эпидемии или о яде, который вызывает образование абсцесса в легких? У Альдорфа был такой абсцесс. Такой же абсцесс он нашел и у человека, который застрелился у них на глазах. Умерли ли от гнойного распада жена и дочь Альдорфа, сказать невозможно. Но симптомы каждый раз были весьма странными.

А поджоги карет? Нет, здесь нет никакой очевидной связи, скорее это простое совпадение. Все феномены выстраиваются по единому образцу, но не все, что выстраивается по единому образцу, представляет собой один и тот же феномен. Поджоги карет подчинялись некой логике. Абсцессы легких подчиняются иной логике. Николай лишь показал ди Тасси метод делать видимым порядок и образчик. Но сам советник юстиции сделал из этого неверные выводы, заключив, что эти рисунки имеют между собой что-то общее.

Николай провел очень беспокойную ночь. Утром он собирался пойти к Мюллеру, чтобы поставить его в известность о своем отъезде. Но что-то удерживало его. Надо ли ему связываться с этим советником юстиции? Что он, Николай, вообще о нем знает? На кого работает ди Тасси? Пока он медлил, в полдень в его дверь постучал нарочный от советника.

Первые минуты прибывший курьер сидел за столом, уронив голову на руки, кашляя и потея. Ноги его дрожали от тяжелой многочасовой верховой езды. На проезд от Альдорфа до Нюрнберга ему потребовалось три часа. Николай предложил курьеру горячей воды с медом. Он не мог позволить себе потратиться на чай, да и дорогой мед он дал курьеру только из сострадания, буквально оторвав мед с кровью от сердца. Курьер сказал, что не может надолго задерживаться, так как ему надо спешно отвезти почту в Байрейт и тем же вечером скакать дальше. Дружелюбие Николая сделало курьера разговорчивым.

— Нам сообщили о трех новых случаях нападений, — сказал курьер между тем. — Существует, видимо, еще одна шайка. Ноябрьские нападения были только началом, и один Бог знает, сколько их еще будет. Из-за снегопада задержалось множество донесений и депеш. Черт меня побери, если я переживу еще один такой декабрьский снегопад. Эта проклятая наледь!

— Еще три нападения, говорите вы?

— Да, это случилось пять дней назад, то есть до снегопада.

— И где?

— В Бишофсгейме, Обербурге и Риде.

— Мне неизвестны эти места.

— Это почтовые станции в окрестностях Вюрцбурга, — пояснил курьер и почесал у себя под мышками.

— Что это за почтовые станции?

— Две специальные и одна обычная.

— И опять все кареты были сожжены?

— Да, все то же безумие. Ничего не украдено, но уничтожено все, что находилось в каретах. Господин ди Тасси хотел бы узнать, как чувствует себя вопившая в лесу девушка.

— Хорошо, — ответил Николай, — ей стало лучше.

— Она может говорить?

— Да, может.

— Вы должны срочно отвезти ее в Альдорф. — С этими словами человек допил воду с медом и поднялся.

— Но снег, — запротестовал Николай, — я хочу сказать… что дорога пока еще опасна, а девушка все еще очень слаба. Почему господин ди Тасси не может сам приехать в Нюрнберг, если хочет поговорить с девушкой?

— Я всего лишь передаю вам приказ, — сухо ответил курьер. — Господин ди Тасси должен подготовиться к поездке в Байрейт. Поэтому я должен тотчас ехать. Мы скоро увидимся, даст Бог.

С этими словами он вышел из дома. Николай долго смотрел, как курьер уходит прочь, ведя под уздцы коня, и гадал, что могли означать слова о скором свидании. Что касается Николая, то он считал, что из этого свидания не выйдет ровным счетом ничего. Курьер был дружелюбен и любезен, но в конце вел себя с той же надменностью, что и все прочие высокородные господа из окружения сиятельного советника юстиции.

Надев плащ, он отправился в госпиталь. Он обязан доставить Магдалену в Альдорф. Таков приказ ди Тасси. Но девушка вовсе не должна выполнять этот приказ. Ди Тасси не имел над ней никакой власти.

Однако Магдалена изъявила желание непременно отправиться в Альдорф.

— Естественно, я расскажу этому господину все, что видела, — сказала она тотчас после того, как Николай передал ей сказанное курьером. — Альдорф расположен на дороге в Ансбах?

— Да, но путь очень тяжелый, — возразил Николай.

— Я поеду к нему, а потом отправлюсь дальше.

— Дальше? Но куда?

— В Страсбург. Мой дядя наверняка уже начал тревожиться по поводу моего отсутствия.

Николай вопросительно посмотрел на девушку, но если он ожидал, что она будет рассказывать дальше, то ожидания его не оправдались.

— Мне надо одеться, — сказала она. — Через час я буду готова.

Николай бросил взгляд на ее платье, которое выстиранное и отутюженное висело на стуле рядом с кроватью. Слишком легка была эта одежда для того путешествия, какое им предстояло.

— У тебя нет плаща? — спросил он. — И гамаш?

— Нет.

— Хорошо, я позабочусь об этом.

Прежде чем покинуть госпиталь, Николай попросил сестру доставить к нему девушку после того, как она приготовится. Около полудня она явилась в его дом. Николай дал ей теплые гамаши и теплую куртку с капюшоном, которая защищала от холода куда лучше, чем ее потрепанная одежда. Пока Николай раскладывал рядом с собой кожаные гамаши и меховые перчатки, которые он взял на время у соседа, девушка внимательно осматривала его комнату. Николай тайком наблюдал за ней. Внимание девушки было привлечено к пергаментным листкам с заметками Николая относительно кошачьего мора.

— Что это? — спросила она, указав рукой на один из листов.

— Картина болезни, — ответил Николай.

— Какой болезни?

— Этого я не знаю. Но эта болезнь убила всех кошек в округе.

Магдалена принялась молча разглядывать точки и линии.

— Зачем ты это делаешь? — поинтересовалась она. Николай зашнуровал кожаный ремень гамаш и ответил:

— Я делаю это, потому что считаю, что каждая болезнь имеет свой неповторимый почерк, и потому что хочу понять, почему они так внезапно возникают и так же внезапно исчезают.

— Кто?

— Болезни.

Магдалена смотрела на врача, ничего не понимая. Николай не питал иллюзий, видя, что девушка едва ли поняла хоть одно слово из того, что он ей сказал.

— В природе все рождается и возникает от противодействия сил, расширением, — пустился он в дальнейшие объяснения. — Мы не знаем точно, как это происходит в действительности и насколько верны наши представления. Но все на свете является следствием чего-то. Каждое действие имеет свою причину. Но место действия, его природа, соприкосновение сил остаются невидимыми для наших глаз. Я и пытаюсь сделать видимым это незримое.

Девушка снова принялась рассматривать рисунки.

— Но я вижу здесь только черные точки, — возразила она.

— Каждая точка обозначает животное, погибшее от эпизоотии. Эта болезнь поражала только кошек. Их уничтожил какой-то неизвестный миазм.

— Что такое миазм? — спросила Магдалена.

— Миазмы — это гнилостные испарения. Говорят, что миазмы нарушают внутреннее равновесие в наших телах и поэтому причиняют болезни. Мне, однако, кажется, что существуют миазмы, содержащие мельчайших животных, которые нападают на нас. Правда, эти мельчайшие животные, эти зверьки, невидимы нашему глазу.

Выражение лица Магдалены подсказало Николаю, что он слишком далеко зашел в своих пояснениях, девушка вряд ли могла представить себе все сказанное. Поэтому Николай решил прибегнуть к образным метафорам.

— В природе существуют дикие звери, которые рвут нас на части, когда мы встречаемся с ними. Например, волки.

Она согласно кивнула.

— Но человек сумел приручить некоторых волков и превратил их в собак, которые, напротив, защищают нас. Я полагаю, что с жизненными силами организма дело обстоит точно так же. Иногда нашим жизненным силам удается со временем приручить этих крошечных животных, точно так же как человек смог приручить пожирающего волка и сделать из него послушную и полезную собаку. Если это удается, то такое укрощение защищает нас от повторного несчастья, и когда такой же крошечный зверь еще раз нападает на наше тело, то оно оказывается устойчивым к его воздействию. Прирученные волки защищают нас от своих диких собратий. В Англии есть один врач, который думает над тем, как ввести в тело здорового человека уже прирученных мельчайших зверьков, чтобы они одарили его своей защитой.

Магдалена слушала как зачарованная. Николай был очень рад, что наконец нашелся человек, с которым он может поделиться своими мыслями.

— Моя карта призвана доказать это учение о сопротивляемости, — продолжал он. — Почему болезнь начинается внезапно, в течение нескольких недель беспощадно убивает людей, как стая голодных волков, а потом вдруг исчезает? Потому что болезни похожи на волков. Когда они сыты — они вялы и послушны. Это и изображено на карте.

— А эти крошечные зверьки? Откуда берутся они?

— Этого я не знаю, — озабоченно ответил Николай. — Мы не можем их увидеть. Они так ничтожно малы, что могут проникать сквозь наши поры, и мы не замечаем этого проникновения. Их можно распознать только по их действию, по тем разрушениям, которые они оставляют после себя в наших телах.

Лицо Магдалены омрачилось, когда Николай заговорил дальше. В своей горячности он увлекся настолько, что не заметил перемены в настроении девушки.

— Посмотри на эту картину кошачьей эпидемии. Каждая точка соответствует одному погибшему животному. Здесь очень много точек. Видишь ли ты это? Так много, как нигде в ином месте. Вот при продвижении на север число случаев понемногу уменьшается, но не так резко, как на западе, где заболеваемость обрывается внезапно и сразу. Но здесь протекает Пегниц. На этой стороне речки не было ни одного случая заболевания. Значит, миазм не смог перебраться через реку. Больше всего случаев здесь, возле дубильной мастерской, но самое странное заключается в том, что…

Магдалена ткнула пальцем в один из листов и спросила, перебив врача:

— Но эта карта рассказывает только о прошлом, не так ли?

— Да, конечно.

— Она не может предсказать будущее?

— Нет.

Она пожала плечами. Николай смотрел на девушку с растущим раздражением.

— Ты заблуждаешься, — сказала она немного погодя. — Природа — это не борьба противоположностей. Она едина. Так же как и мы — нечто единое и к тому же бесконечное.

Николай глубоко вздохнул. К чему этот разговор с безграмотной девушкой? Но ее критика раздразнила его. Он не мог отступить, ибо это было единственное святое для него убеждение.

— В природе, — объяснил он, — существуют только силы и их противодействия. Третьего не дано.

— Нет! — возразила она и спокойно посмотрела на него. — Существует Бог!

Николай замолчал, словно пораженный громом. Направление, которое принял разговор, весьма ему не понравилось. Он отвернулся и наскоро закончил приготовления к путешествию в Альдорф. Однако какой-то шорох привлек его внимание. Он обернулся и увидел, что Магдалена стоит на коленях. Сначала он подумал, что она упала от слабости, но потом понял, что девушка молится. Она стояла на коленях возле стола и, закрыв глаза, тихо произносила какие-то непонятные Николаю слова. Николай недовольно посмотрел на нее, чувствуя себя сбитым с толку ее видом и околдованным ее речами и странными манерами.

18

Пока они продвигались вперед быстрее, чем он предполагал. Снежный наст оказался крепким, небо ясным, а солнце сияло так сильно, что под двойным слоем одежды им было почти жарко. Но потом Николай понял, что имел в виду курьер, говоря о проклятой ледяной корке. Хотя дорога забирала вверх очень полого, она совершенно обледенела. Им понадобился почти час, чтобы заставить испуганную, то и дело оступавшуюся лошадь — и это несмотря на то, что они обернули тряпками копыта, — добраться до вершины возвышенности. Потом началось поле, которое они пересекли быстрой рысью, но затем им снова пришлось перейти на шаг, когда они углубились в заснеженный лес.

Девушка погрузилась в молчание, и Николай отдался своим мыслям. Чем, собственно, занимается здесь ди Тасси? Он преследует приверженцев некой странной секты, которые поджигают почтовые кареты. Каким-то образом Альдорф был связан с этой сектой. Очевидно, он финансировал этих людей. Или, напротив, он пал их жертвой? Был ли Циннлехнер агентом этих заговорщиков? Это было вполне возможно. Он медленно отравил графа и, мало того, сумел довести его до того, что тот официально передал им свое движимое и недвижимое имущество. Как у аптекаря, у него была благоприятная возможность с помощью ядовитых веществ подчинить себе графа. Он не был бы первым, кто делает своих клиентов больными, чтобы потом за большие деньги или за надежду занять теплое местечко вылечить их. Мог ли Циннлехнер подчинить себе графа с помощью вещества, о действии которого знал только он один? И не заметил ли это в конце концов Зеллинг? Не за это ли его убили?

Да, но, кроме этого, был Максимилиан и его письма из Лейпцига. Юный сын предупреждал графа о каком-то яде. И вот стали умирать люди и гореть почтовые кареты. Альдорф страдал гнилостным распадом легкого, также как и заговорщик, который застрелился у них на глазах. Не был ли прав Максимилиан? Не распространялась ли эпидемия, о которой никто ничего не знал? Даже сами ее жертвы? Лейпциг! Исходным пунктом всех несчастий должен быть Лейпциг. Но ди Тасси собирается ехать не в Лейпциг, а в Байрейт!

Когда это было возможно, Николай давал девушке ехать верхом, а когда заснеженная дорога казалась ему опасной для лошади и всадницы, он снова ссаживал ее на землю. Он поймал себя на том, что ссаживает ее с лошади и снова сажает в седло чаще, чем это было необходимо. Перспектива обнять ее тело и снять ее с лошади, прикоснуться к ее рукам, почувствовать вблизи аромат ее дыхания преисполняла его возвышенными чувствами. Один раз она оступилась и ухватилась за него, чтобы не упасть. Ее лицо оказалось так близко, что он мог бы прикоснуться к нему губами. Одно едва заметное движение… но он пересилил себя. Видимо, она почувствовала его подавленное вожделение, так как, когда он в очередной раз решил посадить ее в седло, она серьезно посмотрела на него и, отрицательно покачав головой, решительно зашагала по глубокому снегу вперед.

Было уже темно, когда они наконец смогли различить на фоне снежного ландшафта мрачное здание замка Альдорф. Чем ближе они подъезжали, тем больше виднелось на снегу лошадиных следов. Они явно были не первыми, кто сегодня отважно сражался с погодой. Когда Николай постучал в ворота, стало совсем темно. Ворота отворил Камецкий. Он окинул девушку взглядом. Она тоже посмотрела на него, но Николаю показалось, что она не узнала этого человека. Напротив, она вела себя так, словно видела Камецкого впервые, так как очень удивилась, когда он спросил, стало ли ей лучше. Видимо, из ее памяти стерлись все следы страшного события в лесу.

— Советник уже ждет вас, — сказал Камецкий, повернувшись к Николаю и беря лошадь под уздцы. — Поднимайтесь наверх. Он в библиотеке.

Пока они поспешно шли по коридорам, в которых Николай уже начал довольно уверенно ориентироваться, Магдалена спросила:

— Где хозяин замка?

Николай помедлил с ответом.

— Он умер, — сказал он наконец. — Скончался несколько дней назад.

Магдалена, казалось, была удовлетворена ответом. Она с любопытством поглядывала на голые стены, мимо которых они проходили. Картины, некогда висевшие здесь, были сняты. На каменном полу не было видно ковров. Исчезли даже люстры с потолка. Вместо них в разных местах на каменном полу стояли свечи, придававшие коридорам торжественный и одновременно зловещий вид.

— Всего неделю назад все здесь выглядело по-другому, — сказал Николай. — Семья, очевидно, спешит продать замок и вывозит обстановку.

— Какая же семья ведет себя так во время траура? — спросила Магдалена.

Николай пожат плечами.

— У меня не создалось впечатления, что в семействе Лоэнштайнов кто-то соблюдает траур, — раздраженно произнес он. — Нам сюда.

Вот и лестница, ведущая в библиотеку. Они быстро пересекли переднюю и вестибюль. Николаю показалось, что беспорядок стал еще больше. Уже здесь, в передней комнате, громоздились стопки книг и ящики с бумагами. Но Николая сегодня интересовало нечто совсем другое. Он наблюдал за Магдаленой. Что она видела здесь? Был ли вид книг хорошо ей знаком и привычен? Или подобное окружение было ей совершенно чуждо?

Взгляд Магдалены пока безучастно скользил по стоявшим здесь многочисленным предметам. Потом что-то привлекло ее внимание.

Она обнаружила картину, полотно, на котором были изображены ангелы, не пускавшие толпу людей в рай. Картина стояла на полу, небрежно прислоненная к какому-то ящику.

Она подошла к картине и стала внимательно ее разглядывать, а потом что-то прошептала.

Сначала Николай ничего не понял. Он просто не рассчитывал на то, что девушка владеет ученым языком. Но теперь в этом не было никаких сомнений. Она тихо произнесла латинскую фразу. «…mysterium patris», — вот что сказала она.

Он с любопытством взглянул на нее. Но она вообще никак на это не отреагировала. Казалось, ей было совершенно безразлично, что он о ней думал. Или это был знак? Может быть, она хотела во что-то его посвятить? Николай почувствовал, как забилось его сердце. Что-то в этой девушке было не так. Что искала она в окрестностях замка? Пройдет совсем немного времени, и ди Тасси задаст ей свои беспощадные вопросы. Было ли это бормотание знаком для него, для Николая, подспудным приглашением в сообщники? Он взял ее за руку и притянул к себе.

— Кто ты? — спросил он сдавленно. Он хотел придать своему голосу строгий, укоризненный тон, но она лишь молча посмотрела на него. Ее прекрасные глаза серьезно и спокойно смотрели на него, и он вдруг увидел, что она превосходно понимает, что с ним сейчас происходит. Он озабочен, испуган, сбит с толку.

— Берегись! — сказал он и открыл дверь библиотеки. Магдалена улыбнулась.

У входа в библиотеку стоял Хагельганц, он и впустил их. Он вел себя так же жестко, как и всегда, и взглянул на Николая и девушку с неподражаемым пренебрежением. Когда Хагельганц отошел в сторону, Николай увидел советника и двух аристократически одетых господ, сидевших за столом в конце комнаты. Кажется, они о чем-то спорили. Как бы то ни было, господа резко встали, когда в комнату вошли Николай и Магдалена.

— …пусть об этом позаботится император, мы умываем руки, — сказал один из незнакомцев, вставая.

Ди Тасси выстрелил в Николая таким взглядом, что стало ясно, что советник дорого бы дал за то, чтобы врач не услышал этих слов.

— Я все понял, — уверил собеседников ди Тасси, делая все, что в его силах, чтобы как можно скорее закончить разговор. — Прошу вашего любезного позволения проводить вас на первый этаж.

Оба господина ответили отказом и поспешно направились к выходу. В тот же миг Хагельганц встал за спинами девушки и Николая и убрал обоих с дороги основательным тычком в спину.

— Проявите почтение! — прошипел он, грубо ударил по плечам и сам первым опустился на колени. Николай и девушка испуганно повиновались и тоже упали на колени. Оба господина не обратили на это изъявление почтения ни малейшего внимания. Для них все эти люди были не более чем пыль под ногами, мимо которой можно пройти без всякого приветствия.

— Не трудитесь, мы сами знаем дорогу, — услышали они слова одного из незнакомцев. Ди Тасси остался стоять, лишь низко склонив голову.

Впервые Николай видел советника в таком неловком положении. Возможно, все дело было в том отвращении, какое питал Николай к людям такого сорта, но в этот момент он испытал по отношению к ди Тасси некое подобие теплого чувства. Видимо, это были его хозяева, возможно, представители Вартенштейга или Ашберга, недовольных ходом расследования.

Но в следующий момент эту мимолетную симпатию сдуло без следа. Советник вообще не поприветствовал его. Он просто резко повернулся на каблуках, сделал в его сторону повелительный жест, означавший, что Николай должен подойти к столу. Пока они с девушкой поднимались с колен и подходили к советнику, ди Тасси с шумом сдвинул на край стола какие-то документы. Он выглядел очень недовольным.

— Как тебя зовут? — обратился он к Магдалене.

— Ее зовут Магдалена, — ответил Николай.

— Она не может отвечать сама?

Николай умолк. Магдалена тоже не говорила ни слова. Единственное, что было слышно, — это урчание в животе Николая. Ди Тасси среагировал мгновенно.

— Хагельганц, не стойте там как столб. Принесите нам вина, хлеба, сыра, пару яблок и что вы там еще сможете найти.

После этого он обернулся к Николаю:

— Как дорога?

— Очень тяжела.

— Лед?

— Да, но не везде.

— Хорошо. Итак, кто ты? Что ты здесь делаешь?

Магдалена тем временем овладела собой. Теперь, когда ди Тасси непосредственно обратился к ней, она коротко и нерешительно рассказала, как попала в здешние места, рассказала, что оставила мужа, который бил и мучил ее, и направлялась теперь в Страсбург.

— Где живет твой муж?

— В одной деревне возле Галле.

— Откуда ты родом?

— Из Рапперсвилля.

— Из Швейцарии?

— Да, но выросла я в Страсбурге, у моего дяди. Два года назад я вышла там замуж за офицера и уехала с ним в Галле. Он бил меня и издевался надо мной. Поэтому я оставила его и решила вернуться к дяде.

Она опустила голову и тихо добавила:

— Прошу вас, не выдавайте меня. Муж не должен меня найти.

Ди Тасси на мгновение замолчал. Николай почувствовал небольшое облегчение. Вот почему она выкрасила волосы! Теперь он может умолчать о своем подозрении. Бедная девушка.

Ди Тасси пропустил это замечание мимо ушей и спросил:

— Что ты видела?

— Я подумала, что заблудилась и пропустила поворот на Ансбах. Когда я увидела всадника, то последовала за ним.

— Одного всадника, говоришь ты? Магдалена кивнула.

— А потом?

— Вскоре после этого появился второй. Но я еще не дошла до дороги.

— Они ехали вместе?

— Нет.

— Но они были знакомы и ехали в одно место?

— Этого я не знаю. Я увидела сначала одного, а потом второго, который ехал следом за ним.

— Смогла бы ты узнать их?

— Нет, они были очень далеко.

— Но могла ты различить их одежду?

— Нет, тоже нет. Я могла разглядеть только лошадей. Первая была вороная, а вторая — гнедая.

— Потом ты последовала за ними в этот непроходимый перелесок? Зачем?

— Я заблудилась и надеялась спросить у них дорогу.

Ди Тасси внимательно посмотрел на девушку, но лицо его не выдало никаких мыслей. Оно было таким, каким всегда казалось Николаю, — совершенно непроницаемым.

— Ты что-нибудь слышала, когда подошла ближе к поляне?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Ничего? Никаких криков? Никаких звуков схватки? Ты не заметила никаких признаков борьбы?

— Нет, ничего. Я видела поляну и лошадь, которая стояла на ее краю.

— Что это была за лошадь?

— Гнедая.

— Что было потом?

— Что-то лежало на земле… я подошла ближе и… потом я увидела всю эту кровь…

Ди Тасси ждал. После короткой паузы девушка продолжила:

— Это было ужасно…

Советник юстиции перебил ее:

— Тот человек был уже мертв, когда ты наткнулась на него?

Магдалена растерянно посмотрела на него.

— Надеюсь… — пробормотала она. — Каким образом… но не думаете же вы?..

— Ты видела его лицо?

Она не ответила. Ди Тасси продолжил:

— Оно еще было?

Девушка отрицательно покачала головой.

Ди Тасси на мгновение замолчал. Картина трагедии, разыгравшейся на той поляне, видимо, возникла перед его внутренним взором и заставила содрогнуться даже его.

— Была ли уже у него рана на шее? — тихо произнес он.

Магдалена кивнула. Она словно ушла в себя, с ней произошла какая-то метаморфоза, подумалось Николаю. Воспоминание сильно подействовало на нее.

— Что ты сделала потом?

— Я… сначала я не могла сдвинуться с места. Потом я медленно начала пятиться назад, так как мне было страшно повернуться к нему спиной, мне казалось, что он поднимется и… я не знаю… все было так тихо, так мирно — и вдруг такое…

— Что произошло потом?

— Сделав пару шагов, я повернулась и хотела бежать, но тут я натолкнулась на этого человека. Он был страшен. Он вдруг встал у меня на пути. Прямо передо мной.

—Кто?

— Какой-то мужчина.

— Как он выглядел?

— Не знаю. Он был… он был… голый.

Николай задержал дыхание. О чем говорит эта девушка? Ди Тасси наморщил лоб.

— Голый? — недоверчиво переспросил он. — Несмотря на холод?

— Он был совершенно голый, — настаивала на своем девушка. — Но самое ужасное было в том, что… его лицо, его грудь, все было… в крови. Даже волосы и руки, кровь была даже под мышками. Везде была кровь. И у него был… был нож.

Николай содрогнулся. Но одновременно он попытался свести все эти частности в цельную картину. Человек с ножом… могли это быть Циннлехнер? В это просто невозможно поверить. Нет, скорее это ужасное преступление совершил какой-то из его сообщников. Девушка застала его на месте кровавого злодеяния. Он заметил ее появление, спрятался и стал ждать, когда представится возможность напасть на нее. Но почему человек был голый?

— Что произошло потом? — спросил ди Тасси.

— Он пошел на меня. Я закричала. Нож… он хотел сделать со мной то же, что сделал с тем мертвецом на поляне. Он хотел вырезать у меня лицо… Я попыталась прыгнуть в сторону и убежать, но вдруг появились еще два человека. Они появились у меня за спиной. Я их вообще не заметила. Они подбежали сзади и крепко схватили меня. Потом подошел этот голый, окровавленный человек, поднес нож к моему л ицу… а потом наступила тьма.

— Мужчины, которые держали тебя, тоже были голыми? Она отрицательно покачала головой.

— Ты смогла бы опознать в лицо этого голого человека? — спросил ди Тасси.

Она снова покачала головой.

— Он был весь в крови. Он был весь вымазан ею.

— Но он схватил тебя?

— Он держал в руке нож. Я ничего не знаю, все произошло так быстро. Я кричала, пыталась вырваться, металась из стороны в сторону, молила обоих мужчин отпустить меня. Что было потом, я не знаю.

Магдалена тяжело перевела дыхание. Ди Тасси смотрел на нее со смешанным чувством уважения и удивления. Потом он посмотрел на Николая и сказал:

— Ну, лиценциат, что вы можете отсюда вывести?

Николай был сбит с толку картиной, нарисованной девушкой. Убийца был голый. Голый? Среди зимы. Но почему? Или это еще одно доказательство опасной и болезненной природы этой секты? Ее члены охотнее сносят себе черепа, чем сдаются. Когда же они убивают, то делают это в обличье дьявола — голые и залитые кровью!

Но прежде чем врач смог ответить, появился Хагельганц с едой. Пока он ставил на стол тарелки, ди Тасси поднялся и принялся расхаживать по комнате. Когда Хагельганц закончил, ди Тасси снова подошел к столу, налил вино до краев в стаканы, принесенные Хагельганцем, протянул один из них девушке и ободряюще кивнул ей. Однако она смотрела на советника без всякого выражения и не выказывала никакого желания брать стакан. Советник поставил стакан на стол, небрежным жестом предложил его Николаю и снова заговорил с девушкой:

— Ты сказала, что они ехали верхом друг за другом. Вороная лошадь впереди.

— Да, — подтвердила девушка.

— И ты не видела других лошадей?

— Нет, — сказала она.

— Но в том месте оказались еще как минимум два человека, не так ли?

Она кивнула.

— Выходит, что они заранее прятались в лесу, так?

Она пожала плечами.

— Этого я не знаю.

— А что думаете вы, Рёшлауб?

Николай ничего не ответил и украдкой посмотрел на девушку. Лицо ее было белым как мел. Ди Тасси сам ответил на свой вопрос:

— Зеллинг направлялся в лес, к определенному месту, о котором было известно Циннлехнеру, и он знал, что Зеллинг обязательно туда придет. И поэтому аптекарь направил туда своих сообщников. Это логично, правда?

Николай молча кивнул. Но думал он совсем противоположное. Логично? Что в этом деле вообще могло быть логичного?

— Зеллинг приходит на поляну, — продолжал тем временем советник. — Что он делает? Могу предположить, что он хотел взять часть денег, которые он украл у графа. Так?

Николай насторожился. Деньги! Об этом он даже не подумал. Калькбреннер утверждал, что отдавал все деньги Зеллингу, а тот, выходит, прятал их в лесу?

— И вы нашли один такой тайник? — спросил изумленный Николай.

— Нет, — ответил ди Тасси. — Не один. Мы нашли сотни таких тайников.

— Как это понять?

— Дупла. В этом перелеске бесчисленное множество дупел. Некоторые из них так хорошо скрыты, что их вообще почти невозможно обнаружить. То дупло было так хорошо скрыто от глаз, что мы ни за что не нашли бы его, если бы к нему не вели следы. Но дупло оказалось пустым.

Николай посмотрел на Магдалену, но она отвела взгляд.

— Значит, Циннлехнер знал и то, что деньги находятся где-то вблизи той поляны, но не знал точно где, — закончил Николай мысль ди Тасси.

— Именно так, — ответил тот. — Зеллинг выходит на поляну, идет к тайнику, думает, что его никто не видит, и берет деньги. В этот момент на него нападают сообщники Циннлехнера. Они вступают с ним в схватку и одолевают его. Появляется Циннлехнер и перерезает камердинеру горло. Но зачем он рубит его дальше столь варварским образом?

Вопрос был задан Магдалене. Да, она присутствовала при этом. Но как может она это объяснить?

— Я… этого я не знаю, — тихо ответила она.

— Но ты же видела их лица, не так ли? Лица сообщников.

Она кивнула.

Ди Тасси покачал головой.

— Я не могу этого понять. Они убивают Зеллинга, отрубают ему руки, срезают лицо, очевидно, для того, чтобы скрыть следы преступления, но оставляют в живых тебя. Как это непредусмотрительно и неосторожно.

— Почему вы с ней так разговариваете? — сердито спросил его Николай.

Лицо ди Тасси снова приобрело жесткое и отчужденное выражение.

— Я говорю то, что считаю нужным, — резко произнес он. Магдалена смотрела в пол. Николай видел, что лицо ее стало пепельно-серым.

— Разве вы не видите, как мучительны для нее эти переживания? Разве вы не помните, в каком состоянии мы нашли ее?

Советник юстиции снова сел за стол.

— Смотри мне в глаза, — приказал он.

Магдалена медленно подняла голову. На лбу ее выступил пот. Николай затаил дыхание. Зачем он ее так мучает? Что она сделала? Что за человек этот ди Тасси?

Советник юстиции долго смотрел на девушку. Потом черты его лица смягчились. Он поднялся, подвинул тарелку с нарезанными яблоками Магдалене и сказал:

— Ешь!

С этими словами он встал и вышел из библиотеки.

19

Глядя в окно, Николай рассматривал видневшийся напротив фасад замка. Окна третьего этажа были ярко освещены. Графы Вартенштейг и Ашберг все еще вкушали ужин. Подумать только, они лично прибыли в Альдорф, чтобы проверить состояние дел и долги имения, ими унаследованного. Слуги, которых господа привезли с собой, ждали в передней. Для Николая это был взгляд на чуждый, далекий мир. Мир власти и богатства. Ди Тасси никогда не позволит себе пообедать в его, Николая, обществе, и это показывало, какая пропасть их разделяет. Мнимая близость была обманчива и вводила в заблуждение. С равным успехом можно созерцать луну на небе. Правда, луна уже закатилась за горизонт, отправившись на ночлег.

Магдалену увела с собой камеристка Вартеиштейга. Служанка могла бы производить и лучшее впечатление. Советнику юстиции не следовало бы так быстро привлекать к допросу несчастную девушку. Правда, она видела своими глазами двух заговорщиков, а это могло принести советнику большую пользу. Николай был склонен думать, что ди Тасси будет держать девушку при себе до тех пор, пока не продвинется в своем расследовании хотя бы еще на один шаг. Слишком ценен для него такой свидетель. Он возьмет ее с собой в следующую засаду. Было совершенно ясно, куда именно: в Байрейт.

Он нервничал, наблюдая блестящее общество в окнах напротив. Он должен принять решение. Но при этом он все более отчетливо понимал, что, по существу, выбора у него нет. У него не было опыта в сердечных муках. Думать сердцем — это совсем не то, что думать головой. Он привык решать противоречивые задачи ума, которые приводили к более высоким истинам, с высоты которых не были больше видны мелкие противоречия. Но противоречия, которые терзали теперь его сердце, не выводили к небесным истинам — они, напротив, погружали его в глубокую бездну. Эти противоречия не касались внешнего мира, они касались его самого. И это причиняло ему неприятное чувство и заставляло страдать.

Сверх того, допрос, при котором он присутствовал, очень сильно смутил его во многих отношениях. Манера поведения ди Тасси была отталкивающей. Он проявил холодность в чувствах и непредсказуемость в поступках. Что делать, к нему прилипла вся грязь княжеских дворов, пока он делал свою карьеру, это неизбежно, хотя это была заслуживавшая доверия, хорошо знакомая грязь. Запах этой грязи был отвратителен, но на нее можно было положиться, какую бы ненависть и отвращение она ни вызывала.

Напротив, Магдалена оставалась для него полнейшей загадкой. Более того, в ней было что-то зловещее. Совершенно очевидно, что она испытывала страх перед ди Тасси. Да и кто бы не испугался на ее месте? Но одновременно она, казалось, о чем-то напряженно раздумывала. Почему от нее исходит такая сила? Или он только вообразил себе это, так как она околдовала его?

В конце длинного коридора возникла какая-то тень, принявшая постепенно облик Фойсткинга. Слава Богу, что не Хагельганц, подумалось Николаю. Из всех сотрудников ди Тасси самым приятным ему казался именно Фойсткинг. Но прежде чем молодой человек приблизился, открылась дверь библиотеки. На пороге стоял Камецкий. Николай продолжал ждать, когда подойдет Фойсткинг.

— Лиценциат, — произнес Камецкий и коротко кивнул. Откуда в этих людях такая приверженность к титулам и званиям?

Ди Тасси, скрестив руки на груди, стоял перед камином и смотрел, как они входят в библиотеку. Хагельганц сидел за столом и приводил в порядок какие-то бумаги. Подойдя ближе, Николай увидел, что это в основном были карты. Рядом со столом стоял диковинный аппарат, который Николай уже один раз видел. Это был тот самый аппарат, с помощью которого ди Тасси расшифровал фрагменты сожженного письма Максимилиана. Как это ни странно, но Николай испытал какое-то странное волнение. Может быть, Альдорф принимал своих сообщников точно так же, как сейчас их принимает ди Тасси? Не стоял ли старый граф всего несколько недель назад на том же месте, где сейчас стоит советник юстиции, и не разрабатывал ли планы, которые теперь должен раскрыть и расстроить ди Тасси? Не сидели ли здесь, вокруг стола, внимательно слушая Альдорфа, Зеллинг, Циннлехнер и Калькбреннер? Или только один из них? Остерегались ли они друг друга, будучи тем не менее посвященными в одну и ту же тайну?

Ди Тасси заговорил, не дожидаясь, когда вошедшие сели на свои места:

— Господа, ситуация изменилась. Хагельганц, прошу вас. Хагельганц развернул одну из карт, лежавших на столе, и поднял ее. Николай увидел хитросплетение линий и точек. Это были схемы почтовых маршрутов южной Германии. Была видна добрая дюжина крестиков, нанесенных в разных местах карты. Очевидно, ди Тасси основательно изучил метод Николая и применил его для решения своих задач.

— Здесь обозначены места нападений, о которых мы знаем к настоящему моменту, — сказал ди Тасси. — Надо допустить, что и в других районах, где не было столь сильного, как здесь, снегопада, произошли подобные случаи. Пока мы точно этого не знаем, так как некоторые наши курьеры задерживаются из-за непогоды. Но в любом случае нам уже есть за что зацепиться, так как одна деталь сама бросается в глаза.

Ди Тасси поднял руку, и Хагельганц выбрал другую карту. Это была карта Германии. На ней также были нанесены места странных нападений.

— Рисунок преступления понятен, — сказал ди Тасси. — Все затронутые до сих пор маршруты находятся в южной Германии, почти исключительно в католических районах. Как бы то ни было, но к северу от Франкфурта или Кобурга подобных случаев до сих пор не было. Отсюда позволительно сделать вывод, что наше предположение верно. Речь идет о деятельности антикатолических сил. И сила эта имеет название — иллюминаты.

Он замолчал. Слово имело какой-то зловещий отзвук. Ди Тасси сознательно дал этому отзвуку повисеть в комнате как знак темной невидимой угрозы.

— Из перехваченных писем нам известно, что на протяжении нескольких лет в Германии действуют различные тайные общества. Их разрушительная работа рассчитана на десятилетия. Они действуют тайно, изредка наносят удары, потом прячутся и ждут, когда представится следующая возможность; они пробираются в самые священные учреждения и постепенно изнутри подтачивают мировой порядок. Нет никаких писем, указаний и планов, проливающих свет на действия этих обществ, нет ничего, что подтверждало бы этот принцип, этот способ действий. Речь идет только о том, чтобы устраивать и инсценировать таинственные события и необъяснимые случаи, которые бы приводили людей в беспокойство и смущали их покой, внушая неуверенность. Это должно посеять в народе страх, внушить ему, что наступает, и наступает неотвратимо, новый, лучший миропорядок, который никто и ничто не сможет остановить. Это новая, невиданная доселе форма переворота, неизвестный до сих пор способ подрыва государственного устройства.

Николай слушал с большим интересом. Тайные общества, которые хотят захватить Германскую империю? Вот в чем, оказывается, дело!

— Вы понимаете, о чем я говорю. В течение многих лет мы наблюдаем за развитием тайных обществ, которые проникли сюда из Англии и распространились по Германии с быстротой лесного пожара. Говорят, что большинство их безвредны. Речь идет о просветительских обществах, дискуссионных клубах и ложах вольных каменщиков, которые начертали на своих знаменах благородные лозунги. Но это лишь обманчивый фасад. Нет ничего более разрушительного для наших земель, чем чума этих тайных обществ. Это плесень и гниль в самых основах нашего государства.

Советник юстиции пододвинул к себе одну из бумаг и продолжил:

— Эти группы пользуются большим успехом, прежде всего — среди студентов. Эти группы используют общую неуверенность и растерянность, каковая возникла в умах и душах людей после почти сорокалетнего существования пагубных просветительских учений. Там, где раньше царила вера, ныне утвердилось сомнение. Там, где раньше были покорность и послушание, теперь гнездится дух противоречия. Но самое худшее заключается в том, что одному из этих тайных обществ удалось вовлечь в свои ряды гарантов естественного устройства мира. Теперь даже некоторые князья придерживаются разрушительных и вредоносных идей, какие исповедуют эти люди.

Ди Тасси снова сделал паузу, чтобы придать своим словам большую весомость. Потом он снова заговорил.

— Эти иллюминаты — и в том нет никакого сомнения — самая опасная из всех групп. Пока мы не знаем, как они сумели привлечь на свою сторону графа Альдорфа. Но он, и это совершенно очевидно, передал в их кассу огромные денежные суммы, которые помогут им вести разрушительную работу не только здесь, но и во всех землях империи.

Он взял со стола пачку писем и поднял ее над головой.

— Господа, опасность угрожает нам со всех сторон. Иллюминаты проникли во все дворы, ими могут оказаться все — от лакея до коммерции советника, от конюха до финансового чиновника, от придворного советника до служащих канцелярии. Так зараза поднимается снизу и исподволь и постепенно добирается до головы. Надо ли мне называть имена князей, которые прячутся в перехваченных нами письмах под вымышленными именами? Надо ли мне рассказывать вам, как часто они устраивают тайные встречи, проводят тайные ритуалы и празднества и даже пользуются тайным языком, чтобы у доверчивых людей, которые воображают себя их друзьями и союзниками, неприметно выпытывать важные сведения? Распадаются даже сословные традиции. В ложах встречаются ремесленник, благородный офицер и буржуазный бумагомаратель. В их круг вхожи уже женщины. Вы можете мне не верить. Я и сам раньше в это не верил. Враги среди нас. Все перевернулось с ног на голову. Наши властители предали нас тем стихиям, которые разложат и нас, и их самих. Теперь вы спросите меня, как такое стало возможным? Мы знаем, что незрелые народы ополчаются против своих властителей. Совсем недавно британский народ в колониях предал своего короля. Но как возможно противоположное? Как может князь, властитель, предать свой народ? Ответ прост. Раньше князья мирились с тем, чтобы их боялись, думая этим укрепить авторитет своей власти. Но как обстоит дело сегодня? Сегодня они хотят, чтобы их любили! Они хотят служить, а не повелевать. Какое заблуждение, скажете вы. Но это так. Но как может отец служить своим детям, Бог — людям, князь — своему народу, если он не повелевает, а рабски заискивает в стремлении обрести любовь тех людей, которых он должен направлять и воспитывать? Разве это не самое дьявольское из всех мыслимых предательств? По счастью, пока очень немногочисленны те, кто пал жертвой этих фатальных заблуждений. Но с каждым днем этих людей становится больше. Самые сокровенные основы нашего мира подвергаются разложению. И в этом месте тоже. — Он поднял руку и широким жестом обвел библиотеку. — В этом месте готовили яд, который должен был способствовать этому разложению, яд, вызывающий болезнь, делающую человека слабым и податливым.

Николай слушал ди Тасси как зачарованный. Снова яд? Что за сведения лежали теперь на столе ди Тасси? Сведения о князьях, поддавшихся слабости? О князьях, вошедших в тайные общества и скрытно готовивших революцию? Он взглянул на карту, где были видны обозначенные места известных нападений. Эта карта была так похожа на карту с его собственными эпидемиологическими изысканиями, что он не мог не смотреть на поджоги карет как на некую своеобразную эпизоотию. Но какая «болезнь» крылась за этим обозначением? Фактически все выглядело так, словно от Нюрнберга по стране распространялись миазмы какой-то страшной заразы, покрывшей сетью мелких точек карту, но не образовавшую никакого отчетливого рисунка, который можно было бы увязать с какой-то схемой. Обозначения имели, однако, все признаки начинающейся эпидемии. Образный язык ди Тасси еще больше укрепил в голове Николая эту связь\ «Разложение», «внутренний распад», «яд». Он и говорил почти как врач, описывающий картину разрушения больного организма. Но Николай не пошел дальше в своих рассуждениях. Ему нельзя позволить ослепить себя. Похож только метод. Но не явления. Кареты поджигают люди, а не болезнетворные невидимые существа. Он снова обратил внимание на советника, который между тем продолжал говорить.

— Мы выследим иллюминатов и обезвредим их. Это наша задача. Мы охотимся не только за деньгами, которые они украли, или за разбойниками, которых они оплачивают этими деньгами, чтобы положить конец их грязным деяниям. Мы должны добраться до головы. Но вы видели, с какими людьми нам приходится иметь дело. Однако нет! Вы не видели и не могли видеть самого главного. Организация этой шайки настолько таинственна, что ни одного, ни малейшего следа не должно оставаться на месте их преступлений, следа, по которому можно было бы опознать члена организации. Тот, кто вступил в их ряды, теряет всякое право на нормальную жизнь. Пути назад нет. Тот же, кто отважится покинуть организацию, будет беспощадно уничтожен. Секта убивает своих собственных членов и так ужасно уродует свои жертвы, что они становятся неузнаваемыми. Вы видели труп Зеллинга без лица, с отрубленными руками. Вспомните, как несколько дней назад, когда мы преследовали в лесу одного из этих безумцев, он при угрозе быть схваченным снес себе голову двойным зарядом, только лишь для того, чтобы никто не смог опознать его. Есть ли у этих людей семьи? Друзья? Братья и сестры? Этого мы не знаем. Они уничтожают себя бесследно. Это предостережение, нас предупреждают о том, с чем мы столкнемся, когда в другой раз схватим следующего из них. Но мы одержим победу, обещаю вам это.

Ди Тасси вызывающе огляделся, но никто не думал ему возражать. У Николая возникло множество вопросов, но он тоже промолчал. Он подождет. Очевидно, скоро они узнают что-то еще. Действительно, ди Тасси сделал знак Хагельганцу, и тот протянул ему какой-то предмет. Он выглядел как кожаный сверток размером с кулак. Это был… о Боже, желудок мертвеца.

— Хитрость и коварство этих людей не знает границ. Но это не остановит нас. Чем решительнее они будут нападать, тем с большей решимостью мы им ответим. Вы видите результат нашей решимости. Мы вырвали у гнусного иллюмината его тайну.

Он отложил в сторону отвратительный предмет и показал собравшимся остатки бумаги, которые были найдены в желудке. Как удалось ди Тасси это сделать? Должно быть, один из его сотрудников талантливый аптекарь или резчик. На клочках, которые советник один за другим брал со стола, трудно было что-либо рассмотреть, но отдельные буквы и обрывки фраз вполне поддавались расшифровке. Камецкий и Фойсткинг наклонились вперед, чтобы лучше видеть, и Николай тоже вознамерился приблизиться к находке, но ди Тасси отложил остатки проглоченных листков в сторону и вместо этого показал собравшимся другой документ, в котором были приведены результаты расшифровки. Хагельганц гордо обвел всех взглядом, покади Тасси вслух читал обрывки слов и фраз. Вероятно, Хагельганц был одаренным препаратором.

— Вы видите, опять все то же самое. Здесь мы видим список вымышленных имен. Аякс, Спартак, Ариан, Катон, Цельс. Кроме того, здесь названы некоторые населенные пункты. Вот здесь написано: Афины. Дальше есть еще один фрагмент …зерум. Из других перехваченных нами писем мы знаем, что речь идет об Эрзеруме. Но вот самая богатая находка, господа.

Выгоревшее полено в камине осело, и библиотека на несколько мгновений наполнилась треском и шипением. Это был случайный, но впечатляющий эффект, сыгравший на руку ди Тасси. Николай сгорал от нетерпения, ожидая, когда советник на его глазах раскроет еще одну тайну. Даже другие напряженно слушали ди Тасси, хотя большая часть того, о чем он говорил, была им хорошо известна, и все это делалось только ради обобщения и подведения итогов. Это была одна из тех конференций, которые ди Тасси проводил перед каждым значительным заданием. Оставалось только надеяться, что следующее предприятие окажется не таким кровавым.

Ди Тасси подчеркнул одно слово в листке. Sanspareil. Николай несколько раз прочел его. Но кроме немецкого соответствия, ничто не приходило ему на ум. Несравненный?

— Нет ничего удивительного, что этот документ надо было защитить даже ценой собственной жизни, — торжественно провозгласил ди Тасси. — Он впервые содержит конкретное указание на вовлеченного в организацию князя. И этот князь не кто-нибудь. Видит Бог, нет.

Он перевел дыхание, прежде чем продолжить.

— Но я не стану больше мучить вас загадками. Мы видим здесь доказательство того, что маркграф Христиан Фридрих Карл Александр фон Ансбах унд Байрейт устроил для иллюминатов убежище в своем саду камней Санпарейль и тем самым предоставил в их распоряжение опорный пункт для их преступных нападений.

В помещении наступила мертвая тишина. Николай затаил дыхание. Что сказал сейчас советник юстиции? Маркграф Александр — иллюминат?

— Само собой разумеется, — продолжал между тем ди Тасси, — что мы так же мало можем привлечь к ответу маркграфа, как несколько недель назад прямо обвинить в преступлениях графа Альдорфа. Прежде всего нам нужны доказательства, мы должны найти и предъявить их.

Только теперь Николай полностью осознал взаимосвязь, о которой говорил ди Тасси. Некоторые князья Германской империи вольно или невольно сотрудничали с этими иллюминатами. Но выступить против владетельных особ было не так просто. С графа Альдорфа удалось сорвать маску, но этот человек умер. И все его деньги перетекли тайному обществу. Но маркграф фон Ансбах был еще жив.

— Пока у нас нет конкретного повода, — объяснял ди Тасси, — кроме одного слова, которое мы извлекли из тела некоего иллюмината и которое изобличает маркграфа. Санпарейль. Этот уединенный сад камней, очевидно, скрывает доказательства и улики преступной деятельности этой группы. Возможно, что там намечалось собрание, на которое и направлялся покончивший с собой иллюминат. Мы не знаем этого доподлинно, но непонятные до сих пор кодовые слова из других посланий и донесений, которые нам удалось перехватить, вполне могут говорить именно об этом. Маркграф не должен догадываться, что мы о нем уже знаем. Мы должны действовать втайне. Здесь мы можем воспользоваться одним обстоятельством, которое послужит нашему благу, — непогодой. В эти зимние месяцы Эрмитаж обычно пустует. Там живут только кастелян и жители окрестных деревень. И, как я предполагаю, те люди, которых мы ищем. Мы обыщем этот уединенный зимний сад без ведома маркграфа. Я послал в Эрмитаж своих лазутчиков, которые подготовят все необходимое для нашей работы. Будет вестись постоянное наблюдение за окрестностями сада. Мы будем знать обо всех передвижениях в саду и на этот раз ударим неожиданно, так что эффект внезапности будет на нашей стороне. Хагельганц покажет вам план зданий, который вы должны будете хорошо запомнить. Думаю, нас ожидает там неплохой улов. Во всяком случае, это будет первый раз, когда мы сможем ударить по врагу с совершенно неожиданного направления.

Николай почувствовал шум в ушах. В какую авантюру он ввязался? Ди Тасси хочет тайно обыскать увеселительный сад маркграфа Александра фон Ансбаха унд Байрейта! Тайно и без разрешения! Маркграф Александр — это не первый встречный! Это двоюродный брат прусского короля, великого Фридриха, одного из самых могущественных королей империи. Ди Тасси лишился разума? И он, Николай, должен будет при этом присутствовать? И Магдалена! — вдруг пронзила его неожиданная мысль. Ди Тасси, вне всякого сомнения, возьмет девушку с собой. Она — единственный свидетель, бывший в его распоряжении. Она, и только она, может опознать преступников. Ди Тасси хочет подвергнуть их всех смертельной опасности!

Внезапно присутствующие поднялись. Николай растерянно огляделся. Собрание окончилось? Но в этот момент он встретил взгляд ди Тасси.

— Лиценциат, я попрошу вас задержаться на несколько минут.

Он остался сидеть. Другие разобрали документы, которые дал им Хагельганц, и поспешно покинули помещение. Вышел и сам Хагельганц.

Ди Тасси подождал, когда за ними закроется дверь.

— Я полагаю, что могу рассчитывать на вас, — сказал он затем.

— Вы… не можете этого сделать, — неуверенно ответил Николай.

— Чего я не смогу сделать?

— Я говорю о девушке. Вы не должны подвергать ее столь великой опасности.

Ди Тасси пожал плечами.

— У меня нет выбора. Она видела этих двоих. Я должен взять ее с собой, хотя бы на время.

— Но все это дело в высшей степени… рискованно. Маркграф может арестовать нас, обвинить в государственной измене и повесить.

— Он ничего не узнает до тех пор, пока петля не затянется на его собственной шее.

— А если предприятие не удастся? Если ваши замыслы откроются?

— Этого не случится.

Николай почувствовал, что ди Тасси начинает проявлять недовольство. Взгляд советника стал ледяным, и он нетерпеливо забарабанил пальцами по столу.

— Ничего такого не случится, — резко повторил он, — и дело это решенное. И вы тоже будете сопровождать нас. Мне нужна ваша помощь. Поэтому я и хочу поговорить с вами.

Николай молчал. Должен ли он просить и умолять? Но этого человека не переубедить никакими мольбами.

— Яд, — произнес ди Тасси. — Вы не догадываетесь о том, что это может быть за яд?

Врач растерянно поднял глаза. Какой еще проклятый яд ищет этот человек?

— Не существует никакого яда, — угрюмо ответил Николай. — Вы заблуждаетесь. Мои карты отображают действие мельчайших болезнетворных существ, а ваши карты отображают действия людей. Людей, у которых есть воля, людей, которые обладают волей. Нет никакого яда. И я не могу искать яд, которого не существует.

Ди Тасси печально посмотрел на него.

— Вы просто ничего не понимаете, — вздохнув, произнес он. — Рёшлауб, господи, все, о чем я сегодня вечером рассказывал, есть не что иное, как поверхность всех этих событий. Скажите же мне, ради Бога, как этим людям удалось сделать наших князей такими слабыми и больными, что они пали жертвами этой разрушительной ереси? Вы же читали письма Максимилиана. Даже он пишет о каком-то яде. Он невидим, каким-то неизвестным пока образом он незаметно проникает в тело и приводит к образованию… как вы назвали это?

— Абсцесса, — ответил Николаи.

— Да, абсцесса, — задумчиво произнес ди Тасси. — Но вы как-то еще называли это состояние.

Николай кивнул.

— Эту болезнь также называют ностальгией, тоской по родине.

— Да. Напрасное стремление, которое остается невоплощенным и приводит к этим разрастаниям, от коих тело постепенно умирает. Напрасное стремление — это именно то, что поразило этих соблазненных иллюминатами князей. Напрасное стремление к любви, признанию, защищенности от подданных. Я убежден, что им давали яд, духовный яд, который приводил в движение именно эти процессы, заставлявшие владетельных особ предоставлять иллюминатам убежище, способствовать им, поддерживать их, а потом, когда приближалась неизбежная смерть, отдавать все свое имущество на службу этому преступному обществу.

Ди Тасси встал и подошел вплотную к Николаю. Он склонился к его лицу и произнес:

— Лиценциат, найдите мне этот яд. Помогите нам, иначе мы все погибнем.

— Но… я не могу, я не знаю, как это сделать.

— Нет вы можете. Я уверен в этом. Вам надо только захотеть. Соберите все ваши знания. Комбинируйте и сопоставляйте. Это должно быть вещество, которое отравляет и тех, кто просто имеет с ним дело, и тех, кто готовит его. Абсцессом легкого страдал и мертвый иллюминат. Никто не исследовал тело Максимилиана. Никто не вскрывал тела жены и дочери Альдорфа. Но они страдали теми же симптомами, что и Альдорф. Они все задохнулись. Оглянитесь вокруг себя. Вы видели, в каком состоянии изначально находилась эта библиотека, как она выглядела, и, должно быть, вы обратили внимание, что здесь было собрано нечто иное, нежели сухое и пыльное книжное знание. Здесь была алхимическая лаборатория. Здесь пахло не книжными переплетами и старой бумагой. Нет, здесь до сих пор из всех щелей несет сгоревшей серой. Лиценциат, эти иллюминаты имеют в своем распоряжении некое средство, которого мы не знаем и которое дает им возможность отравлять наших князей. Я не знаю, как они это сделали. Но вы должны мне помочь и отыскать это средство. Может быть, мы найдем его в Санпарейле. Где-то же они должны его изготовлять. Вы должны поехать с нами. Больше я ничего от вас не хочу. Но вы не можете отказать мне в этом требовании.

Николай чувствовал, что петля затянулась. Он понял, что при всем желании уже не сможет выбраться из этого дела.

— Хорошо, — сказал он и прибег к последнему средству. — Но только при одном условии.

— И какое это условие?

— Я хочу увидеть документы. Бумаги Альдорфа. Его заметки. Записи его опытов. Его письма. Все.

Ди Тасси ответил не сразу. Скорчив подозрительную мину, он внимательно посмотрел на врача так, как сегодня днем смотрел на девушку.

— Согласен, — сказал он наконец. — У меня есть здесь дела до завтрашнего дня. Потом вы получите все, что вам нужно.

— Нет, — возразил Николай. — Не то, что мне нужно, а все, что здесь есть. Я должен получить доступ ко всем документам в передней, здесь, в библиотеке, и в помещении за камином. Ко всему.

Ди Тасси кивнул.

— С завтрашнего дня у вас здесь будут полностью развязаны руки. Найдите яд. Это все, что я от вас хочу.

Вот оно, снова. Шум в ушах. Теперь пути назад нет. Но теперь это было волнение от того, что он получит доступ к архиву Альдорфа, а это была перспектива. Внезапно он ощутил, что его буквально переполняют впечатления последних дней. Он видел свои эпидемиологические карты и карты с почтовыми маршрутами, на которые ди Тасси наносил места странных нападений. Был желтоватый гнойный мешок в грудной полости мертвого иллюмината. Письмо Максимилиана. Его тщетное предостережение из Лейпцига! Неужели ди Тасси прав? Не скрывают ли в этом замке своеобразный яд?

Ну хорошо. Он примет участие в этой тайной операции против маркграфа. От одной этой мысли сердце его едва не остановилось. Но потом оно снова бодро и сильно застучало, потому что на смену первой пришла другая мысль.

О Магдалене.

20

На следующий день не кто иной, как Камецкий, объявил ему, что ди Тасси освободил библиотеку и теперь Николай может работать там до вечера. Врач испытал своеобразное чувство, вдруг осознав, что может один быть в этом помещении. Он несколько раз прошелся из конца в конец длинной библиотеки, с любопытством всматриваясь в предметы обстановки. В течение первого получаса он вообще не мог решить, с чего начать поиски. Может быть, с многочисленных стеклянных флакончиков, в которых, если верить надписям, хранились порошок магнезии, экстракт ревеня, сера, жостер и другие отлично известные ему субстанции? Или, быть может, с неподписанных емкостей, в которых находились разноцветные экстракты? Он открыл один из таких флаконов и осторожно понюхал содержимое. Но вещество было лишено запаха. Еа геlatenter in corpusinducta. Такой способ распространения приписал ядовитой субстанции Максимилиан. Неведомым и неуправляемым способом проникает она в тело. Николай, задумавшись, двинулся дальше. Какой орган при этом поражается? Очевидно, легкие. Легкие и плевра. Может быть, это вещество вдыхают? Значит, это порошок? Тончайшая пыль без вкуса и запаха, которую можно распылить в воздухе так, что жертва не будет ни о чем догадываться? Но это должно быть вещество настолько летучее, что от него не всегда могут защититься даже те, кто применяет его. Кроме того, это вещество не одинаково быстро действует на людей, оно может отравлять человека месяцами или даже годами, как Максимилиана, а может действовать и быстро, как это случилось с Софией или предположительно с женой графа Альдорфа Агнесс. Или графиня умерла вовсе не от этого яда?

Николай тихо ругался, осматривая заднюю комнату, в которую ди Тасси собрал всю корреспонденцию графа. У Николая было слишком мало исходных данных для того, чтобы составить окончательное суждение. Достоверно он наблюдал абсцесс только один раз. В остальных случаях это были лишь предположения. Диагноз абсцесса у графа Альдорфа он поставил только perpercussionem.

Корреспонденция была громадной, половина была написана по-французски, половина по-латыни, как установил Николай при беглом осмотре. Главную тему составляли теологические вопросы. Приобщение святых тайн. Чудо пота, выступающего на поверхности каменного изваяния Сицилианской Мадонны. Потом он нашел описание рассечения пресноводного полипа и различные попытки объяснения того удивительного факта, что это существо способно самостоятельно отращивать заново отсеченные от его тела члены. Эти объяснения заканчивались рассуждениями о воскресении из мертвых. Seinpiterno atque desperato dolore afficiuntur et necessario moriuntur. Вечное неисцелимое страдание до неизбежно наступающей смерти. Так было написано в сохранившемся фрагменте письма Максимилиана. Но почему было уничтожено именно это письмо? Если это такой опасный яд, то почему о нем никто не должен был узнать? Действительно ли ди Тасси верно взял след? На самом ли деле использовали эти иллюминаты яд в качестве оружия? Даже они сами становились его жертвами. Годится ли такой опасный для самих отравителей яд на роль оружия? Он уселся на деревянную скамью и принялся размышлять. Было совершенно немыслимо обследовать всю эту огромную библиотеку. Ди Тасси и его люди занимались этим много дней и ночей, но ничего не нашли. Эта секта, кто бы ни скрывался под этим обозначением, не оставляла следов. Но если так, то можно исходить из того, что… ну конечно же!

Теперь ему стало ясно, что именно показалось ему столь особенным в библиотеке, когда он впервые вошел в нее. Полнейший беспорядок! Он сразу показался ему поддельным и неестественным. Запах жженой серы, разбросанные повсюду исписанные листки и книги. Весь этот беспорядок и путаница были хорошо продуманы. Николай не мог понять, почему ему в голову пришло это подозрение, но он уже не мог от него отделаться. Все выглядело так, словно здесь специально оставили следы с одной целью — запутать преследователей и сбить их с верного пути. Истинные следы были сожжены. Письмо Максимилиана. Оно, должно быть, имело самое большое значение.

Николай поднялся и поискал в стопках корреспонденции остальные письма Максимилиана. Он начал поиск с того угла, в котором стояла удивительная световая машина ди Тасси. Но в разложенных справа и слева от машины кипах бумаг не было ни писем, ни того зажатого между стеклянными пластинками обугленного листка, который показал ему советник неделю назад. Николай поискал под столами, открыл один из стоявших там ящиков, порылся в лежавших в нем бумагах в надежде наткнуться на следы писем сына Альдорфа. Но и эта попытка оказалась бесплодной.

Он вернулся в главное помещение библиотеки и продолжил поиск там. Некоторое время он потратил на осмотр сокровищ, которые попались ему под руку. Ценные медицинские книги, трактаты по астрономии, географии, физике, многие из них были не переплетены, а представляли собой просто кипы не сшитых между собой листов. Было видно, что трактаты эти внимательно изучали. Но нигде не было фрагментов писем Максимилиана. Может быть, они хранились отдельно? Случайно ли, что не хватало именно их?

Он попытался вспомнить содержание письма.

Свет. В письме речь шла о свете. Ди Тасси, запуская в действие машину, тоже говорил о свете. «Со светом возможно все, — сказал он тогда. — Надо только направить его туда, где его не хватает».

Потом он показал ему куски текста. Некоторые выдержки Николай до сих пор видел своим мысленным взором. Sapientiaestsororlucis…horrorluciferorum. Мудрость — сестра света… страх luciferorum? Далее шло перечисление римских цифр и то странное описание действия какой-то субстанции: …non modo animum gravвt, sed etiamfontein vitae estinguit… вещество, которое не только отягощает дух, но и иссушает источник жизни. Sororlucis. Horror luciferorum.

Страх… luciferorum? Что значит luciferorum? Что общего имеет свет с дьяволом? Или лучше сказать — с дьяволами. Люцифер — это нечто единичное, единственное в своем роде. Но схожесть слов заставила его насторожиться. Люцифер, падший ангел, воплощение абсолютного зла, был, однако, светоносцем, наказанным Богом Прометеем, который похитил для людей огонь!

Огонь! Где же она, та картина? Он быстро скользнул взглядом по стенам. Потом он увидел ее. Пока он шел к картине, ему бросилось в глаза еще кое-что. Видимо, ди Тасси тоже внимательно рассматривал полотно, так как оно стояло не в передней, как вчера, а снова висело на стене, между обоими окнами, выходившим на кладбище. Первым делом взгляд Николая упал на надпись, украшавшую огненный меч ангела. In te ipsum redi. Загляни в себя. Смертный приговор Зеллингу. Очевидно, это также смертоносное предостережение всем, кто осмелится приблизиться к секте. Но не говорит ли эта картина еще о чем-то? Не говорит ли она о том, что нет возврата в рай для тех, кто был из него изгнан? Это был тот самый огонь, огненный меч ангела, который уничтожит всякого, кто приблизится к вратам рая. Он внимательно всмотрелся в людей, которых гнали перед собой изображенные на картине разгневанные ангелы. Все люди бежали в неописуемом ужасе, но, выворачивая шеи, они все же смотрели в сторону желанных ворот, которые охраняли от них свирепые стражи. Грубое, но образное представление той цены, которую должны платить люди за обретение огня — утраты способности смотреть в будущее. Да, Николай уже давно перестал задумываться о глубоком смысле легенды о Люцифере. Да, будь у людей дар заглядывать в будущее, а не тонуть в суете настоящего мгновения, что они делали, обретая огонь, то стали бы они вообще принимать этот дар? С уверенностью можно сказать, что нет, ибо они были бы в состоянии предвидеть следствия! Коварный Люцифер знал, что делал. На картине был представлен тот самый момент, когда люди вдруг осознали ту непомерно высокую цену, которую им придется платить за дар огня. Эта цена — проклятие, обрекавшее людей смотреть назад, в прошлое, на огонь, который беспощадно гнал их вперед. И никогда не познают люди, к какой пропасти влечет их, ибо не смогут они смотреть вперед, променяв будущее на огонь.

Будущее! Он вспомнил свой разговор с Магдаленой. Его труд будет напрасным, если он будет понимать только прошлое, сказала она ему. Очевидно, она знала эту картину, или ей настолько хорошо была знакома ее символика, что она с первого взгляда узнала ее… mysterium patris, пробормотала она. Тайна отца? Только теперь его пронзило подозрение. Не принадлежит ли она сама к этой секте? Не была ли и она иллюминаткой, тайным агентом заговорщиков?

Он отошел от картины и почувствовал, что по его спине стекает струйка пота. Не был ли прав ди Тасси, заподозрив ее? Случайно ли попала Магдалена в тот лес? Почему она перекрасила волосы? Только ли для того, чтобы скрыться от преследования мужа? Что, если она — та самая женщина, которая дважды появлялась в замке Альдорф? Все, кто мог ее узнать, были мертвы.

Soror lucis… Horrorluciferorum… Страх дьяволов.

Иллюминаты. Luciferorum. Свет.

Слова звучали в его ушах, гремя, как набатный колокол. Он чувствовал, что вплотную приблизился к тайне. Но он никак не мог ухватить разгадку. Он снова вперил взор в картину. К черту яд ди Тасси! Они имеют дело с фанатичной сектой, члены которой убивают согласно какому-то тайному плану. Это, конечно, тайный план, но его возможно разгадать. Может быть, в действительности просто идет борьба за власть между различными тайными обществами? Многое говорит в пользу такой возможности. Об этих иллюминатах он впервые услышал только вчера. Но о люциферанах он читал однажды в альманахе смертных грехов. Вовсе не Люцифер, учили проповедники этой дьявольской секты, но сам Бог есть зло мира, ибо это он из зависти и ревности хотел скрыть от людей тайну мира, чтобы держать их, как животных, во мраке невежества. Ну конечно же! Тайна отца. Mysterium patris. Огонь. Свет знания. Именно его вырвал Люцифер у Бога и был низвергнут за это в ад. Был ли убийца Зеллинга, был ли Циннлехнер, голый и залитый кровью, как воплощенный Ваал, последователем люциферан? Не этого ли касалось предостережение Максимилиана? Horrorluciferorum. Но если за разбоем стояла эта секта, то зачем они сжигали кареты?

Николай долго стоял перед полотном, тщательно вглядываясь в каждую деталь, словно за холстом были спрятаны ответы на все его многочисленные вопросы. Но чем дольше смотрел он на картину, тем сильнее становилась его уверенность в том, что его первое предположение верно. Они продвинутся к цели только в том случае, если нащупают первое звено в цепи событий. Что произошло в Лейпциге? Но об этом Николай ничего не знал. Ди Тасси тоже не проронил ни одного слова об этом. Но решающими были только эти вопросы: кто убил Максимилиана? И почему его убили?

21

Местность, которую они теперь пересекали, была мрачной и удручающей, небо заволокли низкие свинцовые облака. Солнце не показывалось, а пронизывающий ветер выматывал всадникам нервы. Фойсткинг и Камецкий скакали впереди, за ними следовали Николай и Магдалена. Ди Тасси, Хагельганц и вьючная лошадь, которая тащила и докторскую сумку Николая, замыкали кавалькаду. Дорога с самого начала была обледенелой, что вынуждало их часто останавливаться, но говорили они мало, ибо все были вдосталь заняты тем, что пытались найти либо для себя, либо для лошади верный шаг или аллюр. Дорога, насколько хватал глаз, была совершенно пустынной и безлюдной. Ни телеги, ни кареты не могли сейчас по ней проехать. Если не считать нескольких крестьян, шедших пешком по направлению к близлежащим замкам или деревням, они не встречали никого.

День ото дня дорога становилась все хуже. Правда, снегопад прекратился, а на вторую ночь даже начало подтаивать. Но постепенно освободившаяся от снега дорога совершенно раскисла, превратив каждый шаг в сущее мучение. Когда они наконец на четвертый день добрались до Хольфельда, то вконец обессилели от усталости. Советник и здесь выбрал для постоя уединенную усадьбу, приказал хозяину приготовить мясной суп и, кроме того, купил у него пару кур.

Вечером прибыли два курьера, с которыми ди Тасси надолго уединился. Через некоторое время он приказал своим людям собраться у него. Присутствие Николая было нежелательным, и он, впервые за все дни после отъезда, остался наедине с Магдаленой. Она с печальным видом примостилась в углу комнаты и односложно отвечала на его вопросы о самочувствии. Потом она вдруг оживилась и поинтересовалась, что они ищут в этом забытом Богом углу. Николай рассказал девушке все, что знал сам.

— Кто владетель этих мест? — спросила она, выслушав врача.

— Маркграф Александр фон Ансбах унд Байрейт, — ответил Николай и тревожно оглянулся. Он испугался, что его может услышать кто-нибудь из местных крестьян. — Он унаследовал это княжество десять лет назад, после того, как пресеклась Байрейтская линия. Но резиденция князя находится в Ансбахе, поэтому Байрейт больше не центр княжества.

— Но почему советник думает, что князь — заговорщик?

— Потому что он нашел документ, в котором содержится доказательство. Возможно, завтра мы найдем людей, которых ты видела в лесу.

Магдалена посмотрела на Николая, немного помолчала и спросила:

— Александр из Гогенцоллернов, не так ли?

— Да, он кузен великого Фридриха, короля Прусского.

— Ты сказал, что князь — заговорщик.

Николай ничего не ответил. Сведения, которые он слышал отди Тасси, были строго секретными. Неужели она пытается у него что-то выведать?

— Да, — сказал он, — но почему ты спрашиваешь?

— Против кого был направлен его заговор?

— Этого я не знаю.

— Значит, он знает? — Она кивком головы указала на дверь, за которой находились ди Тасси и его люди.

Николай поколебался. Потом тихо проговорил:

— Да. Он считает, что Александр — вольнодумец, поддерживающий опасную шайку. Они называются иллюминатами.

При этом он внимательно следил за лицом девушки, но на нем не отразились никакие чувства при упоминании названия этой секты.

— А его жена?

— Чья жена?

— Александра.

— У него нет жены, только любовница, англичанка.

— Кто она?

— Ее зовут леди Элиза Крейвен. Как я слышал, очень красивая женщина. Но все ее ненавидят.

— За что?

— За то, что она очень дорого обходится. В прошлом году Александр даже продал часть своих подданных в солдаты, в британское войско в Америке, чтобы пополнить свою кассу.

На мгновение Магдалена задумалась. Потом спросила:

— Но почему такой князь вдруг оказался иллюминатом?

От Николая не ускользнуло то, как естественно произнесла она последнее слово. Очевидно, это название было ей хорошо знакомо.

— Этого я не знаю, — нерешительно ответил он, но не стал рассказывать о том, что было написано в документах, переданных ему Хагельганцем. — Маркграф Александр — вольнодумец. Еще в 1758 году он основал масонскую ложу «К трем звездам». И так как иллюминаты вербуют своих членов из масонских лож, то вполне возможно, что Александр их поддерживает.

— Всякий, кто торгует своими подданными, чтобы этим помочь тирании, чтобы угнетать свой народ, не может быть вольнодумцем, — возразила девушка.

— Да, наверное, нет, — задумчиво произнес Николай. — Но есть вольнодумцы, которые одновременно являются и тиранами. Подумай хотя бы о Фридрихе Великом, короле Пруссии.

Магдалена ничего не ответила. С каждым разом девушка все больше удивляла Николая. Очевидно, она знала не только об иллюминатах, но и имела вполне ясное представление о том, что происходило в американских колониях.

— Ты что-то знаешь об этих иллюминатах? — осторожно спросил он.

Она пожала плечами.

— Только по слухам.

— И о чем говорят эти слухи?

— Что они хотят уничтожить мир.

— И ты веришь в это?

— Я ничего об этом не знаю.

— Но кто говорит, что они хотят уничтожить мир?

— Последователи Иисуса.

Николай насторожился. Магдалена водит знакомство с иезуитами?

— Они это сами тебе сказали?

— Нет, но они кричат об этом с каждой кафедры во время каждого богослужения.

— Там ты это и услышала? В церкви?

Она коротко взглянула на него с таким видом, словно он сказал ей какую-то непристойность. Потом она покачала головой.

— Я не хожу в церковь. Мне об этом рассказывали.

— Ты не ходишь в церковь?

— Нет.

— Почему?

Все это время его не покидало впечатление, что этот разговор как-то странно возбуждает ее. Но ее исполненный силы ответ застал его врасплох.

— Что делать мне в каменном доме? Праздновать день Ганса-колбасника? Моя церковь у меня в сердце.

Николай изумленно посмотрел на нее. В здравом ли уме эта девушка? Так можно лишь думать, но говорить такое вслух!

— Эти проповедники не более чем жрецы Ваала и слуги своего брюха, — со злостью продолжала она. — Алтарь во время причастия — это не более чем стол дьявола, а причащающиеся — не более чем пожиратели истуканов.

Этого он не мог выдержать. Николай подбежал к ней и стремительно зажал ей рот ладонью. Теперь в замешательство пришла Магдалена, и Николай воспользовался моментом.

— Ты сошла с ума, — прошептал он. — Ты вообще понимаешь, почему ты находишься здесь?

Он видел только ее огромные карие глаза и чувствовал своими ладонями ее жаркое дыхание и горячие щеки. В следующий миг она схватила его руку и неожиданно мягко отвела ее от своего лица. Она пристально посмотрела на него, потом молча отвела глаза.

— Ты знала картину, висевшую в библиотеке Альдорфа, не так ли? — напористо заговорил он. — Ты не раз там бывала и раньше.

Николай чувствовал, что приходит в ярость. Во что она, собственно, верит? Что за игру она с ним ведет?

— Что означают твои выкрашенные волосы — бегство от мужа, да? Но, однако, это не вся правда.

Ее глаза сверкнули гневом. Он прикусил губу. Не выдал ли он сам себя? Он хотел выманить ее из тайника. Спровоцировать ее. Она не могла верить в то, что он ничего не заметил, иначе зачем ей было ему лгать. Но если она и чувствовала неуверенность, то ничем ее не выдала. Она просто молчала.

— И это mysteriumpaths, это же не более чем дымовая завеса. Ты ведь бывала в замке, правда?

Он ждал ответа, испытывая одновременно бешенство и возбуждение. Прикосновение ее кожи, близость ее тела — все это было больше, чем он мог перенести. Ему пришлось совершить над собой усилие, чтобы не обрушиться на нее, не впиться губами в ее рот и щеки, не сорвать с нее платье и обнажить нежные плечи…

На лбу его выступил пот. Она вызывающе и, как ему показалось, с торжеством смотрела на него, словно читая на его лице все потаенные мысли. Одно долгое мгновение они сидели неподвижно, не спуская глаз друг с друга.

— Берегись его, — сказала она и отодвинулась от Николая. — Не доверяй ему, а не мне.

С этими словами она встала и вышла из комнаты.

Чем ближе подъезжали они к саду камней, тем хуже становилась дорога. Все больше и больше сужаясь, неровная тропинка вилась среди серых скал, выпиравших из земли на тридцать, а кое-где и на пятьдесят футов в вышину. Тем удивительнее было видеть, как вдруг из самой середины дикой глуши вдруг стал виден лес. Через некоторое время Николай заметил, что между голыми древесными кронами блеснуло что-то белое, а когда они подъехали ближе, то он понял, что это крытая белой жестью крыша маленького домика, который стоял в этом неведомом лесу, возвышаясь на вершине высокой скалы. Между тем дорога, обогнула еще один обломок скалы. Стали видны дома, похожие на хижины отшельников. Вскоре они увидели, что вдали, на фоне серого неба, появились контуры крепости Цверниц.

Ди Тасси спешился и отдал распоряжения. На этот раз Хагельганц должен был ехать дальше с Фойсткингом. Еще одну группу составили Камецкий и один из курьеров, оставшийся с ними. Николай должен был сопровождать самого ди Тасси. Второй курьер и Магдалена остались у лошадей. Любой человек, не принадлежавший к их команде и оказавшийся в этом саду, должен быть задержан без всякого предупреждения. Ди Тасси еще раз громко напомнил собравшимся, что произошло в лесу близ Швабаха. Если здесь будет обнаружен хоть один иллюминат, он должен быть немедленно схвачен и крепко связан — так, чтобы он не мог пошевелиться. Лучше всего, если это удастся сделать без лишнего шума.

Николай несколько раз посмотрел в сторону Магдалены. После последнего разговора они не обменялись больше ни единым словом. Но по крайней мере она отвечала на его взгляды, а один раз даже улыбнулась. Но лицо ее оставалось серьезным. Щеки ее порозовели от холодного ветра. Волосы были убраны под шерстяную шапочку, что делало ее прекрасное лицо еще более привлекательным. Сейчас она была похожа на красивую девочку-подростка.

Не связана ли она с этими иллюминатами? Он не мог себе этого представить. Если это так, то почему она вернулась с ним в Альдорф? Она должна была подумать, что советник сразу заподозрит ее и задержит в качестве свидетельницы. Но что, если она хотела обмануть ди Тасси, вкрасться к нему в доверие? Не в этом ли состоял ее тайный план? И не должен ли он сам стать ее сообщником, скрытно сообщая ей важные сведения, к чему она соблазнила бы его своими чарами?

Эти мысли неотвязно вертелись в его мозгу, пока он вместе с ди Тасси ехал по лесу. Постепенно Николая начали зачаровывать удивительные формы этого причудливого сада. Внезапно перед ними выросла гигантская скала с вырубленным в ней узким проходом. Место подавляло своей колдовской мрачностью.

— Начнем с павильона, — предложил ди Тасси. — Не думаю, что в гротах мы найдем что-нибудь стоящее.

— Но что мы ищем? — спросил Николай.

— Я сразу пойму, если мы найдем то, что нам надо. Они начали взбираться по витой деревянной лестнице, ведущей на вершину изрезанной трещинами скалы. Скала была добрых сорок футов высотой. На середине дороги какому-то маленькому деревцу чудом удалось пустить корни в расщелины, и оно осталось расти на голом камне. Николай на мгновение задумался о том, какое это неподходящее место для дерева. Оно было открыто всем ветрам, и было непонятно, где оно берет воду. Между растением и землей не было ничего, кроме серого камня. Но в этот миг он услышал звон разбитого стекла и бросился вверх по ступеням. Ди Тасси уже открыл дверь, ведущую в маленький домик. Дом имел размер не более трех шагов в поперечнике и был абсолютно пуст. Шестиугольное деревянное строение было увенчано шиферной крышей, на которой вращался флюгер. В каждой из шести стен было окно, из которого открывался вид на окрестности. Но ди Тасси не заинтересовали местные красоты. Он бегом пробежал мимо ничем не украшенных голых стен, явно желая что-то найти. Но ничего примечательного он не увидел.

— Здесь ничего нет, — с явным разочарованием сказал он. — Может быть, вы что-нибудь здесь отыщете?

Николай покачал головой.

— Здесь едва ли найдется место для троих рядом стоящих людей, — ответил он. — Мне кажется, что это не самое подходящее место для собраний.

— Совершенно неподходящее, идемте дальше.

На этот раз они совершили тот же путь, только вниз. Николай насчитал шестьдесят пять ступеней. Не успев достигнуть подножия скалы, они обнаружили нечто, ускользнувшее от их внимания на подъеме: маленький грот, в котором сидел одетый в одежду капуцина монах. Перед ним на столе стояло распятие и лежал череп. В руках у капуцина была книга, которую он внимательно читал. Фигура была сделана из дерева, но настолько напоминала настоящего человека, что на руках и на ногах были видны вены. Николай и ди Тасси обменялись растерянными взглядами. Как нарочно, еще этот капуцин! Это очень сомнительный признак вольнодумства, решил про себя Николай.

Ди Тасси ускорил шаг. Эта первая неудача не обескуражила, а напротив, даже пришпорила его. Николай осторожно последовал за ним. Для себя он уже решил, что ди Тасси скорее всего совершил ошибку. Этот сад камней был совершенно заброшен. Нигде не было ни малейших признаков того, что, кроме них самих, здесь вообще кто-то есть. Этот сад производил на него такое же впечатление, как библиотека в замке Альдорф. У Николая создалось впечатление, что он проходит сквозь инсценированную тайну. Все было обустроено очень многозначительно. Но ужас и отвращение, которые при этом возникали, были искусственными. Эта тайна была лишена настоящей таинственности, и это настроило его на печальный лад.

Ди Тасси был явно раздосадован. Но когда они добрались до следующего пункта их маршрута, настроение советника немного улучшилось. И в самом деле, павильон, который предстал их глазам на еще более высокой скале, выглядел более чем многообещающе. Но когда они взобрались на скалу и вошли в дом, то внутри их ожидало зрелище, мало отличавшееся от только что увиденного в другом павильоне. Ветер продувал насквозь плетеные стены. Флюгер на крыше вращался с неприятным металлическим визгом. Здесь тоже не было ничего интересного. Николай выжидающе взглянул на ди Тасси, но тот ничем не выдал своего разочарования.

— К соломенной хижине, — скомандовал он и начал спуск. Путь занял всего пять минут. Интересно, что нашли другие и нашли ли они что-нибудь? В любом случае вокруг по-прежнему было тихо и спокойно. Не было слышно ни выстрелов, ни криков. Да и откуда они могли взяться? Сад был абсолютно и совершенно пуст. Нигде не было видно человеческих следов. Единственный, кто оставил здесь следы, были они сами. Да и кто бы захотел здесь жить, пусть даже временно? Ни один из этих павильонов не мог защитить от холода. А дом, к которому они сейчас шли, был настолько легок, что и вовсе не мог служить зимой даже плохим убежищем.

Хижина была увенчана большой соломенной крышей, державшейся на двенадцати деревянных столбах. Самого дома было почти не видно, он едва ли занимал половину площади крыши, под которой прятался. Единственным украшением фасада были дверь и четыре окна. Ди Тасси попытался заглянуть внутрь, но тщетно, окна изнутри были занавешены. Советник дернул ручку двери, но тоже без успеха.

— Посмотрите с другой стороны, может быть, оттуда в дом можно заглянуть, — приказал ди Тасси врачу.

Николай обошел дом. Но в противоположной стене окон не было вовсе. Николай окинул оценивающим взглядом кладку и вернулся к ди Тасси.

— Нет, там вообще нет окон, — сказал он.

— Хорошо, пойдемте.

Не медля ди Тасси подошел к окну, обернул руку полой плаща и резким движением разбил стекло. Потом он сунул другую руку в образовавшееся отверстие и отодвинул щеколду. Створка бесшумно отворилась.

— Помогите мне, — сказал советник.

Николай подошел, подсадил советника, и тот вскочил на подоконник. Потом он исчез внутри дома. Николай в нерешительности остался стоять на улице. Надо ли ему тоже лезть в дом следом за ди Тасси? Но не успел он подумать, что делать дальше, как в окне появился советник. Глаза его сияли торжеством.

— Лиценциат, входите же.

Одним прыжком Николай вскочил на подоконник и соскользнул в темное помещение. Пока врач оглядывался, ди Тасси немного раздвинул некоторые шторы, чтобы впустить в помещение больше света. Но чем светлее становилось в комнате, тем темнее становилось лицо ди Тасси. Они и вправду здесь что-то нашли, но ради всего святого, что это могло быть?

Посреди комнаты стояла загадочная машина. Николай с любопытством присмотрелся к своеобразному аппарату. Он состоял из множества деревянных ящиков, соединенных с системой зеркал и сеток. Внутри ящиков были натянуты кожаные перепонки. Было неясно, собран аппарат полностью или нет. По всей комнате были расставлены другие ящики. Ди Тасси вопросительно посмотрел на Николая, но тот лишь беспомощно пожал плечами.

— Я… я не имею ни малейшего понятия, что это такое, — упредил он вопрос ди Тасси.

— За работу, — скомандовал советник.

Они начали работать методично и осмотрительно. Некоторые ящики были пусты и, очевидно, служили для перевозки этой странной машины. В других ящиках тоже находились зеркала и сети. Один, самый тяжелый ящик, был заколочен гвоздями. Ди Тасси вскрыл его. Николай подошел и внимательно всмотрелся в содержимое. Это были куски металла размером с кисть руки. Николай взял один из кусков, растерянно взвесил его на ладони, потом подошел к двери и приложил к дверной петле. Со звонким щелчком кусок металла прилип к петле.

— Магниты, — сказал врач. — Это магниты. Сотни магнитов.

Он вернулся к машине и принялся внимательно рассматривать зеркало.

— Вот, — сказал он наконец, — смотрите, за зеркалами есть специальное приспособление. Дайте мне еще один магнит.

Ди Тасси протянул Николаю кусок металла. Николай взял магнит и вставил его между двумя металлическими пластинами, расположенными позади зеркала. Магнит точно встал на подготовленное для него место.

Несколько мгновений они молча смотрели на причудливую путаницу из зеркал, сеток и деревянных ящиков.

Первым нарушил молчание Николай:

— Я не знаю, что за вещество улавливает эта машина, но если вы спросите меня, то я отвечу, что это аппарат для сбора какого-то вещества.

Ди Тасси ничего не ответил, но лишь внимательно уставился на кожи, натянутые в ящиках. Опустившись на колени, он провел указательным пальцем по одной из кож. Но в кожах он не смог увидеть чего-то необычного.

— Нет никакого сомнения, что зеркала и магниты притягивают какое-то вещество, — предположил Николай. — Вещество просеивается через сетку и падает на натянутую кожу. Может, это и есть машина по добыванию яда, который вы ищете?

Николай не смог скрыть насмешки в голосе. Ди Тасси отреагировал не сразу. Он снова прошелся вокруг аппарата и продолжил поиск. Некоторое время было слышно, как советник стучал разными предметами. Внезапно раздался какой-то шорох, и ди Тасси извлек из одного ящика большой пакет документов. Николай подошел к советнику и помог ему развернуть документы. На бумагах были какие-то чертежи и рисунки. Это были эскизы частей диковинного аппарата. Но внезапно они натолкнулись на картину, которая поразила их как громом. Картина изображала поляну, на которой был собран аппарат, стоявший сейчас перед ними в этом жалком доме. Зеркала с магнитами были направлены в небо. Была видна метеоритная пыль, падающая с небосвода на землю. Пыль вырывалась из шлейфа и притягивалась к зеркалам, с которых тончайшая пыль соскальзывала на сетки, где в мелких ячейках соединялась с утренней росой и, смешавшись с ней, вместе с каплями стекала на натянутые кожи.

Удивление, испытанное Николаем и ди Тасси, было так велико, что они оба лишились дара речи. Первым его обрел Николай.

— Метеоритная пыль, — произнес он через некоторое время, словно это было самое рядовое и обычное в мире утверждение. — Эта машина служит для сбора метеоритной пыли.

Ди Тасси холодно посмотрел на него. В его мозгу что-то происходило, но Николай, при всем своем желании, не мог понять, что именно. Советник тщательно сложил рисунок и небрежно бросил его в ящик, где лежали остальные документы.

— Идемте.

22

Как и было оговорено, они встретились у лошадей. Люди из других групп сообщили, что никаких находок и происшествий не было.

— Все покинуто и нетронуто, — подытожил Камецкий свой рапорт.

— Мы тоже ничего не нашли, — сказал ди Тасси. — Теперь нам придется заняться главными строениями. Но сегодня уже поздно. Едем назад.

Николай удивленно посмотрел на него, но советник ответил ему многозначительным взглядом, который не допускал никакой двусмысленности. Их находку следовало хранить в строжайшей тайне. Николай попытался скрыть свое изумление по этому поводу, но когда взглянул на Магдалену, то увидел, что девушка изучает его с большим вниманием. Заметила ли она обмен взглядами между ним и ди Тасси?

Как только они вернулись на квартиру, ди Тасси уединился в одной из комнат и не показывался весь вечер. Трое его сотрудников и оба курьера коротали время за картами. Николай сел к огню и протянул к нему озябшие ноги. Магдалена тотчас поднялась на сеновал и вознамерилась спать. Она была совершенно измотана и желала одного — немного отдохнуть. Ди Тасси сказал ей, что завтра не возьмет ее с собой, потому что вряд ли она встретит в Санпарейле кого-либо из разыскиваемых. Но если это даже произойдет, то она сможет опознать их здесь, на месте.

Что-то внезапно и резко изменилось. Как понимать то, что советник юстиции решил скрыть от сотрудников свою находку? Эта алхимическая аппаратура, которую они обнаружили под соломенной крышей, была неплохим доказательством того, что те, кто скрывался за всеми этими таинственными деяниями, были не опасными смутьянами, а скорее сумасшедшими безумцами. По всей стране бродят полчища шарлатанов, раздраженно думал Николай. Повсюду процветали месмеризм, гипноз, магнетизм, алхимические поиски золота и ясновидение. Не было такого, пусть даже самого причудливого представления, какое тотчас не нашло бы последователей, а если это касалось способов лечения, то безумие находило небывалый сбыт. Барон фон Гиршен уже много лет с поразительным успехом торгует водой с атмосферными солями. И это притом, что один аптекарь неопровержимо доказал, что речь идет всего-навсего о слабом растворе накипи и медного купороса. Но это не интересовало публику. Также никакими средствами нельзя было отвратить население южной Германии от потребления внутрь новых философских солей золота, коим приписывали чудесные целебные свойства. Чудесным же во всем этом было лишь то, что люди с восторгом принимали внутрь обладавшую золотистым блеском смесь мочевины и сернокислой магнезии.

Здесь же кто-то всерьез пытался улавливать из воздуха метеоритную пыль. Ди Тасси было, очевидно, трудно истолковать все это. Или он все же обнаружил что-то новое? Пропала масса денег. Произошло несколько преступлений. Советник юстиции был просто обязан найти этому объяснение. Но что они здесь нашли? Колдовское гнездо и алхимическую бутафорию. Маркграф фон Ансбах унд Байрейт либо сам занимался черной магией, либо предоставлял чернокнижникам убежище в своем имении. Ну ладно, это не внушает особой тревоги. Почти в каждом княжеском имении существовали кабинеты чудес, где сомнамбулы и ясновидящие занимались своими кабинетными штучками — беседовали с умершими или демонстрировали химические и электрические опыты, чтобы слегка пощекотать нервы скучавшим придворным дамам. Тех, кто всерьез воспринимал эти кунштюки, нельзя было самих воспринимать всерьез.

Но для ди Тасси эта находка, очевидно, имела большое значение. И так как ди Тасси был, вне всякого сомнения, умным человеком, то для него этот смехотворный аппарат представлял доказательство чего-то, что никак нельзя было считать смехотворным. Николай мог рассуждать на эту тему сколько ему было угодно, но он так и не смог объяснить себе, что могла означать эта находка.

В этот вечер советник только один раз вышел из своей комнаты и перекинулся парой слов с Хагельганцем. При этом Николай сумел заглянуть в комнату ди Тасси. Стол, как и обычно, был завален документами. На деревянной стене висела карта окрестностей. Николай не смог точно сосчитать, сколько крестиков было на нее нанесено. Но их стало больше, это было видно и без счета. Очевидно, сегодня поступили депеши с новыми сведениями.

От тепла печи Николая начало клонить в сон. Должно быть, он незаметно заснул, потому что, когда он внезапно пробудился от дремоты, в доме было совершенно тихо. Люди исчезли. Свечи на столе были потушены. В комнату проникала только узкая полоска света из-под двери комнаты ди Тасси, который, очевидно, до сих пор продолжал работать. Но в этот момент Николай понял, от чего он проснулся. Рядом с ним, на ступеньках лестницы, ведущей наверх, на сеновал, сидела Магдалена и внимательно его рассматривала. Николай выпрямился и потер затекшую шею.

— Привет, — тихо произнесла она. — Ты не спишь?

Она приложила пальцы к губам. Потом встала, беззвучно подошла к нему и села рядом.

— Говори тихо, — прошептала она ему в ухо. — Он все слышит.

Сердце его бешено забилось. Что она хочет этим сказать? Некоторое время был слышен лишь шелест бумаг за дверью. Магдалена придвинулась еще ближе.

— Что вы там нашли?

Лицо ее было близко, как образ во сне. Неужели она здесь, наедине с ним? Он был не в силах отвести от нее взгляд. Но одновременно он снова ощутил угрызения совести. Что он делал тогда, когда она, оглушенная и беззащитная, целиком и полностью находилась в его руках? Сможет ли он когда-нибудь простить себе это? Теперь, когда она присела рядом с ним, Николай вновь ощутил то же притяжение, то же непомерное желание прикоснуться к ней, целовать ее, гладить по волосам, обладать ее телом. Не отдавая отчета в том, что делает, он сжал ладонями ее голову. Он ощутил ее щеки, притянул к себе ее лицо и, найдя губами ее губы, впился в них поцелуем. Какое-то время он ощущал сопротивление. Или это было от неожиданности? Он оторвался от ее лица и посмотрел на девушку. Глаза ее изумленно и недоверчиво смотрели на него. Рот ее был полуоткрыт. Он наклонился и снова поцеловал ее. Она не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула его. Он погладил ее по волосам, скользнул ладонью по ее шее и провел языком по ее сжатым губам. Она слегка приоткрыла рот. Нежное прикосновение языка, которым она нерешительно дотронулась до его губ, причинило ему настоящее потрясение. Он обнял ее за талию и привлек к себе. Но при этом ее рот оторвался от его губ.

— Довольно, — прошептала она.

— Мне… мне надо тебе что-то сказать, — едва слышно ответил он.

Она отвела в сторону его руки.

— Что вы нашли в саду? — твердо спросила она.

— Нет, я должен сказать тебе нечто совсем другое. Магдалена, тогда, когда мы нашли тебя в лесу…

Она закрыла ему рот ладонью.

— То, что было тогда, уже не имеет никакого значения. Почему он так изменился? Что произошло сегодня? Почему завтра он не хочет брать меня с собой?

Николай на мгновение замолчал. Он ее поцеловал! И она ответила на его поцелуй! Ее рука снова принялась искать его руки, и она сжала его ладонь.

— Прошу тебя, Николай. Мне необходимо это знать.

— Зачем? Магдалена, кто ты? Могу ли я доверять тебе?

— Нет, не можешь, — тихо ответила она. — Но доверяешь ли ты ему?

Он отрицательно покачал головой.

— Тогда почему ты работаешь на него?

— Я… я оказался здесь только из-за тебя.

Мгновение она помолчала. Потом улыбнулась.

— Тогда помоги мне.

— Но чем? Я даже не знаю, кто ты и что ты хочешь сделать.

Она твердо посмотрела на него. Потом она почти прижалась ртом к его уху и сказала так тихо, как смогла:

— Я должна найти людей, которых ищет ди Тасси. И я должна найти их раньше, чем он. Он не имеет ни малейшего представления о том, как он это сделает. Он никогда не найдет и не задержит их, пока не поймет, кто они. При этом он натворит еще много бед. Но я должна их найти.

— О чем ты говоришь?

— Сейчас я не могу тебе этого открыть. У них есть ужасный план. Поэтому мне нужны его сведения, его записи, следы их нападений. Прошу, помоги мне добыть эти записи и рисунки.

Николай отпрянул.

— Я не могу этого сделать, — в страхе ответил он. — Как я могу взять его документы? И потом, почему я не могу этого знать?

Она умоляюще посмотрела на него.

— Что вы нашли в саду?

Николай внутренне заколебался. Он хотел сказать ей. Он хотел сказать ей все. Как он желал ее. Он желал ее так сильно, что не проходило ни одной минуты, когда бы он не думал о ней, не жаждал, чтобы она оказалась рядом с ним. Какая тайна может заключаться в том, что они нашли в Санпарейле какой-то алхимический аппарат? Но что-то иное удерживало его от лишней откровенности. Магдалена сама не была до конца откровенной. Как мог он влюбиться в девушку, столь ему чуждую? Может быть, он просто подпал под чары ее прелестей?

— Кто ты? — снова спросил он. Она провела рукой по его лбу.

— Кто ты? — спросила она в ответ.

Он изумленно взглянул на нее. Что все это должно означать? Но прежде чем он заговорил, она сама нашла ответ.

— Ты уже много дней смотришь на меня с бесконечным вожделением, — сказала она. — Ты сгораешь от страсти ко мне. Я вижу твои глаза и точно знаю, какой огонь пожирает тебя изнутри. Ты слаб. Мне хорошо знакомо твое стремление. Мир полон такого вожделения. Но не ты обладаешь этим вожделением. Это вожделение, которое многократно сильнее тебя, обладает тобой, не так ли? Оно грызет тебя, сжигает тебя изнутри… как яд. И ты ничего не можешь поделать с этим ядом. Не сам ли ты принял его в неведомое тебе мгновение? Не проник ли он в тебя, как миазм? Где был спрятан яд до тех пор, когда ты принял его, когда он проник в тебя? Этого ты не знаешь. Ты верил, что хорошо знал себя, а теперь должен признать, что есть нечто сильнее тебя, нечто, чему всецело подчинен в своих мыслях и поступках.

Николай в раздражении отодвинулся от нее. Что она говорит? Но она продолжала:

— Но насколько же безвреден яд вожделения плоти в сравнении с ядом, который подстерегает нас в мире! Каждый может сам в этом удостовериться. Никто не может противиться ему. И никто не может исцелиться. Я должна его найти. По воле моего покойного брата. Видишь, я доверяю тебе свою тайну. Мое имя — Магдалена Ланер. Мой брат — Филипп Ланер, тот самый, кто убил Максимилиана Альдорфа и был за это повешен в Лейпциге. Его поступок мне отвратителен. Но он был моим братом. Фальк совратил его. В том не было его вины.

— Фальк? Кто такой Фальк?

— Светоносец.

— Кто?

— Вы называете их просветленными, иллюминатами. Но вы ничего не понимаете. Я не могу сейчас тебе все это объяснить. Альдорф привел в действие свой план. Я должна его расстроить. Именно поэтому я здесь.

Шорох в соседней комнате заставил их насторожиться и затаить дыхание. Они услышали, как ди Тасси встал из-за стола и прошелся по комнате.

— Что это за план? — прошептал Николай.

— Потом, — прошептала она в ответ. — Берегись его. Он — чудовище.

С этими словами она встала и растворилась в темноте. Дверь отворилась, и на пороге появился ди Тасси, силуэт которого четко вырисовывался в проеме. Николай не мог видеть его лица, так как советник стоял спиной к свету.

— Вы еще не спите, лиценциат?

— Нет, то есть, пожалуй, да. Я немного задремал.

— Что же вас разбудило?

— Думаю, что холод. Он пробрал меня до костей.

Ди Тасси внимательно посмотрел на него. Но Николай не видел лица и поэтому перевел взгляд на стол. На столе лежало множество аккуратно связанных и прошнурованных писем. Со стен исчезли карты. К ножкам стола были прислонены длинные кожаные футляры. На столе стояла походная конторка. Рядом лежали перья.

— Мы выезжаем завтра в семь часов. Вам надо выспаться и отдохнуть.

***

Они выехали вшестером. Магдалена и один из курьеров остались на месте. Они уже знали дорогу и ехали поэтому быстрее. Не было еще и десяти часов, когда они прибыли на место. Лошадей оставили у дороги одних, так как ди Тасси, учитывая уединенность места, не видел в этом никакого риска. О плане действий договорились быстро. Так же, как вчера, они разбились на три группы по двое, чтобы осмотреть три главных здания. У Николая появилось неприятное чувство. Вчерашний обыск и без того был весьма противен. А сегодня им предстоит взломать дом самого маркграфа. Площадь, вокруг которой стояли дома, находилась возле южных ворот. До жилых построек им придется идти пешком, при этом их будет очень хорошо видно из окон. От зданий их сейчас отделял только редкий перелесок. Как легко могли их сейчас обнаружить.

Дорога через парк могла занять, по-видимому, не более пятнадцати минут. Из предосторожности они добирались до площади с трех разных направлений. Как и вчера, все было тихо. Между серых скал неподвижно застыл холодный зимний воздух. Стволы оголенных буков блестели, как отлитые из свинца трубы. Единственным звуком был стук их сапог по мерзлой, окаменевшей земле.

Они договорились пока не выходить на площадь. Ди Тасси приказал оставаться в укрытии до тех пор, пока они не соберутся вместе и не выработают план последовательности осмотра домов. Но ничего этого не случилось. Как только Николай и ди Тасси дошли до вершины Вулканического грота, тишину прорезал выстрел. Николай от неожиданности застыл на месте. Напротив, ди Тасси, не теряя времени, выхватил из-под плаща пистолет и побежал. В тот же миг Николай увидел, что справа через подлесок к нему бегут Хагельганц и один из курьеров. У Хагельганца в руке тоже было оружие. Ди Тасси довольно сильно опередил всех. Третья группа — Камецкий и Фойсткинг, — видимо, была застигнута врасплох. Но кто мог произвести этот выстрел?

Хагельганц заметно приблизился.

— Что вы стоите здесь? Бегите за ним!

Но Николай не двинулся с места. Нет. Это не его дело. У него нет оружия, да он и не умеет с ним обращаться. Он врач, а не солдат. Кроме того, они находятся в чужих владениях. Их всех повесят.

Хагельганц пробежал мимо, но курьер, бежавший за ним, остановился.

— Чего вы ждете? — закричал он. — Вперед!

С этими словами он сунул Николаю в руку пистолет и толкнул его вперед. Николай, спотыкаясь, сделал пару шагов, остановился и в бешенстве швырнул пистолет на землю. Курьер уставился на него ошарашенным взглядом.

— Вы в своем уме?

Он наклонился, подобрал оружие, презрительно фыркнул и побежал дальше. Несколько мгновений Николай простоял, совершенно не способный к каким-то осмысленным действиям. Что ему теперь делать? Выстрелов больше не было слышно. Неужели происходит то же, что и неделю назад? Не снес ли еще один сумасшедший себе голову на глазах у преследователей? Против воли он сделал несколько шагов в том направлении, где исчезли ди Тасси и другие. С него хватит этих предприятий. Он вернется в Нюрнберг. Никто не может заставить его и дальше участвовать в этих темных делах.

Внезапно до его слуха донесся топот копыт. Николай оглянулся. К нему галопом летели какие-то всадники. Николай бросился бежать. Но куда он мог скрыться? Где находились остальные? Топот копыт приближался. У него не было никаких шансов. Он не сможет уйти от них. Но он все равно бежал. Земля дрожала под его ногами. Справа он заметил какое-то движение. Великий Боже! Оттуда тоже скакали всадники. Они летели на него отовсюду. Он снова обернулся, взглянул на преследователей и беспомощно замахал руками. Но они и не думали снижать темп. В ужасе он закричал:

— Стойте, стойте!

Но они полным галопом продолжали мчаться на него. Он вдруг заметил, что на всадниках надета форма. Солдаты? — мелькнуло у него в голове. Как попали они в этот сад? Они же раздавят его. Но он не мог ничего поделать. Дрожа от страха, он упал на колени и прикрыл голову руками. Земля задрожала еще сильнее. Потом он почувствовал, как чьи-то сильные руки оторвали его от земли. Двое солдат крепко держали его, а третий встал перед ним и без всякого предупреждения дважды, трижды ударил его по лицу. Колени Николая подогнулись, и он сложился пополам. Но те двое солдат продолжали держать его железной хваткой. Они сдавили его так сильно, что он вскрикнул от боли. Потом они вдруг бросили его на землю, заломили назад руки. Жгучая боль пронзила суставы кистей. Он снова закричал, но в ответ получил новый удар в лицо, а потом в затылок. Удары были так сильны, что на несколько секунд он потерял способность дышать. Ему стало плохо. К горлу подступила тошнота. Во рту появился горький привкус. Но все это было ничто по сравнению с нестерпимой болью, вступившей в голову. Он почувствовал, что по лбу побежало что-то теплое и мокрое. Потом что-то залило ему глаза. Он облизнул губы и узнал ни с чем не сравнимый вкус крови. Потом его снова оторвали от земли и немилосердно толкнули вперед. Он упал. Он ничего не видел. Кровь заливала ему лицо. Его опять схватили и снова ударами заставили идти вперед. Но, сделав несколько шагов, он опять упал. И его опять грубо оторвали от земли.

Теперь он зарыдал. Он хотел что-нибудь сказать, как-то защититься от них, но не мог. Вместо слов из его горла рвались нескончаемые всхлипывания. Он услышал смех. Его неожиданно ударили кулаком в живот. Он упал как подкошенный. Теперь дело не кончится краткой тошнотой. Он умрет. Здесь и сейчас. Он не сможет выдержать это избиение. Он понял, что сознание его начинает мутиться. Он ничего не видел. Он слышал только толчки боли в голове и крики и смех солдат, неясный шум, из которого на него продолжали сыпаться удары и пинки. Внезапно он услышал отдаленные звуки. Это был голос ди Тасси. Он доносился до него словно из неимоверного далека. Но что он кричит? Должно быть, это разыгралось его воображение. Его, наверное, давно уже схватили. Они попали в руки солдат маркграфа. Их план провалился.

— Прекратите! — услышал он снова далекий крик. — Прекратите, приказываю вам!

Больше он ничего не услышал. Он упал на колени на мягкую лесную землю. Он кашлял, его рвало, и каждый миг он ожидал, что его вот-вот ударят либо кулаком, либо прикладом. Он изо всех сил старался приготовиться к звуку трескучего удара, к жгучей, проникающей во все тело боли. Но удара не последовало. До его слуха донеслись обрывки фразы:

— Прекратите, именем императора. Потом он услышал голос Хагельганца:

— Боже мой, они его убили!

Потом он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то понял, что лежит на нарах в какой-то темной комнате. Он слегка поднял голову, и это движение причинило ему невыносимую боль. Он по-прежнему ничего не видел. Он несколько раз моргнул, широко, насколько мог, раскрыл глаза и уставился в темноту. Нет, он не ослеп. Просто в комнате стояла полная темнота. Он попытался шевельнуть рукой. Руки были не связаны. Потом до его слуха донеслись голоса. Он постарался сесть, но стоило ему сделать это ценой невероятных усилий и превозмогая боль, как к горлу снова подступила тошнота, ему стало так плохо, что он был вынужден опять лечь. Выждав некоторое время, он снова повторил попытку. На этот раз он почувствовал себя немного лучше. Ему даже удалось разглядеть контуры двери. За его спиной было занавешенное окно. Он отодвинул занавеску в сторону. За окном он увидел большую лужайку. На ней стояло около двадцати лошадей. Это были армейские лошади. Он встал. Казалось, голова вот-вот лопнет от боли. Он пощупал голову и ощутил шишку, покрытую струпом. Прикосновение к шишке причинило ему дьявольскую боль. Стиснув зубы, он заковылял к двери. Когда он открыл ее, разговор стих.

На него смотрели Хагельганц, Камецкий, Фойсткинг и оба курьера. Они сидели за столом, пили вино и, очевидно, находились в прекрасном расположении духа.

К нему подошел Фойсткинг.

— Бедняга, — сказал он и хотел поддержать Николая под руку. — Идите сюда, садитесь к нам.

Но Николай оттолкнул его руку. Что здесь происходит?

— Где мы? Что случилось?

Теперь навстречу ему поднялся Хагельганц.

— Прошу вас, лиценциат, это было простое недоразумение. Выпейте глоток, это поможет вам.

Он протянул ему бокал. Николай взглянул на бокал, взял его в руку, поднес к губам и выпил. Этот человек был прав. Это было как раз то, что ему сейчас было нужно. Он медленно подошел к столу и сел. При этом он посмотрел в зеркало и взглянул на свое лицо. Боже! Верхняя губа распухла и безобразно выступала вперед. Запекшаяся кровь покрывала большую часть лица. Он выглядел как мертвец.

— Что случилось? — снова спросил он.

— Вы попали в руки ансбахских егерей, — ответил Фойсткинг. — Вот и все.

— И?.. — Николай по-прежнему ничего не понимал. Почему именно с ним обошлись так жестоко, в то время, как все присутствовавшие в комнате, очевидно, вообще не пострадали? Камецкий сел напротив него и налил еще вина.

— Кто-то выследил нас вчера и донес кастеляну. А тот уже поднял тревогу и вызвал егерский корпус.

Николай попытался привести в порядок свои мысли. Неужели их взяли в плен?

— Где советник юстиции?

— Все еще беседует с капитаном. Мы пока не знаем, что из всего этого выйдет, но скорее всего нас просто отпустят с миром еще сегодня.

Николай долгим взглядом уставился на Камецкого.

— Вам надо было остаться с нами, — сказал Камецкий, немного помолчав. — Тогда с вами бы ничего не случилось. Господин ди Тасси быстро все разъяснил егерям.

Разъяснил? Слово прозвучало как насмешка. Но он слишком устал, чтобы задумываться над этим.

— Кто стрелял? — спросил он немного погодя.

— Капитан. Это был предупредительный выстрел. Мы с Фойсткингом сразу попали к нему в руки. По счастью, тут появился ди Тасси и уберег нас от того обращения, какое выпало на вашу долю. Капитан принял нас за обычных воров.

Обычных воров. Еще одно сбивающее с толку выражение. Разве они пришли сюда не в поисках иллюминатов? Разве не подозревают маркграфа, приславшего сюда егерей, в поддержке этой злодейской секты? А теперь, напротив, их самих держат здесь за воров. Как вместить все это в голову?

Он откинулся на спинку стула. Вино оказало свое благотворное действие, в голове перестало стучать. Через некоторое время открылась дверь, и в комнату вошел советник юстиции. Он бросил на Николая короткий взгляд и оповестил всех, что через час они могут ехать. Это было все.

Кажется, сотрудники ди Тасси нисколько не удивились этому известию. Да, это его личная беда, что он ничего не понимает в тех событиях, которые происходят вокруг него. Почему их отпускают? Маркграф больше не находится под подозрением? Николай беспомощно сидел на стуле, опасаясь, что каждое движение может усугубить беспорядок и путаницу в его голове.

Только когда они собрались, он наконец понял, где они вообще находятся. Все это время они провели в одном из домов, которые собирались обыскивать. Площадь была заполнена солдатами, которые с любопытством поглядывали на них. Он не мог узнать среди них тех, кто так славно его отделал.

Капитан отсалютовал советнику и отправился к своим людям. Николай не верил своим глазам. Все выглядело так, словно эти двое были давно знакомы друг с другом. Что за комедию здесь разыгрывают?

— Вы в состоянии ехать верхом, лиценциат?

Это был единственный вопрос, который ему задал ди Тасси.

Николай молча кивнул. Он не мог, не имел права показать ему даже часть той ненависти, которая начинала закипать в его душе. Ди Тасси — чудовище. Магдалена была права. Он был на волосок от гибели от того, что советник юстиции ошибся в расчетах, и единственное, что его интересовало, — может ли лиценциат ехать верхом?

— Вам не кажется, что вы должны мне кое-что объяснить? — спросил Николай, когда они отошли от солдат и те не могли их услышать.

Ди Тасси обернулся к нему:

— Вам надо было оставаться со мной. Почему вы этого не сделали? Тогда с вами ничего бы не случилось. Я не могу отвечать за то, что вы не подчиняетесь приказам. За то, что с вами случилось, несете ответственность только вы сами.

Подчиняться? Нести ответственность?

— Почему нас отпустили? Что это за солдаты?

— Это люди маркграфа. Они думали, что мы воры.

— И?.. Почему воров так просто отпустили на свободу?

Ди Тасси с недовольным видом посмотрел на врача.

— Держите себя в руках, Рёшлауб. Я понимаю ваше недовольство. Я очень сожалею о том, что произошло. Но вы сами во всем виноваты. Это недоразумение, не более того. Ансбах непричастен к преступлениям. Я ошибся. Мы прекращаем расследование. Завтра вы отправитесь домой.

Николая больше оскорбил тон, каким были произнесены эти слова, нежели сами слова. Он ни о чем не должен был знать.

— Ах вот как, — произнес врач. — А нападения? Ваши иллюминаты? Что с ними случилось? А деньги Альдорфа? Яд? Все это тоже не более чем недоразумения?

— Молчите! — набросился на него ди Тасси. — Нет никакого яда. Забудьте обо всем этом деле. Сегодня я заплачу вам, и вы вернетесь в Нюрнберг. Вам все понятно?

Николай натянул поводья, и его лошадь встала как вкопанная. Он больше не интересовал ди Тасси. Остальные проехали мимо Николая с непроницаемыми, ничего не выражающими лицами. Врач подождал, когда между ним и остальными образовалось значительное расстояние, а потом последовал за ними, не сводя исполненного ненависти взгляда с фигуры человека, возглавлявшего маленькую кавалькаду.

23

Когда они прибыли в Хольфельд, навстречу им вышел курьер, оставленный стеречь Магдалену. Он о чем-то возбужденно переговорил с ди Тасси, и тот немедленно поспешил в дом. Когда остальные вошли в усадьбу, советник уже увел девушку к себе. Николай слышал, как она жалобно что-то говорила и плакала.

В их отсутствие она пыталась похитить документы. Однако курьер внимательно следил за ней и, застав ее на месте преступления, применил силу. Николай больше ее не видел. Никто не имел возможности ее видеть, кроме самого ди Тасси, который заперся с ней в комнате и в течение трех часов допрашивал Магдалену. Было слышно, как он кричал и ругался. Затем в течение часа стояла тишина. Потом раздался сильный треск или удар, что-то с грохотом упало на пол, и резкий голос советника заполнил оглушительным криком весь дом.

Этого Николай вынести не смог. Несмотря на свое отвратительное самочувствие, он вышел из дома, чтобы только не слышать больше этих ужасных звуков. От них ему становилось еще хуже. Им овладело мрачное настроение. События последних дней подавили его, полностью лишили сил.

И вот теперь еще и это! Как могла Магдалена поступить столь неосмотрительно? Тяжело дыша, он с трудом шагал по лесу в мертвенном свете раннего декабрьского вечера. При каждом вдохе боль отзывалась в легких, словно их резали на части. Он остановился, прислонился спиной к камню и огляделся. Как он вообще оказался здесь, с этими людьми? Какая цепь обстоятельств вырвала его из относительно надежной жизни в Нюрнберге и поставила перед необходимостью принятия решений, ведущих в полную неизвестность?

Он должен сделать что-нибудь, чтобы помочь ей. Он едва ли мог себе представить, на что решится ди Тасси, если убедится в том, что девушка может вывести его на след людей, за которыми он охотится. Или он уже перестал на них охотиться? Может быть, все внезапно и вдруг переменилось? Николай должен с ним поговорить. Он — поговорить с ди Тасси? Он уныло взглянул в сторону усадьбы. Николай понимал, что это бессмысленно. У него не было ни малейшей возможности повлиять на этого человека. Кроме того, завтра его попросту отошлют домой. Об этом ему уже было недвусмысленно сказано. Он будет вынужден вернуться в Нюрнберг. Забыть все это дело. Всего несколько дней назад он воспринял бы этот приказ с превеликой радостью. Но теперь? Возможно, он примирился бы с тем, что никогда не узнает, что творилось в замке Альдорф. Но он не мог просто так оставить в беде Магдалену!

Николай принялся ломать голову. Но обстоятельства представлялись ему все более запутанными, чем дольше он о них размышлял. У него не было даже времени на то, чтобы привести в порядок свои мысли по поводу вчерашних откровений Магдалены. Итак, она была сестрой этого Филиппа Ланера. С другой стороны, этот последний убил Максимилиана Альдорфа. Но почему он это сделал? Что говорил по этому поводу Зеллинг? Студенческая ссора. Драка между членами разных студенческих корпораций. Ланер был казнен за это убийство. Но перед казнью Магдалена дала брату слово наблюдать за семьей мертвого Максимилиана, так как там существовал какой-то страшный яд. Яд неповторимый и ужасный, настолько ужасный, что, очевидно, о его существовании знали вообще всего несколько человек. Как она выразилась? Яд, который каждый может приготовить, никто не может хранить и ни один человек не знает, как лечить отравление им. Что это вообще могло быть? И какой цели служил этот яд?

Он поднял голову и взглянул в темнеющее небо. Что здесь с ним происходит? Какие чувства разбудили в нем события и встречи последних недель? В чем дело — в девушке с ее загадочными речами или в его ненасытном стремлении к ней, в его вожделении? Не сошел ли он с ума от любви? Нет. Внезапно на него снизошло убеждение в том, что это не случайность, что именно он оказался вовлеченным во все эти странные дела и обстоятельства. Эта тайна, какова бы она ни была, касалась его. Может быть, он обезумел? Да, вполне возможно, что все его мысли и идеи, постоянно втягивавшие его в конфликты с коллегами и властями, были ложными и ошибочными. Но его продолжало терзать абсолютно достоверное чувство, что он напал на след чего-то невероятно страшного. Он не мог сказать, в чем заключается это страшное, но чувство просто не оставляло его. Смутные воспоминания услужливо подбрасывали такие же смутные картины, внушавшие ему убеждение в том, что все эти события исполнены глубокого смысла, смысла, который имеет к нему непосредственное и прямое отношение. Но в чем заключался этот смысл, Николай пока не понимал.

Вообще какое ему до всего этого дело? Почему он не может просто отказаться от этих переживаний и вновь обратиться к вопросам, которые занимали его несколько лет и исследование которых было весьма плодотворным? В конце концов, он же врач. Имеют ли к нему какое-нибудь отношение влекомые безумными идеями секты, предающиеся странным ритуалам, объединяющиеся в тайные союзы, где иногда даже убивают друг друга? Нет, эти секты не имеют к нему ни малейшего отношения. Но одновременно он смутно чувствовал, что во всем этом деле существовал один аспект, не дававший ему покоя: карты ди Тасси! Именно они возбуждали в нем неотвязное любопытство. Именно эти наброски и отметки связали его с ди Тасси. Он сам поделился с этим человеком идеей нанести все случаи нападений на карту. И теперь советник юстиции действовал так же, как он. Николай исследовал эпидемию. Он наносил на карту случаи и пытался определить тот рисунок, тот план, согласно которому распространяется эта эпидемия. На основании рисунка он хотел сделать определенные выводы и вынести заключение о причинах, породивших эпидемию. Выявить яд, порождавший абсцессы и гангрену легких — ностальгию. Эти внешние проявления имели прятавшуюся за ними некую причину. За ними было нечто. Ди Тасси тоже пытался читать картографические знаки. Мыслями своими они были родственны друг другу. Именно поэтому советник настоял на том, чтобы Николай был при нем и исследовал эти случаи. Ди Тасси сделал это потому, что Николай выказал свое духовное родство с ним.

Но почему теперь ди Тасси отсылает его обратно в Нюрнберг? Что должно остаться скрытым от глаз Николая? Неужели решение было так близко, что ди Тасси решил, что справится с ним сам? Или он побоялся, что Николай откроет нечто такое, что при всех обстоятельствах не должен был знать? Какую-то государственную тайну? Не готовится ли война? Или Магдалена была права? Может быть, советник юстиции вообще не понимал, что именно и зачем он делает? Не был ли он захвачен неверной идеей и не угрожала ли она усилить загадочную эпидемию?

Николай посмотрел на дом.

Чем больше он размышлял, тем сильнее становилась его ненависть к ди Тасси. Этот человек был чудовищем. Николай должен освободить Магдалену из его лап. Он шатался от страха, когда, оторвавшись от камня, неуверенно зашагал к усадьбе. Но выбора у него не было. Он должен что-то предпринять.

***

Его восприятие изменилось. Он стал по-иному слышать. Он внимательно прислушивался к разговорам Камецкого и Хагельганца, слышал замечания хозяина, прислушивался к звукам, доносившимся с кухни, где жена хозяина готовила ужин. Чувства Николая обострились. Он сразу заметил, что в комнате ди Тасси стояла мертвая тишина, что само по себе показалось ему зловещим знаком. Никто не обратил на Николая внимания, когда он по лестнице поднялся на сеновал. Николай решил осмотреть место ночлега Магдалены и находившиеся там вещи. Некоторое время он пребывал в неподвижности, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Постепенно он различил очертания тяжелого кавалерийского плаща, сушившегося на балке. В нос ударил запах влажной соломы. Наконец он нашел свою врачебную сумку. Он взял ее в руки, раскрыл и порылся в лежавших там вещах. Послышалось тихое позвякивание. Он застыл на месте и напряженно прислушался. Но нет, разговор внизу продолжался своим чередом.

Он тщательно ощупывал маленькие стеклянные флаконы, один за другим вытаскивая их из сумки, вертел их в темноте перед глазами и пытался рассматривать до тех пор, пока не убедился, что таким способом он вряд ли найдет то, что ищет. Поэтому он принялся открывать флаконы и нюхать их содержимое. Наконец он нашел нужный ему флакон. Это было то самое средство, которым он недавно лечил Магдалену. Теперь это лекарство снова должно было сослужить ему службу. Он взял сумку и как мог осторожно, стараясь не поднимать ни малейшего шума, прокрался к торцу чердака, где между двумя неплотно пригнанными пластинами кровельного сланца просачивался свет. Света было вполне достаточно для того, чтобы отмерить нужную дозу. Он достал из сумки маленькие медные весы, укрепил их на балке и повесил на коромысло две стеклянные чашки. Ступку и пестик он удобно расположил на коленях. Приготовившись, он начал составлять нужную смесь. Гирьки он положил на левую чашу весов, а порошок принялся аккуратно сыпать на правую чашу. Он сыпал лекарство до тех пор, пока стрелка не встала в нужном положении. Два лота мандрагоры, два лота сонного гриба, два лота мемфисского камня. После этого он встряхнул смесь и тщательно перемешал ее в ступке. Эту процедуру он повторил шесть раз. Потом он скептически оценил количество и добавил к каждой порции еще одну дозу. Надо быть уверенным до конца. Шум заставил его оглянуться.

— Лиценциат?

Голова Фойсткинга показалась над краем люка. Николай остался невозмутимым. С такого расстояния Фойсткнинг не мог увидеть, чем он занимается.

— Что вы делаете здесь, наверху?

— Мозоль, — быстро ответил Николай. — У меня на ноге мозоль.

— Советник юстиции хочет поговорить с вами.

— Я тотчас спущусь.

Фойсткинг исчез.

Николай поспешно сложил в сумку инструменты и флаконы. Какое-то мгновение он растерянно соображал, куда положить порошок. Наконец он решил, что вполне сможет обойтись без желудочного средства, достал из сумки флакон с эпсомской солью, высыпал ее на пол и заменил сонным порошком. После этого он вытащил из сумки флакон с надписью «Ревень». Сумку он застегнул, а флаконы разделил, положив один в правый, а другой в левый карман куртки.

Войдя в комнату ди Тасси, он заметил, что Магдалены там нет. Советник сидел за пустым столом и угрюмо смотрел на врача. Николай сел.

— Вы хотели поговорить со мной?

— Да. Лиценциат, я очень сожалею о случившемся, но такое может происходить, когда имеешь дело с опасным противником. Вам лучше?

— Да, благодарю. Я сам виноват, как вы уже сказали.

— Тем не менее я чувствую свою ответственность. Вот деньги.

Он пододвинул врачу кошель. Николай спрятал его.

— Вы не хотите знать, сколько здесь?

— Сколько?

— Восемьдесят талеров. Естественно, я не могу заплатить вам за недельную службу годовое жалованье.

— Ну конечно, нет. Сумма и без того очень щедрая. Спасибо. Кроме того, я стал для вас совершенно бесполезен. Если судить по справедливости, то вы вообще ничего мне не должны.

Ди Тасси, деланно протестуя, вскинул руки. Николая едва не стошнило от этого дешевого представления. Собственно говоря, за какого глупца держит его этот человек?

— Нет, нет, вы очень мне помогли, — сказал советник.

— Итак, охота закончена?

— Я не могу об этом говорить, прошу меня правильно понять.

Каким дружелюбным он может быть, когда захочет.

— А девушка? Что будет с девушкой?

— Она должна ответить мне еще на несколько вопросов. Пока она молчит. Но через пару дней все будет по-другому. Время развязывает языки.

— Она тоже принадлежит к людям, которых вы ищете?

Ди Тасси высоко вскинул брови. Потом лицо его внезапно потемнело.

— Лиценциат, забудьте обо всем этом деле. Я вам заплатил. Вы получили деньги за свои труды и за случившуюся с вами неприятность. Все остальное вы можете с легким сердцем предоставить решать мне. У вас есть еще что-нибудь?

Николай почувствовал угрозу, но предпочел ее не замечать. Расположение духа ди Тасси менялось каждую секунду. Но Николай молчал. Через несколько часов ди Тасси будет стоять перед ним на коленях и умолять дать какое-нибудь средство, чтобы утишить боль в животе. Само предвкушение того, что этот холодный как лед, надменный и бестактный человек будет скоро в его власти, приводило Николая в великолепное настроение. Прежде всего он был теперь уверен, что за этим угрожающим властным фасадом скрывается мучительная неуверенность. Ди Тасси топчется в полной темноте. След в Санпарейле привел в тупик. Что бы ни означала эта машина для сбора метеоритной пыли, она ни на шаг не приблизила советника к разыскиваемым заговорщикам. И если ди Тасси отсылает Николая домой, то это, очевидно, еще и оттого, что знание его иссякло. Все ищейки империи так и не смогли нащупать верный путь к раскрытию заговора. Для этого человека Николай голыми руками искал ответ во внутренностях мертвеца и не питал иллюзий относительно того, что может сделать ди Тасси с Магдаленой, если та не сможет или не захочет дать ему ответ на его вопросы. Он не остановится и перед ее телом, чтобы вырвать из нее те слова, которые помогли бы раскрыть тайну.

— Ну что ж, тогда вы можете идти.

Николай молча поднялся, поклонился и вышел из комнаты. Несколько мгновений он в нерешительности стоял, глядя, как люди ди Тасси играют в карты, и прислушиваясь к звукам, доносившимся с кухни. Потом он сунул руку в левый карман, нащупал флакон и ловко извлек стеклянную пробку. Быстро заглянув в кухню, он убедился, что за приготовлением пищи наблюдает только один человек — жена хозяина. Он подошел к женщине и заговорил с ней. Прошло немного времени, и хозяйка, поручив Николаю помешать темное варево, отлучилась в подвал за кочаном капусты. Николай остановил свой выбор на ревене, так как он не обладает никаким вкусом. Сонное средство они могли бы заметить. Светло-коричневый порошок бесследно растворился среди бурлящих в котле кусков овощей, как щепотка соли.

Все ели суп с большим аппетитом. Никто не обратил внимания на то, что Николай не стал есть овощную похлебку, а налег на картошку.

— А девушка в конюшне? — поинтересовалась хозяйка. — Она не будет есть?

— Нет, — ответил советник. — У нее пост.

Все началось два часа спустя. Первым, кто обратился к Николаю, был Хагельганц. У него начались ужасные схватки в животе. Нет ли у него какого-нибудь средства? Николай растворил в воде дозу сонного порошка, дал Хагельганцу и посоветовал лечь, так как в лежачем положении лекарство подействует быстрее. За Хагельганцем последовали Камецкий и Фойсткинг. Советник юстиции трижды выходил на двор, прежде чем тоже обратился к врачу.

— Проклятая похлебка оказалась испорченной, — процедил он сквозь зубы, дожидаясь, когда Николай растворит порошок в воде.

— Я тоже чувствую неприятное бурление в животе, — солгал Николай. — Вот эпсомская соль. Она творит чудеса.

Ди Тасси помедлил, а потом одним глотком выпил жидкость.

— Ну вот, оказывается, я все же не зря поехал с вами, — удовлетворенно произнес Николай.

Болезненно морщась и держась за живот, советник промолчал. Николай прикинул, что с помощью этого чудодейственного средства выиграет по меньшей мере часов двенадцать.

— Одной чашки достаточно? — спросил ди Тасси.

— Да, более чем. Кроме того, мне нужно это лекарство для обоих курьеров и для меня самого. Ложитесь, и вы увидите, что боль мгновенно отступит.

В это время Николай вспомнил, что упустил из вида хозяев. Он потратил еще полчаса на то, чтобы приготовить еще две порции зелья, чтобы облегчить страдания и этих невинных жертв отравления похлебкой. Успех лечения сказался довольно быстро. На сеновале никто не шевелился. Его пациенты поневоле, лежавшие наверху, глубоко и ровно дышали, и если не считать изредка доносившихся оттуда резких звуков, вели себя на редкость тихо.

Когда он вошел в конюшню и взглянул на Магдалену, то первым желанием было вернуться в дом и влить в рот ди Тасси совсем иное средство. Со связанными руками и ногами девушка лежала на голой земле. Советник не позаботился даже прикрыть ее одеялом. Она дрожала всем телом. Когда Николай поднял ее, то с ужасом убедился, что она вся промокла. Зубы ее стучали как в лихорадке. Она едва могла говорить. Потребовался почти час, прежде чем Николай сумел найти в доме сухое платье и привести Магдалену в такое состояние, чтобы она смогла сесть в седло. Она совершенно утратила волю и равнодушно взирала на происходящее, и Николай мог лишь надеяться, что она сможет удержаться на лошади.

Под конец он занялся багажом ди Тасси. Он торопливо просмотрел содержимое разных сумок и взял все, что смогла увезти его лошадь. Он решил направиться на север, в Лейпциг. У них было восемьдесят талеров и две лошади. От лошадей, это было совершенно ясно, придется избавиться завтра или в крайнем случае послезавтра. Они могут их выдать. Только подумав об этом, он наконец понял, насколько опрометчиво поступил. Как долго смогут они оставаться незамеченными? Насколько велико влияние ди Тасси? Он будет их преследовать. Мог ли он действительно рисковать, устроив этот побег? Путь назад еще не был отрезан. Магдалена была оглушена и, кажется, вообще не осознавала, что здесь происходит. Но самый ее вид рассеял все его сомнения.

— Идем, — сказал он тихо и помог ей подняться на ноги.

ЧАСТЬ III

1

Всю ночь они без отдыха ехали верхом. Первые часы пути оказались самыми трудными. Наугад двигались они по изрезанной расщелинами скалистой местности по направлению на Кобург. До этого Николай не мог даже представить себе, каково ехать ночью верхом по незнакомой местности. Кроме того, ему стало предельно ясно, как тяжело будет незаметно добраться до Лейпцига. В любом случае им придется избегать появления в укрепленных городах. Ни у Николая, ни у девушки не было паспорта, и городская стража арестует их, если они не смогут доказать, что у них есть законные причины въехать в город. Проснувшись, ди Тасси сделает все, чтобы захватить беглецов. Если они будут передвигаться медленнее, чем его помощники, то скоро в каждом городе их будет ожидать приказ о розыске и аресте. Но скакать быстрее курьеров ди Тасси они просто физически не способны, так как не могут в отличие от людей советника каждые четыре или шесть часов менять лошадей, не говоря о том, что им надо отдыхать и самим. Верховые почтовые курьеры движутся необычайно быстро и преодолевают расстояние от Брюсселя до Вены всего за пять дней. Сколько же времени потребуется таким курьерам для того, чтобы доехать от Бамберга до Лейпцига? Даже если Николай и Магдалена будут проводить в седле день и ночь, то только из-за нехватки лошадей им потребуется втрое большее время. Нет, единственный шанс скрыться — это двигаться окольными путями, избегая открытых людных мест и постоялых дворов.

Советник юстиции не мог знать, куда именно они отправятся, и в этом было их единственное преимущество. Но надолго ли сохранят они это преимущество? Кроме того, ди Тасси может и сам направиться в Лейпциг, чтобы продолжить начатое им расследование, зашедшее в тупик в Санпарейле. Николай решил, что им надо как можно скорее укрыться в убежище, где они могли бы спокойно изучить похищенные у ди Тасси документы. Сейчас в этом заключалась единственная надежда на спасение. Если он изучит сведения, которыми располагал советник, то сможет рассчитать его следующие шаги. Для этого надо как можно скорее выяснить, кем же в действительности был ди Тасси. У Николая уже была идея, как все устроить, но для этого нужно было хотя бы полдня спокойного уединения. А сейчас надо было использовать оставшиеся ночные часы для того, чтобы использовать фору и как можно дальше оторваться от неминуемой погони.

Светать начало, когда они находились между Кобургом и Хильдбургхаузеном. В местечке под названием Редах они договорились с одним стекольщиком, что проведут у него день и ночь и подкормят лошадей. Магдалена тотчас улеглась на скамью возле печки и уснула. Николай некоторое время говорил с хозяином, для которого эти щедрые гости стали неожиданным даром небес. Вздувшиеся за последние годы до чудовищных размеров цены на хлеб почти совсем погубили его ремесло. За исключением немногих богачей в округе мало кто мог позволить себе такую роскошь, как оконное стекло. Но богачи редко бьют и вставляют стекла. Вообще в хозяйстве и экономике возник какой-то заколдованный круг. Если урожай был хорош, то предложение становилось столь высоким, что цены валились в бездонную пропасть, и разорялись крестьяне. Если же урожай был плох, то цены взлетали в заоблачную высь, что разоряло горожан. Вывоз зерна за пределы княжеств был строжайше запрещен, и не было никакой возможности восстановить равновесие. Карликовые государства как подвешенные качались между удушающим изобилием и истощающей нехваткой.

— Одно бревно не может маневрировать, — с безнадежным смирением говорил стекольщик. — Не могут маневрировать на воде и тысячи бревен. Это может только корабль. Но эта проклятая немецкая империя никогда не станет кораблем, пока в ней будут великое множество, тысячи капитанов. Тысяча капитанов на тысяче бревен… и ни одного корабля.

Эта картина долго не выходила из головы Николая. Как прав этот человек! Благословенна Франция, благословенна Англия. Но в каком же безнадежном и мучительном состоянии пребывает эта страна! Даже в таком незначительном округе, как этот, насчитывалось не меньше дюжины духовных и светских княжеств, подведомственных прелатам округов и аббатств, в три раза больше графств и дворянских поместий и еще больше вольных имперских городов. Кроме того, царила пестрая смесь способов правления и религиозных течений, угнетение сильными слабых, постоянное вмешательство императорского двора, который сверх этого владел в этих местах совершенно независимыми земельными угодьями, и эти угодья могли расширяться на основании бесчисленных старинных привилегий.

Николай уединился в углу и раскрыл одну из двух сумок, в которых хранил документы ди Тасси. Всего было двадцать три депеши. Бегло просмотрев их, он вскоре понял, что большинство из них составляли перехваченные письма, как те, которые совсем недавно показывал ему ди Тасси в замке Альдорф. Должно быть, это были перехваченные письма тех самых иллюминатов. Он распечатал одно из них, не заботясь о сохранности печати, так как ему не надо было играть роль тайного шпиона. Если в письме не окажется интересных для него сведений, то он просто выбросит его. Он пробежал глазами по строчкам, и содержание повергло его в состояние нарастающей беспомощности.

К сему прилагается ответ Филона на вопрос относительно каменщиков, помимо иных, о которых он написал мне и которые я просил его вернуть. Я совершенно согласен с ним и теперь ожидаю от Цельсия, Катона, Сципиона и Мария заключения по поводу следующих вопросов.

Каким образом эта часть тайного капитула проникла в Афины, как вышло, что весь тайный капитул не подчиняется нашему ®, но, пренебрегая долгом, только от того единственного ожидает дальнейших степеней?

Что будет, если в тайном капитуле зачитают подобный приказ нашего ®?3Какого рода должно быть его содержание? Какие привлекательные побудительные мотивы должен он содержать?

Что придется делать, если члены капитула не согласятся с таким разделением и подчинением? В итоге как можно воспользоваться в Берлине этим расколом так, чтобы не только О Св. Теодора, но и весь тайный капитул подчинился воле ©? 4

Я ожидаю на то, ежели сие возможно, их мнения и предварительного суждения; и мне было бы весьма любезно, если бы они назвали Цельсия направителем всей нашей провинции вольных каменщиков. К сему, однако, как это происходит и в других провинциях, я думаю, что необходимость привести в единение и порядок дела в провинции © требует их передачи в ведение Катона. Марию и Сципиону я укажу особое направление, коим они равным образом будут распоряжаться независимо от остальных.

Между прочим, Филон пишет мне следующее: «В Касселе встретил я лучшего человека, присутствие коего не может принести нам большей удачи: это мастер кафедры, образованной из Йоркской D. С ним вся П, без всякого сомнения, окажется в наших руках. Он изгонит оттуда все их жалкие и ничтожные степени».

Следующее письмо оказалось не менее своеобразным. Состояние их провинции внушает подлинную жалость, начал он читать. Благодарение небесам, что они и сами это видят. Затем следовали указания, как искоренить зло, в особенности из-за того, что все, кто под правлением афинских ареопагитов, остается в жалком состоянии и без пастырского присмотра. Николай только через некоторое время понял, в чем, собственно говоря, заключается загадочность этих писем. Эта мысль уже приходила ему в голову, когда ди Тасси показывал ему уведомительные таблицы. Своеобразие этих писаний заключалось в том, что от них явственно отдавало банальным духом бюрократической канцелярии. Это подтвердили и другие письма, которые он вскрыл вслед за первым. Речь в письмах шла прежде всего о рангах, столкновениях интересов и компетентности. Заговорщической в этих письмах ему представлялась лишь форма, но не содержание. В самой таинственности заключалось нечто очень спесивое и чванливое. Напыщенные имена могли вызвать лишь смех. Афины? Сципион? Ареопаг? Тот, кто писал эти письма — кто бы он ни был, — рядился в мистические одежды, прикрывая ими невероятную банальность: Примите в расчет мои слова: Брут, Аттила, Луллий, Перикл и еще один-два человека действительно хороши — давайте спасем их от общей гибельной участи. Конфуций не слишком пригоден к делу: он высокомерный и жестокий болтун. Сципион самый любезный для меня из ареопагитов, если бы он был лишь немного более деятельным. Может быть, это еще придет.

Николай сложил письма в стопку и задумался. Он не мог представить себе, что люди, писавшие такие письма, способны содрать кожу с лица своего ближнего. Между теми и этими — огромная пропасть. Тот человек, который на их глазах разнес себе голову пистолетным выстрелом, был, несомненно, слеплен из другого теста, нежели глупец, построивший нелепую машину, на которую они наткнулись в Санпарейле. Возможно, между этими двумя группами была какая-то связь, но они не были идентичны.

Внезапно все эти размышления отступили на задний план — взгляд Николая упал на письмо ди Тасси, которое он писал накануне вечером.

Благородный господин,

глубокочтимый тайный секретарь,

то, о чем я сообщу Вам в этом письме, повергнет Вас в безграничное удивление, но одновременно избавит от тяжелой заботы. Я получил достоверные сведения о том, что использование похищенных у Альдорфа денег было совершенно иным, нежели мы предполагали в самом начале расследования. Знай я об этом раньше, мне удалось бы избегнуть неприятной ситуации, в какую я попал здесь, в Ансбах-Байрейте, но мои действия во владениях маркграфа были вынужденными, обусловливались доказательствами и диктовались обстоятельствами такого рода, что я был обязан провести обыск в упомянутых владениях, так что мои действия не заслуживают каких бы то пи было упреков.

Сначала об одном очень важном факте: доказано, что большая часть похищенной суммы была переведена в Амстердам, на счет торгового дома Теодора ван Смета. Во время нашего последнего свидания Вы, в разговоре по другому, правда, поводу, сами упомянули этот торговый дом. Мы не имеем никаких сведений о том, кто является конечным получателем денег.

Меня немного тревожит, что в этом запутанном деле мне приходится преследовать людей, которые, собственно говоря, выполняют нашу работу. От капитана ансбахских егерей я узнал, что В. и Б. были переведены на новые должности, их влияние усилилось, и значительное увеличение суммы, таким образом, не вызывает никакого удивления. Вне всякого обсуждения ясно, что соответствующее влияние, как обрисовал мне его капитан, ссылаясь на события в Санпарейле, выдержано вполне в духе императора и ясно говорит о том, что все средства хороши для того, чтобы ослабить этого непомерно раздувшегося колосса.

Как бы то ни было, но позволю себе заметить, что я не убежден в том, что дело Альдорфа можно считать исчерпанным тем, что потребовались деньги для Б. и В., которые — деньги — непременно нужны для того, чтобы благополучно завершить все дело. Намного сильнее впечатление, что инструктированные им люди преследовали совершенно иные цели, природа коих вообще — и я охотно это признаю — остается для меня скрытой.

Я намерен продолжить преследование бежавшего Циннлехнера и его подручных и между тем ожидаю Ваших инструкций, в особенности в отношении двух субъектов, которые стали свидетелями нашего расследования. Что касается молодого врача, то могу Вас уверить, что в отношении подноготной всех дел он бродит в полной темноте и неведении. Он обладает необычайно развитым даром наблюдения и развитым умом, но не имеет ни малейшего понятия о политике, не обладает политическими познаниями и интуицией, и посему я считаю его совершенно не опасным. Поэтому я предлагаю отпустить его и на всякий случай оставить под наблюдением на некоторое время. Что же касается свидетельницы, которую мы нашли на месте убийства Зеллинга, то она представляется мне в высшей степени подозрительной. Она была поймана при попытке похитить секретные документы, и я опасаюсь, что она отлично осведомлена о подоплеке плана Альдорфа. Для меня остается загадкой, почему она пошла на столь огромный риск и стала нашей свидетельницей. Но меня нисколько не удивит, если ее суть окажется совершенно иной, нежели та, в которой она изо всех сил пытается нас убедить. Здешние условия, к сожалению, не позволяют провести полноценное дознание, но я незамедлительно приступлю к нему, как только мы окажемся в условленном месте, а это произойдет завтра вечером.

Я с той же почтой пересылаю Вам выдержку из донесения нашего агента в Амстердаме. Из этого донесения со всей ясностью следует, для чего были предназначены упомянутые выше денежные средства. Это сообщение подтверждается, кроме того, нашими берлинскими агентами, которые уже на протяжении нескольких месяцев сообщают о стесненном финансовом положении известной особы, и в этом можно усмотреть еще одну возможность умного и не бросающегося в глаза влияния. То, что все обернулось столь неожиданным образом, подтверждает правоту наших основных подозрений и размышлений и, однако, указывает также и на то, что следует заблаговременно договориться с участниками и заинтересованными лицами, и при этом подчас очень желательны быстрые и скорые действия.

При сем выказываю, со всей душевной прямотой, что я счастлив, что могу с честью подписаться, с готовностью умереть.

Джанкарло ди Taccu.

Когда Николай дочитал письмо до конца, у него задрожали руки. Ди Тасси был агентом! Агентом императора! Австрийским шпионом! Он откинулся на спинку стула и беспомощно уставился на лист бумаги. Это был его смертный приговор. Что он наделал? И ведь он всего лишь хотел спасти Магдалену!

Он постарался сохранить спокойствие, но все его мысли пришли в лихорадочное и беспорядочное движение. Чтобы успокоиться, он выглянул в окно. Светило солнце. Было уже около десяти часов утра. Чем дольше он думал, тем более угрожающими представлялись ему последствия воровства: он сорвал покров тайны с императорского агента.

От одной этой мысли его начало трясти как в лихорадке. Колени стали ватными. Ди Тасси уже давно проснулся. Если солнце взошло здесь, то оно взошло и в Хольфельде. Можно предположить, что люди ди Тасси охотятся за ними уже несколько часов. Их следы на дороге в Кобург облегчили преследование. Потом следы терялись, но возможных направления бегства было тоже не бесконечное множество, и ди Тасси мог легко организовать группы преследования.

Николай, словно разбитый параличом, сидел за столом, беспомощно глядя на письмо, лежавшее перед ним на столе: …вполне в духе императора, так как хороши все средства, чтобы ослабить этого непомерно раздутого колосса. Речь здесь может идти только о Пруссии. За всем этим делом стоит заговор против короля Фридриха? Денежные потоки, текущие через Голландию? Берлинские агенты… влияние Б. и В.? Оскорбительная характеристика, данная в письме его собственной персоне, тревожила его меньше всего. Если бы все так и осталось! Если бы он остался робким, ничего не понимающим трусом! Какой демон вселился в него и внушил ему украсть эти письма? Он что, не мог просто бежать вместе с Магдаленой и не трогать эти письма? Быть может, тогда ди Тасси просто поставил бы на этом деле крест. Но теперь слишком поздно. Нельзя ничего вернуть. Он будет охотиться за ним и за Магдаленой до конца своих дней, и только потому, что он, Николай, прочел эти письма. Потому что он знал: советник юстиции ди Тасси из Ветцлара — шпион императора и что в Берлине живут некие господа по имени Б. и В., которые готовят заговор против короля Фридриха, и этих господ финансируют за счет банкротства графа Альдорфа. На лбу Николая выступил холодный пот. Он погиб. Как ему выпутаться из этой ситуации? Куда бежать? Он склонился над столом и обхватил лицо руками. Но чувство страха не отступило и не стало меньше. С каждой минутой мир становился все мрачнее и страшнее, окрашиваясь в мертвенные цвета. Он потерял способность думать. Он не мог думать даже о том, чтобы двигаться. Его парализовали потрясение и панический страх. Перед глазами все плыло и тонуло в тумане. Что он наделал? Как могла одна-единственная ошибка загнать его в такой безнадежный тупик, из которого не было и не могло быть выхода?

Он вздрогнул, когда ее рука коснулась его плеча.

— Что с тобой? — спросила она.

Он резко поднял голову и уставился на девушку.

— Ты плачешь? Что с тобой?

Он не находил нужных слов. В глазах его действительно стояли слезы. Может быть, от этого все вокруг так расплывалось? Нет. Это была логика мира, вдруг явившая его разуму всю свою страшную суть. Он всего лишь хотел помочь Магдалене. И что теперь?

— Мы… мы погибли, — запинаясь, пробормотал он и провел рукой по лицу. — Он затравит нас насмерть.

Она бросила взгляд на кипу писем на столе.

— Это написано здесь?

Он кивнул.

Она взяла лист в руку и принялась читать. Сон освежил ее, на щеках заиграл здоровый румянец, но даже вид ее личика не мог сейчас его утешить. Она отбросила с лица прядь волос, упавшую на лоб во время сна, и села рядом с ним, по-прежнему не отрывая глаз от документа. Закончив чтение, она снова положила письмо на стол и сказала:

— Какой же он глупый человек.

Николай в ужасе посмотрел на нее.

— Тебе не ясно, что все это значит? — сердито спросил он. — Ди Тасси работает на императора. Все это расследование есть не что иное, как часть заговора против прусского короля. И мы оба об этом знаем. Ты понимаешь, что это значит?

Она сочувственно посмотрела на него.

— Короли приходят и уходят, — ответила она. — На свете есть более важные вещи. Твой ди Тасси просто глупец.

— Глупец? — Николай с трудом сдерживал гнев. — Этот глупец вздернет тебя на первом же суку, как только ты попадешь к нему в руки.

— Он не найдет нас.

— Откуда ты это так хорошо знаешь?

— Он не найдет нас, поверь мне.

Николай резко поднялся и зло посмотрел на девушку сверху вниз. Она вообще не понимает, какая опасность угрожает ей.

— Поверить? Я должен тебе поверить?

Он наклонился к ней. Она испуганно отступила назад.

— Что я вообще о тебе знаю? Как я могу доверять человеку, которого я не знаю? Что ты искала в замке Альдорф? Почему ты оказалась в лесу, где убили Зеллинга?

Голос Магдалены был тверд, когда она ответила:

— Я ищу яд. Я должна его найти.

Николаю захотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Он не мог больше этого слышать. Яд. Яд и тайное общество. Какая бессмыслица. Было же очевидно, о чем в действительности идет речь. О политике. Об интригах. Австрия замышляет заговор против Пруссии. Ди Тасси состоит на службе у императора, который готовит свой тайный удар по своему смертельному врагу Фридриху. Война за баварское наследство подходит к концу. Пруссия нанесла Австрии унизительное поражение. И теперь в Вене, без всякого сомнения, готовят контрудар. И он об этом знает! Возможно, готовится новая война. А эта наивная девушка твердит о яде. Он сдержал гнев, перевел дух, глубоко вздохнул и сказал:

— Магдалена, возможно, яд действительно существует. Возможно, существуют даже злые духи. Но то, что написано в этом документе, намного опаснее для нас, чем и то,и другое.

Она изумленно покачала головой.

— Вот видишь, и ты тоже ничего не понимаешь. Ты сам болен, потому что не чувствуешь настоящей опасности. Но ты помог мне, поэтому я не оставлю тебя. Скажи, куда бы ты хотел уехать. Я точно доставлю тебя туда. Я обещаю тебе это. После этого мне надо будет исполнить мой долг.

Николаю показалось, что он ослышался.

Она хочет защитить его? Они что, оба сошли с ума? Кроме того, он снова почувствовал, насколько она сильнее его. Все в ней было загадкой для него — но от этого она становилась еще желаннее.

— Ты мне поможешь? — вырвалось у него.

Потом его сознанием снова овладело ощущение полной безвыходности их положения. У них нет времени на пустые препирательства. С каждой потерянной минутой они подвергались все большей опасности. Он должен сосредоточиться и решить, что им делать в следующий момент. Но прежде всего он должен узнать, что именно произошло в Лейпциге. Их может спасти только точное знание предыстории всех этих событий. Только если он сможет понять, в какой точке сходится действие всех сил, сможет он ослабить их удар.

— Магдалена, — заговорил он устало, — ты должна сказать мне, что происходило в течение последнего года. Прошу тебя, сделай это. Что случилось с твоим братом? За что он убил Максимилиана? Даже если, как ты утверждаешь, я этого не пойму, ты все равно должна рассказать мне обо всем. Я должен это знать.

Она скептически посмотрела на него. Но ничего не сказала, только отошла от него на несколько шагов. «Она мне не доверяет», — подумалось Николаю. Он резко отвернулся, схватил вторую сумку с документами и одним движением опорожнил сумку, высыпав все ее содержимое на стол. То были другие письма того же сорта, что и просмотренные им до этого, — перехваченная корреспонденция пресловутых заговорщиков. Николай начал одно задругам брать их в руки, рассматривал печати, не давая себе труда вскрыть ни одно из них. Вряд ли ему поможет содержание этих писем. Но вдруг он наткнулся на два письма, печати на которых резко отличались от печатей на остальных депешах. Печати были уже сломаны, и достать письма не составляло никакого труда. Он развернул лист бумаги и пробежал глазами сообщение. Это был список населенных пунктов. Он взял в руки другое письмо. Здесь тоже нечего было читать, кроме перечисления деревень и городов, названий которых он даже не знал.

Магдалена стояла неподалеку и внимательно наблюдала за Николаем. Вдруг она указала рукой на какой-то лежавший на столе предмет. Это оказался свернутый в несколько раз лист пергамента. Карта, подумал он. Карта ди Тасси. Он взял карту со стола и развернул ее. Он сразу же обнаружил на карте названия перечисленных в письмах мест. Соответствующие населенные пункты были отмечены маленькими крестиками. Но в глаза ему бросилось еще кое-что. Картина выглядела так, словно из Нюрнберга распространялись во всех направлениях три облака, построенные из маленьких крестиков. Николай, ничего не понимая, уставился в карту.

Если бы не знание особенностей дела, Николай мог бы подумать, что на этой карте отображено распространение какой-то эпидемии. Это было непостижимо. Неужели было столько нападений на кареты? На карте были отмечены более сорока точек.

Он снова взял в руки рапорт ди Тасси. Где-то есть это очень своеобразное предложение. Вот, он нашел это место. Меня немного тревожит, что в этом запутанном деле мы вынуждены преследовать людей, которые, собственно говоря, выполняют нашу работу. Что он хотел сказать этой фразой? Поджигатели карет выполняли его работу? Чью работу? Какую-то работу императора? Но какой интерес был у императора поджигать кареты?

Он снова взглянул на Магдалену. Она снова улыбалась надменной всезнающей улыбкой, которая вселила в него такую неуверенность всего несколько дней назад.

Она указала рукой на карту.

— Вот видишь, — сказала она, — яд начинает действовать.

2

Мой дорогой Иоганн,

я пишу тебе, сидя на почтовой станции в Редахе, куда я прибыл, чтобы закончить одно дело, и откуда я завтра утром отправлюсь дальше, в Лейпциг. Какая это радость, хоть на краткое время уехать из Нюрнберга, где я чувствую себя физически отрезанным от мира. Как тебе известно, я с большим трудом нашел там место помощника городского врача и должен почитать за счастье, что могу исполнять эту весьма скромную должность.

Судьбе было угодно, чтобы некая высокопоставленная и влиятельная особа, вероятно, известная тебе, нашла удовольствие в моих способностях и по собственной воле пригласила меня к себе на службу. Я бесконечно далек от того, чтобы подвергать хотя бы малейшему сомнению честность и порядочность его предложения. Но поскольку мне было в высшей степени затруднительно получить даже ту скромную должность, каковую я сейчас исполняю, постольку известную осторожность возбуждает во мне вероятность поставить мое нынешнее пропитание на карту ради неведомого будущего. Именно поэтому я хочу попросить тебя коротко рассказать мне об особе моего возможного будущего благодетеля, поскольку он тебе хорошо знаком.

Вкратце суть моего дела состоит в следующем: не очень давно в Нюрнберге появился советник юстиции ди Тасси из Высшего имперского суда в Ветцларе. Советник прибыл в город для того, чтобы расследовать случай мошеннического разорения. Так как в это же время надо было дать заключение о смерти одного человека, меня как врача привлекли к делу, и в последующем я узнал многое о медицинских и разных других сторонах этого расследования. Все дело оказалось более запутанным, чем казалось сначала, и поэтому потребовало более глубокого расследования, в каковое, как я уже сказал, я должен был внести свой вклад и из-за этого задержаться и полностью оставить свою должность в Нюрнберге.

Поэтому, дорогой Иоганн, хочу я, прежде чем отважиться на такой шаг, попросить у тебя совета, стоит ли мне поступать на службу к вышеупомянутому советнику юстиции ди Тасси. Я уверен, что в любом случае весьма почетно стать представителем незапятнанного Высшего имперского суда, превратившись, таким образом, из простого помощника врача в тайного медицинского советника. Все же твоя оценка, поскольку ты знаешь мир власти, титулованной знати и всех связанных с этим отношений много лучше, чем я, была бы для меня весьма и весьма желательна и обязала бы меня в будущем испытывать по отношению к тебе глубочайшую благодарность.

Я пересылаю тебе это письмо с частным курьером. Он уже получил вознаграждение за передачу мне твоего ответа, и я настоятельно прошу тебя не доверять ответного письма имперской почте, но исключительно этому оплаченному мною посыльному. Мне было бы в высшей степени неприятно, если бы по какому-либо недосмотру эти сведения попали бы в руки третьих лиц. Кроме того, я настоятельно прошу тебя отправить ответ в Лейпциг, в«Hotel deSaxe»,чтобы я получил твои замечания до возвращения в Нюрнберг и мог бы обдумать свое решение.

Заранее благодарен за помощь и остаюсь преданным другом

твой Николай.

3

Они выехали тем же вечером. Николай испробовал все, что было в его силах, но не смог убедить Магдалену сказать ему больше того, что она точно сможет отвезти его в Лейпциг. По какой дороге? Она очень хорошо это знала. Где они смогут скрываться и ночевать? У ее друзей. Кто эти друзья? Люди, достойные доверия.

Под конец он перестал задавать вопросы. Впрочем, у него не было другого выбора. Карта ди Тасси и споры с Магдаленой показали ему не только, насколько густа сеть осведомителей и шпионов, но и то, что без отличного знания местности и связей девушки он не имел никакой надежды скрыться от ищеек ди Тасси. Они будут ехать ночами. Когда он спрашивал ее, где они будут прятаться днем, она показывала ему белые пятна на карте ди Тасси и говорила: «Здесь».

Остаток вечера они отдыхали, потом плотно поужинали и объявили изумленному стекольщику о своем отъезде. Когда они покидали селение, на землю уже опустилась темнота. По крайней мере еще одну ночь они будут опережать своих преследователей.

Он подчинился девушке, так как уже через две мили убедился в том, что Магдалена действительно очень хорошо знает местность. Когда они съезжали с главной дороги и Николай думал, что сейчас они окажутся в густом лесу или непроходимом кустарнике и им придется вернуться, всегда находился проход на открытое поле или обнаруживалась узкая тропинка, которая шла вдалеке от большой дороги в одном с ней направлении. Каждые два часа они делали остановку и некоторое время отдыхали и подкреплялись едой. Огня они не разводили и разговаривали мало.

Одинокая усадьба, до которой они добрались к утру, располагалась в конце небольшой долины. Насколько мог судить Николай, вокруг не было ни одного населенного пункта. Сама усадьба состояла из главного дома и нескольких пристроек. В доме было тихо, никто не проявлял признаков жизни, когда они спешились у дверей. Ставни на окнах были заперты. Из каминной трубы не шел дым. Магдалена, очевидно, была хорошо знакома с этим местом. Она подошла к двери дома и попыталась ее открыть. Но это ей не удалось. Через несколько мгновений она вернулась, взяла лошадь под уздцы и указала рукой на одну из пристроек. Там им повезло больше. Они вошли внутрь строения. Было ясно, что совсем недавно здесь находились несколько лошадей.

— Они уехали в Заальфельд, — сказала Магдалена. — Мы должны дождаться их возвращения.

Николай ничего не ответил и занялся лошадью. Закончив с этим, он взвалил на плечо свой мешок и последовал за Магдаленой, направившейся в другую пристройку. Войдя в маленькое строение, они набросали на пол солому и расстелили на ней попоны. Николай закрыл дощатую дверь и пересек помещение, весьма напоминавшее хлев. Здесь, правда, находились только сено и солома, заготовленные на зиму. В этом отношении им просто повезло. Едва ли здесь была уместна удобная кровать. Он положил на землю мешок, развязал плащ и принялся снимать сапоги. Магдалена легла на солому, как была, в плаще, завернулась в него и молча смотрела на Николая. Он отвел взгляд, испытывая неприятное чувство. Никогда не приходилось ему попадать в такие положения. Сумеречный утренний свет и уединенность этого места погрузили его душу в глубокую меланхолию. Глаза горели от усталости. Но одновременно мысли его работали необычайно четко. Сердце сильно билось, хотя для этого не было никаких видимых оснований. Здесь они находились в полной безопасности. Лошади надежно спрятаны, а усадьба расположена уединенно и вдалеке от населенных мест. Правда, у них было мало еды, и им придется поголодать, пока не вернутся хозяева, но зато они смогут, ничего не опасаясь, спокойно выспаться. Здесь ди Тасси никогда не найдет их.

Он, однако, сильно нервничал, улегшись на небольшом, но заметном расстоянии от Магдалены, накрывшись плащом и сбив под головой ком из соломы. Когда он устроился и бросил на нее взгляд, то заметил, что она все это время внимательно наблюдала за ним. Он отвернулся и принялся смотреть на одно из двух окон, за которыми виднелось начавшее светлеть утреннее небо. В который уже раз он задавал себе проклятый вопрос: что с ним происходит?

— Я внучка Евы фон Буттлар, — вдруг заговорила она, — основательницы общества Евы. Ты когда-нибудь слышал о нем?

Николай покачал головой и медленно повернулся к девушке. Теперь она решила рассказать ему свою историю. Здесь, в этом сарае.

— Ева была придворной дамой в Эйзенахе, — продолжала она. — Тогда Эйзенах не принадлежал Веймару. Это была часть Саксонии с резиденцией правительства. В возрасте четырнадцати лет она вышла замуж за наставника пажей курфюрста саксонского Жана де Везиа, родом из Франции.

Она немного приподнялась, подперла левой рукой голову, а правой принялась играть соломинкой, которую вытащила из своей подстилки.

— Несколько лет она вела обычную для своего положения жизнь, каковая, как тебе, наверное, известно, совершенно лишена смысла и больше похожа на скотское существование. Она пробудилась на восемнадцатом году жизни и покинула двор, оделась, как крестьянка, начала общаться с простыми и презираемыми людьми, чем заслужила сначала насмешки, потом гнев, а в конце концов и презрение двора.

Поползли злобные слухи о том, что она стала шлюхой. Да, да, шлюхой.

Она выплюнула это слово по буквам.

— В действительности она в течение нескольких лет избегала близости мужа и не подарила ему дитя, так как она уже тогда отвергла брак как безбожное состояние.

Николаю показалось, что он ослышался, и он перебил Магдалену:

— Брак — это безбожное состояние?

Она кивнула:

— Да, конечно. Признание этого факта есть часть просветления Евы: противоестественность брачных уз и всех других связанных с ними церковных заповедей. Не допускающая свободного выбора заповедь размножения. Запрещение развода. Она на собственном опыте испытала недостойное человека унизительное существование, и прежде всего, конечно, женщины. Вдохновение открыло ей выход: mysteriumpatris, тайна отца, другими словами: скрытое церковью от начала времен второе спасение.

— Второе спасение? — беспомощно повторил Николай.

— Я знаю, что ты не можешь этого понять.

— Я пытаюсь, — торопливо произнес он. — Но что это такое — второе спасение?

— Зачем Иисус явился к нам? — ответила она вопросом на вопрос.

Николай так же беспомощно пожал плечами.

— Чтобы освободить нас от наших грехов, — сказал он немного погодя.

— Нет, бог любит нас и поэтому прислал нам своего сына. Как знак своей любви. Иисус был только словом. Словом, которое стало плотью. В этом и заключается тайна. Дух во плоти, а плоть исполнена божественного духа. И плоть может в любой миг снова стать духом. Божественное начертано на живом теле. Не в мертвых буквах писания, но в его живом, священном смысле. Нас одурманили благовониями, курениями, писанием и причастием. Но Ева распознала этот обман. Она избегала католической и лютеранской службы, высмеивала писание, причастие и все церковные авторитеты. Ни один человек, творение Бога, не нуждается в церкви, говорила она. Бог пребывает в ней, каждое человеческое тело — это храм, из которого сияет божественный свет. Она сама располагала священническим саном. Ее собственное тело стало средством ее откровения. Ей нечего было сказать облаченным в черные сутаны людям, чьи сердца так тверды, холодны и мрачны, как камни церковных склепов, в которых они, зарывшись, прячутся от истины.

Она помолчала. Глаза ее сверкали. Дыхание убыстрилось. Было похоже, что ею вдруг овладело какое-то странное возбуждение, окрасившее румянцем ее щеки. Николай смущенно опустил голову и стал смотреть на ее красивые руки. Удивительные мысли Магдалены внушали ему нарастающую неуверенность. Плоть может стать духом? Второе спасение? Что она хотела этим сказать? Не напоминает ли все это о бродящих по всем землям фанатиках, которые появляются на рыночных площадях, валятся наземь в экстазе и мелют вздор о спасении?

— Вскоре ей пришлось покинуть Эйзенах. К тому времени она уже успела собрать вокруг себя маленькую группу верующих. Но чем больше последователей находило ее учение, тем злобнее становилось преследование, которому она подвергалась. И прежде всего в этом преуспели пиетисты, чье учение она освободила от никчемной мишуры и вернулась к его истинной сердцевине. Пиетисты начали против нее самую гнусную пропаганду. Против нее ополчилась вся Тюрингия, в Готе, Эрфурте и Эйзенахе на нее невероятно клеветали, и она была вынуждена бежать, бежать все дальше и дальше, останавливаясь во владениях князей, желавших просветления. Повсюду преследовали ее дурные наговоры, предубеждения и ненависть. Но в каждом новом месте увеличивалось число ее последователей. Кто встречался с ней, становился ее учеником. Они появлялись всюду, в Узингене, Лаасфе, графстве Зайн-Витгенштейн, в стекольных мастерских и крестьянских домах. Она обладала властью второго спасения. Из нее лучился свет mysteriutnpatris. Тот, кто приобщался к ее телу, освобождался от оков своего телесного воплощения. Она знала истинную тайну одушевления плоти, второго спасения тела, которое завершает спасение духа.

Николаю стало не по себе. О чем говорит Магдалена? Что означало приобщение к телу Евы Буттлар?

— Это общество уже не существует. Ненависть преследователей оказалась беспощадной и неумолимой. Его членов гнали по всей империи. Многие сумели уйти от преследователей, скрылись за границу — в Россию, Швецию и даже в Пенсильванию, в английские колонии. Моя бабушка дожила до исчезновения общины и в конце бежала в Швейцарию, где скрывалась под чужим именем вместе с немногими уцелевшими в глухой деревушке в Рапперсвилле. Из страха перед разоблачением они жили в полном уединении, тайно устраивали собрания, о которых знали очень немногие. Иногда они собирались ночами, предаваясь своим учениям, чтобы сохранить и передать дальше таинство второго спасения. Там была зачата моя мать, а также мой брат и я.

— Зачата? — изумленно переспросил Николай. — От кого зачата?

— От духа Евы в теле отца, — ответила Магдалена.

— Какого отца?

— Не того отца, какого дает нам дьявольская церковь, церковь Люцифера, а от благовещения ставшего плотью бога-отца. Я зачата в любви от многих отцов, зачата от чистой любви, а не от вожделения.

Николай потерял дар речи. Что она такое говорит? Он не ослышался? Но Магдалена уже говорила дальше.

— Кто хочет обрести чистую любовь, должен преодолеть вожделение. Церковь извратила эту простую истину и построила на этой извращенной истине свое могущественное царство. Только через вожделение пролегает путь к любви, а не против него. Только чистое влечение нашего естественного чувства есть единственная возможность познать святыню.

Она на мгновение умолкла. Врач был околдован ее странными речами. Она лишь выразила словами то, что излучало каждое движение ее тела, весь ее облик. Эта женщина обладала чувственной властью над ним, властью, от которой он не мог уйти. Он хотел встать, подойти к ней, прижать ее к ложу всей своей тяжестью и овладеть ее телом. Но он не мог этого сделать. Это она полностью владела им. Ее голос звучал в его голове. Он же потерял способность даже пошевелиться.

Она смотрела на него со смешанным выражением нежности и жалости. Вдруг она поднялась, подошла к Николаю и остановилась перед ним. Он смотрел на нее, не в силах ничего сказать или сделать. Ее окрашенные в черный цвет волосы рассыпались по плечам. Груди поднимались и опускались в такт с глубоким дыханием. Нижняя часть ее тела слегка выставлена вперед. Потом она резким движением расстегнула пуговицы, и рубашка соскользнула с ее плеч. Во рту у Николая пересохло. Пульс участился. Неподвижно и беспомощно смотрел он на обнаженные груди Магдалены, которые выступающими округлостями смотрели прямо на него. Он видел ее острые соски и гусиную кожу, которая образовалась вокруг них. Легким круговым движением бедер она сбросила с себя остатки одежды на пол. Вся роскошная красота ее юного тела была теперь на расстоянии вытянутой руки от него. Взгляд его скользнул по ней, жадно впитывая все детали: мягкую округлость ее девичьих грудей, светлые волосы на холмике Венеры, нежные бедра, которые немного разошлись в стороны и… что она делает? Она стянула с него попону, подошла ближе и уселась на него верхом. Потом она взяла его руки и положила их на свои груди.

— Ибо так все происходит и с душой человеческой, — сказала она. — Едва лишь ее коснется Бог, как Он тотчас дает ей возможность вернуться к самой себе, вернуться в себя и соединиться с Ним. Тогда душа чувствует, что она сотворена не для мирских удовольствий и мелочей, но что она обладает средством и целью и что она должна сделать усилие, чтобы снова направить себя к ней.

Он не мог больше сдерживаться. Он резко приподнялся, обхватил ее торс и начал жадно искать ее губы. Она ответила на поцелуй, но это продолжалось лишь краткий миг. Потом она нежно повалила его на спину, принудив его просто смотреть на нее в бездействии, и снова заговорила:

— Вот так происходит с этими душами. Немногие движутся с мягкостью до завершения, но они сами никогда не достигают моря спасения, они попадают в извилистый мощный поток, который уносит их с собой. Там снова нет у них покоя, бешено рвутся они вперед, но в этом мало пользы для них. Они наталкиваются на скалы и истощают себя.

У Николая не было больше терпения слушать ее странные слова. Он изо всех сил желал биться о скалы и истощать себя. Он снова прижался губами к ее рту, принялся нетерпеливо гладить ее тело и ласкать ее грудь, обнял ее талию, приподнял ее и вместе с ней перекатился на бок. Теперь они лежали рядом на боку, глядя друг на друга. В волосах ее были соломинки, тело покрыто тонкой пылью, которая поднялась из смятой их движениями соломы. Она продолжала говорить, а он ласкал все ее тело. Она не сопротивлялась, но старалась нежно удерживать его. Но он не мог больше сдерживаться. Он сорвал с себя рубашку, стащив ее через голову, неловкими движениями освободил себя от штанов и попытался соединиться с ней. Но она внезапно неистово воспротивилась, прикрыла тайное место рукой и поднялась. Он ничего не мог понять.

— Что ты делаешь? — задыхаясь, спросил он. Она серьезно взглянула на него.

— Это твое вожделение, твоя похоть. Как же ты далек от него.

— От него? От кого? — Он был одновременно исполнен нетерпения и недоумения.

Она немного отодвинулась от него.

— Посмотри на меня, — сказала она тихо и снова улыбнулась. — Совсем спокойно. Я принадлежу тебе. Все хорошо.

Она провела пальцем по его бровям, по губам, прошлась пальцем по его языку. Другая рука скользнула между его бедер, она нащупала его член и обхватила его ладонью. Николай слегка застонал.

— Но мы принадлежим Ему, — продолжала говорить Магдалена. — Я всего лишь орудие твоего освобождения. Ты должен искать Его, а не меня.

Но Николай уже давно знал, чего он ищет. Он снова обхватил ее талию, почти теряя сознание от желания. Прикосновение ее обнаженного тела одурманило его, наполнило пьянящим вожделением, которое поразило его как удар грома. Она еще сильнее прижалась к нему, обняла его за шею и слегка открыла рот.

— …les fleuves de Dieu sont remplis… — зашептала она, — ибо божественный источник жизни не иссякает, и сколь многие хотят попробовать его сладость и поэтому жаждут… la douceur divine dans l'amour de nos corps… в любви наших тел…

Николаю показалось, что под ним колышется земля. Он уже не понимал, спит он или бодрствует. В наслаждении телесных движений в него входило совершенно неведомое ему доселе ощущение. У него было такое чувство, что он уплывает из самого себя, превращаясь в водоворот из света и тепла. Он не хотел туда, но уже не владел собой. Магдалена притянула его к себе, к своему жаркому, истекающему потом телу, и прижалась к нему. В его лоне появилось непередаваемое, невероятное чувство, которое, поднявшись по животу, пронзило все его тело. Он взглянул на себя, скосив глаза вниз. Она обеими руками обхватила член. Пальцы ее были переплетены, словно она молилась. Но она действительно молилась. Французские и немецкие слова, слетавшие с ее губ, были ничем иным, как молитвой. Она улеглась под Николая, вытянув шею и слегка двигая головой из стороны в сторону. Потом она снова обхватила член пальцами, обняла Николая бедрами, отпустила член и приняла его в себя.

4

Внезапно проснувшись, он сел и недоуменно огляделся. Постепенно до него дошло, где он находится. Он лежал, укрытый своим плащом, на мягком соломенном ложе. Магдалена исчезла. Он прислушался. Снаружи доносились какие-то голоса. Должно быть, приехали ее друзья. Он постарался восстановить в памяти последний момент до того, как он заснул. Ее волосы, тепло ее кожи, ее чудесная близость. Ее странные речи. Как долго он спал?

Он отбросил в сторону плащ и быстро оделся. Через окно под коньком крыши он разглядел, что небо было ясным и синим. Должно быть, уже наступил полдень. Закрылась какая-то дверь, и голоса снаружи стали глуше. Когда Николай, все еще слегка сонный, вышел из пристройки, двор был уже пуст. Окно главной усадьбы было закрыто, но над крышей к синему небу поднимался белесый дым. Николай помедлил. Надо ли следовать за ней и стучаться в дверь? Но она открылась сама. Из дома вышла Магдалена, быстро закрыла за собой дверь и подошла к нему.

— Они вернулись, — сообщила она. — Я рассказала им, что нам нужна их защита до наступления темноты, а потом мы уйдем. Здесь еда. Я приду к тебе сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Но что ты будешь так долго делать?

— Мне надо переговорить с одним из них. Мы очень давно не виделись. Ты не можешь показаться им на глаза, потому что ты — не один из нас. Прошу тебя, пойми это и жди меня здесь.

С этими словами она покинула его и вернулась в дом. Николай развязал льняной мешок, который она дала ему. Там была половина хлеба, яблоко и кусок сала. Расстроенный, он вернулся в сарай.

Вид перерытой соломы рассеял все его сомнения. Все, что произошло сегодня утром, отнюдь не приснилось ему. Пока он ел, прошедшие события снова ясно вспомнились ему. Секта фанатиков, подумал Николай. Магдалена принадлежит секте фанатиков. Прежде всего ему сейчас надо иметь ясную голову. Так с ним до сих пор не разговаривала ни одна женщина. И он все еще не понимал, что, собственно, происходило. Зачем она это сделала? Почему именно сейчас? Она решила использовать его, оглушить его своими прелестями и сделать его послушным орудием в своих руках. Иначе невозможно было все это объяснить. Но зачем?

Он должен узнать, что здесь разыгрывается. Магдалена весной была в Альдорфе. В этом больше не могло быть никаких для него сомнений. Так же как советник юстиции, она искала разгадку тайны Альдорфа. А когда Альдорф умер, она пустилась по следу Зеллинга и Циннлехнера. Вот почему она оказалась в том перелеске. Она преследовала обоих и сама едва не стала жертвой засады. Ей надо было попасть в число тех, у кого были средства для продолжения расследования, и именно поэтому она добровольно явилась к ди Тасси, чтобы взять на себя роль свидетельницы.

Он встал и принялся ходить по сараю взад и вперед. Ожидание заставляло его нервничать. Но одновременно оно же давало ему возможность еще раз хорошенько все обдумать. Он должен ехать в Лейпциг. Все началось именно там. Магдалене нельзя доверять. Что-то в ней было не так. Он должен найти какого-нибудь человека, который знал ее брата и мог рассказать ему, что произошло в действительности. Надо узнать и об отношениях при берлинском дворе. Правда, в этом деле была одна зацепка. Б. и В.? Это были весьма ценные намеки. К этому сходилось все, что он успел узнать об Альдорфе и иллюминатах. Но, кроме того, был еще яд. Самая загадочная часть всего этого дела. Гнилостный распад легкого. Ностальгическая болезнь.

Он вытащил карту ди Тасси, разложил ее и как зачарованный уставился на похожий на облако рисунок из мелких точек, нанесенных на пергамент. То, что здесь было отображено, не было случайными событиями. Кто-то совершал эти нападения, чтобы подать сигнал, дать знак. Но как прочесть этот знак, как его разгадать? Был ли это тайный шифр, который и сам ди Тасси со всем своим штабом шпионов и знатоков тайнописи был не в силах разгадать? И что означал этот шифр? Обозначал ли он какую-то цель? Сообщал ли он об успехе? Ставил ли вопросы? Кто и с кем здесь общался? И о чем?

Николай ломал себе голову. Но так и не приблизился к решению загадки. Одним разумом в этом деле не сдвинешься с места. Здесь действовали люди, охваченные безумными идеями и представлениями. Он должен понять, что это за безумие. Может быть, в данном случае речь идет о таком же заболевании, как у той девицы, которую он лечил железными пластинами? Ее болезнь была надуманной и воображаемой. Но ее тело производило вполне реальные симптомы. Может быть, и в этом случае все обстоит точно так же? Не реагировали ли эти заговорщики на то, что только им самим представлялось действительным и реальным? И не порождала ли эта реакция на нечто воображаемое нечто вполне действительное? Не такое ли безумие отражала эта карта? Не была ли она реальным воплощением чьего-то воображения, чьей-то фантазии? Но какой именно и в чем заключалась эта фантазия?

Он должен охватить и осмыслить факты. В течение нескольких недель некая банда разбойников захватывает кареты. По всей вероятности, Альдорф незадолго до смерти задал образец этих нападений. Но зачем? Для кого? Николай склонился над картой. От замка Альдорф облака точек протянулись в разных направлениях. Одно было направлено на восток, другое на запад, третье на север. На юге, как явствовало из рисунка, нападений не было. Или ди Тасси нанес на карту не все случаи? Николай выбрал те донесения, в которых агенты сообщали о самых последних нападениях, и сравнил рисунок на карте с указанными в донесениях почтовыми маршрутами. Действительно, он нашел сообщения о новых нападениях, происшедших в нескольких местах к югу от Нюрнберга. Но он увидел не только это. Существовал еще один почтовый маршрут, который он вообще не смог найти на карте. Он пометил точками перегоны на южном направлении. Потом взял в руку несколько длинных тонких соломинок и так расположил их на карте горизонтально и вертикально, что на полотне карты образовалась сеть квадратов. Потом он принялся внимательно рассматривать каждый квадрат в поисках неизвестного ему почтового перегона. В пятом квадрате он его обнаружил. Почтовый перегон Юкермюнде — Пазевальк лежал далеко на севере, возле Штеттина. Николай удивленно пометил это место, убрал соломинки и снова стал рассматривать получившийся рисунок. Эта банда действовала на пространстве до самого Балтийского моря? Нет, это было маловероятно. Может быть, тамошние нападения совершили обыкновенные разбойники с большой дороги? Но в его душу тотчас же закрались сомнения. Нет, если об этом случае сообщили, то только потому, что и в этом месте был поджог кареты. И это было совершенно необычно. Ни один нормальный грабитель в здравом уме этого не сделает. И это может означать только одно — нападения поразили всю Германию. И что же за рисунок получился в результате? Николай свел все воедино. Естественно! У ди Тасси, очевидно, не было времени нанести на карту новые точки. Если бы он успел нанести на карту самые южные и самые северные точки, то и он сразу бы все понял, рисунок тотчас бы бросился ему в глаза. Без этого последнего штриха складывалось впечатление, что все точки лежат на одной оси, соединяющей Франкфурт и Вену. Но теперь появилась еще одна, куда более длинная ось, которая протянулась на север. Крест! Казалось, что постепенно на карте вырисовался крест. Стоящий основанием вверх крест, составленный из пылающих точек.

Николай отодвинулся назад и уставился на пергамент, лежавший перед ним на полу. В картине было что-то поистине зловещее. Каждая из точек соответствовала объятой пламенем почтовой карете. Все вместе эти точки начали образовывать гигантский крест, пересечение которого находилось в Альдорфе, а крылья протянулись по всей Германской империи. Но фантастическим в этой картине было нечто совсем иное. Кто, кроме обладателя этой карты, мог видеть этот крест? Мог ли человек, который в отличие от ди Тасси не обладал разветвленной шпионской сетью; чтобы с ее помощью собрать воедино сведения обо всех этих маленьких поджогах, вообще распознать этот рисунок? Нет, это можно было сделать, только взглянув на все происходящее с большого расстояния. Это мог быть только взгляд с неба!

Николай снова вспомнил о странной машине из Санпарейля. Комната без окон в библиотеке Альдорфа, через шахту в потолке которой даже днем было видно звездное небо. Нет, в этом не может быть никаких сомнений. Можно говорить только об одном адресате этого гигантского знака креста, и адресатом этим мог быть только Бог! Кто-то направил послание небесам. Это было полнейшее безумие. Но другого объяснения не было и не могло быть.

Он снова уложил соломинки на полотно карты и присмотрелся к городам, расположенным на линиях этого креста. Направленная с юга на север ось проходила через Ульм, Нюрнберг, Лейпциг и Берлин, упираясь в Балтийское море. Западно-восточная ось проходила через города Франкфурт, Ханау, Вюрцбург, Нюрнберг и Регенсбург, а дальше вдоль Дуная пролегала до Вены. Это было чудовищно. Сигнальный огонь для неба, питаемый горящими письменами.

У Николая от напряжения заболели глаза. Постепенно в комнатке стало темно. Он тщательно упаковал все документы и направился к двери. Над местностью поднималась легкая дымка. Николаю показалось, что на улице стало теплее, но скорее его просто разгорячило сделанное им открытие. Он пересек площадку, взглянул на дом, но он был попрежнему заперт. В стойле все было в полном порядке. Он насчитал там еще шесть лошадей вдобавок к их двум, что говорило о том, сколько приверженцев собралось здесь на уединенное собрание. Он уложил мешок в седельную сумку, раздумывая, часто ли бывает здесь Магдалена. Не в Швейцарии ли ее дом? Но эти фанатики хорошо известны тем, что странствуют по всему миру. На больших дорогах этих проповедников и молитвенных братьев куда больше, чем честных ремесленников.

Он снова вышел на воздух и прислушался. Но все было тихо. За стенами этого дома собрались по меньшей мере семь человек, но оттуда не доносилось ни одного слова. Что происходит в этом доме? Когда Магдалена наконец выйдет оттуда? Самое позднее через час станет совсем темно. Если они выедут рано и будут ехать всю ночь, то завтра утром будут уже в Лейпциге.

Он обошел вокруг дома. Ни одного незанавешенного окна. Он подошел к одному из окон и попытался заглянуть в щель, но ничего не смог разглядеть. Так, медленно двигаясь, он осмотрел все окна. Но наружу не проникал ни один луч света. Должно быть, за ставнями окна были занавешены. Может быть, собрание проходит в верхнем этаже? Или в погребе?

Внезапно он что-то услышал. Он приложил ухо к деревянной стене. Звук был сильно приглушен, но вполне слышим. Это было пение. Спустя несколько мгновений Николаю показалось, что земля разверзлась у него под ногами. Он узнал мелодию. Это была та самая песня, которую пел иллюминат перед своим самоубийством! Николай в ужасе отпрянул от стены. Вот так! Она тоже принадлежала к этим людям! Он обернулся, скользнул взглядом по лесному безмолвию, окружавшему его, и болезненно ощутил безнадежность своего положения. Один он ни за что не найдет дорогу отсюда. Опасность заблудиться или попасть в руки ищеек ди Тасси была слишком велика. Ничего не оставалось делать, только ждать.

Он вернулся в пристройку, закрыл за собой дверь, в полной темноте сел на ком соломы и стал вслушиваться в тишину.

5

Разбудил его топот копыт. Он, не шевелясь, смотрел, как медленно открывается дверь.

— Николай?

Это был ее голос. Он поднялся. Холодный воздух обдал его с ног до головы.

— Николай, ты не спишь?

— Нет, — ответил он.

— Тогда давай отправимся дальше.

Когда он подошел к двери, Магдалена была уже во дворе. Несколько мужчин стояли там, держа коней под уздцы, и шепотом разговаривали с ней. Стоило ему приблизиться, как мужчины один за другим, торопливо обняв Магдалену, отходили к дому, прежде чем Николай успел подойти к ним вплотную. Врач не знал, радоваться ли ему или раздражаться. Он что, чумной? Почему эти люди изо всех сил стараются от него спрятаться? Он даже не смог понять, были это женщины или мужчины. Под наброшенными на плечи куртками они выглядели совершенно одинаково.

Он проверил, хорошо ли оседлан его конь, и не нашел никаких изъянов. Магдалена уже сидела верхом и ждала, когда он тоже сядет в седло. Потом они двинулись в путь, не обменявшись ни единым словом.

Так же как и в предыдущую ночь, он полностью доверился ей в выборе пути. Для него было непостижимо, откуда она знает все эти тайные тропы, но они успешно объехали кружными путями Заальфельд, Нейштадт и Геру. Что же касается расстояния до Лейпцига, то здесь Николай, как выяснилось, сильно заблуждался. Около пяти часов утра они были в окрестностях Альтенбурга, измотанные и усталые. Так же как накануне утром, Магдалена повернула к одному из дворов, расположенных на значительном удалении от города. Она поговорила с обитателями, которые были такими же неприветливыми и отчужденными, как и вчерашние их хозяева.

Магдалену позвали в дом, Николая же отправили в сухую и теплую ригу.

Там Николай и проспал до полудня. Так же как вчера, она принесла ему еду. Он спросил, долго ли ехать отсюда до Лейпцига, и она ответила, что до Лейпцига они доберутся в следующую ночь.

— Магдалена, — сказал он потом, — то, что произошло вчера… — Он смущенно замолчал и, испытывая стыд, опустил взгляд.

— Да, — ответила она, — это произошло, и что с того?

— У… у меня мало опыта в таких делах, и я не знаю, как мне вести себя с тобой.

Она внимательно посмотрела на него. Взгляд ее был открыт и безмятежен, словно для нее происшедшее было естественным и ничем не примечательным событием. Всю ночь Николаю не давала покоя эта мысль, он изо всех сил старался прояснить свои чувства, но так и не пришел ни к какому выводу. Девушка же ничего не говорила, а просто молча смотрела на него. Николай взял ее за руку, но она отдернула руку.

— Мы встретились в нем, — произнесла она. — Но он не знает тебя. Ты не искал его, и он ничего о тебе не знает.

— Кто такой этот он?

— Бог.

Он слегка скривился и попытался сохранить спокойствие. Что за игру она ведет с ним? Но ничто не выдавало в ее поведении каких-либо задних мыслей. Для нее все это было вполне серьезно.

— Магдалена, — сделал он вторую попытку, — зачем в таком случае ты это сделала?

— Как хочешь ты выступить против них, если не знаешь, во имя чего?

— Против кого хочу я выступить?

— Против палачей Альдорфа.

— Я действительно этого хочу?

Она уверенно кивнула.

— А теперь я знаю, во имя чего?

Она снова кивнула.

— Да, — сказала она. — Да ты и сам это почувствовал. Ты оглушен. Тело твое страдает. Оно хочет стать духом, но ты не знаешь путь. Вчера я показала тебе путь. Ты будешь помнить его. Пройдут годы, и это вылечит тебя.

— Вылечит? Но от чего?

— От ложного чувства вины и от похоти.

Николай не понял ни одного слова из того, что она сказала. Магдалена безумна. Это не вызывало никаких сомнений, как он ни пытался, он не мог думать о ней по-иному.

— Разве ты не прикасался ко мне, когда я спала? — спросила она вдруг.

Он смотрел на нее, словно громом пораженный.

— Разве ты не целовал меня, когда думал, что я все еще в беспамятстве?

Он с трудом сглотнул, не зная, что ответить на это. Краска стыда залила его лицо. Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Она с вызовом смотрела на него. Этот ужас длился недолго, но Николаю показалось, что прошла целая вечность. Наконец она нарушила молчание.

— Вчера я целовала тебя в твоем беспамятстве. Тело твое прекрасно, оно понравилось мне. Мое же тело нравится тебе, это я знаю. Но что есть источник нашего наслаждения? В чем его цель? Об этом ты не имеешь ни малейшего понятия. И ты ничего не можешь с этим поделать. Немногие знают это, ибо это знание скрывают от нас те, кто захватил над нами власть. Но это будет длиться недолго. Общество Евы неудержимо растет. И его не сможет остановить даже яд Альдорфа.

Николай молча сидел, сложив руки на коленях, и тупо молчал.

— Ешь, тебе надо подкрепить свои силы.

Он собрался с духом, поднес кусок хлеба ко рту и начал медленно жевать. Эта прекрасная девушка — безумна. Все, кто так или иначе имел дело с этим случаем, сошли с ума. Ди Тасси, Альдорф, эти поджигатели карет. Другого объяснения не существует. Ему было почти физически плохо, когда он смотрел на нее. Он был одержим ею. Он должен это признать хотя бы теперь. В одном она права: он никогда не сможет забыть эту встречу. Но вылечиться, нет, лечить его она не будет. Скорее она сделает его окончательно больным. В самом деле он физически страдал от одной только мысли, что испытал ни с чем не сравнимое чувственное наслаждение с существом, дух которого совершенно помрачен.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь, кто знал твоего брата, — произнес он наконец.

Она кивнула.

— Почему он вообще поехал в Лейпциг? — спросил он немного погодя.

— Он хотел изучать право.

— Почему он не остался в вашей общине?

— Он не верил в Еву.

— Но почему?

Она пожала плечами.

— Мы вообще очень долго не знали, что он в Лейпциге. Говорили, что он стал активным членом группы, проповедовавшей республиканские идеи. Он состоял в обществе читателей, был членом одной из студенческих корпораций, которые постоянно дрались друг с другом. Одному небу известно, как часто сидел он в карцере, искупая свои проступки.

Он слушал ее, то и дело порываясь перебить, ибо теперь, когда она сидела напротив него, в нем пробудились совершенно иные мысли. Но он не знал, как их выразить. Нет, это она должна что-то сказать. Что-то, что касалось его, то, что касалось их обоих. Так как он молчал, она продолжала говорить.

— В одной из таких схваток он смертельно ранил Максимилиана Альдорфа. На глазах многочисленных свидетелей, в кулачной драке, он так ударил противника, что тот вскоре умер. Филипп был моим братом. Я должна была ему помочь. Я поехала в Лейпциг, носила ему в тюрьму еду, поддерживала его во время судебного разбирательства и была с ним до самого конца. Дело его было безнадежным. Он был приговорен к смерти и повешен год назад, восемнадцатого декабря.

Она замолчала. Некоторое время оба они не произносили ни слова. Снаружи тоже все было тихо. Было слышно лишь завывание ветра над крышей.

— Филипп совершенно изменился, — снова заговорила она. — Я, конечно, спрашивала его, за что он так сильно ударил Максимилиана Альдорфа. И брат ответил мне, что Максимилиан был главой римских сатанистов.

Она покачала головой и добавила:

— Так он никогда раньше не выражался. Над сатаной он всегда смеялся. Он считал для себя ненавистным и смехотворным все, что было связано с религиозными делами. Он читал Вольтера и Дидро и искал утешения у светоносных. Но теперь его словно подменили. Филипп едва не сходил с ума от страха. Он заклинал меня не спускать глаз с семьи Альдорфа. Это семейство замышляло что-то ужасное. При этом сначала Максимилиан и Филипп даже были друзьями. Они много спорили, но одновременно и учились друг у друга. Никогда между ними дело не доходило до рукоприкладства, хотя студенческие корпорации, к которым они принадлежали, постоянно враждовали.

В это Николай поверил. Студенческие корпорации уже в его время были настоящей чумой. Почти каждый день наблюдал он в Вюрцбурге ритуальные поединки чести, когда один из оскорбленных корпорантов подходил к дому обидчика, стучал тростью о камни мостовой и кричал: «Pereat, каналья, свинья, глубоко pereat,pereat!». Потом выходил вызываемый, и начинался поединок. Под конец являлся педель, и драчунов уводили в карцер.

— Максимилиан, должно быть, был необыкновенным юношей, — сказала Магдалена. — Все говорили о нем с большим уважением, даже с каким-то благоговением. Думаю, что Филипп завидовал не только его богатству, не меньше моего брата поражала его разносторонняя образованность. Весной 1779 года Максимилиан отправился в полугодовое путешествие. Вернулся он совершенно больным. Кроме того, он до неузнаваемости изменился. Он стал отчужденным и высокомерным и совершенно неожиданно стал говорить во время дискуссий оскорбительным и резким тоном, чего раньше за ним никто не замечал. Филипп был уязвлен, воспринимая такое поведение как вызов. Что произошло с Максимилианом? Но молодой граф оставался совершенно неприступным. С чем бы ни обращался к нему Филипп, тот в ответ лишь осыпал его язвительными насмешками.

Шум за стеной заставил ее прислушаться. Это был какой-то шелест. Но потом они оба поняли, что это ветер шумит сухими листьями.

— Сын Альдорфа погрузился в глубокую меланхолию. Взгляд его стал пустым, любознательность и жажда познания куда-то исчезли. Он страдал от болей в сердце и ломоты в груди. Он стал бледным, похудел, почти перестал есть. Он избегал теперь всего, для чего у Филиппа и без того никогда не было денег, — концертов, балов, ассамблей и прогулок. Но при этом он никогда не упускал случая высмеять Филиппа и светоносцев. Оба объединения враждовали, как только могли. Они ругались на улицах, выражали неприязнь друг другу в университете. Филипп слыл безбожным просветителем, Максимилиан считался креатурой иезуитов. Но эта разница была лишь поверхностью более серьезной вражды. Мой брат считал, что во время путешествия Максимилиан столкнулся с чем-то ужасным.

Она помолчала, чтобы придать этому событию надлежащую значительность.

— Филипп заговорил даже о mysteriumpatris, о втором искуплении, которое должно явиться в мир. Кто-то изо всех сил противился этому приходу. К таким людям принадлежал и Максимилиан. Альдорф был центром. Все должно было исходить из Альдорфа. Именно там измышляли средство для того, чтобы задержать второе искупление.

— И именно поэтому ты отправилась в Альдорф? Чтобы шпионить за графом?

Она кивнула.

— Я хотела исполнить обещание, которое дала Филиппу, чтобы успокоить его в минуты мучения и страха смерти. Я не верила, что его подозрения оправдаются. Но когда я пришла в Альдорф, то убедилась, что брат был прав. Семья Альдорфа уже корчилась в агонии.

— В агонии?

— От них был сокрыт второй свет. Они ищут только света природы, разума, но не света милости. Сестра Максимилиана к тому времени уже умерла. Ее мать умерла у меня на глазах. Сам Альдорф пребывал в дьявольских муках. Я сжалилась над ним, столь ужасными показались мне его страдания.

— Что ты сделала?

— Я понимаю, что это была ошибка. Я хотела подарить ему утешение, подвигнуть его к истинному обращению. Он умолял меня сделать это, просил остаться в замке, так же как молила меня об этом его супруга, молила быть при ней. Но римский сатана — страшный противник. Он очень глубоко засел в них, управлял их помраченным извращенным разумом и причинял страдания их отравленной плоти. Никто не мог им помочь. Они погибли, но делали все, чтобы содействовать власти и господству сатаны. Мне пришлось снова покинуть замок, иначе он бы погубил меня.

— Но библиотека? Ты была в библиотеке?

— Нет. Никто не имел права туда входить. Никто, кроме самого Альдорфа и Зеллинга.

— Зеллинга?

— Я видела, как Зеллинг входил туда.

Николай ничего не понимал. Этого просто не могло быть. Зеллинг держал его за дверями, так как якобы никто не имел права войти в библиотеку.

— А Циннлехнер? Он тоже имел доступ туда?

— Нет, но он изо всех сил пытался узнать, что там происходило. Альдорф непрерывно принимал гостей, с которыми запирался в библиотеке и о чем-то советовался. Никто не смел мешать графу в это время. Но я знаю, что даже в такие моменты Зеллинг входил в библиотеку и выходил из нее. Именно поэтому Циннлехнер сразу после смерти графа начал преследовать камергера и устроил ему засаду в лесу.

Николай насторожился. В таком поведении не было никакой логики.

— По-твоему выходит, что Зеллинг и Альдорф работали вместе. Но Зеллинг был убит в лесу Циннлехнером. И Циннлехнер был не один. У него были помощники, а именно те, кому платил Альдорф за то, что они поджигали почтовые кареты. Это не может быть правдой.

— Я не знаю, каким образом все это было взаимосвязано, — возразила она, — но я знаю, что Максимилиан и граф Альдорф следовали какому-то ужасному плану. Во имя только этой цели, и никакой иной, граф месяцами совещался в своей библиотеке с какими-то людьми. А теперь они рыщут вокруг и выполняют то, что задумал Альдорф. И я должна узнать, что именно он задумал.

Ее решимость была явственно написана на ее лице. Николай не знал, что ему следует сказать. Второй свет? Но то были лишь бредовые представления этой сумасшедшей пиетистки. Письмо ди Тасси представило ему в высшей степени подходящее объяснение всех этих странных событий. Политический заговор против прусского короля Фридриха, на который сквозь пальцы смотрели, а быть может, и поддерживали агенты императора, тот, сидя в Вене, направлял их действия во всей империи, стремясь поразить Берлин. Все дело надо рассматривать именно в таком ключе и пытаться разумно выстроить в логическую последовательность все оставшиеся события. Надо освободиться от этого несусветного бреда. Кто-то манипулирует всеми этими происшествиями, выставляя напоказ призраки и волшебство, чтобы набросить непроницаемую туманную завесу на этот совершено реальный, мощный политический заговор. Его рассудок не должен дать себя обмануть.

— Но как ты хочешь найти этих людей? — спросил он.

— Я найду их, — ответила она.

Он немного подумал. Потом сказал:

— Так, значит, никак нельзя узнать, что делал Максимилиан весь последний год своей жизни? Его путешествие, его болезнь. Где-то здесь находится ключ к разгадке.

Магдалена встала.

— В Лейпциге есть один человек, который знает все о Максимилиане и Филиппе. Но со мной он не говорит об этом.

— Кто это?

— Его зовут Фальк, — ответила она, скорчив при этом гримасу отвращения. — Светоносный.

— Кто этот Фальк?

— Друг моего брата. Я могу объяснить тебе, как его найти. Но я не ручаюсь, захочет ли он говорить с тобой. Может быть, только за деньги. Он продажен, как и все светоносные.

Николай изумленно посмотрел на нее.

— Фальк презирает меня, — продолжила девушка. — Он полагает, что с Филиппом только потому случилось это несчастье, что его разум помрачился от близости с общиной Евы.

В глазах ее появилось холодное выражение.

— Но он знает очень многое.

С этими словами она направилась к двери.

Николай откусил кусочек сала и принялся задумчиво жевать, растерянно наблюдая, как она идет по амбару. Шаги ее стали едва слышны. Потом она исчезла.

Значит, светоносный?

6

До Линденау они доехали вместе. Магдалена выбрала западную дорогу, пролегавшую через Кнаутхайн, Кнаутклеберг, Виндорф, Цшостер и Плагвитц. Николай думал, что в город надо въехать через Ранштадтские ворота, хотя Магдалена считала, что въезд будет совершенно безопасным любым путем. В связи с новогодней ярмаркой движение через ворота было таким интенсивным, что усиленного контроля бояться не приходилось. Николаю просто придется заплатить пошлину за въезд и представиться посетителем ярмарки.

Однако Николай нервничал. Ди Тасси обязательно должен был послать своих ищеек в Лейпциг. Увидев в Линденау первые экипажи купцов, он переменил план. Лошадь может его выдать. В город надо идти пешком. Магдалена отведет его лошадь в Рюкмарксдорф.

Она объяснила ему еще раз, как найти пресловутого Фалька, и дала карточку со странной надписью.

Он не поверил своим глазам.

— Но… это же не?..

Больше он не смог проронить ни слова.

— Это одна из их тайнописей, — сказала Магдалена. Николай продолжал озадаченно смотреть на надпись. Ведь он уже один раз видел ее на печатях перехваченных писем.

— Чьих тайнописей? — воскликнул он.

— Светоносных. Это Ноев код, — сказала она и быстро нарисовала несколько квадратов.

— Вот так это выглядит.

— Ага, — произнес Николай.

— Ты сможешь расшифровать эту надпись?

Он мгновение смотрел на надпись, потом понял логику шифра. Точки обозначали, к какой из трех групп относились знаки. Положение каждого знака определялось изображением одного из девяти квадратов.

— Amicus, — прочитал он после короткого поиска.

— Многие светоносные пользуются этим кодом. Фальк его поймет. Это тайна низшего уровня.

— Откуда ты его знаешь?

— Фалька?

— Нет, этот код.

— От моего брата.

— Он был иллюминат? Она покачала головой.

— Нет, Филипп был несущим свет.

— Разве это не одно и то же?

— И да, и нет. Они очень похожи, но это не одно и то же. Их объединяет то, что они не желают ничего знать о настоящих тайнах, и поэтому им приходится придумывать искусственные секреты. Фальк все об этом знает, спроси у него.

Николай спрятал карточку. Потом они молча принялись есть свой утренний суп. Николай внимательно приглядывался к купцам, которые рассаживались за соседние столы, громко переговариваясь между собой. Такого пестрого скопления людей ему давно не приходилось видеть. Он слышал самые различные диалекты. За соседним столом вообще говорили по-английски. В воздухе отчетливо чувствовалось общее возбуждение. Что же творится в самом городе, если ярмарка вызывает такое волнение даже в предместье?

Однако когда он наконец остался один и пешком отправился к городским воротам Лейпцига, то мысли его были обращены отнюдь не к встрече, которая его ожидала, напротив, ум его постоянно обращался к последним мгновениям их расставания с Магдаленой. Она должна будет ждать его в Рюкмарксдорфе. Не намечается ли и там сходка этих пиетистов, где она найдет очередное убежище? Он был просто не в состоянии не думать о ней. И чем ближе подходил он к городу, тем разительнее ощущал он контраст между наивной естественностью Магдалены и чванливым поведением здешних людей.

Когда он без всяких происшествий миновал городские ворота Лейпцига, его в первую очередь удивил бледный, даже желтоватый цвет кожи местных жителей, особенно женщин. Даже молоденькие девочки носили здесь шнурованные корсажи. Взрослые женщины были затянуты в свои корсеты также туго, как обвязанные веревками тюки с товарами, ожидавшие в телегах разгрузки перед подвалами торговых складов. Полная женская грудь была здесь большой редкостью, кормилиц же на улицах, напротив, было не сосчитать. Спертый воздух узких улиц отнюдь не способствовал хорошему цвету лиц.

Для жителей была характерна жалобная, покорная манера общения. В коротких обрывках разговоров, невольным слушателем которых стал Николай, он часто слышал такие выражения, как «мое сердечко», «мой добрый сударик» и тому подобные. Выглядели они так же фальшиво, как улыбки при выдаче расписки в получении денег.

Трехэтажные дома были выкрашены в зеленый и красный цвета и крыты шифером. Первые этажи почти без исключения были заняты хранилищами и купеческими складами, в которых громоздились груды товаров. Вид снующих там и туг помощников торговцев, а также покупателей и продавцов, между тем мало занимал Николая. Вскоре ноги его начали гореть от усталости. Острые камни, которыми были вымощены улицы, превращали ходьбу в пытку. Кроме того, камни сидели так непрочно, что скопившаяся под ними дождевая вода при каждом шаге брызгала на чулки, оставляя на них грязные бурые пятна. Хлынувший ливень сделал дальнейшее продвижение еще более затруднительным, и Николай поспешил укрыться в одной из многочисленных кофеен.

Сначала он изучил таблицу денежных курсов, которая очень практично была вывешена у самого входа и извещала о курсе саксонской монеты. Луидор стоил здесь пять талеров, серебряная монета в шесть ливров соответствовала одному талеру тринадцати грошам, три ливра — восемнадцати грошам шести пфеннигам. Вот они, преимущества ярмарочного города, подумалось Николаю. Здесь каждый ребенок знал бесчисленные монеты разных земель и их курсы, будь то марки, шиллинги, разменная мелочь, добрые гроши, штюберы, рейхсталеры, местные денежки, епископские штерты, петерменхены и шварены.

Кофе оказался превосходным, совсем не похожим на то пойло, которое подавали в кофейнях Нюрнберга. То ли таможня в Саксонии была снисходительнее, то ли контрабандисты более организованными. Но, вероятнее всего, это было следствие небывалого потока товаров и торговцев, который случался здесь во время трех ежегодных ярмарок.

Подкрепившись бодрящим напитком, он предпринял новую попытку разыскать дом, где он надеялся найти Фалька. Он пересек рынок и вступил в университетский квартал. Вид студентов, которые то и дело попадались на глаза, навеял легкую грусть. Не прошло ведь еще и трех лет с тех времен, когда и он сам вот так же дерзко и бесшабашно шатался по улицам, полный надежд и великих грез. Он присмотрелся к надписям на дверях: «Здесь сдаются комнаты для студентов». Вероятно, это были такие же убогие халупы, которые сдавали студентам и в Вюрцбурге, особенно тем, у кого было мало денег: продуваемые всеми ветрами, не отапливаемые каморки, выходящие окнами на дворы или расположенные в нижних этажах, где был спертый, застоявшийся воздух. К этому, разумеется, стоило добавить то, что к ярмарке все эти комнаты освобождались, чтобы сдать их за много большую цену посетителям ярмарки. Утешало то, что не придется долго искать жилье.

Разыскав, однако, описанный Магдаленой дом, Николай не нашел там никакого Фалька. Дом этот стоял в квартале паулинцев, бедном придатке роскошного квартала паулинских дворов, задворки которых выходили на нездоровые, жалкие проулки Паулинума. Привратница сказала ему, что милостивый господин по случаю ярмарки временно переехал отсюда и в настоящее время проживает в переулке Золотого Петуха. Она описала дорогу, не забывая при этом постоянно называть Николая сердечком и пригоженьким.

Казалось, в этом городе просто не существовало дверных звонков. Очевидно, люди здесь кричали, свистели или еще каким-либо образом подавали знаки жильцам. Николай решил постучать. На стук открыл мужчина. Да, во дворе живет какой-то переселившийся сюда студент. Николай пересек сени дома и вышел на тесный двор. Земля раскисла от сырости, через двор была перекинута доска, служившая мостиком к стоящим на заднем дворе постройкам. Николай остановился перед дверью, указанной открывшим ему человеком, и постучал. Сначала он ничего не услышал. Но потом до его слуха донеслись шаркающие шаги, и через мгновение дверь отворилась.

Молодой человек, стоявший перед ним, по-видимому, не отличался крепким здоровьем. На нем была типично студенческая одежда — тесно облегающие черные штаны, такой же тесный черный сюртук и поношенный плащ, наброшенный на плечи. Выглядел молодой человек весьма потрепанным. Светлые волосы, не прикрытые париком, свисали на лицо и плечи жидкими прядями. Кожа носила желтоватый оттенок, губы посинели от холода. Высокий лоб и острый подбородок придавали ему сходство с педантичным школьным учителем. Но самым замечательным в его лице были глаза, в которых, несмотря на видимую бедность, сверкал огонь, о котором нельзя было с уверенностью сказать, есть ли это проявление острого ума, подавленной страстности или просто нездоровой лихорадки. Молодой человек окинул пришельца взглядом, пронзительность которого Николай отнес на счет лихорадки. Врач решил говорить с Фальком просто и без обиняков.

— Добрый день. Мое имя — Николай Рёшлауб. Я врач.

— Кто просил вас оказать мне такую честь? — Вопрос прозвучал резко, как пистолетный выстрел.

— Один наш общий друг. Филипп Ланер.

Николай сунул руку в карман и извлек оттуда маленькую картонную карточку с иероглифическими письменами, которую и протянул молодому человеку.

Фальк коротко взглянул на карточку, лицо его осталось совершенно неподвижным. Потом он снова пристально посмотрел на Николая.

— Филипп умер.

— Это правда.

— Откуда у вас это?

— От Магдалены Ланер.

Упоминание этого имени неожиданно вызвало сильную реакцию.

— Эта неряха опять шатается в здешних краях?

— Господин Фальк, мне надо, нет, я просто должен поговорить с вами. Я вижу, что вы страдаете от лихорадки. Если позволите, я приготовлю вам лечебный чай, который принесет вам известное облегчение.

Человек был явно ошеломлен таким предложением. Ему потребовалась почти секунда, чтобы подготовиться к ответному удару, после чего он сказал:

— У меня нет никакой лихорадки. Что вам угодно?

— Я хочу кое-что узнать о Максимилиане Альдорфе.

— Альдорф тоже мертв. Кого могут интересовать все эти покойники?

— Я знаю, что он мертв. Но то, что он задумал, оказалось очень живучим.

Фальк недоверчиво посмотрел на него.

— Что вы вообще об этом знаете?

— Не слишком много. Именно поэтому я и ищу вас.

Он плотнее запахнул на груди плащ.

— Почему я должен вам об этом рассказывать?

— Со времени смерти Филиппа произошли некоторые события, о которых я хочу вам рассказать. Это займет не много времени.

Фальк наморщил лоб.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — умоляюще добавил Николай.

Фальк помедлил еще мгновение. Потом отступил в сторону.

— Входите.

— Благодарю.

Фальк, оставшись стоять, пропустил Николая мимо себя. Врач миновал сени и, сделав несколько шагов, открыл дверь и оказался в комнате. Он не ожидал увидеть такую нищету. Комната, можно сказать, была абсолютно пуста. В углу валялся соломенный тюфяк. Стены были совершено голыми, в некоторых местах отсыревшая штукатурка вздувалась безобразными пузырями. Обстановка была весьма скудной. На сундуке лежала курительная трубка в жестяной коробке, рядом кожаный мешочек. В углу у окна стоял таз на кованой железной подставке, на которой висело грязное полотенце. Кувшина с водой, полагавшегося к этому, не было видно. Вместо кувшина рядом с дверью стояло железное ведро. Печи не было.

Фальк уселся на тюфяк, Николай присел на корточки. Он рассказал свою историю настолько быстро, насколько смог, не отклоняясь на ненужные детали, однако весьма полно, насколько это было возможно. Он рассказал о том, как его вызвали к Альдорфу и что там произошло; как началось расследование и в результате каких событий он сам оказался теперь в Лейпциге. Что же касается Магдалены, то здесь он проявил известную осторожность и ничего не сказал о том, что произошло между ними.

Фальк ни разу не перебил Николая. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным. Даже рассказ Николая об убийстве Зеллинга и самоубийстве иллюмината не вызвал никакой реакции слушателя, кроме легкого покачивания головой. Только когда Николай начал рассказывать о шпионской сети ди Тасси и о перехваченных письмах, он заметил, что, невзирая на показное равнодушие, молодой человек стал слушать с сосредоточенным вниманием. Когда Николай закончил свой рассказ, в комнате стало почти совсем темно.

— У вас есть при себе письмо этого советника юстиции? — спросил Фальк.

Николай кивнул.

Фальк потянулся вперед, вытащил из ящика коробку с курительными принадлежностями, достал оттуда свечу и запалил ее.

— Я могу на него взглянуть?

Николай сунул руку под плащ и извлек оттуда пачку писем. Найдя нужное, он развернул его и протянул своему визави.

Фальк принялся читать. Один раз он покачал головой, и было заметно, что он сдержал восклицание. Николай ждал.

Закончив чтение, Фальк сложил письмо и аккуратно положил его на сундук.

— Это очень опасная бумага, — сказал Фальк.

— Это доказательство.

— Да, и прежде всего это доказательство того, что вы находитесь в весьма затруднительном положении.

— Я знаю, — сказал Николай. — Поэтому я и оказался здесь.

Фальк взял трубку и принялся ее набивать.

— Не слишком лестно то, что пишет о вас советник юстиции. Он прав?

— Я бы очень хотел, чтобы это было так, ибо в таком случае я бы не оказался здесь.

Фальк высоко вскинул брови. Кто был, собственно, этот человек? — спросил себя Николай. Друг Ланера? Один из этих светоносных? Но вслух Николай спросил другое:

— Вы знаете, кто скрывается под инициалами Б. и В.?

— Думаю, что да.

— И кто же это?

— Думаю, что эти имена мало что скажут вам.

— Вы знаете, за что Филипп Ланер убил молодого Альдорфа?

— Это был несчастный случай. Филипп был пьян.

— Но существует некая связь между этим несчастным случаем и событиями, о которых я вам рассказал, не так ли?

Фальк взял письмо и снова пробежал его глазами.

— Все выглядит именно так, — сказал он наконец, не делая ни малейшей попытки объяснить суть сказанного. Он потянулся вперед, приблизил трубку к свече и закурил. — Значит, ко мне вас прислала его сестра?

— Она дала мне ваш адрес, да, это так. Но она меня сюда не посылала. Я спросил ее, кто может рассказать мне о Максимилиане Альдорфе. Тогда она назвала вас. Но поговорить с вами — это была целиком моя идея.

Николай начал нервничать. Почему этот человек не может просто взять и рассказать ему об Альдорфе, Ланере и о событиях в Берлине? Он не хотел говорить о Магдалене. Но Фалька, очевидно, интересовала именно она.

— Она тоже в Лейпциге?

— Нет. Она осталась в пригороде.

Фальк ненадолго замолчал. Потом снова заговорил:

— Берегитесь ее. Эти люди хуже дикарей. Вам что-нибудь известно о ее происхождении?

Пришлось добираться до истины окольным путем.

— Да, она рассказала мне о себе.

Фальк пробурчал нечто нечленораздельное.

— Филипп бежал от них. Именно поэтому он и оказался в Лейпциге. Он рассказывал мне, как буттларовская шайка холостила женщин, а если какая-нибудь из них беременела, то ребенка бросали на верную смерть. Это самая ужасная сектантская шайка из всех, какие только можно вообразить. У него не было никаких сношений с ними до тех пор, пока не произошло это несчастье с Альдорфом. Тогда здесь появилась его сестра. Я не понимаю, зачем он вообще подпустил ее к себе.

— Но как дело дошло до такого несчастья? — осторожно спросил Николай.

— Макс спровоцировал Филиппа.

— Они познакомились только здесь?

— Да, они вместе слушали курс метафизики у Зейдлица.

— И?..

— Поначалу они даже дружили, хотя, вообще говоря, они мало подходили в друзья друг другу. Однажды Филипп привел Максимилиана на Пожарный вал. Это место, где собираются бедные и нищие студенты. Там обретаются печатники, ученики парикмахеров и тому подобная братия. Место это расположено перед Петровскими воротами. Там есть кегельбан, пиво и бабенки легкого поведения самого низкого сорта. Макс хотел взглянуть на это сборище. В благодарность Макс привел Филиппа в Ранштедт, на Шлоссграбенский бал. Для этого он даже одолжил ему аристократический наряд. Но, если быть честным, их объединяло только одно — принадлежность к ложе вольных каменщиков.

Николай немилосердно мерз. Холод нетопленой комнаты проник под одежду, и врач боялся, что еще немного — и озноб проберет его до самых костей. Но Фальк наконец заговорил, так что приходилось терпеть.

— Здесь, в университете, существует великое множество тайных союзов. Самыми известным являются союзы Черных, Амицистов и Константистов. Но существует еще много других проявлений игры в тайны и тайные общества. Чем сильнее преследуют подобные общества, тем больше становится число их последователей и приверженцев. Для того чтобы защититься, у всех есть специальные знаки и особые, тайные языки. Большинство из них в той или иной глупой манере копируют манеры и устройство лож вольных каменщиков. Они собираются на тайные сходки, приглашают магнетизеров и сомнамбул, вместе ищут камень мудрости и исследуют тайны мироздания. Здесь, в Лейпциге, это превратилось в настоящую эпидемию, но и в других местах, сказал бы я, дело обстоит не лучше. Филипп, как и Максимилиан, был очень подвержен этой болезни.

— Вы знаете, как называлось тайное общество, к которому принадлежал Максимилиан?

— Это было отделение берлинской ложи, называемой «К трем земным шарам». Макс ввел туда и Филиппа. Когда я думаю об этом, то мне кажется, что с этого-то все и началось. Однажды вечером Филипп вернулся с одной из этих встреч. Он был совершенно бледен и невероятно взволнован. Я спросил его, что случилось, но он мне ничего не сказал. Только через пару дней он понемногу разговорился. Эта ложа, как он утверждал, якобы почти целиком состояла из иезуитов. Это был иезуитский орден.

— Но иезуитский орден запрещен уже несколько лет, — возразил Николай.

— Именно поэтому многие из них попрятались по масонским ложам. Филипп утверждал, что в «Трех земных шарах» его пытались завербовать как шпиона.

— Шпионом в пользу кого и против кого?

— Прежде всего он должен был шпионить в стенах университета. Он был бы обязан представлять протоколы разговоров, подслушивать, о чем говорят профессора и студенты, какие мысли они выражают. Очевидно, иезуиты приняли его за своего из-за дружбы с Альдорфом. Вот так действовало это тайное общество. Они искали кандидатов, через которых позже могли бы получить влияние на дворы и правосудие. Члены ордена иезуитов проникли в ложи вольных каменщиков для того, чтобы таким способом обойти запрет ордена. Но цели их остались теми же, что и раньше. Они хотят поставить государство под свой контроль. После сорока лет насмешек над Богом и просветительства надо же наконец снова построить царство божие на земле. Максимилиан подружился с Филиппом только затем, чтобы привлечь его на свою сторону. Как только Филипп понял, в каком обществе оказался, он тотчас отдалился от Максимилиана. Максимилиан с тех пор не обмолвился с ним ни единым словом. Филипп организовал собственный тайный союз, чтобы сорвать план иезуитов.

Фальк затянулся, и выражение его лица красноречиво свидетельствовало о том, с каким презрением и пренебрежением относился он к этим фантастическим замыслам.

— Какой план? — спросил Николай.

— Это очень курьезно. Никто не знает действительной сути этого плана. В этих тайных союзах тайны наслаиваются друг на друга, как луковая шелуха. Но стоит человеку проникнуть за эти завесы, как он обнаруживает, что там внутри ничего нет. Но Филипп был твердо убежден в том, что такой план существовал в действительности. Опасный заговор. Мы с ним часто спорили на эту тему. В мире достаточно совершенно явных зол, против которых стоит вести борьбу, вы не находите? Голод, французы, налоги, война. Но Филипп предпочитал сражаться с призраками. Его главной идеей было проникновение в ложу «К трем земным шарам». Он был просто одержим страстью разгадать, что именно замышляли эти люди. Но из всего того, что рассказывали ему друзья и соратники, выходило, что эти люди не планировали и не замышляли ровным счетом ничего. Они встречались для того, чтобы устраивать какие-то путаные призрачные дела и электрические духовные эксперименты. Скоро и Максимилиан бросил все это дело, когда понял, насколько смехотворны и примитивны все эти люди.

— Или он сделал это для того, чтобы привести в исполнение более действенные планы и намерения, — возразил Николай.

Фальк сделал паузу и, казалось, задумался. Николай ждал.

— Вы рассуждаете, в сущности, так же, как Филипп. Возможно, он был прав. Этого я не знаю. Я знаю только, что летом 1779 года Максимилиан надолго исчез из Лейпцига. Филипп был убежден, что он что-то готовит, но, естественно, у него не было средств последовать за сыном графа. Но все-таки кое-что он смог выяснить. Максимилиан уехал в Берлин. Товарищ по курсу Зейдлица видел его в салоне Маркуса Герца.

Николай наморщил лоб. Это имя ничего ему не говорило.

— Кто это?

Фальк опустил уголки рта.

— Один еврей из окружения Мендельсона и других берлинских просветителей. Филипп был убежден, что Максимилиан отправился туда шпионить, ибо как еще можно было объяснить, что иезуитский скорпион стал завсегдатаем салона Герца? Герц все же принадлежал к друзьям разума. Филипп даже хотел привлечь его в свой союз, чтобы вести борьбу против деспотизма князей, религиозных доктрин и суеверий, с помощью которых массу держат в глупости и безгласности. Как вообще мог Герц допустить в свой салон такого человека, как Альдорф?

Справедливый вопрос, подумал Николай, но ответа не дождался.

— В конце лета Максимилиан покинул Берлин и отправился в Кенигсберг. В ноябре он вернулся в Лейпциг. Его было трудно, почти невозможно узнать. Он исхудал и побледнел, ни с кем не общался, избегал общества, и даже ходили слухи, что в Кенигсберге он заразился французской болезнью. Филипп же как никогда был убежден, что молодой граф все-таки что-то вынашивает, и постоянно следил за Альдорфом. Ланер преследовал его, где только мог, следил, с кем он встречался, когда выходил, с какими врачами консультировался, и все подобное в том же роде.

— Он что, действительно был болен?

— Да. Он выглядел уставшим и каким-то поблекшим. Он почти ничего не ел и очень редко выходил из дома, но писал очень много писем. Часто он выходил на прогулки. Во время одной из таких прогулок Филипп встретился с ним. Я не знаю, о чем они говорили, но Филипп вернулся домой очень взволнованным и возбужденным. Мы столовались тогда в Паулинуме. Потрясенный Филипп рассказал мне, что Альдорф был недалек от исполнения своего замысла. Говорил он и о какой-то ужасной опасности. Действующие лица объединились и одобрили один опасный план. Должно быть, было найдено абсолютно верное средство.

— Средство? Но средство для чего? — спросил Николай.

— Этого я не знаю. Видимо, средство уничтожения врагов Максимилиана, так мне кажется.

— Так, значит, у него были враги?

Фальк глубоко вздохнул и закашлялся. Когда приступ кашля прошел, он снова заговорил.

— Ну, один был наверняка. Это Филипп. Он словно обезумел. В его голове все стало мешаться и путаться. Он говорил, как и все эти вольные каменщики, только о степенях, тайнах и всем подобном. Но была и одна странная вещь: очевидно, Максимилиан все знал о новом тайном союзе Филиппа — о Немецком союзе. Он не только все о нем знал, он высмеивал Филиппа, причем он утверждал, что все это глупости и идиотизм по сравнению с тем, что он обнаружил и нашел. Филипп — бесподобный глупец, который не имеет ни малейшего понятия о том, что в действительности происходит в мире. О том ведает только он, Максимилиан. Но черта с два он расскажет об этом Филиппу. Напротив. Он сохранит эту тайну в своем ордене, так как мир еще не созрел, чтобы услышать откровение, ну и все подобное в том же роде. Я пытался воззвать к разуму Филиппа, привести его в чувство. Вот еще одна тайна, думал я. Чтобы добраться до этой тайны, придется преодолеть девяносто крутых ступенек, прежде чем будет откинут последний полог, — и все это только затем, чтобы обнаружить там зеркало, в котором человек увидит собственную тупоумную образину.

Трубка его давно погасла, и он снова наклонился к свече, чтобы раскурить трубку. Николай воспользовался паузой, чтобы задать вопрос.

— Это средство, о котором говорил Максимилиан… вы не знаете, о чем шла речь?

— Нет.

— Вы не припомните симптомы болезни Максимилиана?

— Нет, я видел его всего пару раз, и то с большого расстояния. Все, что я о нем знаю, я слышал от Филиппа, но тот говорил совершенно несуразные вещи. Я же не знал, что все кончится так плохо, иначе я бы больше вникал в это дело.

— И что произошло потом?

— В декабре здесь каждый год происходит студенческий праздник. При этом всегда случаются какие-нибудь мелкие выходки. Ордена и корпорации ведут себя вызывающе, дерутся и ходят по городу. При этом они обычно выбивают пару стекол, и на этом все заканчивается. Максимилиан присутствовал на празднике, и Филипп, должно быть, оскорбил его. Но, во-первых, Филипп, как и почти все другие участники праздника, был совершенно пьян, и, во-вторых, по этой причине не мог принять вызов на поединок. Максимилиан не обратил внимания на его выходку и оставил ее без внимания. Кроме того, на таких праздниках бывает столько оскорблений, что если принять все вызовы, то не хватит целой жизни, чтобы драться на дуэлях. Но Максимилиан бросил в ответ тоже что-то язвительное. Из-за этого Филипп потерял рассудок. Он бросился на него и двумя страшными ударами кулака сбил Максимилиана с ног. Никто не успел вмешаться. Молодой граф лежал без памяти на земле. Лицо его сразу залила кровь. Но Филипп не удовлетворился этим, он оседлал упавшего Максимилиана и продолжал бить его кулаками в лицо. Наконец его все-таки оттащили. Тогда он стал кричать, как безумный: у него есть тайна, которую надо во что бы то ни стало из него выбить! У него ecibmysteriumpatris! Это было ужасно и отвратительно. Я держал его за руку и видел, что кожа на костяшках содрана до крови, с такой силой он наносил удары. Потом явился педель с другими людьми, и они увели Филиппа.

Фальк снова замолчал. Николай встал и сделал несколько шагов по комнатке. Он едва чувствовал свои ноги, так они замерзли. Фальк съежился на своем тюфяке и не отрываясь смотрел на пламя свечи.

— Такого здесь до сих пор никогда не случалось. Университет, который, собственно говоря, обладал юрисдикцией разбирать такие преступления, нашел случай столь серьезным, что отказался разбирать его. Так это дело попало в Лейпцигский уголовный суд, и судьба Филиппа была предрешена. Три недели спустя он умер на виселице.

— Разве он не защищался? Разве он не объяснил суду, зачем он это сделал?

Фальк пожал плечами.

— Вы верите в привидения?

— Нет.

— Видите ли, и я не верю тоже. Но Филипп в них верил. Он везде видел заговоры. Он считал Максимилиана главой некоего тайного братства, которое скрывало страшную тайну, угрожавшую миру. По его мнению, это братство было настолько сильным, что контролировало все и вся. Естественно, и Лейпцигский уголовный суд. Было совершеннейшей бессмыслицей защищаться в таком суде. Филипп принес себя в жертву. Он воспринимал себя как мученика, пострадавшего в борьбе против тьмы. Как светоносный.

— Светоносный?

— Да, так он сам себя называл. Он рассматривал себя как просветителя, как светоносца. Мир — это борьба света и тьмы. В любом случае Люцифер был для него настоящим героем мировой истории. Он похитил с неба свет и дал людям разум. За это он был изгнан в ад. Потому что Бог и церковь не желают, чтобы человек был свободен. Они хотят низвести его на ступень низшего животного. Приблизительно так он смотрел на вещи.

— Это взгляды иллюминатов?

— Нет. Иллюминаты — это эстеты, у которых вообще нет никакой религии. У них здесь мало сторонников. Насколько я слышал, они не склонны к колдовству и заклинаниям. Они сторонники просвещенного государства и поэтому стараются проникать на государственные должности. Здесь, на севере, в этом нет необходимости, ибо более безбожное правительство, чем в Пруссии, трудно себе вообразить. Но на юге у них много последователей.

Николай задумался. Постепенно начала вырисовываться какая-то, пусть пока внешняя, связь. Не вытекает ли все это дело из того, что здесь враждуют между собой два или, быть может, больше тайных союза?

— А Максимилиан? Вы что-нибудь знаете о его ордене?

— Максимилиан был розенкрейцер.

— Розенкрейцер?

— Розенкрейцерам ненавистно все, что хотя бы отдаленно напоминает разум и просвещение. Систему организации они, как и иллюминаты, позаимствовали у вольных каменщиков. Они заманивают к себе сторонников надеждами на тайное, в их случае, естественно, божественное — или выдаваемое за таковое — откровение. Розенкрейцеры убеждены, что принадлежат к ордену избранных, одаренных смертных, коим откроется тайна мироздания. Здесь они очень активны.

Он указал рукой на письмо ди Тасси и добавил:

— В этом, пожалуй, заключается ошибка вашего советника юстиции. Он исходил из ложной посылки, думая, что Альдорф — иллюминат. Но теперь он заметил свою ошибку. Деньги графа Альдорфа, очевидно, нашли применение в Берлине, где они пошли на нужды розенкрейцеров.

— На основании чего вы пришли к такому выводу? — удивленно спросил Николай.

— Инициалы Б. и В….

— Так вы знаете, кто скрывается за ними?

Фальк кивнул.

— И кто же?

— Я очень голоден, а вы?

7

Гостиница, по счастью, находилась неподалеку. Только что наступил вечер, и народа было немного. Они поднялись по винтовой лестнице и вошли в амбар, который при малых затратах, но зато с большой выдумкой был перестроен в обеденный зал. Столы были на цепях подвешены к потолочным балкам. Стульями служили деревянные ящики. Над головой посетителей нависала кровельная черепица. Фальк целенаправленно устремился в самый конец зала. Воздух помещения был наполнен восхитительным ароматом жареной баранины. Теперь и Николай ощутил голод. Как давно он ел горячую пищу? Им принесли заказанную пузатую бутылку красного вина и поставили ее на середину стола. Хлеб был просто великолепен, и Николай съел три куска, не в силах дождаться, когда принесут мясо.

Вино развязало язык собеседнику Николая. Прошло не так много времени, и Николай узнал, что его новый знакомый родом из Пфальца, а в Лейпциге должен был выучиться на пастора. Отец сделал все, чтобы передать сыну свой приход, но Фальку это было уже не по вкусу. Его заветной мечтой было писать пьесы для театра, но сейчас состояние театра таково, что дело это представлялось ему совершенно безнадежным.

— Почему же безнадежным?

— Вы в последнее время бывали в немецких театрах? — спросил Фальк.

Николай ответил, что нет.

— Так вот ни один директор театра не возьмет вашу пьесу, если вы не напишете в ней об убийце-поджигателе, меланхолическом самоубийце или сумасшедшем чудаке. Правила в Германии таковы, что главный герой должен по ходу пьесы убить двенадцать — пятнадцать других персонажей, а потом, в конце череды этих похвальных деяний, вонзить кинжал себе в грудь.

— Люди ищут именно такого разговора на равных, а не поучений, — развеселившись, ответил на это Николай.

— Вам легко говорить. Даже актеры уже жалуются, что им приходится постоянно учиться умирать на разный манер, когда люди, что-то выкрикивая и дергаясь в конвульсиях, должны по полчаса лежать при последнем издыхании. Они валяются на сцене вчетвером или впятером, вцепившись друг в друга в смертных судорогах, и околевают, продолжая свои бесконечные декламации. Партер аплодирует каждому новому содроганию их членов. Вкус публики просто ужасен.

— И чем это можно объяснить?

— Этого я не знаю. Может быть, прежде всего тем, что в театр повалила толпа черни. Известно, что чернь обожает глазеть на казни и трупы.

Принесли мясо. Николай принялся за еду, а Фальк продолжал изливать наболевшее.

— Посмотрите только на авторов этих, почитаемых за гениальные, так называемых пьес, — с отвращением продолжал он. — Эти представители так называемой бури и натиска носятся с миром, о котором они пишут с такой яростью, но с которым они никогда в жизни не имели ничего общего. Ими движет пустая ненависть. И это называют литературной революцией. Но, собственно, это всего лишь пустые разглагольствования и уродование языка. Со сцены в мир выплевывают слова бессвязные, как прорицания оракулов.

Николай имел мало опыта общения с театром, если не сказать, что вовсе не имел такового. Но постепенно он начал получать удовольствие от общения с этим бедным студентом, который яростно и высокомерно высмеивал юных гениев, от которых, если присмотреться, он сам мало чем отличался.

— Словом, так же как в тайных обществах? — дополнил он высказывание Фалька, единственно с тем, чтобы вернуть разговор к нужной ему теме.

— О такой связи я пока не думал, — признался Фальк. — Откуда только это пришло — тяга к оракулам, тайным орденам и братствам? Почти каждый студент здесь вступил в ложу каменщиков.

Николай пожал плечами.

— Люди нуждаются в таинственности, — предположил он.

— Но таинственности в мире хватает и без этого, — возразил Фальк. — Почему столь многие обладают столь малым, а столь немногие обладают столь многим? Это очень большая тайна, которая заслуживает того, чтобы размышлять о ней.

— Может быть, вам стоит написать об этом пьесу?

— Я уже сделал это, но ее никто не хочет ставить и играть.

— Филипп разделял ваш образ мыслей?

— Филипп был сбитым с толку мечтателем. Он изучал метафизику и читал просвещенных философов. Но в политике он вообще ничего не понимал. По самой своей сути он почти ничем не отличался от Макса Альдорфа. Он думал, что мысль может изменить мир.

— А как думаете вы?

— Мысли — это ничто. В счет идут только дела.

— Но мысли предшествуют делам и поступкам, — возразил Николай.

— Возможно, это и так, хотя на свете было предостаточно философов, которые сумели доказать обратное. Мне это безразлично. Но несомненно одно: мысль может воплотиться только в поступке. До этого мысль ничто. Менее весомое, чем даже воздух.

— А те люди, которые поджигали кареты и переводили деньги господам Б. и В., какие мысли хотели воплотить они?

— Попробуйте хотя бы один раз пошевелить мозгами, — ответил Фальк и вызывающе посмотрел на Николая. — После всего того, что вы мне рассказали, я думаю, что вы и сами легко можете сделать правильные выводы.

Николай печально покачал головой.

— Нет, я не могу этого сделать.

— Но это же очевидно. Вспомните письмо вашего советника юстиции. О чем он там пишет?

Николай задумался. Ему не особенно нравилось исполнять роль ученика, которому преподают показательный урок. Кроме того, странные замечания Фалька породили в нем какие-то смутные идеи, которые столпились где-то на задворках сознания, но были настолько неясны, что он не мог сформулировать их. Но было сказано нечто очень важное. Когда мысли становятся реальностью? Об этом стоило подумать на досуге. Но сейчас он должен во что бы то ни стало узнать, что понял Фальк из письма ди Тасси.

— Наверное, я мог бы сделать верные умозаключения, — сказал он, — но если вы их уже знаете, то почему бы вам просто не поделиться ими со мной?

Фальк, очевидно, и сам понимал, что игра получается не слишком забавная. Выражение его лица внезапно изменилось. Он стал очень серьезен, отодвинул тарелку в сторону и сказал:

— Лиценциат Рёшлауб, то, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Я ни в коем случае не желаю быть втянутым в это дело. Эти мелочные торговцы тайнами — сумасшедшие безумцы все без исключения, но, как вы сами установили, они тем не менее очень опасны. Что бы вы ни предприняли в будущем, вы не станете впутывать меня в эту игру, вы понимаете меня?

Николай ответил не сразу. Потом он медленно кивнул.

— Сколько у вас денег? — задал Фальк следующий вопрос.

— Для чего?

— Дело в том, что у меня их нет вообще, и я очень в них нуждаюсь. За свои сведения я хочу сто талеров.

— Сто? Это невозможно.

— Ну что ж, сколько вы готовы заплатить за это?

— Но я же не знаю, насколько ценными окажутся для меня ваши сведения.

— Этого я не могу вам гарантировать. Ну хорошо, пятьдесят.

— Так много… так много денег у меня нет, — солгал Николай и озабоченно подумал о восьмидесяти талерах, полученных им от ди Тасси. — Я влип в это дело и почти так же стеснен в средствах, как и вы. Меня преследуют, а я даже не знаю толком, за что. И вы хотите этим воспользоваться. Но хорошо. Я вижу, что вы находитесь в больших финансовых затруднениях. За ваши труды я дам вам десять талеров. Больше я не могу для вас выкроить.

Фальк мрачно посмотрел на него. Потом его напряженное лицо расплылось в широкой улыбке. Этот человек становился ему все более неприятным.

— Ну хорошо, товар надо продавать, пока на него есть покупатель, не так ли?

Николай промолчал. Можно ли вообще верить этому человеку? Он оглядел трактир, но никто не обращал на них ни малейшего внимания. Нет. Этот студент всего лишь обнищал и почуял, что можно быстро получить деньги.

— Как вы думаете, почему после случая в Санпарейле ди Тасси прекратил розыск? — спросил Фальк.

— Этого я не знаю.

— Это очень просто, — ответил за него сам Фальк. — В Санпарейле он убедился, что все это не имеет ни малейшего отношения к иллюминатам. Он шел по ложному следу.

Николай озадаченно помолчал.

— Откуда вы это знаете?

— Иллюминаты не собирают небесную пыль, они пишут гуманистические трактаты о морали и государственной этике. Среди них сплошь чиновники и аристократы, такие люди, как этот барон фон Книге и другие просвещенные прекраснодушные мечтатели. Ну и конечно, там же вы найдете целую свору студентов, их горячих поклонников. Эти люди никогда не будут работать на императора, и еще меньше шансов, что они будут участвовать в заговоре против короля Фридриха. Напротив. Говорят даже, что Фридрих и сам иллюминат.

— Но тогда эта другая группа — эти розенкрейцеры?

—Да, вот это теплее. Это полная противоположность иллюминатам. Они рекрутируют сторонников в ультракатолических, реакционных кругах. Эта машина, которую вы мне описали, типична для них. Они рассматривают метеоритную пыль primamateria, первородное вещество.

— И что с ней делают? — покорно спросил Николай. Он уже раскаивался в том, что заключил эту сделку. К чему это могло привести?

— Из нее производят универсальную настойку, бальзам, который служит для того, чтобы помазывать королей.

— В Санпарейле собирали метеоритную пыль для того, чтобы помазать на царство какого-то короля?

— Да, это очевидно. Но при этом напрашивается вопрос — какого короля?

— Очевидно, не короля Фридриха, — предположил Николай.

— Нет, конечно, нет. Но тогда какого?

Николай беспомощно пожал плечами.

— Что написано в письме ди Тасси? — продолжал Фальк. — Годятся все средства для того, чтобы ослабить прусского колосса. Значит, если речь не идет о короле Фридрихе, то остается только один претендент. Или нет?

Николай оцепенел.

— Вы имеете в виду… наследника престола?

Фальк кивнул.

— Да, Фридриха Вильгельма II.

Николай лишился дара речи. Фальк в полной мере насладился этим недоумением, прежде чем объяснить это невероятно зловещее утверждение.

— Этот наследник престола — лучшее, что может подойти Австрии, — сказал Фальк. — И король Фридрих Прусский прекрасно это знает. Принц Фридрих Вильгельм никогда не сможет сыграть роль короля. Не стоит говорить о том, что вообще очень трудно найти кого бы то ни было, кто смог бы стать достойным наследником Фридриха. Кто может править, как Фридрих Великий? Надо быть сверхчеловеком, чтобы не дать Пруссии распасться и одновременно защитить ее от Австрии, Франции и России. Наследник престола никак не подходит для этого. Он не может толком справиться даже с гаремом своих наложниц.

Фальк налил себе вина и сделал добрый глоток. Николай не говорил ни слова. Он все еще не мог понять, каким образом все это связано с графом Альдорфом. Это непонимание было столь явно написано на его лице, что Фальк снова приступил к объяснениям.

— Пруссия — это вечная заноза для Австрии, — начал он. — Более глубокого противостояния, чем то, какое существует между Пруссией и Австрией, вообще невозможно придумать. Все, что происходит в Германской империи, в конце концов происходит между Берлином и Веной. Прогресс или реакция.

Николай стал возражать.

— С тех пор, как в Австрии у власти находится Иосиф II, некоторый прогресс наметился и в Австрии.

— Ах вот даже как? — насмешливо произнес Фальк.

— Я хочу сказать, что он закрыл семьсот монастырей, отменил пытки и крепостное право и даже позволил селиться в Австрии некатоликам.

Фальк презрительно фыркнул.

— Да вы посмотрите, как это делается в Вене. Древняя окостеневшая католическая вера душит и давит всякое свободомыслие и любое живое движение. Порабощение народа. Реакция и бесправие, куда ни посмотри. Да даже если Австрия и проведет пару реформочек, то она все равно никогда не сможет достичь того, что смог сделать Фридрих в Пруссии! Это луч свободы. Именно Пруссия борется с рабством, за столетия вросшим в почву между Эльбой и Приголей, и когда-нибудь искоренит его до конца. Именно она даст жестокий бой проклятому юнкерству и сословным привилегиям. Если народу Германской империи суждено когда-нибудь стать свободным, то это освобождение начнется с того, что Пруссия преодолеет свой внутренний раскол.

Он отпил еще вина. Николаю оставалось только надеяться, что Фальк не станет слишком агрессивным. Но напротив, Фальк наклонился вперед и заговорил, даже немного понизив голос:

— Если кто-нибудь когда-нибудь будет писать историю этого десятилетия, то он наверняка напишет следующее: Австрия или Пруссия — раздробленная, бездуховная, беззащитная Германия, ведомая мракобесами и кабинетными габсбургскими политиками, или здоровая, возвышающаяся, богатая духом Германия под руководством современного государства просвещенных образованных граждан. Пока этого, может быть, не видно, но здесь развертывается культурная борьба. Если Пруссия падет, то немецкая империя будет ввергнута в средневековье, станет отсталым, бессильным и парализованным образованием из полутора тысяч карликовых государств, прикрытых, словно саваном, монашеской сутаной. А теперь посмотрите, кому предстоит управлять Пруссией. Фридриху Вильгельму II. Человеку, не обладающему ни талантом, ни способностями, имеющему общеизвестную склонность к увеселениям, не приличествующим королевскому двору. У него слабый сентиментальный характер. Каждый, кто знает его, говорит это. Он любезный простофиля. Король знает это. Кроме того, он и сам немного этому содействовал. Принц постоянно окружает себя мерзавцами, он не дорос до права быть королем. Но не это самое худшее. Вы знаете, что хуже всего?

Николай отрицательно покачал головой.

— Его пристрастие к мистике. Он уже давно подпал под ее влияние. И если деньги попали в распоряжение тех, о ком написано в письме, то можно считать, что принц полностью и всецело окажется в их руках.

— В чьих?

— Велльнера и Бишоффвердера. Это те самые имена, которые в письме ди Тасси скрываются за инициалами В. и Б. Они договорились с Альдорфом, что он предоставит им средства, которые были нужны им, чтобы прибрать принца к рукам. Вероятно, были другие дарители денег, внесшие свой вклад в это дело. Образ жизни наследника прусского престола пожирает бешеные суммы. Король едва ли дает ему большой апанаж. Это слабое место, которое очень легко использовать. Но главная слабость заключается не в денежном кошельке наследника престола, а в его душе, которую обуяла тяга к мистическому. Тот, кто обладает деньгами и может тешить наследника мистицизмом, будет через пару лет править Пруссией и сможет повернуть ее в любом удобном для себя направлении.

Николай изо всех сил пытался поспевать за рассуждениями Фалька и увязывать их с впечатлением, которое сложилось у него о графе Альдорфе.

— Откуда у вас такие сведения о душевном состоянии Фридриха Вильгельма? — спросил он.

— Поезжайте в Берлин, — ответил Фальк, — поговорите там с людьми. Духовное воскрешение Фридриха Вильгельма в лагере возле Шатцлара стало на два года темой всех салонных сплетен. Люди смеются над тем, что бонвиван и кутила вдруг в одночасье превратился в блаженного и святого. Дело было так: он сидел перед своей палаткой, когда чья-то рука коснулась его плеча. Знак милости свыше. Потом он услышал тихо произнесенное слово «Иисус» и воспринял его как знак своего приобщения к кругу избранных. Обернуться он не смог, так как это противоречит законам мистики. Если бы он это сделал, то увидел бы не Иисуса, а обыкновенного герцога Фридриха Августа Брауншвейгского, который тоже называет себя розенкрейцером. Отсюда родилась шутка «Иисус Брауншвейгский». С тех пор разум наследника еще больше помрачился. Фридрих Вильгельм стал серьезным, погрузился в себя, стал грустным и унылым. При нем всегда находится Велльнер, который и организует все явления привидений и призраков.

— И король не пытается этому противостоять?

— Пытается. Естественно, пытается. Он укрепляет аппарат. Еще не перевелись люди, подобные Зедлицу и другим таким же чиновникам, готовые словом и делом бороться с мракобесами даже тогда, когда Фридриха больше не будет в живых. Но в противоположность королям придворных и чиновников можно заменять. Кто завладеет головой короля, тот и будет управлять государством.

Теперь Николай налил себе вина и сделал большой глоток.

— И вы полагаете, что Австрия участвует в этом деле?

— Разумеется. За событиями в Пруссии очень внимательно наблюдают. Как вы думаете, зачем ди Тасси появился в Альдорфе? У кого монополия на имперскую почту? У Габсбургов! Нигде не знают о состоянии дел в империи лучше, чем в Вене. Вы же своими глазами видели, как организована шпионская сеть ди Тасси. И если, как в случае Альдорфа, исчезла огромная сумма денег, то в Вене очень хотели бы знать, в каких карманах эта сумма осела. У друга или у врага. Именно поэтому туда послали ди Тасси. Он ошибся, полагая, что за нападениями и поджогами карет стояли иллюминаты. Именно поэтому он и начал выслеживать и преследовать поджигателей. Однако в Санпарейле ему стало ясно, что он ошибся. Он нашел машину розенкрейцеров. Кроме того, по ходу дела выяснилось, какой банк осуществил передачу денег, и стало понятно, что деньги предназначаются наследнику прусского престола. Прочтите письмо. Там все написано. Вы попали в неприятное положение только из-за того, что произошла ошибка в австрийской шпионской системе.

Николай не сразу нашелся, что сказать. Выводы Фалька вызвали в нем недоумение. Все было очень логично. Но он не мог понять одной вещи. Если Альдорф был участником этого заговора, то почему он целенаправленно старался сохранить свое участие в тайне от таких людей, как ди Тасси? Граф Альдорф половину жизни провел при венском дворе. Его там хорошо знали. Может быть, именно там завязались его сношения с представителями розенкрейцеров. Но этим можно было объяснить только часть всех происшедших событий. Политика великих держав? Действительно, это был истинный аспект. Но какая польза была берлинским заговорщикам в том, что из сгоревших карет сложился крест над Германской империей? Почему окруженный иллюминат, розенкрейцер или кто он там еще мог быть, застрелился у них на глазах? Почему убили Зеллинга и изрубили его мертвое тело? И куда скрылся Циннлехнер?

— Вы назвали два имени. Кто эти люди?

— Велльнер — советник в земельных владениях принца Генриха, брата короля. Этот человек всегда на виду, он появляется как среди вольных каменщиков, так и среди просветителей. Я думаю, что он — самый опасный. Он знает все группы, но сам в конечном счете не принадлежит ни к одной. Он использует их все. Но самым лучшим его инструментом является Бишоффвердер. В отличие от Велльнера, который является скользким как угорь лицемером и притворщиком, Бишоффвердер сам верит в тот мистический вздор, который он нашептывает принцу. Этот человек представляет собой замечательное зрелище, он настоящий маг. Принц полностью подпал под влияние этого человека. Кроме всего прочего, Бишоффвердер унаследовал аппарат Шрепфера, с помощью которого он морочит принцу голову всякими духовными явлениями.

— Кто такой Шрепфер и что это за аппарат?

— Шесть лет назад здесь, в окрестностях Лейпцига, произошел один скандал. Хозяин лейпцигской кофейни Шрепфер застрелился в Розентале на глазах у товарища по ложе. Этот человек был большим должником. Но потом заговорили, что он в действительности пытался проявить себя как дух. К узкому кругу людей, которые наблюдали этот прискорбный случай, принадлежал и Бишоффвердер. Он и один тайный военный советник из Хопфгартена провели вечер, предшествовавший событию, вместе с Шрепфером, и, как они позже говорили, он сказал им, что готовится утром явить чудо. Делу не был дан законный ход, но Бишоффвердер унаследовал вогнутые зеркала Шрепфера, с помощью которых он производил свои прежние духовные магические обряды и заклинания.

Застрелиться на глазах своего друга? Николай содрогнулся. Значит, событие, которое произошло возле Швабаха, не было чем-то из ряда вон выходящим?

— Незадолго до ареста Филипп получил от своего друга, члена ложи, письмо из Берлина, и в этом письме описывались тамошние события. Осенью 1779 года орден розенкрейцеров нашел доступ в очень высокие сферы, так же как и в круги самых влиятельных течений масонских братств. В Берлине возник особый кружок розенкрейцеров, возглавляемый Велльнером. В этот кружок вступил и Бишоффвердер.

— Именно в это время Максимилиан Альдорф был в Берлине? — спросил Николай.

— Да. Приблизительно. Максимилиан Альдорф был там немного раньше. Но в то время, когда произошло слияние тайных обществ с розенкрейцерами, он уже уехал в Кенигсберг.

— И что он там делал?

— Этого я не знаю.

— О чем еще сообщали из Берлина?

— Самое интересное сообщение касалось цели ордена: уничтожение просвещения, для чего прежде всего необходимо было привлечь в члены ордена Ормеза Великого.

— Ормеза Великого?

Фальк взял стакан, но не стал пить, а принялся рассеянно вертеть его в руках.

— Да, будущего короля Пруссии. Когда король Пруссии умрет, то, таким образом, они получат возможность подчинить себе Пруссию. Если Фридрих Вильгельм станет королем, то больше ничто не сможет помешать ордену.

Потом он снова замолчал. Николай смущенно потупил глаза.

— Ну так как, — произнес Фальк и насмешливо поднял бокал, — стоят ли эти сведения ваших десяти талеров?

Но Николай не ответил. Лицо его стало мертвенно-бледным. У входа в зал появились два человека. Один из них заговорил с хозяином, но другой окинул помещение внимательным взглядом.

Это был Камецкий!

8

Будь у Николая менее внимательный собеседник, он ни за что не вышел бы живым из этого трактира. Но Фальк тотчас понял, что могло означать вдруг ставшее пепельно-серым лицо Николая.

— Не двигайтесь, — сказал он тихо. — Смотрите вниз.

Николай сделал то, что ему было сказано. От страха он в мгновение ока покрылся каплями холодного пота. Сердце бешено заколотилось. В любой момент Камецкий мог его увидеть.

— Сколько их? — спросил Фальк.

— Двое, — в страхе прошептал Николай.

— Черепица уложена очень неплотно, — негромким голосом торопливо произнес Фальк. — Неожиданность даст вам несколько секунд преимущества. Этого будет достаточно. Не прыгайте сразу, добегите до конца крыши, там мягко. И не забудьте о моих десяти талерах.

С этими словами он вдруг вскочил, испустил дикий вопль, схватил Николая за ворот и изо всех сил толкнул его в скат крыши. Николай спиной ощутил сильнейший удар, а потом лицо его обдал холодный зимний воздух. Он упал и с грохотом приземлился на выступ крыши. Сверху на него посыпалась выбитая из ската крыши черепица, но он быстро перекатился на бок, стряхнул с себя осколки и стремглав бросился бежать вдоль конька. Он слышал, как внутри бесновался и орал Фальк:

— Проклятый негодяй, когда я тебя поймаю, ты мне сполна заплатишь за это оскорбление!

Потом возникла свалка. Что-то с грохотом упало на пол. Послышался звон разбитого стекла, и последнее, что донеслось до слуха Николая, был голос Камецкого:

— Хагельганц, быстро выйдите и посмотрите, кто это был!

Николай спрыгнул. Он приземлился на грядку, оглянулся, поднялся на ноги и бросился в узкий проулок. Он не имел ни малейшего понятия, где находится, но то же самое можно было сказать и о его преследователях. Они точно так же, как и он, заблудятся здесь, и поэтому, чем глубже он заберется в закоулки студенческого квартала, тем меньше шансов у них найти его. Он на мгновение остановился и прислушался. Хагельганц был всего шагах в двадцати от него. Николай опустился на колени. Здесь была дверь погреба, но она оказалась закрыта. Он поднял глаза вверх, но и там не было выхода. Значит, надо бежать дальше. Благодарение Богу, стояла непроглядная тьма. Он снова остановился. Теперь все было тихо. Он насколько мог перевел дух и успокоил дыхание. Потом снова послышались шаги. Николай затаил дыхание. Не было видно ни зги, но шаги было слышно хорошо, и они могли его выдать. Николай присел на корточки и спрятался в тени большой дождевой бочки, стоявшей возле стены. Он сделал и еще кое-что, то, что совсем недавно посчитал бы для себя решительно невозможным. Он пошарил рукой по земле и нащупал большой острый камень. Что с ним стало? Ведь у него никогда даже в мыслях не было кого-то убить! Но теперь в нем что-то совершенно переменилось. Да. Он убьет Хагельганца, если тот его обнаружит. У него просто нет иного выхода. Что с ним будет, если они его найдут? Тогда он пропал. Они устроят над ним короткий процесс. Он молил Бога, чтобы до этого не дошло и чтобы ему не пришлось этого испытать. Но сейчас он не мог поступить иначе. Он будет защищаться.

Сердце его вдруг забилось ровно и спокойно. Дыхание тоже выровнялось. Он услышал, как кто-то осторожно продвигается вдоль проулка. Темнота была непроницаемой. Очевидно, они не были подготовлены к погоне и не взяли с собой фонарей. Теперь он даже слышал дыхание этого человека. Но он ничего не видел. Или почти ничего. Перед ним вырисовывалась темная тень, до которой было не больше пяти шагов. Тень остановилась. Или он тоже почувствовал чье-то присутствие? Николай крепко схватил камень и приготовился к прыжку. Он ударит сразу, без всякого предупреждения. Это был его единственный шанс. Внезапность. Однако он продолжал лежать без движения. Тень еще немного приблизилась. Но человек смотрел в другую сторону. Он не мог видеть Николая и не догадывался, что жертва находится на расстоянии вытянутой руки. Потом издали раздался громкий голос:

— Хагельганц?

— Я здесь, — крикнула тень.

— Идите сюда, — крикнул голос. — Ложная тревога. Это были пьяные студенты.

Тень ничего не ответила. Николай почти физически почувствовал, как ее пронзительный взгляд ощупывает темноту. Но человек не смог его увидеть. Он сплюнул, и плевок попал на ботинок Николая. Потом послышались удаляющиеся шаги.

Николай просидел в своем укрытии еще минуту. Потом его начало трясти. Зубы стучали так громко, что он был вынужден несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы подавить тошноту. Было чистым безумием возвращаться в Лейпциг. Наоборот, надо как можно скорее покинуть город. Но как сделать это сейчас, ночью? Он рассудил, что будет более рискованным — подождать до утра, а потом, смешавшись с толпой ярмарочных гуляк, исчезнуть из Лейпцига, или использовать темноту ночи. Он выбрал второе решение. Сделав большой крюк, он вернулся к Паулинуму и направился к квартире Фалька. В доме было тихо. Вокруг тоже не было заметно ничего особенного. Он постучал в привратницкую, прошел во двор и через окно заглянул в пустую комнату Фалька. Беднягу наверняка до сих пор допрашивают. Николай остро почувствовал свою вину. Этот человек спас ему жизнь. Как сможет он его отблагодарить?

Он вытащил кошелек и пересчитал монеты. На сколько хватит ему этой суммы, чтобы жить? Сколько времени он может прятаться от ди Тасси?

Он отсчитал вместо обещанных десяти двадцать талеров и после короткого раздумья положил деньги в жестяную табакерку, которая до сих пор стояла на сундуке. Он с удовольствием оставил бы и записку, но как Николай ни искал, он не смог найти ни бумаги, ни письменных принадлежностей. Разве Фальк не писал пьес? Или он бросил это занятие? Некоторое время Николай стоял в нерешительности, но потом ему в голову пришла еще одна мысль. Ведь он должен еще пойти в «Отель де Сакс». Как он мог об этом забыть? Можно ли рискнуть, или это очень опасно?

Он вышел на улицу и у какого-то прохожего спросил дорогу. Отель находился на Клостергассе, как раз недалеко от Ранштедтских ворот. Но когда он издалека увидел высокое, ярко освещенное здание, двери, через которые входили и выходили богато одетые люди, мужество покинуло его. Все там было слишком светло и изящно. Он сразу бросится в глаза своими запачканными чулками, к которым прилипли комья засохшей грязи. Но, по счастью, обычаи здесь были такими же, как в Нюрнберге. На каждом углу торчали мальчишки, готовые за пару грошей поработать посыльными. Он выбрал первого попавшегося и дал ему денег. Не прошло и трех минут, как парень вернулся и действительно принес ему письмо, которое он выкупил в конторе гостиницы. Николай был так рад письму, что дал мальчишке еще два гроша. Потом он спрятал письмо в карман и направился к Ранштедтским воротам, тщательно выбирая самые темные закоулки.

Несмотря на запутанные сведения, ему по крайней мере стало ясно одно: ди Тасси действительно ошибся. Он погнался за фальшивой добычей. Но это была не единственная его ошибка. Граф Альдорф перевел деньги на политический заговор, но одновременно он преследовал и какую-то иную цель. Инстинкт не обманывал Николая. Это другое намерение было тесно связано с Максимилианом, но начало ему было положено не в Лейпциге, а очень далеко отсюда. Это был неприметный, почти невидимый и неразличимый след, но он ухватится за эту нить и отправится в Кенигсберг.

9

Мой дорогой Николай.

Для меня было несказанной радостью получить от тебя весточку. Что же касается Нюрнберга, то, клянусь бессмертной душой, он, позволю себе сказать, действительно плох. Но не думай, однако, что Ветцлар лучше. Каждый шаг в здешних проулках — рискованное предприятие, того и гляди сломаешь себе шею, а зимой чужаку лучше не ступать на его улицы без ходулей. Либо подвергаешься опасности сломать себе ребра на лестницах, коих здесь великое множество, ибо город стоит на холмах, либо — со всего размаху шлепнуться в кучу отбросов, которые громоздятся здесь перед каждым домом, наваленные едва ли не в рост человека. Также немалую опасность представляют собой ветхие дымовые трубы, которые при падении способны насмерть убить прохожего. Но больше всего удивляет скупость местных чиновников. Судья, получающий жалованье шестнадцать тысяч талеров в год, предпочитает таскаться по неимоверной грязи пешком, нежели потратить гроши на поездку в совет в карете, запряженной четверкой лошадей. Увеселений здесь практически нет, и один театральный антрепренер, приехавший сюда прошлым летом, ибо, видимо, не сумел найти лучшего места, был, однако, вынужден через три недели покинуть город, так как вся его компания разорилась из-за долгого и бесцельного проживания здесь.

Теперь, однако, перехожу к твоей просьбе сообщить, стоит ли тебе вручать свою судьбу одному из здешних советников юстиции. Но для начала я обязан разъяснить тебе, что такое советник юстиции, ибо, мой дорогой друг, титулы здесь суть не что иное, как листья, висящие зимой на деревьях, — они часто прикрывают собой увядание и истощение, так пудра прикрывает истинную кожу французских дам.

Причина здешнего обилия титулов такова: согласно закону, принятому самими адвокатами и прокурорами, их слуги и горничные не имеют права обращаться к ним «милостивый государь». Они, однако, стремятся к этому всей душой и мучаются жалкой болезнью, кою я назвал бы титулярной лихорадкой. Если тебе когда-либо встретится человек, по глазам которого видно, что он не асессор, по жалкому виду — что он не канцелярист, а по рукам — что он не сапожник, то тебе должно полагать, что перед тобою, по самой малой мерке, тайный советник, надворный советник, финансовый советник, канцелярский советник, советник юстиции, военный советник, палатный советник, счетный советник и черт знает, какой еще советник. Подобные титулы обычно покупают у крупных и мелких чиновников имперского сословия, которые за пару крейцеров чаевых фабрикуют эти патенты дюжинами.

Другой класс здешних лиц являют собой канцеляристы. Поистине мне потребовалось бы перо Хогарта и волшебное остроумие Лихтенберга для того, чтобы представить тебе эти карикатурные создания. Вообще, если ты желаешь почитать обо всей этой жалкой мерзости, то возьми ее описание, сделанное мастерской рукой непревзойденного Гете в его «Страданиях Вертера», где представлена сущая правда, и всякий, кто знаком с местными отношениями, получает от этой книги небывалое удовольствие. Но это скорее достойно слез, а не смеха. Все, действительно все без исключения здесь жалко и низко, и все это единственно и только зависит от упрямства рейхсканцлера, который предоставил все места католикам, хотя курфюрст желал бы видеть на них и протестантов. Но об этом в Германии не стоит даже помышлять.

Надо ли мне описывать презираемый здесь класс практикантов и соллицитантов, к коему несчастному стаду должен я приписать и себя самого? Ах, дорогой мой Николай, что я могу написать тебе об извлечениях из бумаг, среди которых влачу я свои безрадостные дни, а ты еще хочешь что-то узнать о своем советнике юстиции, который, между прочим, насколько я смог выяснить, никому здесь не известен. Но это, само по себе, еще ничего не значит, ибо в политическом плане здесь существуют две партии, а именно: прусская и австрийская, и поэтому здесь кишмя кишат чиновники из обеих частей империи, и некоторые из этих чиновников проводят здесь всего по нескольку месяцев только ради того, чтобы познакомиться со здешней рутиной. Часто они получают один из титулов, о которых я упоминал, либо потому, что они просто больше никуда не годятся, либо потому, что их дела не надо выносить на здешний рынок, то есть другими словами: эти последние стараются не слишком сильно бросаться в глаза, ибо их занятия носят сугубо деликатный характер. Надеюсь, твой советник юстиции не принадлежит к этой последней категории, в таком случае я посоветовал бы тебе быть с ним очень осторожным.

Ну, дорогой мой Николай, чтобы ты не думал, что здесь все так уж плохо и ужасно, я не могу закончить, чтобы не заметить, что девушки здесь красивы, как розы, и резвы, как газели. Почти у каждого практиканта есть возлюбленная, которая с утра до ночи назначает своему воздыхателю свидания под своими окнами, принимает письма, ходит с ним на прогулки, посещает разнообразного рода игры и танцы, заставляет воспевать себя в стихах, совершенно свободна и иногда позволяет себя похищать. Но все это, к великому сожалению, всего лишь обычай, и вскоре девушка изменяет. При расставании принято проливать слезы и писать трогательные письма, но это лишь обычай расставания. Девушки тотчас заключают следующий любовный союз с другим практикантом, с которым вскоре таким же манером тоже расстаются. Это продолжается из года в год, до тех пор, пока не отцветает красота и не увядают прелести.Tempus fugit.

Так что в итоге ты убедишься в том, что твой жребий коротать жизнь в Нюрнберге в сравнении с моим выглядит не столь уж жалким. Ветцлар мог бы стать единственным в Германии местом сосредоточения высокого немецкого вкуса, если бы железные предрассудки не диктовали иное. Здесь собираются самые образованные люди со всех концов нашей великой страны, у которых есть немалые возможности и знания. Но жалкая бумажная пыль, которая в самом расцвете задушила стольких гениев, душит и здесь лучшие вкусы. Многие из этих господ не занимаются литературой для своего учения, бросив ее ради заработка, так как вынуждены думать об иных вещах.

Подумай еще раз, стоит ли тебе поступать на службу к одному из здешних чиновников. Мне было бы отрадно, конечно, иметь тебя поблизости, но мой эгоизм недостаточно велик для того, чтобы желать тебе такого несчастья.

Итак, будь счастлив. С сердечным приветом,

твой Иоганн.

10

В тот же день Николай продал лошадей и забронировал на почте два места до Кенигсберга. На следующий день рано утром они отправились в дальний путь. Сколько времени продлится путешествие, было известно только хмурому небу. Было еще сухо, когда они проезжали Нидерлаузиц. Но в любой момент мог начаться дождь или снег, который задержит их бог знает где на день, а то и на два.

Первая остановка после Лейпцига — в Эйленбурге — запомнилась им дружелюбной начальницей почтового отделения, побаловавшей их отличным вкусным хлебом. Поменяли лошадей, и они выехали в Торгау, где провели ночь. Гостиница располагалась на рыночной площади, но выглядела заброшенной и печальной. В четыре часа утра они поехали дальше. По пути они проехали Герцберг, Гогенбуко, Люкау, Люббеп и, наконец, Либерозе — последний саксонский город, и в Беескове, пограничном прусском городе, одетого в желтое почтальона сменил на козлах почтальон, одетый в синий мундир. Николаю пришлось ответить таможенникам на несколько не слишком приятных вопросов, да и Магдалену основательно досмотрели. Кофр и сумку Николая опечатали, а на следующем перегоне, в Мюльрозе, даже опломбировали, взяв с него обещание не открывать сумки до самого Кенигсберга. Николай невольно вспомнил стекольщика и его жалобы на удушающий протекционизм германских земель. Здесь, в Пруссии, он был особенно ужасен. Снова и снова попадались им на глаза служившие в прусской государственной монополии ненавидимые всеми французские чиновники, охотившиеся за любым иностранным товаром, чтобы прусские деньги не уплывали во враждебные страны, окружавшие Пруссию. Но даже самые драконовские меры не могли поставить надежный заслон на пути контрабандного табака и кофе. Именно поэтому на границе опечатывали даже багаж проезжавших частных лиц, простых путешественников.

Николай радовался каждой новой миле, которая отдаляла его от Лейпцига. Бесконечное расстояние, которое им еще предстояло преодолеть, внушало некоторую надежду, что в этой части страны они смогут избежать дальнейшего преследования. Или сеть ди Тасси была раскинута и в Восточной Пруссии?

Состояние дорог было ужасающим. Только однажды им попался короткий отрезок вымощенного шоссе. Николай не раз спрашивал себя, по какому праву с них берут по два гроша за каждую милю. Часто никакой дороги не было вообще. Они могли почитать за счастье, что карета перевернулась только один раз и при этом обошлось без жертв и ранений. Им пришлось ждать почти полдня помощи из деревни, чтобы поднять карету на колеса. Впрочем, происшествий хватало и без этого. На третий день пути им пришлось простоять полночи в лесу, потому что почтальон заблудился и ждал рассвета, чтобы сориентироваться.

Через четыре дня такого путешествия они были совершенно измотаны. Удары и толчки громыхавшей и дребезжавшей на каждом ухабе кареты со временем стали столь невыносимыми, что они часто предпочитали идти пешком рядом с повозкой. Нередко случалось так, что они шли быстрее, а потом им приходилось дожидаться, когда колымага догонит их. Чем дальше на восток они продвигались, тем хуже становились почтовые станции и постоялые дворы. Иногда Николаю казалось, что он задохнется в испарениях тел дюжины спавших в тесной гостиничной комнате путешественников, и он, завернувшись в плащ, по нескольку часов бродил перед постоялым двором, дожидаясь утра и размышляя о том, что невыносимее — усталость и холод улицы или смрад постоялого двора. На следующий день, обезумев от бессонной ночи, он садился на скамью кузова, который без рессор часами подпрыгивал и шатался из стороны в сторону до тех пор, пока не ломалась ось, прекращая дальнейшее продвижение, и приходилось тратить нервы в ожидании, пока ее поменяют под проливным дождем. Николай дошел до того, что желал, чтобы на их карету напали поджигатели и освободили их от этого проклятия прусско-бранденбургской почты. Но места, по которым они ехали, были пустынны и заброшены. Лишь редкие одинокие путники встречались им среди этой безрадостной местности. Не было здесь даже медведей и волков, видимо, они вымерли от тоски и одиночества.

Однако бесконечные часы путешествия дали ему возможность спокойно обдумать все события, с которыми пришлось ему столкнуться. Разговор с Фальком позволил ему ответить почти на все вопросы, связанные с отношением ди Тасси ко всему этому делу. Чем дольше он обдумывал детали, тем сильнее становилось его убеждение в том, что граф Альдорф вел не только двойную, но даже тройную игру. Совершенно справедливо было то, что Австрия искала способ ослабить Пруссию. На втором уровне было ожесточенное противостояние иллюминатов и розенкрейцеров, являвшее собой такое же непримиримое столкновение на идеологической почве. Но почему именно таким жестоким способом был убит Зелл инг? Какое отношение имели к этому поджигатели карет? И при чем здесь абсцесс легкого?

Альдорф и его сын Максимилиан хотели слыть ненавистниками Пруссии и розенкрейцерами, но их замыслы внутри их собственной группы являли собой хорошо укрытую от посторонних глаз тайну. Представлялось, что в этих тайных замыслах речь шла о чем-то более значительном, нежели наследование трона в Пруссии или междоусобная борьба за ведущую роль среди тайных союзов и обществ. Люди были готовы умирать за эту тайну. И у всех этих людей был абсцесс или гнилостный распад в легких. Но дальше его размышления упирались в стену непонимания. Вызывал ли эту болезнь яд? Или это все же была естественная болезнь?

Николай не мог перестать думать о внезапной перемене, происшедшей с Максимилианом. Он столкнулся с чем-то зловещим, возможно, с открытым насилием, из-за которого он в течение, быть может, одного дня превратился в больного человека. И не только он. Все люди из тех, кто впоследствии столкнулся с тайной, стали страдать теми же симптомами: затруднением дыхания, угнетенным состоянием души, бесплодным, мучительным стремлением, равным по силе ностальгии, но питавшимся другим источником. Вероятно, болезнь эта была прилипчивой. Миазм. Зараза. Субстанция, причинявшая болезнь. Или все же это был яд?

Магдалена выслушала рассказ Николая о его встрече с Фальком без комментариев. Единственное, чему она явно удивилась, был тот живописный способ, каким Фальк выручил Николая, когда в трактир вошли Камецкий и Хагельганц. Но она приписала это ненависти, которую испытывал Фальк ко всему, что хотя бы отдаленно напоминало об Австрии.

— Он сделал это не ради тебя, а из самых низменных побуждений, это он виноват в несчастье, случившемся с Филиппом.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что это правда, именно Фальк впутал Филиппа в это дело.

— Насколько я слышал, все обстояло как раз наоборот, — возразил Николай. — Фальк утверждает, что Филипп был одержим тайными обществами.

Она отрицательно покачала головой.

— Фальк — опаснейший атеист. Он поворачивает все дела так, чтобы они выглядели в выгодном для него свете.

Этот упрек, как показалось Николаю, несколько странно звучал в ее устах.

— Но твой брат тоже был атеист.

— Филипп заблуждался. Это обстоятельство и использовал Фальк. Сам он был достаточно хитер, чтобы всегда оставаться на заднем плане. Его постоянно окружало множество молодых людей, которым он внушал опасные идеи.

— Какие именно идеи?

— Материализм и республиканские идеи. Господство денег и бюргеров.

Николай холодно посмотрел на нее.

— И что в этом плохого? Неужели ты думаешь, что лучше господство монахов и князей?

— Нет, они предали свой священный долг. Но я не понимаю, что мы выиграем, если их место займут бюргеры.

— Но кто еще может занять их место?

— Никто. Князья должны вспомнить, кто они и от кого произошли. Мы должны напомнить им об этом. Они преступили законы святости. Почти все они плохи. Но если они падут, то некому будет сдержать лавину.

Николай беспомощно посмотрел на нее. Как она все же наивна!

— Ты говоришь о святости князей?

— Я говорю о святости их долга.

— Я не верю, что ты говоришь серьезно, — жестко произнес он. — Да ты только посмотри на этих мелких тиранов милостью Божьей, которые угнетают нас и высасывают из нас соки. Настанет день, когда народ восстанет и сметет их прочь.

— Да, это, конечно, произойдет. И народ окажется в сто раз хуже самого наихудшего из всех князей, — ответила она и добавила: — Люди начнут пожирать друг друга как дикие звери, если их сделают свободными раньше, чем добрыми.

— Никогда, — запротестовал Николай. — Народ никогда не допустит такого деспотизма и такой несправедливости, от которых он сам страдал столько столетий. Граждане не забудут, каково жить, когда с тобой обращаются как со скотиной.

— Ты никогда не был на невольничьих рынках во Франции, — резко возразила она, — где грузят на корабли этих несчастных созданий из Африки для заморских колоний Франции? Там бы ты увидел истинное лицо буржуа, жуткую физиономию бессовестного купца. В Париже он жалуется на отсутствие гражданских прав лично для себя, но уже в ЛаРошели он не желает ничего о них знать. Нет, напротив, он попирает ногами эти права, поскольку это может принести ему прибыль. Посмотри, что творится в английских колониях. Господин Джефферсон пишет декларацию прав человека, но при этом сам держит рабов. Бюргеры поднимаются против князей не потому что хотят сделать из них людей, нет, они хотят сделать из бюргеров князей. Но бюргеру ничто не свято. Он знает только торговлю и доход. И ты увидишь, как только ему позволят это сделать, буржуа повергнет мир в такое отвратительное рабство, какое не снилось даже самому подлому из князей. Ибо бюргеров так же много, как саранчи египетской. И не забудь: у этих людей нет совести. Они не видят святого. Они совершенно слепы к нему. Они ненавидят святость, ибо ее нельзя обменять на деньги. Посмотри, посмотри же туда, где они уже захватили первые ступени власти. И кто пользуется плодами этой якобы борьбы за свободу? Кто оплачивает цену их свободы? Их превращенные в скотов рабы. Их бесправные жены. Угнетенные жители их колоний.

Николай хотел было возразить, но обезоруживающий выпад Магдалены не оставил ему никакой возможности для возражения.

— Фальк очень хорошо почувствовал, что Филипп в глубине души обладал тем, о чем люди, подобные Фальку, не имеют ни малейшего представления. С другой стороны, Филипп разглядел это в Максимилиане. Святое. И даже оставив общество Евы, мой брат доподлинно чувствовал, что решение не может лежать там, где искали его Фальк и иже с ним. Он чувствовал, что его тянет к Максимилиану. Но он был введен в заблуждение Фальком, лихтбрингерами и их идеями. Он больше не видел ту единственную дверь, войдя в которую, только и можно отыскать ответ.

— И где же находится эта дверь? — насмешливо спросил Николай.

— В святости. В покорности и молчании. В милости. В Боге.

— В молчании. Перед войной и голодом? — спросил он зло. — Покорность и смирение перед деспотизмом и несправедливостью?

— Это и есть тот словесный туман, каким они заманивают вас.

—Кто?

— Фальк и люди его склада. Лихтбрингеры. Они полагают, что человек может понять истину, голосуя за нее. Но и бюргеры будут вести войны — войны намного более жестокие, чем это можем представить ты и я. Бюргер принесет голод и тиранию в самый удаленный и заброшенный уголок мира, если не будет хотя бы крошечного основания этого не делать.

— Естественно, такие основания есть.

— Вот как? И какие же это основания?

— Такт и уважение, — уверенно ответил Николай.

— Это очень слабые основания, — возразила Магдалена. — Почему я вообще должна кого-то уважать, если не верю, что он хотя бы отчасти причастен к святому? Я сильнее. Я могу его убить. Это принесет мне победу и выигрыш. Так почему бы мне это не сделать?

— Потому что ты не хочешь, чтобы и тебя убили. Ты отрекаешься от своей свободы убивать во имя того, чтобы не быть убитой самой.

— Я поступаю так из страха, — сказала Магдалена.

— Нет. Ты поступаешь так из разума.

— Это одно и то же. В любом случае я поступаю так не из сознательного понимания, и не из доверия, и не из почтения к святому.

— Этого я не понимаю, — резко произнес Николай.

— Конечно, нет, — так же резко сказала она. — Весь разум происходит из страха. Страха перед смертью. До того, как человек попадает в лапы лихтбрингеров, он ничего не знает о смерти. После этого его охватывает страх, ужасный страх. Бог милосерден и из милосердия дал человеку чувство, с помощью коего он смог найти способ научиться переносить свой страх. Он дал человеку возможность познать святое, чем утешил его и научил преодолевать боязнь. Но лихтбрингер не знал покоя. Он соблазнил человека тем, что сможет избавить его от страха и сделать властелином мира. Он лживо уверил человека и в том, что тот сможет преодолеть даже первопричину страха — разум. При этом только наш страх есть знак того, что мы не покинуты. И истинное наименование этого страха есть благоговение. Но лихтбрингеры ненавидят благоговение, ибо оно мешает их махинациям. Они хотят все обменять и менять одно на другое. Но святое нельзя купить, продать или обменять. Оно имеет непреходящую, бесконечную ценность. Но эта ценность не подлежит обмену. Оно имеет ценность, но не имеет продажной цены.

Николай смиренно отвел глаза. Она, должно быть, до сих пор живет странными понятиями и убеждениями своей секты. Мир велик. Он, со своей стороны, не имеет ничего общего со всеми этими делами. Он врач. Отведенные ему немногие годы жизни он хотел потратить на то, чтобы исследовать связи природы. Он хотел знать, от какой болезни умерли Максимилиан Альдорф и члены его семьи и как скрыться от преследования ди Тасси. И это все. Ему были противны в равной степени все религии и прежде всего чума католического монашества. Какие могли быть основания откармливать за общественный счет праздных и опостылевших миру людей? Что они делают, за исключением того, что в своих бесформенных сутанах странствуют по миру, заполняют церкви своим бессмысленным бормотанием и рассеянно отсчитывают на четках количество своих молитв Богу?

Но все же одновременно он чувствовал, что был не вполне справедлив к Магдалене. Все это было ненавистно и ей.

Как она назвала церковь? Каменный дом пожирателей идолов. Празднество Ганса-Колбасника. Жрецы Ваала и слуги чрева. Он наблюдал за ней и пытался понять ее странные взгляды, привести их для себя в какую-то разумную систему. Она часами сидела напротив него в карете, но он не мог избавиться от впечатления, что в действительности она пребывает где-то далеко, в другом месте. Она сидела с закрытыми глазами, но не спала. Взгляд ее почти всегда был обращен в себя. Что-то в ней неудержимо притягивало его. Он силился ее понять, но не знал как. Его обескураживало то, что они были так близки, но она продолжала относиться к нему с недоверием, осторожностью и, пожалуй, даже отчужденно. Означало ли это, что они не были мужчиной и женщиной, созданными друг для друга? Он чувствовал себя уязвленным от такого отчуждения, от ее сопротивления. И при этом он вообще не понимал, в чем причина такого отчуждения и сопротивления, отталкивания. Она его не любит? Имела ли она право сначала так его очаровать, а потом снова оттолкнуть?

11

Между тем превратностей путешествия отнюдь не стало меньше. На пятый день почтальон целых два раза сбивался с пути, так что пассажиры были вынуждены нанять в одной деревне проводника с фонарем. Когда вечером они наконец снова двинулись в путь, уже стемнело и еше вдобавок сгустился туман. Они ехали едва ли час, когда проводник сам заблудился. Проблуждав по лесу взад и вперед, они к пяти часам утра выбрались к следующей почтовой станции. После завтрака было решено воспользоваться ясным светом дня и тотчас трогаться в дорогу, однако за первым же холмом, на совершенно ужасающем участке дороги, у кареты сломалась ось. Почтальон ругался и клял все на свете, пока усталые, измотанные пассажиры, едва не по щиколотку в грязи, брели к только что оставленной ими почтовой станций, где им пришлось ждать, когда нашли запасную ось и заменили ее. Все это заняло еще добрых полдня.

Во время ожидания Николай разговорился с одним купцом из Кенигсберга, который ехал в Берлин и из-за непогоды уже второй день сидел на постоялом дворе. Причем большую часть этого времени он провел в отхожем месте. Николай посоветовал ему заказать у хозяина ячменный слизистый суп и, кроме того, порекомендовал пить только чай, чтобы успокоить кишечник.

Купец поблагодарил его и живо обрисовал Николаю цель его путешествия. Опустошительный пожар 1764 года причинил городу громадный ущерб, от которого он до сих пор по-настоящему не оправился. Прежде всего надо будет посетить Кнейпгоф. Из трех городов, от слияния которых возник Кенигсберг, Кнейпгоф самый красивый, стоит он на живописном острове, образованном водами Приголи, которая его обтекает со всех сторон. Альтштадт и Лебенихт менее интересны. Главная улица в Кнейпгофе — Ланггассе, а в Альтштадте ему следует посетить Шлоссберг и Французскую улицу. Потом купец спросил Николая, к какому роду путешественников тот относится, так как если не считать таких же, как он, купцов, то совершенно очевидно, что к уже известным трем видам прибавился в последнее время и четвертый, к коему Николай скорее всего и принадлежит, не правда ли?

— Вот как? — изумленно спросил Николай. — И что же это за вид?

— Я много лет путешествую по этой дороге, — начал отвечать купец, — и снова и снова встречаю уставших от цивилизации одиночек, которых тянет в Альпы, людей, интересующихся экономическим прогрессом и едущих поэтому в Англию, или политических безумцев, направляющихся во Францию. Но теперь многие едут в Кенигсберг, поэтому-то я и спрашиваю вас, зачем едете туда вы.

— Это семейные дела, — ответил Николай, чтобы избежать дальнейших расспросов и объяснений.

— Ах да, это, конечно, основательная причина. А я уже испытал искушение назвать вам новую категорию путешественников.

— И что же это за категория? — снова спросил Николай.

— Я даже не знаю, как их назвать. Может быть, паломниками, хотя они не кажутся религиозными. Прежде всего это студенты, как правило, довольно оборванные, хотя встречаются и сыновья знатных фамилий. Они стекаются сюда со всех сторон и проводят несколько месяцев в городе, чтобы послушать курс одного профессора, который на протяжении вот уже нескольких лет не написал ни одной книги. Да, кстати, ему уже пятьдесят семь лет, и он уже свершил дело своей жизни, иначе он не смог бы столь сильно притягивать к себе юные души.

— И как зовут этого человека?

— Вероятно, его имя вам неизвестно. Или, быть может, вы интересуетесь метафизикой?

— Нет, не интересуюсь.

— Его зовут Иммануил Кант.

Николай пожал плечами.

— Нет, я никогда не слышал о нем. Но почему весь мир тянется к нему?

— Ну, естественно, не весь мир. К нему едут совершенно особые люди.

— Вы знакомы с этим господином?

— Несколько лет назад я имел честь присутствовать на обеде у графа Кайзерлинга. Там был и господин профессор Кант. Он отличается даром живого общения и обладает изящными манерами поведения. Глядя на него, трудно предположить, что в нем скрывается глубокий исследовательский дух, который ему приписывают. Говорят, что в Кенигсберге у него множество последователей, и он — главная причина того, что там собираются в таком множестве метафизики со всего света. Так как он возбудил во мне немалую симпатию, то при первой же возможности я даже посетил одну из его лекций. Он читал курс, который встретил горячий прием и имел конечной целью преподать слушателям верное понимание о людях и их поступках. Поскольку я жалкий дилетант, то, естественно, не все понял. Но свои лекции он оживляет историями и анекдотами всех земель и народов, что очень нравится слушателям. Это очень всем нравится, и тем большее огорчение вызывает у них то, что он не хочет больше ничего писать. Он постоянно обещает выпустить в скором времени небольшой том, но этим все и ограничивается.

— И вы говорите, что студенты съезжаются сюда отовсюду?

Купец ответил энергичным утверждением.

— Могу вам сказать, что я езжу по этой дороге уже одиннадцать лет и мог бы составить целую библиотеку из тех разговоров, которые ведутся в каретах об этом профессоре Канте. Удивительнейшие, впрочем, разговоры, так как нет никакого единодушия в оценке того, что, собственно, представляет собой учение господина Канта. Это учение имеет особенное свойство волновать души, хотя в конечном итоге оно, естественно, апеллирует к разуму. Правда, мне кажется, что ему самому не вполне пока ясны его рассуждения, иначе он бы уже давно записал их.

— И кто же его студенты? — спросил Николай.

— В большинстве своем это полуголодные пасторские сыновья с воспаленными от постоянного чтения глазами, которые пускаются сюда в дальний путь из Лейпцига или Берлина. Но немало видел я также богатых и благородных господ, коих влечет в эту глухую часть мира любопытство. Вы случайно не принадлежите к этой категории?

— Нет, совершенно нет, — ответил Николай, изо всех сил стараясь скрыть свое возбуждение. — Благородные господа, говорите вы? Они едут в Кенигсберг учиться?

— О да, многие принцы из всех частей мира делают здесь остановку и посещают курс профессора Канта. Но преимущественно это молодые люди из бюргерского сословия, почему я ошибочно и причислил вас к этой категории. Надеюсь, вы простите мне это заблуждение.

Дальше начался разговор, полный банальных любезностей, однако мыслями своими Николай был уже далеко. Он сразу подумал о Максимилиане. В Лейпциге он слушал курс метафизики Зейдлица. Не потому ли отправился он в Кенигсберг? Для того, чтобы прослушать курс этого Канта? В любом случае это очень интересный намек. Однако чем больше Николай размышлял об этом предмете, тем тягостнее становилось у него на душе. Не было ли это путешествие полной бессмыслицей? У них нет никаких верных догадок относительно того, что мог делать в Кенигсберге Максимилиан. Стоило Николаю закрыть глаза и представить себе все те места, которые были связаны с замком Альдорф, как перед его мысленным взором тотчас возникала карта Германии, покрытая множеством пылающих точек, образовывавших крест, в точке пересечения которого располагался Альдорф. Но при чем здесь Кенигсберг? Он лежал на краю света, и единственным связующим звеном был Максимилиан, его пребывание здесь и начало его болезни.

Или это самый важный пункт? Именно этот, хотя он и выпал из общего рисунка?

Болезнь. Распад легкого. Не явилась ли эта болезнь из Кенигсберга? Не Максимилиан ли принес ее в Альдорф? Но этого не могло быть. Почему больше никто не заболел этой болезнью? До сих пор было только три жертвы, но и они умерли не от нее. Нет, они либо покончили с собой, либо были убиты. Или были еще жертвы, о которых никто ничего не знал? Не существовал ли в действительности яд, о котором упоминал в своем письме Максимилиан? Отравление, с которым никто не может справиться, отравление, вызываемое каким-то невидимым веществом, которое можно незаметно перевозить и в любой момент можно надежно спрятать. Действие его рассчитано так дьявольски точно, что проходит несколько месяцев до того, как оно начинает проявлять свои смертоносные свойства. И именно это особо подчеркнул в своем письме Максимилиан. Это замедленное действие было самым худшим, ибо человек, ничего не зная о своем отравлении, мог, не догадываясь об этом, разносить яд дальше. Но что это может быть за вещество? И каким образом оно через Максимилиана пришло из Кенигсберга в Альдорф?

Внезапно его осенила одна мысль. Письма Максимилиана! Это и был тот носитель, через который в Альдорф мог попасть яд. Могло ли так быть? Не было ли это главной тайной? Эта идея пришла ему в голову так внезапно, что он на мгновение забыл обо всем на свете. Последствия этого внезапного интуитивного озарения вызвали в его голове настоящий фейерверк. Нечто, что каждый может изготовить, незаметно перевезти и никто не может задержать. Не имеют ли под этим в виду мысль? Идею? Николая поразило словно громом. Ядовитая идея? Мысль, не знающая преград в своем стремительном распространении?

Он нервно провел рукой по лицу. Нет, это была совершеннейшая фантастика. Просто рассказ этого купца возбудил в его голове видения и образы едущих со всего света в Кенигсберг студентов. Это видение каким-то образом совместилось с картой ди Тасси, и поэтому он пришел к таким абсурдным выводам. Как назвал этот человек студентов? Полуголодные пасторские сыновья с воспаленными от непрестанного чтения глазами. То, что беспрерывное чтение может вызвать болезнь, известно давно. Но мысль, идея? Может ли идея внушить ностальгию и тем самым стать причиной абсцесса легкого? Нет, это совершенно ложная идея. Но мысль эта больше не оставляла Николая. Она запечатлелась в его душе, как… сладкий яд. Откуда он появился? Этого Николай не знал. И если мысль кажется ему безумной, то почему она его не оставляет? Может быть, с идеями дела обстоят точно так же, как со зверьками миазмами? Откуда они являются? Этого никто не знает. Но они появляются, за один день они распространяются всюду и заставляют целые империи рушиться… или созидаться. Могут ли идеи вторгаться в организм и изменять его свойства? Не были ли абсцесс и распад осадком, конденсатом идеи — идеи, которая захватила тело или душу? Не в этом ли заключается тайна Альдорфа? Не из-за этого ли начались нападения на почтовые кареты?

Чудесные видения преследовали Николая весь остаток пути. Он почти не разговаривал, глядя на безрадостный ландшафт. Магдалена тоже хранила молчание, и их взгляды лишь изредка встречались. Снаружи все казалось безжизненным и насквозь промерзшим. Земля была темно-бурой, небо — серым. Ускользающий горизонт стоял словно кулиса, уходящая в никуда, за скудный пейзаж, где на переднем плане временами возникали купы деревьев, сухие сучья которых чернели на ее фоне.

Все было однообразным и монотонным.

И вдруг все внезапно переменилось.

12

Они остановились в одной гостинице в Альтштадте. Николаю казалось, что он чувствует все свои кости, до того разбитым он себя ощущал. Он поклялся себе, что никогда больше не пустится в такое путешествие. Почему они не отправились на корабле? Во время одного падения кареты Магдалена вывернула себе шею и только теперь понемногу обрела снова возможность двигать головой. Так провели они первый день в своей комнате, впервые за десять дней им не приходилось болтаться из стороны в сторону или задыхаться в переполненной зале дешевого кабака, дыша невыносимой вонью.

Их первая прогулка по городу оказалась недолгой. Холод был настолько силен, что не прошло и часа, как они буквально бегством спаслись в гостинице и принялись отогреваться горячим чаем. У Николая возникло ощущение, что он попал в далекое прошлое. Как здесь одевались люди! На улице ему повстречались двое адвокатов. Они были одеты в черные сюртуки и маленькие плащи, с трудом сходившиеся на спине. Нижняя часть плаща была засунута в карман сюртука, такая мода прошла уже лет пятьдесят назад. С шляпами дело обстояло немногим лучше. Что же касается языка, то он вообще производил впечатление иностранного и не мог быть менее понятным. Хозяева гостиницы говорили между собой на диалекте, из которого он не понимал ни единого слова. Кроме того, повсюду стоял запах жженого солода, словно в этой части города им пользовались не только пивовары, но и простые горожане по собственной надобности варили солодовое пиво.

Но не только внешний мир казался ему чуждым. Что-то изменилось и в нем самом. Снова и снова доставал он карту ди Тасси и внимательно рассматривал ее. Он заново перечитал похищенные письма, сравнил приведенные в них названия населенных пунктов с отмеченными на карте, долго рассматривал рисунок вблизи и издали, менял ракурсы и становился все более молчаливым. Магдалена долго с удивлением смотрела на него и наконец спросила, что он делает, но Николай не ответил. Когда стемнело, они пошли в кофейню и поужинали.

— Что мы будем делать дальше? — спросила она его.

— Завтра я хочу посетить университет, послушать один курс, — ответил Николай.

— Какой курс?

— Хочу послушать лекцию господина профессора Канта.

— Кто это такой?

— Это один прославленный человек. Думаю, что Максимилиан приезжал сюда из-за него.

Она бросила на него изумленный взгляд.

— Ах вот как, но откуда ты о нем узнал?

— Пару дней назад я разговаривал с одним купцом, который часто ездит по дороге между Берлином и Кенигсбергом. Он сказал, что уже несколько лет, как по этой дороге устремился поток паломников-студентов всех состояний и сословий, которые хотят прослушать здесь курс метафизики. Быть может, именно поэтому сюда приезжал и Максимилиан. Он же изучал метафизику, помнишь? Об этом рассказал Фальк. Максимилиан слушал курс Зейдлица.

Магдалена черпала ложкой суп и печально смотрела перед собой.

— Что с тобой? — спросил он.

— Не знаю, — угрюмо ответила она. — Кажется, на меня так действует это место. Оно просто ужасно. Холодно и серо.

Я уже вообще не понимаю, зачем я сюда приехала. Мне не надо было слушать Филиппа. Я делаю в точности то же, что сделал бы он сам. Я потеряла себя.

Он внимательно посмотрел на ее красивые длинные волосы. У корней стал виден их естественный светлый цвет. Это погрузило его в воспоминания, и он подумал о том. что вообще она сделала, чтобы следовать по пятам за ди Тасси. Но что там произошло в действительности? Каждый раз она излагала другую версию событий. Она все время лгала ему. Пение в том доме в Заальфельде доказывало, что и она принадлежала к тем людям. Она всегда что-то от него утаивала. Видела ли она то преступление в лесу?

— Почему ты мне все время лжешь? — спросил он вдруг. Она не ответила.

— Почему ты наконец не скажешь мне правду? Ты же знаешь, кто убил Зеллинга? Ты наблюдала это.

Она медленно покачала головой.

— Я видела, как Зеллинг ехал верхом от замка. Вскоре за ним последовал Циннлехнер. У меня не было коня, поэтому я пошла за ними пешком. На снегу следы были видны очень отчетливо. Когда я вышла на поляну…

Она замолчала, но потом продолжила:

— …там были три человека. Но они меня не заметили. Зеллинг уже неподвижно лежал на земле, а на нем сидел обнаженный человек. Я никогда не забуду эту картину. Он был с ног до головы залит кровью. Лицо, волосы, руки — все было покрыто кровью.

— И это был Циннлехнер?

— Да, оба его спутника стояли возле лошадей, а Зеллинг лежал на земле. Он был, конечно, уже мертв. Циннлехнер сидел на нем и… вырезал его лицо. Когда Циннлехнер поднялся, он что-то держал в руке. Тогда я подумала, что это какая-то окровавленная тряпка. Я бы никогда не подумала, что человек способен на такое. Потом он пересек поляну, подошел к тому дереву и воткнул в него нож, а после этого стал отмываться снегом.

— И что было потом? — спросил Николай.

— Мне стало страшно. Я буквально вжалась в землю и молила Бога, чтобы они не обнаружили меня. Я не отваживалась поднять глаза. Однажды я все-таки посмотрела на них и снова увидела Циннлехнера. Он был уже одет и шнуровал свои гамаши. Потом он что-то приказал одному из своих сообщников, тот подошел к мертвецу и… отрубил ему руки.

— Но… но зачем?

— Этого я не знаю. Он взял руки… и спрятал их.

— И ты все это видела?

— Да.

— А потом они уехали?

— Да.

— А ты? Что стала делать ты?

— Я вышла на поляну и захотела посмотреть, что там лежит. Но когда я приблизилась к телу на пару шагов, то не смогла двинуться дальше. Вид мертвеца был так ужасен… и ведь я была знакома с Зеллингом. Я увидела культи отрубленных рук, огромную рану на том месте, где было лицо. Я словно оцепенела и не помню, сколько времени я так простояла. Потом я подошла к дереву, но когда увидела, что к нему приколото, то мне захотелось только одного — бежать. Но я не смогла. Я спряталась в лесу, не способная что-либо делать. В какой-то момент я услышала топот копыт. Я увидела, что через лес едут двое людей ди Тасси. Мой брат был прав, подумала я. Максимилиан и его отец привели в движение какое-то страшный замысел. У меня была только одна возможность не потерять след.

— Ди Тасси?

— Да, советник юстиции преследовал их, и таким образом я могла тоже приблизиться к ним.

— И именно поэтому ты разыграла перед нами тот спектакль?

Она кивнула.

— Но почему ты не рассказала ди Тасси, как все это произошло?

Она не ответила.

— Почему, Магдалена, почему?

— Потому что я не доверяю ему. И поскольку у него нет разума, он не смог бы понять правду.

— А мне? Мне ты доверяешь?

Она промолчала, устремив неподвижный взор в тарелку.

— Ты думаешь, что я тоже этого не пойму?

Она устало подняла голову и посмотрела на него. Но ничего не ответила.

— Магдалена, — заговорил он наконец, — здесь, в этом городе, произошло нечто, что привело в движение все эти вещи, и я должен их открыть. Мне нужна твоя помощь. Ты должна наконец сказать мне, что ты обо всем этом знаешь. Ты должна поверить мне.

Она поиграла ложкой, но не стала есть. Он схватил ее за руку.

— Ты же рассказала мне не все?.. Есть еще что-то, о чем я не знаю?..

Она ничего не ответила и отвела взгляд. Несколько мгновений оба молчали. Но Николай продолжал держать ее за руку, которую она не отнимала.

— Мы оба… — зашептал он, — …я хочу сказать… нежность между нами… зачем ты?.. — спросил он потом. — Зачем?

— Потому что… — Она уставилась в пол. — Потому что ты спас мне жизнь. Ты защитил меня от ди Тасси. Но ты упорствуешь… ты так далек… ты не понимаешь… мы не можем быть вместе. Николай, этого не будет.

— Почему не будет? — мягко запротестовал он.

Она отняла руку и убрала волосы со лба. Потом смущенно улыбнулась.

— Ничего не будет, даже если бы я этого хотела.

— Но, значит, ты хочешь? Ну хотя бы немного?

Теперь она покраснела. Совсем немного, но Николай почувствовал, что за всеми ее убеждениями скрывается совершенно другая Магдалена, очаровательная молодая женщина, которой он по крайней мере хотя бы немного, но нравится

— Пойдем, — сказала она. — Здесь так ужасно.

Они пошли по улицам, оба погруженные в свои мысли. Николай обнял ее за плечи, и хотя она не ответила на жест, он все же чувствовал, что его близость приятна ей.

Было холоднее, чем вчера. Все, кто попадался им навстречу, были закутаны с головы до ног и, низко опустив голову, прятались от пронизывающего ледяного ветра. Было всего восемь часов, когда они пришли в гостиницу, но и там уже все спали. Они поднялись по скрипучей лестнице в свою комнату и заперли за собой дверь. Магдалена так замерзла, что осталась сидеть в шубе и шапке, пока Николай зажигал и ставил на стол огарок свечи, чтобы при свете найти кровати. Но когда он обернулся и в теплом свете свечи увидел ее лицо под вязаной шерстяной шапочкой, то понял, что не сможет иначе. Он подошел к Магдалене и поцеловал ее. Сначала она не отреагировала, потом медленно покачала головой. Он снова поцеловал и крепко обнял ее.

— Николай… — прошептала она.

Он не ответил. Вместо этого он провел рукой под ее кофтой и обхватил ее стройное тело, которое затрепетало в его объятии. Она подняла голову. Он смотрел на нее сверху вниз. Потом их губы слились в долгом поцелуе.

— Ничего не будет… — снова прошептала она.

Потом она ничего не говорила — ни тогда, когда его правая рука ласкала ее спину, ни тогда, когда его левая рука расстегнула последние пуговицы шубки и сбросила ее с плеч на пол. Он расстегнул ее вязаную кофточку, потом стянул с ее плеч рубашку, опустился на колени и погрузил лицо между ее грудями. Наконец он почувствовал, как ее рука гладит его по волосам, и сказал себе, что был бы готов сто раз вытерпеть дорогу до Кенигсберга, если бы каждый раз в ее конце его ждали объятия этой женщины. Он вдыхал аромат ее тела и ласкал его. Он никогда больше не отпустит ее, никогда. Тем временем она тоже опустилась на колени и нашла своими губами его губы. Одновременно она начала снимать с него панталоны и ласкала его такими же прикосновениями, как тогда, в пристройке. Она снова начала произносить молитву. Но была ли это действительно молитва? Нет, для него это сейчас была настоящая поэзия. Она снова говорила о духовных потоках, которые текут через их тела, говорила о разделенных душах, которые ищут свой путь в безбрежном море и там сливаются друг с другом.

Когда они позже лежали рядом под одеялом, он спросил ее, откуда эти слова. Она ответила, что это медитация мадам де Гийон, французского мистика, которая переняла свое учение у убитого римскими сатанистами Мигеля Молиноса и принесла его во Францию.

— И о чем это учение?

— Оно учит, что истинная молитва должна быть безмолвной.

— И за это его преследовали?

— Он проповедовал, что Бог не вне нас, а в нас.

— И это все?

— Да, его преследовали, в 1685 году арестовали, а два года спустя осудили. В наказание его замуровали в монастырской келье живым. Он умер в 1696 году.

У Николая расширились глаза.

— Десять лет прожить замурованным в монастырской келье? Должно быть, он действительно совершил что-то плохое.

— Да. Он настаивал на безмолвной молитве. Такая молитва ненавистна церкви. Человек не должен лично общаться с Богом, но только через латинскую болтовню Гансов-Колбасников и поглощение идолов.

— Но почему он так упорствовал с молчаливой молитвой?

— Для того, чтобы слышать Бога, требуется тройное молчание.

— И что это значит? — спросил он.

Она приложила палец к его губам и сказала:

— Первое молчание — это молчание слова. Оно делает тебя скромным.

Николай поцеловал кончик ее пальца.

— А второе?

Она тихо рассмеялась. Легонько провела пальцем по его щеке, по шее, по груди, все ниже и ниже, до самого лона.

— Второе молчание, — шепотом произнесла она, — это молчание вожделения.

Он закрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновением. Но она тотчас убрала свою руку и строго произнесла:

— Тебе еще предстоит очень далекий путь.

Он открыл глаза и ласково провел рукой по ее волосам.

— А третье? В чем заключается третье молчание?

— Это самое сокровенное и самое важное из всех молчаний. Оно касается места, где все начинается и все заканчивается. Молчание слова совершенно. Молчание вожделения совершеннее. Но третье молчание самое совершенное, ибо только оно может все исцелить.

— И, — спросил Николай, — в чем же заключается это молчание?

Она снова скользнула рукой по его телу и на мгновение задержала ее на его сердце. Он вопрошающе посмотрел на нее и хотел что-то сказать, но она в ответ покачала головой. Она провела ладонью по его плечам, по щеке, по бровям, по ушам, и наконец ее ладонь остановилась на его темени.

— Это молчание мысли, — сказала она.

Николай, ничего не понимая, поглядел на Магдалену.

— Потому что это самое опасное, что есть в нас.

— Но и самое чудесное, — возразил он.

— Да. Но чтобы познать истинную природу мысли, ты должен сначала пройти сквозь нее. Ты должен увидеть ее в свете благодати, но не в свете разума.

— Как это?

— Это учение Молиноса. Ты должен научиться видеть ее сущность, ее оборотную сторону, если хочешь. Именно ту ее часть, которую видит только Бог, ее молчащую, немую сторону. Как иначе сможешь ты решить что-то относительно мысли?

Николай задумался.

— Тем, что высказываю ее. Тем, что делюсь ею с другими людьми, выпускаю ее в мир?

Глаза ее застыли от ужаса. Она отдернула руку от его головы и села.

— В мир? — ошеломленно вскричала она. — Но знаешь ли ты, что может она в нем натворить?

Николай вскинул руки в умиротворяющем жесте.

— Нет, этого я не могу знать наперед, — сказал он. — Но человек не может проверить мысли и идеи через них самих. Надо воплотить их в действительность, тогда только можно судить о них, каковы они. Их нельзя контролировать. Они просто приходят нам на ум. Они вдруг появляются, и все.

Она энергично затрясла головой.

— Все идеи от Бога, — сказала она.

— Даже плохие?

— Мысли не могут быть ни хорошими, ни плохими. Хорошими или плохими могут быть решения.

Николай наморщил лоб.

— Что за решения?

— Решения о том, какой род мира мы хотим иметь.

— Но есть еще верные и неверные мысли?

— Нет, есть только мысли. Различные мысли порождают различные миры, в которых и существуют истины, порожденные мыслями. Есть одна абсолютная истина, но она существует в Боге. Для человека она недоступна.

— Значит, совершенно безразлично, какие мысли я для себя избираю?

— Нет, потому что они порождают разные миры. Некоторые из них близки Богу, но некоторые очень далеки от него.

— Но как я могу отличить первое от второго?

— Молитвой. Молчанием. Ты должен пройти сквозь мысль. Другого пути нет. Вот почему так важно тщательно выдержать в молчании все мысли, прежде чем выпустить их в мир.

— И как долго надо молчать?

— Это зависит от мысли. Один год. Десять лет. Триста лет. О некоторых мыслях надо молчать вечно. Они никогда не должны появиться в мире.

— Магдалена, — возразил Николай. — Должен ли я десять лет молчать об идее, с помощью которой я, возможно, смог бы исцелять какую-нибудь болезнь?

— Ты вообще не можешь исцелять болезни. Это может только Бог.

— Хорошо, согласен. Но, возможно, я смог бы помочь в этом Богу. Может быть, это именно Бог послал мне мысль о том, что растение, на которое я не обращал внимания, может вылечить какую-нибудь болезнь. Должен ли я ждать десять лет, прежде чем выпустить на волю эту идею?

— Нет, это вообще не мысль, это открытие. Ты все перепутал. Кто говорит о времени? Время ничего не значит. В счет идет только молчаливая сторона твоей мысли. Только после того, как ты достиг уверенности в том, что ты увидел оборотную сторону мысли, можешь ты заговорить. До этого — нет.

— Но если я услышу суждения других людей о моей мысли, то смогу скорее удостовериться в том, является она верной или нет, не так ли?

— Зачем?

— Чтобы совместно проверить правильность мысли и доказать ее.

— Доказать? Никто не может проверить и испытать мысль. Можно только молитвой приблизиться к ее природе и принять решение на ее счет. Все возможно. Все мыслимо. Бог бесконечен. Если он пожелает, то может ниспослать нам мысли, которые позволят нам летать по воздуху и дышать под водой. Он может заманить нас в мир, где нет королей или где крестьяне повелевают королями. Он может подарить нам идеи, с помощью которых мы будем жить сто пятьдесят лет, не страдая ни от голода, ни от холода. Но вопрос всегда остается одним и тем же. Что бы это был за мир? И каких миров не стало бы благодаря этому? Приблизимся мы к Богу или нет? Все остальное не важно.

Николай на мгновение замолк. Все в нем восстало против ее слов. Она была не права. Он знал, что она не права. Но в этот момент в нем проснулась совершенно иная мысль. Одна сказанная ею фраза распахнула дверь в его сознании.

Есть некоторые мысли, которые не смеют являться в мир!

13

Лекция начнется в семь часов. Николай уже многое успел узнать о знаменитом профессоре. Он вставал очень рано и имел обыкновение читать лекцию на рассвете, с семи до девяти часов утра. Николай без труда отыскал нужную аудиторию. Между тем начали собираться и другие слушатели. Увидев их, Николай против воли сразу вспомнил описание, услышанное от кенигсбергского купца. Здесь действительно можно было увидеть несколько оборванных студентов. Впрочем, в основном среди публики преобладали благородные господа и зрелые мужчины из мещанского сословия.

У дверей аудитории стоял педель, который контролировал, является ли слушатель штатным студентом, оплатившим курс заранее, или это освобожденный от уплаты стипендиат, или такой посетитель, как Николай, который должен был оплатить свое присутствие на лекции звонкой монетой.

Аудитория представляла собой скромное, лишенное пышного убранства помещение. Внутри сидели в ожидании не более тридцати человек. Некоторые разговаривали между собой, правда, в несколько принужденной манере, словно даже ожидание пока не явившегося ученого требовало уважительной тишины. Николай сел в предпоследнем ряду. Отчасти потому, что не хотел показаться слишком назойливым, так как был на этой лекции всего лишь сторонним наблюдателем, праздным зрителем. С другой стороны, сидя в задних рядах, он мог лучше наблюдать слушателей. Вскоре он заметил одного студента в первом ряду. Молодой человек был довольно красив и одет по последней моде непризнанных гениев. Рубашка была расстегнута, обнажая совершенно скандальным образом шею и грудь. Светлые волосы дерзкими прядями свисали на лоб и затылок. Николай спросил себя, как отреагирует господин профессор на столь вольный вид начинающего гения. Но юный, мечтательный фанатик, кажется, не собирался устраивать скандала и принадлежал к постоянным слушателям.

Николаю пришлось прервать свои наблюдения публики, так как внезапно по залу прошло какое-то движение и ропот, некоторые слушатели, замешкавшиеся в дверях, поспешили занять места, и среди этих торопливо бежавших людей Николай вначале увидел мелькнувший среди них образцово напудренный парик, а потом и голову его обладателя. С седьмым ударом часов профессор Кант занял свое место за низкой кафедрой, скользнул живыми голубыми глазами по рядам публики, неодобрительно поморщился, заметив в первом ряду юного гения, и начал лекцию.

Николай мало что понимал, так как лектор говорил довольно тихо и в первый момент его вообще было почти не слышно. Голос профессора заглушало ерзанье, кашель, скрип переставляемых по полу сумок и звуки разрываемой бумаги. Но за это время Николай успел со своего места хорошо рассмотреть философа.

Тело и сложение этого человека вряд ли позволят ему дожить до глубокой старости. Сложение было слабым и не свидетельствовало о большой выносливости. Николаю показалось, что природа, создавая этого человека, больше всего позаботилась о духовной его части, обратив мало внимания на все остальное. Ростом он был не более пяти футов. В отношении к остальному телу голова казалась слишком крупной. Грудь была плоской и даже, пожалуй, несколько впалой, правое плечо было развернуто назад. На скелете было так мало плоти, что одежду можно было поддерживать на нем лишь искусственными средствами. Во всяком случае, можно было без труда просунуть два пальца между каймой панталон и желтыми чулками. Но лицо было весьма приятным. Цвет его отличался свежестью. На щеках даже играл здоровый румянец. Но самое сильное впечатление производили его светлые голубые глаза, которые то испытующе, то с дружелюбной улыбкой задерживались на лицах сидевших в зале слушателей, а потом снова скользили по аудитории. Постепенно Николаю удалось как-то прислушаться, чтобы следить за лекцией. Разумеется, он ожидал, что ему подадут глубокомысленные и многословные заумные рассуждения о потусторонних вещах, но он ошибся и получил нечто несравненно лучшее. Речь в лекции шла вовсе не о метафизике, а об учебно-воспитательном заведении, основанном несколько лет назад в Дессау неким господином Базедовом. Положенные в основание этой системы совершенно новые педагогические начала послужили поводом для господина Канта поговорить об основополагающих законах воспитания и морали.

Очевидно, вчера, в конце предыдущей лекции, один из слушателей задал вопрос о том, как можно привести постыдные соблазны вожделения, коим, в первую очередь, подвергаются молодые люди, в гармонию с моралью и нравственностью при помощи разума, примененного к воспитанию. Профессор обдумал этот вопрос и высказал по этому поводу свои мысли, которые произвели на Николая немалое впечатление.

Вначале ученый повторил вопрос, так как на вопрос, сказал он, только тогда можно правильно ответить, если он правильно поставлен. При этом вожделение является смутным понятием. Скорее надо ставить вопрос о моральной сделке и сформулировать его следующим образом: как может разумно, а значит, пристойным образом, производиться взаимное использование половых орудий человека. Ответу на этот вопрос, как сказал он, следует предпослать ход мыслей, которые с необходимостью могут привести к должному умозаключению. Затем он постулировал следующее положение: для того, чтобы пристойно, а следовательно, разумно применять половые органы, речь может идти — во-первых — только о брачном договоре, а во-вторых — и следует особо это подчеркнуть, — этот договор, не являясь произвольным, напротив, устанавливается законом человечества как необходимый.

У Николая не создалось впечатления, что это утверждение нуждается в каких-то новых доказательствах, поскольку точно такого же взгляда придерживалась и церковь. Но ему было любопытно, какое заключение выведет из этого ученый. В зале воцарилась напряженная тишина, когда профессор начал излагать свои рассуждения.

— Естественное использование, — так начал Кант, — каковое производит представитель одного пола с половыми органами другого человека — представителя пола противоположного, — есть потребление, которому отдается часть этого другого. В этом акте человек превращает себя в вещь.

В этом месте профессор, к сожалению, не сделал паузы, отчего Николай имел возможность лишь обескураженно поморгать глазами.

— Это, — продолжал между тем профессор, — противоречит всеобщему праву человечества на собственную личность. Поэтому такое возможно лишь при соблюдении одного-единственного условия. А именно: если данная личность приобретается другой личностью как неодушевленный предмет, то первая, в противовес, приобретает вторую личность в такое же пользование. Таким способом она получает назад себя самое и восстанавливает себя как человеческую личность.

После того, как Николай преодолел первое потрясение, поняв, что стал вещью в руках Магдалены, он испытал некоторое облегчение, услышав второй вывод. Итак, люди позволяют превращать себя в совершеннейших рабов, но те, кому они отдаются в рабство, равным образом поступают так же с самими собой. Но у него не было времени на долгие размышления, так как ученый продолжал развивать свою мысль.

— Но такое использование одного члена человека равнозначно использованию всей личности, ибо человек представляет собой абсолютное, неделимое единство. Отсюда мы заключаем, что передача и взятие половых органов в употребление другого не только единственно допустимо, но и единственно возможно только в условиях брака.

Теперь профессор сделал короткую паузу и дружелюбно оглядел аудиторию. Некоторые слушатели старательно записывали. Некоторые стыдливо смотрели в пол, так как им тема — рассуждения на темы морали — казалась слишком скользкой и непристойной. Другие, казалось, были заняты тем, что обдумывали остроумный анализ. Николай не привык к подобным лекциям и утешал себя тем, что, возможно, сумел понять самое важное. Можно покоряться только покоренному, и такое утверждение он вполне мог понять и осмыслить.

На этом профессор закончил свои рассуждения, заключив: — То, что это личное право является также вещным, зиждется на том, что если один из супругов покидает другого или отдает себя во владение иного лица, то этот другой супруг в любое время и непременно, как если бы речь шла о вещи, вправе потребовать возвращения своей собственности в свое владение.

Эти слова произвели большое впечатление на Николая. Как можно из ничего, изящным способом, с помощью простых логических мыслительных шагов разумно обосновать запрет церкви на супружескую измену. При всем том Николай не мог преодолеть неприятного чувства от того, что для этого пришлось сделать из человека неодушевленный предмет.

После этой увертюры началась собственно лекция. Профессор говорил совершенно свободно, без всякого украшательства и риторических ухищрений, которые уводили бы слушателя от ясного непосредственного понимания. Живыми красками профессор описал филантропическое заведение в Дессау как соразмерное природе и всем гражданским целям образовательное учреждение, каковое каждому другу человечества должно представляться желанным новшеством. Лекция была занимательной и наглядной, приправленной умными наблюдениями и анекдотами, с помощью которых новая школа, так сказать, запечатлелась в представлении слушателей. Ровно без четверти девять, ответив на несколько вопросов, заданных слушателями, и дружелюбно поблагодарив аудиторию за внимание, господин профессор Кант покинул лекционный зал.

Слушатели начали подниматься со своих мест. Николай остался сидеть. Взгляд его снова упал на юного гения, который продолжал что-то прилежно писать, хотя лекция уже давно кончилась. Но в этот момент произошло нечто из ряда вон выходящее. Внимание Николая вдруг привлек слушатель, который сидел позади молодого студента. Этот человек, как и другие слушатели, встал, когда господин профессор вышел из аудитории. Но вместо того, чтобы оглядеться в поисках выхода, он остался стоять и, казалось, старался украдкой подсмотреть, что пишет юный гений в своей тетради. Разумеется, он делал это не случайно, но хотя и сам Николай был в равной степени заинтригован поведением молодого человека, все его внимание было теперь приковано только и исключительно к этому новому наблюдателю.

Через несколько мгновений человек обернулся. Тело Николая отреагировало намного быстрее, чем разум. Сердце его сжалось и на какой-то момент замерло и остановилось. Потом его обдало жаром. Этот жар появился в затылке и словно расплавленный воск полился вдоль спины. В его голове не успел сформироваться вопрос, но тело уже собралось в кулак. Он смотрел в пол, которого в данный момент не чувствовал под ногами. Углом глаза он наблюдал за человеком, который прошел мимо него на расстоянии не больше трех шагов. Дух! Призрак! Но он был слишком реален, чтобы проходить сквозь стены. Человек прошел мимо Николая к дверям лекционного зала.

Рёшлауб с трудом сохранял внешнее самообладание. Гений продолжал что-то писать. Но это больше не интересовало Николая. Постепенно разум вернулся к нему, но встать Николай был пока не в состоянии. Он видел это лицо очень малое время, не больше бесконечно краткого мига. Разум сопротивлялся, не желая узнавать его, но потные ладони не оставляли места сомнению. Может быть, он просто сошел с ума? Сделав несколько шагов, Николай оказался у двери. Это было что-то нереальное. Но он видел их ясно и отчетливо — они стояли в сторонке и о чем-то говорили. Их было трое. Двое мужчин, которых Николай не знал и которых не было на лекции. И призрак, восставший из мертвых. Камергер Зеллинг!

14

Он не спускал с них глаз. Он, естественно, не мог слышать, о чем они говорили. Но могли ли быть хоть малейшие сомнения в том, что они должны были искать в Кенигсберге? Пока он на почтительном расстоянии шел за ними по улицам, все вдруг выстроилось в четкую логическую последовательность. Перед его мысленным взором, стремительно мелькая, сменяли друг друга жуткие картины. Вот почему убийца был голым! Вот к чему было вырезанное лицо и отрубленные руки!

Не Циннлехнер Зеллинга, а наоборот, Зеллинг убил Циннлехнера. Николай очень хорошо помнил ту ночь, когда они вместе с Циннлехнером обследовали тело умершего графа. Аптекарь, должно быть, знал, что против Альдорфа плетут заговор. Но он не знал оснований этого заговора. Именно поэтому он горел таким желанием выяснить причину смерти Альдорфа. Да, не Циннлехнер ли навел его на мысль еще раз обследовать труп?

И после смерти Альдорфа именно Зеллинг оставался последней опорой тайных интриг и махинаций. Об этом же говорил и Калькбреннер, который не был посвящен в тайну. Обо всем знал только один Зеллинг. Именно поэтому Циннлехнер так пристально следил за камергером. Зеллинг заметил, что аптекарь следит за ним, и устроил ему западню. При этом ему удалось достичь еще одной цели: он навсегда отвел от себя всякие подозрения.

Должно быть, все было так: Циннлехнер последовал за Зеллингом в лес. Вероятно, аптекарь подозревал, что Зеллинг прячет в лесу деньги. Но на поляне ждали убийцы. План был дьявольски прост. Зеллинг убьет Циннлехнера и представит дело так, словно это он сам — жертва. Саму сцену убийства Магдалена не видела, для этого она пришла слишком поздно. Но теперь Николаю сразу стало ясно, почему Зеллинг был голый. Он должен был поменяться одеждой с Циннлехнером до того, как произошло само убийство. Кровь Циннлехнера должна была пролиться на одежду Зеллинга. Какое жуткое зрелище! Был ли Циннлехнер еще жив, когда его раздели и облачили в одежду Зеллинга? Или, быть может, его сначала оглушили, переодели и только потом перерезали горло? Должно быть, именно так и случилось. Сам Зеллинг остался голым, чтобы кровь из раны на горле несчастного не обрызгала одежду, которая должна была послужить маской камергеру. Но, начав свое страшное дело голым, он голым его и закончил. Это и видела Магдалена: залитого кровью голого Зеллинга, который вырезал лицо Циннлехнера, чтобы замести всякие следы этой отвратительной подмены и маскарада. Лицо. Глаза. А потом он отрубил и руки, чтобы иметь твердую уверенность в том, что никто и никогда не разгадает ловкий обман! Для того же послужил и нож с выгравированной на нем надписью. Нет, это дьявольское злодеяние было слишком хорошо выполнено, чтобы не быть частью продуманного до последних мелочей плана. Зеллинг заманил Циннлехнера в ловушку, чтобы таким способом направить расследование по ложному пути, а самому исчезнуть для всего света.

Но что задумали эти убийцы теперь? Дойдя до рыночной площади, они остановились. Три совершенно неприметных лица среди таких же людей, пришедших сюда по своим делам. Но в действительности это банда жестоких убийц, которые не остановятся ни перед каким зверством, чтобы подчинить мир своим бредовым планам и намерениям. Он должен их остановить. Что бы они ни задумали, надо было не дать им это исполнить. Но как? И как он вообще сможет следить за ними? Ибо в этот момент они разделились. Двое незнакомцев направились в сторону Кнейпгофа, а Зеллинг остался стоять, казалось, о чем-то раздумывая. Николаю с трудом верилось, что это был тот самый человек, который совсем недавно принимал его в замке Альдорф. Его спокойные, рассудительные манеры. Его сдержанное, приятное во всех отношениях поведение. Как безобидна была личина, под которой скрывалось жестокое чудовище.

Он все рассчитал до мельчайших деталей, несомненно, вместе с Альдорфом. И им действительно удалось всех обмануть: беднягу Калькбреннера, который служил орудием добывания денег, Циннлехнера, Магдалену, ди Тасси и его самого. Поджоги карет были сигналом, но одновременно они служили отвлекающим маневром. Пока их подручные занимались разбоем на западе, здесь, на востоке, в этом богом забытом крае, готовился настоящий удар. Но что это должен быть за удар? Что именно казалось Альдорфу, Зеллингу и иже с ними таким опасным, что они готовы были привести в исполнение план насильственных действий? При всем своем желании Николай не мог представить себе, что именно могло породить такую жестокую реакцию? Знала ли это Магдалена?

Мысль о ней вдруг наполнила его яростью. Она должна это знать! Довольно! Он должен преградить путь этим убийцам. И горе ей, если она наконец не скажет ему всей правды.

Между тем Зеллинг пересек площадь и углубился в ту часть города, в которой Николай еще не бывал. Но камергер, видимо, хорошо знал дорогу. Через несколько минут Зеллинг остановился перед внушительным домом, взглянул на карманные часы, которые извлек из-под полы сюртука, и… в мгновение ока исчез. Николай остолбенел от неожиданности. Он сделал еще пару шагов вперед, но Зеллинга нигде не было. Николай перешел на противоположную сторону улицы. Ага, вот и разгадка. Кофейня. Николай подошел ближе. Но так Зеллинг может его заметить. Он снова перешел улицу и принялся рассматривать дом, который незадолго перед этим разглядывал и Зеллинг. Это было большое здание, а не просто городской дом, типичный для этой улицы. На первом этаже располагалась книжная лавка. На вывеске значилось имя владельца: Иоганн Якоб Кантер. Николай расспросил одного из пешеходов, и тот рассказал ему, что раньше в этом доме была ратуша. Николай задумался. Надо ли зайти в книжную лавку? Нет. Сначала надо выяснить, что делает здесь Зеллинг.

Он приблизился к кофейне. У входа были три больших окна, выходивших на улицу. Но с того места, где стоял Николай, было не видно, сел ли Зеллинг возле одного из окон. Это было бы слишком опасно. Камергер мог его увидеть, а этого ни в коем случае нельзя было допустить. Поэтому Николай снова пересек улицу и, воспользовавшись тем, что из лавки в этот момент выходили несколько студентов, смешавшись с ними, незаметно вошел в магазин. Он медленно прошел по торговому залу, бросил быстрый взгляд на противоположную сторону улицы и сразу же увидел его.

Зеллинг занял стол за последним окном и внимательно разглядывал книжную лавку. Временами он прихлебывал из чашки, не отрывая глаз от магазина. Николай не стал задерживать на Зеллинге взгляд, так как чувствовал, что стеллажи с книгами не слишком хорошее укрытие. Однако, отважившись еще раз посмотреть на Зеллинга, Николай понял, что тот смотрит на не лавку, а на второй этаж здания.

Николай обернулся и окинул взглядом торговое помещение. За свою короткую жизнь он успел повидать немало книжных магазинов, но в этой лавке, кажется, пытались доказать, что книги продаются гораздо лучше, если их складывать, как кирпичи. Как можно было не заблудиться в этом скопище бумажных кип, разрозненных листов и переплетенных книг, которые едва умещались в бочках, представляло для Николая большую загадку. Но служащие господина Кантера, очевидно, хорошо ориентировались в этом лабиринте, да и местные покупатели не испытывали трудностей, так как свободно передвигались в этом кажущемся хаосе, с любопытством рассматривая названия изданий на корешках. И как дешевы были здесь книги! Господин Кантер был, должно быть, или очень хорошим, или, наоборот, очень плохим торговцем, так как таких низких цен, которые были написаны на картонках, висевших над столами с книгами, Николай не видывал никогда в жизни. Неудивительно, что здесь все время толпились студенты, чтобы насладиться недорогими книжными деликатесами.

Стены были до самого потолка уставлены полками, на которых громоздились бесчисленные кипы бумаги. Разделявшие их красные картонки торчали наружу, как дерзко высунутые языки. Только в одном месте стена была свободна, здесь висели портреты нескольких человек. Одного из них Николай тотчас узнал. На портрете был изображен в полный рост профессор Кант, державший в правой руке раскрытую книгу. Правда, при этом он смотрел прямо в глаза зрителю. Во взгляде Канта легко прочитывалось нетерпение, он явно тяготился необходимостью позировать художнику и сгорал от желания снова вернуться к чтению. Черты лица были схвачены очень верно, художнику удалось уловить то, что Николай почувствовал сегодня утром на лекции: кроткую непреклонность выражения, которое придавало правильному лицу что-то холодное и недоступное.

Но каково же было изумление Николая, когда он увидел персонаж портрета, который вдруг во плоти появился в лавке. Правда, он вошел в магазин не с улицы, как другие покупатели, а без плаща и трости вышел из двери, расположенной за конторкой, перекинулся парой слов с продавцами и снова исчез. Николай с любопытством посмотрел ему вслед, видя, как профессор начал подниматься по узкой лестнице, ведущей на второй этаж. Этот человек живет здесь? Над книжной лавкой? Правда, если хорошенько подумать, то это самое подходящее место жительства для не слишком богатого профессора, которому стоит лишь спуститься на один этаж, чтобы окунуться в поток новейших изданий, естественно, очень его интересовавших.

У входной двери снова образовалась небольшая сутолока, и Николай воспользовался этой возможность, чтобы покинуть лавку. Стало окончательно ясно, что Зеллинг и его подручные явились сюда из-за этого профессора. Николай понимал, что должен что-то предпринять.

15

Магдалена побледнела как мел, когда Николай рассказал ей, кого он видел на лекции. Она сидела на кровати и молча слушала его взволнованное повествование. Он хорошо представлял себе, о чем она сейчас думает. Только теперь она поняла, что на самом деле разыгралось в лесу до того, как она вошла в него.

— А двое его спутников, — произнесла она бесцветным тоном, когда он закончил свой рассказ, — как они выглядят?

Но Николай смотрел на нее с нескрываемой яростью. Она раздраженно поморщилась.

— Что с тобой? — спросила она.

Он резко встал. Магдалена изумленно взглянула на него. В необычайном волнении он несколько раз прошелся по комнате. Постепенно он взял себя в руки и сел рядом с ней на кровать.

— Ты должна мне кое-что объяснить, — сказал он со значением в голосе. — В Заальфельде, в том доме, где ты встречалась со своими друзьями, я слышал ваше пение. Это тоже песни той мадам де Гийон?

Магдалена оцепенела. Но потом молча кивнула.

— А ваша община? Это только одна группа или их много?

— Почему ты об этом спрашиваешь? — недоверчиво ощетинилась она.

— Магдалена!

В его голосе появились угрожающие ноты.

— Человек, который застрелился в лесу на наших глазах, перед смертью пропел одну строфу из той же песни.

Он ждал. Но Магдалена продолжала хранить молчание.

— Он был одним из вас, не так ли? — прибавил он. Его голос стал резче.

Она мрачно смотрела перед собой. Не дождавшись ответа, он грубо схватил ее за руку.

— За все это время ты так и не сказала мне правду, не так ли? Ты принадлежишь к этой секте, и поэтому ты здесь.

Она продолжала молчать.

— Это и есть твое понимание правды? — зло спросил он. — Убивать людей, чтобы мешать им выражать свои мысли?

— Они не входят в наше общество! — протестующе воскликнула она.

В комнате наступила тишина. Он уставился на Магдалену неподвижным взглядом. Она отшатнулась от него и прижалась к стене, словно ища защиты.

— Кто они?

Она отвернулась к стене, но Николай схватил ее за руку и силой повернул лицом к себе.

— Магдалена, кто они такие? Это группа, которая отделилась от вас, да? Им мало того, что они не высказывают свои мысли, так они желают предписать то же самое всем остальным людям. И если те вздумают сопротивляться, то их принудят к молчанию силой. Это так? Ты не видишь здесь ужасного противоречия?

Она посмотрела на него. Дыхание ее убыстрилось, в глазах появился нехороший блеск. Но она по-прежнему ничего не говорила.

— Именно поэтому ты была в Альдорфе, так? — продолжал он. — Ты точно знаешь, что там произошло. И в твою задачу входило не что иное, как заманить ди Тасси на ложный путь. Вы хотите помешать этому господину Канту высказывать его мысли. Это не так?

Но Магдалена продолжала упрямо молчать. Она просто смотрела на него оцепенелым взглядом.

— Говори! — приказал он. — Скажи мне правду. Вы верите, что можете погрузить мир в мистический сон разума, из которого истина покажется сама словно по воле случая? Но сон разума порождает не истину, он порождает чудовищ.

— Но и бодрствующий разум порождает чудовищ, — гневно вскричала она. — Разум и есть чудовище.

Какое-то мгновение Николай не знал, что на это сказать. Он посмотрел в окно. Все было серым и тусклым, нигде ни огонька. Конец света не мог бы выглядеть более мрачно.

— Мы пытались их остановить, — внезапно заговорила Магдалена тихим голосом. — Мы не хотели, чтобы все зашло так далеко. Но что мы должны были делать? Количество новых идей нарастает как потоп, грозя захлестнуть нас. Они распространяются всюду, добираются до самых отдаленных уголков мира, и никто не в силах помешать этому. Нас же так мало. Когда-то нас были тысячи и тысячи тысяч, чтобы охранять тишину, ибо только в тишине слышит человек глас Божий. Но сейчас нет больше тишины, только шум и гром. Он оглушает нас. Он заставляет нас заблуждаться.

— Так заблуждаться, что вы ополчились на людей, чтобы убивать их?

Она сумрачно смотрела перед собой. Николай чувствовал, что она стала неуверенной.

— Кенигсбергские письма Максимилиана произвели среди нас потрясение. Никто толком не понимал, что они означают.

— Но откуда ты вообще об этом узнала?

— Через Зеллинга. Он был посланником Альдорфа на Виттгенштейгском конвенте. Конвенты проходили один раз в год.

— Что за конвенты?

— Конвенты всех масонских лож. Там собирались все. Мы не принадлежим к масонам, но некоторые из нас принимают участие в конвентах вольных каменщиков. Зеллинг сообщил о письмах Максимилиана и о его болезни. Он искал соратников, которые должны были поддержать Альдорфа в его великих планах отвести от мира огромную опасность. Все это полностью противоречило нашим традициям и обычаям, но Зеллинг сумел в таких страшных красках описать эту опасность, что некоторые из нас присоединились к нему.

— Стало быть, Зеллинг нанял этих людей?

— Да, Зеллинг все делал для Альдорфа.

— А Циннлехнер?

— Циннлехнер не принадлежал к нам. Также как и Калькбреннер. Но Циннлехнер следил за Зеллингом и последовал за ним в лес. Он пришел туда из-за денег.

— Но что именно планировали в Альдорфе? Магдалена начала рассказывать.

— От Фалька ты уже слышал, что Альдорф и его сын были розенкрейцерами. Розенкрейцеры вносили смуту во все другие общины. Они внедрились в орден иллюминатов, вошли в азиатские братства, да и вообще нет таких обществ, куда бы они не проникли. Некоторые из их идеалов близки нашим, поэтому мы никогда не объединялись против них. Они утверждали, что хотят изучить у нас тайну тройного молчания. И mysteriumpatris. Но в действительности у них была совершенно иная цель. Они хотели управлять нами и постепенно превратить в розенкрейцеров, ибо были убеждены, что наступает время великого противостояния с антихристом, и должно собрать воинство для такого противостояния, чтобы остановить его. Мы разделяли их озабоченность, но не их средства. Мы молчальники, силентисты. Мы замалчиваем мир. Мы храним молчание и святость. Мы не убиваем мысль, мы просто останавливаем и замалчиваем ее. Но когда мы узнали о письмах Максимилиана и его болезни, многих из нас объял великий страх. Максимилиан соприкоснулся с какими-то мыслями, которые пожрали его. Так говорил об этом Зеллинг. Антихрист, казалось, нашел способ уничтожать души людей. Не существовало никакого средства против этой мысли. Вообще никакого. Это означало конец христианского мира.

Николай перебил ее:

— Но если Максимилиан обладал мыслью, то это значит, что она уже витала в мире?

— Нет. Истинная мысль возвещает о своем приходе задолго до того, как она является в мир. И лишь немногие обретают способность видеть эту мысль раньше других людей. В Берлине, в салоне Маркуса Герца, Максимилиан слышал разговоры на эту тему. Но те, кто говорил об этом, вообще не понимали, о чем они вели речь. Они были как дети, играющие со смертоносным оружием. Они высказывали пустые мысли, то, что мы называем мнениями. Пустые мысли высасывают соки из действительности, делают ее бедной, старой и серой. Но мнения не уничтожают ее без остатка. Есть множество мыслей, которые иссушают действительность. Они заставляют мир омрачаться, но суть его остается неприкосновенной, так же как обедневший человек тем не менее остается человеком. Истинная мысль, напротив, создает новую действительность. Есть только то, что было До, и то, что будет После. Нет никакого Между. И прежде всего нет пути назад. Именно поэтому столь опасны истинные мысли. Они созидают либо близость к Богу, либо бесконечное удаление от него. И они одним ударом уничтожают действительность, каковая некогда была их родным домом.

— Как мельчайшие зверьки миазмы, — сказал Николай.

— Да, — ответила она. — Как твои миазмы, о которых ты думаешь, что сможешь укротить и обуздать их. Но ты никогда не сможешь обуздать истинную мысль. Она меняет самую твою суть. Навсегда. Она может преобразить и даже убить тебя, и ты даже не заметишь этого. Именно поэтому очень важно идти по пути Молиноса. Прежде всего ты не смеешь отпускать на волю мысль до тех пор, пока не пройдешь ее насквозь. Но Максимилиан не знал об этом. Этому он не научился. Он обладал даром распознавать опасные мысли, но не умел обращаться с ними. И вот тут он сделал страшную ошибку. Он попытался противостоять этой мысли. Он постарался преодолеть ее силой разума. С равным успехом можно было пытаться залить огонь маслом. В этом заключается самая большая ошибка вольных каменщиков и розенкрейцеров. Они молятся разуму. Они стали жертвой такого же заблуждения, как и лихтбрингеры. Они полагают и верят, что разум разумен. Максимилиан заболел. И не только он. Заболел и старый граф. И также наши друзья, которых Зеллинг совратил делать одно дело с Альдорфом. Все они заболели.

Она замолчала. Николай смотрел на нее сверху вниз. Откуда, из какого мира явилась сюда эта девушка? Она снова заговорила, на этот раз еще решительнее и напористее. Слова быстро полились из ее уст.

— Сила болезни ужаснула нас. Когда мы услышали, как плохо им стало, мы предложили свою помощь. Я много раз приезжала в Альдорф. Но всякий раз меня выпроваживали оттуда. Я пыталась донести до него суть учения о тройном молчании, показать ему свет милости, указать ему единственный путь укротить мысль. Но он был уже полностью сломлен болезнью. Альдорф утверждал, что никто не смеет прикасаться к этой мысли. Только те, в ком она уже есть, будут нести заботу, которую он уничтожит. Эта мысль настолько ужасна, что никто, никто не смеет знать даже о ее существовании. Они сами должны будут ее остановить и пожертвовать собой ради того, чтобы эта мысль не явилась в мир.

— Именно из-за этого дело дошло до столкновения между Филиппом и Максимилианом в Лейпциге?

Она кивнула.

— Мы все хотели помочь. Никто не верил в то, что может существовать мысль, с которой мы не смогли бы справиться с помощью молчания и молитвы. Но Альдорф начал угрожать нам. Тот, кто попытается приблизиться к ним или попытается остановить их, будет предан смерти. Они поклялись защищать свою тайну ценой своей жизни. Они собирались каждый месяц и обдумывали какой-то план, как устранить проблему. Так это началось.

— Но… сколько же их было? — спросил Николай. — Сколько помощников мог получить в свое распоряжение Альдорф? Один из них застрелился у нас на глазах. Сколько же их еще осталось?

— Зеллинг тогда сумел совратить троих из нас. Но сколько рекрутов у него было помимо того, я не знаю.

— И что он задумал?

— Это мне неизвестно. Я знаю только один способ устранять из мира опасные мысли: молчание и молитву. Но Альдорф начал поджигать кареты. И, очевидно, он хочет чего-то большего…

Она умолкла. Но Николай и сам знал, как закончить повисшую в воздухе фразу.

— Он хочет уничтожить творца мысли.

Магдалена посмотрела на него долгим взглядом.

— Ни убийство, ни война, ни целая армия не смогут остановить или задержать мысль, если пришло ее время явиться в мир. Только душа каждого из нас способна на это. Только молитва, только молчание. Только вера.

Николай вдруг мысленно перенесся в то далекое декабрьское утро, когда он вошел на кладбище замка Альдорф. Он снова увидел обоих ангелов, охранявших вход в сад, обоих херувимов: «Храни меня небо от того, чтобы мое сердце поверило в то, что видят мои глаза». Только теперь понял он, что означали эти слова. Но… сам Альдорф, очевидно, понимал их по-иному.

— Но что это может быть за мысль? — спросил он затем. Магдалена посмотрела на него, но ничего не ответила.

— Мы должны их остановить, — сказал он. Магдалена продолжала хранить молчание.

16

Из опасения, что Зеллинг увидит и узнает его, Николай не рискнул посетить еще одну лекцию профессора Канта. Вместо этого они с Магдаленой ждали в некотором отдалении от здания. Около девяти часов площадь заполнилась выходившими из зала слушателями. Магдалена непроизвольно наклонилась, увидев выходящих из подъезда Зеллинга и двух его подручных. Николай молча посмотрел на нее, и она коротко кивнула.

— Высокого зовут Винтер, а того, который пониже, — Ихтерсхаузен.

Потом все было так же, как и накануне. Троица пошла к Рыночной площади, там они о чем-то поговорили, а потом Зеллинг направился к книжной лавке у Деревянных ворот, а двое его спутников пошли в другую сторону.

На этот раз они пошли за этими двумя. Винтер и Ихтерсхаузен пересекли Кнейпгоф, потом Альтштадт и двинулись к Замковым прудам. Не доходя до них, они свернули налево.

— Ты не догадываешься, куда они идут? — спросил Николай.

Магдалена отрицательно покачала головой.

— Ты что, не помнишь эту дорогу? Это тот же путь, который мы проделали два дня назад, только в обратном направлении. Это дорога к почтовой станции.

Через несколько минут они действительно оказались на маленькой площади, на которую приехали два дня назад. Винтер и Ихтерсхаузен скрылись в здании станции. Николай и Магдалена в нерешительности принялись ждать. Но ни тот, ни другой не показывались.

— Они не должны тебя видеть, — сказал Николай. — Я пойду один и посмотрю, что они делают. Ты будешь меня ждать?

— Нет, я вернусь в гостиницу.

— В гостиницу? Зачем?

— Мне надо кое-что обдумать.

Николай не нашелся, что на это возразить. Она повернулась и зашагала прочь. Он же несколько секунд последил за ней, а потом подошел к станции и вошел внутрь. Оба человека удобно устроились у стойки кабачка. Перед ними стояли две кружки пива. Долговязый Винтер читал газету. Ихтерсхаузен оглядывал помещение, взгляд его равнодушно скользнул по фигуре Николая, когда тот проходил мимо.

Врач сел на скамью в зале ожидания, взял в руки один из разложенных здесь планов маршрутов и сделал вид, что начал его внимательно изучать. Что эти двое здесь делают? Хотят ли они уехать? Вообще на это было не похоже. Николай искоса посмотрел на Ихтерсхаузена. Сначала ему показалось, что этот человек глазеет на проходящих только скуки ради, но постепенно до Николая дошло, что он встал на этом месте отнюдь не случайно. Ихтерсхаузен не спускал глаз с кассового окна. Через некоторое время мужчины поменялись ролями. Ихтерсхаузен стал читать газету, а Винтер сменил его на вахте. Николай незаметно сменил место в зале ожидания и сел так, чтобы его не было видно с того места, где находились спутники Зеллинга, и тоже стал наблюдать за окошком. Это было помещение, где взвешивали багаж пассажиров. Служащий задавал вопросы, иногда открывал сумки и рылся в них. Потом снова закрывал и ставил таможенную печать. Другой служащий был занят тем, что брал письма и пакеты, сортировал их по месту назначения и складывал в заранее приготовленные обернутые клеенкой деревянные ящики. Николай снова сменил место, чтобы опять видеть обоих мужчин у стойки. Ихтерсхаузен все еще читал газету. Винтер незаметно следил за тем, как служащий почты сортирует письма и пакеты.

Николаю было вполне достаточно увиденного здесь. Он положил план на стол и вышел из кабачка. Идя по улицам, он испытывал тихое торжество. Он разгадал загадку. Он сумел понять уловки этих безумных фанатиков. Зеллинг должен был заниматься профессором, а Винтер и Ихтерсхаузен интересовались тем, что профессор Кант собирался в ближайшее время отправить по почте. Быть может, рукопись новой книги? Эти двое будут преследовать карету, в которой отправят рукопись. Николай мог отлично представить себе судьбу этой кареты. Но Зеллинг? Что должен делать Зеллинг?

Хотел ли он убить профессора? Но почему он до сих пор этого не сделал? Почему они вообще ждут, когда господин профессор Кант закончит свою рукопись, а не убили его сразу? Он бросил взгляд на обледеневший Замковый парк и задумался. Неужели эти люди действительно верят, что им удастся помешать явлению идей этого профессора в мир? Но это же полнейший абсурд! Разве не читает он много лет лекции? Не едут ли сюда студенты со всего света, чтобы почерпнуть знания у этого ученого? Да даже Максимилиан слышал в том берлинском салоне об идеях господина Канта. Все деньги и все тайные общества мира не смогут остановить одну идею. Или все же?..

Николай сел на скамью и принялся задумчиво рассматривать замерзший Замковый пруд. Солнечные лучи, отражаясь от блестящей ровной поверхности, слепили глаза. Правильно ли он все понял? Не видит ли и он призраков? Не опутали ли уже и его странные представления этой секты ввиду событий последних недель? Внезапно его мысли неотступно закружились вокруг одного вопроса: смогут ли идеи жить собственной жизнью? Быть может, они странствуют по свету, как мельчайшие возбудители болезни, долгое время безвредные и невидимые, чтобы потом вдруг высвободить в какой-то голове ужасную силу, произвести в ней представление, которое неумолимо может изменить все? И не является ли человек беспомощной игрушкой перед лицом этой идеи, как оказывается он беспомощным перед мельчайшими зверьками миазмами? Или человек продолжает носить их в себе до тех пор, пока при определенных условиях они не являются всеобщему взору?

Альдорф, Зеллинг и в известной степени Магдалена думали именно так. Магдалена считала, что новые мысли надо замалчивать так долго, сколько требуется для того, чтобы познать их истинную природу. А Альдорф и Зеллинг? Не хотели ли они остановить само зарождение мысли, для чего надо убить ее творца и созидателя? Но что это вообще за мысль? Николай поднялся и стал прохаживаться перед скамьей. Все его существо протестовало против самомнения ничтожной кучки религиозных фанатиков, которые позволили себе решать за все остальное человечество, какие мысли и идеи могут являться в мир, а какие — нет. Не есть ли это зарождение тирании и деспотизма, когда самозваная каста жрецов и наследственные короли или курфюрсты будут между собой решать, что человеку подобает, а что нет? Разве мысли и идеи не суть движущие силы развития человека, создания лучшего и справедливого мира? Кто имеет право провозглашать себя цензором? И вообще на каком основании? Магдалена со своим высокомерным молчанием? Альдорф и Зеллинг со своими смертоносными посягательствами? Нет, подумал он. Каждая мысль, каждая идея должны иметь право и возможность явиться в мир. И уже мир будет решать, могут ли они остаться в нем, а не кучка молчальников или поджигателей карет. Все вообще не так, как говорит Магдалена. Не страх порождает разум, а наоборот. Разум производит страх только в тех, кто не осмеливается и не желает довериться разуму. Надо сделать выбор в пользу разума. И в пользу чего же еще? В пользу оракулов и призраков? Это было перепутье, на котором он сейчас стоял. И что касается его самого, то он знал, как решит этот вопрос.

Но ему нужен план. Надо ли предупредить господина Канта? Но профессор поднимет его на смех. Какие конкретные доказательства он сможет предъявить? Скажет, что смертоносная секта убийц хочет его уничтожить? Надо ли донести на Зеллинга в полицию? Заявить, что он — убийца Циннлехнера? Но Циннлехнера самого разыскивают как убийцу. Как он объяснит все эти совпадения, а тем более докажет их? И не подвергнется ли он сам опасности попасть в сети политических интриг и в руки ди Тасси, Вельнера или Бишоффвердера? Этого не должно произойти ни в коем случае. Кроме того, у него очень мало времени. Эти безумцы могут нанести удар в любой момент.

Должен найтись способ сделать их безвредными. Они страдают опасными для жизни представлениями. Это представление сделало Максимилиана смертельно больным и привело к смерти графа Альдорфа. Оно привело к тому, что убили и ужасно изуродовали Циннлехнера, а тот розенкрейцер выстрелом снес себе половину черепа, чтобы сохранить тайну. И теперь оно угрожает жизни ни в чем не повинного профессора. Не разум опасен, а эти безумные представления и их носители. А как могущественны могут быть представления, Николай знал. Он должен что-то придумать, чтобы остановить этих людей. И медлить уже нельзя!

17

Магдалена, готовая к отъезду, сидела на краю кровати. Она уже надела плащ, сумка стояла у ее ног на полу, а чудесные волосы убраны под вязаную шапочку.

Николай закрыл дверь и растерянно взглянул на девушку. Внимательно приглядевшись, он понял, что тщательнейшим образом собраны и его вещи — врачебный саквояж стоял рядом с дорожной сумкой.

— Что ты задумала? — в замешательстве спросил он. Она поднялась, подошла к нему, поцеловала в щеку и сказала:

— Я все обдумала, Николай. Давай уедем.

Ему показалось, что он ослышался.

— Уедем? Магдалена, там, на улице, убийцы ждут своего часа! Они хотят убить этого профессора, а ты собираешься уезжать?

Она отрицательно покачала головой.

— Они ничего ему не сделают. Они остановят только его идею. И это произойдет в любом случае.

Николай утратил дар речи. Он не знал, плакать ему или смеяться. Не оставалось никаких сомнений в том, что она так же безумна, как и все эти люди. Эта красивейшая девушка, к которой его притягивало столь неотвратимо, была сумасшедшей, совершенно сумасшедшей.

— Почему ты так уверена, что они ничего ему не сделают? Зачем тогда Зеллинг следит за ним? Почему они заняли наблюдательный пункт на почте?

— Чтобы предотвратить несчастье, — спокойно ответила она. — Ты не можешь ничего этого понять, потому что в тебе нет веры. Ты увидишь, что во всем этом есть смысл, только тогда, когда решишься уверовать. Прошу тебя, Николай, давай уедем, и пусть произойдет то, что должно произойти.

Она встала и направилась к двери. Одним прыжком он оказался рядом с ней и рванул ее назад.

— Ну, довольно теперь, — грубо закричал он. — С меня достаточно, наконец, этого театра. Ты отдаешь себе отчет в том, чего ты от меня требуешь? Эти сумасшедшие хотят убить человека только потому, что им не нравится, что он думает. Ты находишь это правильным?

— Они не причинят ему зла. Если бы это было их целью, они бы давно это сделали.

Против этого нечего было возразить, и это привело Николая в еще большее бешенство.

— А в чем заключается их цель? Откуда ты можешь знать, что у них на уме?

— Теперь я это знаю. Они помешают тому, чему можно помешать. Мы можем успокоиться и покинуть этот город.

Успокоиться? Покинуть город? От негодования у Николая перехватило дыхание.

— А Циннлехнер? Зеллинг убил Циннлехнера. Ты забыла об этом?

У нее на глазах выступили слезы. Она прижала палец к губам и покачала головой.

— Николай, это ужасно — то, что сделал Зеллинг. Но еще страшнее будет то, что случится, если ты не дашь ему сделать то, что должно быть сделано. Зеллинг поплатится за свое преступление. Со временем станет ясно, не было ли другой возможности защитить тайну от преследований Циннлехнера. Но одна ошибка не делает ложным главное дело. И если этот господин Кант является творцом того, о чем говорил в своих письмах Максимилиан, то мы должны допустить, чтобы произошло то, что задумали Альдорф, Зеллинг и другие. Эта ужасная идея ни за что на свете не должна явиться миру. Умоляю тебя, едем со мной. Доверься мне.

Николаю стоило большого труда сдержаться и не встряхнуть как следует эту девицу.

— Что же это за идея, черт побери? — прорычал он. Она отпрянула и уставила на него оцепеневший взор. Потом она беспомощно покачала головой.

— Ты не поймешь этого. Хотя понимание и вера есть у тебя внутри, и ты чувствуешь это, как и всякий другой человек, но сопротивляешься этой вере изо всех сил.

— Что это за идея? — снова повторил он.

В голосе его явственно прозвучала угроза. Но Магдалена, видимо, собрала в кулак всю свою волю и не позволила себя запугать. Она поставила на пол свою сумку, подошла к Николаю, погладила его по лицу и поцеловала.

— Прошу тебя, Николай, поедем со мной. В этой мысли нет никакой тайны. Это конец всех тайн. Поедем со мной.

Он бросил на нее исполненный ненависти взгляд.

— Ты отвратительна, — прошипел он, не разжимая губ. — Это с самого начала было твоим заданием, не так ли? Ты должна была запутать меня в сети твоего мира, сплетенного их тайн и колдовских призраков, околдовать меня своим прекрасным телом. Ты хуже ди Тасси и всей своры его шпионов. Он злоупотребил моей головой, но ты…

Голос изменил ему. Только теперь он почувствовал, насколько уязвлен.

Он ощутил огромную пропасть, разделившую их, но не хотел верить, что она так подло обманула его, что в их отношениях не было ничего, кроме холодного расчета, обмана и притворства. Но о чем он собрался с собой спорить? Эта девушка безумна. И это безумие — пытаться говорить с ней разумным языком.

— Нет, Николай, моей задачей было нечто иное — и это совпадает с задачей любого другого человека, — хранить тайну, без которой мир не сможет выжить.

Николай подошел к окну и дважды глубоко вздохнул. Но Магдалена как ни в чем не бывало продолжала говорить:

— Для тебя это просто пустые слова. Значит, ты тоже болен, Николай, но сам не знаешь и не осознаешь этого.

Несколько минут они оба молчали. Потом она снова обрела дар речи:

— Я не знала, что они планировали. Я не обманула тебя. Я не все рассказала тебе, потому что знала, что ты мне не поверишь и не поймешь меня. Мы приложили массу усилий, потому что боялись, что они проявят неосторожность. Но потом случилось это убийство. Я тоже была обманута, хотя видела убийство своими глазами. Я считала, что Зеллинг мертв, и хотела во что бы то ни стало разыскать Циннлехнера, и именно из-за этого я присоединилась к вам. Я не имела ни малейшего подозрения, что Зеллинг жив. Я хотела узнать, не разгадал ли Циннлехнер тайну и не собирается ли он ее выдать. И это все. Только поэтому я последовала за ди Тасси, а потом за тобой. Я не солгала тебе, Николай. Я не обманула тебя. Но могу ли я доверять тебе? Я хотела этого, но смог бы ты меня понять? Я подарила тебе свое тело, чтобы и ты приобщился к тайне, которая стоит того, чтобы ее искать, и которая творит миры, а не уничтожает их. Но ты должен сам решить, что ты хочешь искать.

— Я хочу знать, от чего умер Максимилиан Альдорф, — сказал Николай.

Магдалена пожала плечами:

— Он умер от одной мысли. От идеи, которая столь ужасна, что мы не в состоянии ее пережить.

Николай презрительно фыркнул.

— Что за бессмыслица! Человек не может умереть от мысли.

Магдалена не дала сбить себя с толку.

— В конце концов, это единственное, от чего мы в действительности умираем, — сказала она.

Николай презрительно посмотрел на нее.

— Ты сможешь сказать это человеку, которого пожирает чума?

Магдалена снова подняла с пола дорожную сумку.

— А ты? — спросила она. — Что скажешь ему ты?

Наступила пауза.

— Ты ничего не знаешь о смерти, потому что ничего не знаешь о жизни. Ты ищешь не жизни, а выживания.

Выражение лица Николая стало еще мрачнее. Но он не знал, что ответить на это обвинение. Она смотрела на него так, словно ждала ответа. Но он не знал, что сказать.

— Эта идея слишком могущественна, — сказала она наконец. — Она сомнет все. Она опрокинет небеса и приведет нас к безумию. Это все, что я могу сказать тебе об этом. Если она внедрится в тебя, то изменит твое тело и твою душу. Ты умрешь от этого. От этого погибнет мир, и в то же время он никогда не узнает, от чего он погибает, так как исчезает действительность, в которой еще было возможно понимание этой болезни. С миром исчезнет и болезнь. Ей дадут какое-то иное имя, соответствующее новому миру, который восстанет. Как я уже тебе сказала, существует только До и После. Не будет Между и не будет пути назад. Будет так, словно тебе подменят глаза. Куда бы ты ни смотрел, ты больше не сможешь разглядеть святое. Оно исчезнет. Куда бы ты ни смотрел, ты всюду увидишь только зеркальное отражение самого себя. Это идея абсолютной власти и абсолютного одиночества, самое большое отдаление от Бога, глубочайшее, дьявольское заблуждение. Николай, еще раз прошу тебя, едем со мной. Это единственная для нас обоих возможность остаться в прежнем мире. Больше я не смею тебе сказать об этом. Ты не смеешь испытывать и подвергать сомнению истинность этой идеи. Самое малое, ты должен признать абсолютную границу, иначе рухнет все. Иначе не останется ничего, за что можно держаться. Эти границы хотят уничтожить, но этого нельзя допустить. Граница должна остаться, иначе мы падем в Ничто, в зеркальный мир, в котором наш дух исчезнет в бесчисленном количестве отражений.

Николай не отрываясь смотрел на нее. Никогда лицо ее не казалось ему столь прекрасным, голос — таким соблазнительным, а тело — таким желанным. Но одновременно у него создалось впечатление, что граница, разделившая их миры, давно стала окончательной и непреодолимой. Она говорила с ним словно из другого времени, из другой действительности. Каждая ее фраза вызывала желание возражать и противоречить.

— Какие безмерные претензии! — возмущенно сказал он. — Разве ты не видишь, куда они ведут? Я должен допустить, что надо остановить некую мощную идею без того, чтобы проверить ее? Небольшая группа немногих должна решать, что для человечества правильно, а что ложно?

— Группа немногих! — зло крикнула она. — Немногим нельзя решать такие вещи? Но одному можно? Один-единственный господин Кант смеет высказывать мысль, которая может уничтожить мир?

Николай зло фыркнул.

— Ты видел только внешнее действие, — возразила она на это, теперь с отчаянием в голосе. — Максимилиан. Альдорф. Ты видел это собственными глазами. Ты должен почувствовать это на себе — сначала выпить яд, а потом думать о нем? Так не пойдет, Николай. Если яд принят, то становится слишком поздно думать об этом. Ты должен принять решение до того, как яд принят. Ты не сможешь его проверить и испытать. Этот яд — не сможешь. Это иллюзия, он слишком силен, слишком абсолютен. Ты должен сказать «нет». Только в этот единственный раз. Каждое поколение людей становится перед этой дилеммой. По видимости она всегда другая, но суть ее всегда одна и та же. Каждое поколение должно принимать решение, это должен делать каждый человек. Истинную мысль нельзя испытать. Она внедряется в тебя, изменяет тебя без остатка и категорически. Против этого нет никакого средства. Только внутреннее сопротивление. Воздержание в молитве. Против этого средства свет разума бессилен. Здесь требуется свет благодати. И время. Это продлится столетия — до тех пор, пока мы сможем молчанием вытеснить эту мысль из мира, до того, как сможем ее укротить и обуздать.

— Что? — спросил вдруг Николай с озадаченным и изумленным видом. — Как мне понять тебя, что это значит? Думаю, что ты и сама не знаешь, в чем состоит эта мысль.

Она смиренно наклонила голову. Потом произнесла усталым тусклым голосом:

— Но как иначе смогла бы я умалчивать ее? Я знаю, что она есть. Я чувствую, что она хочет явиться в мир. Через меня, через тебя. Не только через этого Иммануила Канта. Мы все можем ее породить. Каждый может произнести ее вслух. Мы все подвержены этой опасности. Кто в большей, кто в меньшей степени. Поэтому так легко лихтбрингерам. Но мы не смеем сдаваться, мы не смеем прекращать хранить молчание.

Для него это стало просто невыносимо.

— Откуда ты все это знаешь, если ты не знаешь, в чем состоит сама мысль? Ты можешь мне объяснить, на чем основано твое решение? Вы усеиваете мир трупами и ужасаете его террором во имя дела, сути которого вы не знаете. Вы бьете во все стороны, движимые страхом и невежеством. Вы слепы, испытывая страх перед переменами, новыми мыслями, которые кажутся вам чуждыми и зловещими. В этом вся правда. Но я не допущу этого. Никогда!

Она опустила голову и принялась рассматривать свои руки. Николай ждал, но Магдалена больше ничего не говорила. Он испытывал странное чувство — он одержал победу, которая нанесла ему поражение. Но сейчас был не самый подходящий момент разбираться в тонкостях этого ощущения.

Магдалена медленно отвернулась и вышла из комнаты. Он видел, как за ней закрылась дверь, услышал ее шаги на лестнице. Он был не в силах что-либо сделать. Наконец ее шаги стихли. Его объяла нестерпимая тишина. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Но Магдалены уже не было видно. Он не видел ничего, кроме неясной картины грязной улочки, зажатой между покосившимися, тесно поставленными домами, черневшими под тяжелым серым небом.

18

До конца жизни все последовавшие за отъездом Магдалены дни он помнил с большими пропусками. Некоторые моменты вспоминались ему с почти сверхъестественной ясностью, другие были словно прикрыты туманной дымкой. Он определенно знал, что с тех пор терпеливо стоял целыми днями у книжной лавки Кантера, следил за Зеллингом и одновременно не спускал глаз с окна, за которым иногда видел голову человека, мысли которого не должен был познать мир. Он видел, как утром двадцать первого января 1781 года в лавку вошел курьер, поднялся в квартиру ученого и взял у него пакет. Он видел, как Зеллинг последовал за курьером на почтовую станцию и там вместе с двумя своими помощниками выяснил, с какой каретой пакет покинет Кенигсберг.

После этого воспоминания Николая приняли вид цепочки неясных смутных картин. Прежде всего он не помнил никаких звуков. В его памяти все происходило под покровом полной тишины, совершенно бесшумно. Он купил билет до Берлина, потому что туда должна была отправиться интересующая его карета. До того как сесть в нее, Николай позаботился о том, чтобы купить пистолет. Первые часы пути он непрестанно выглядывал в окно, чтобы посмотреть, не приближаются ли откуда-нибудь подозрительные всадники. Наконец он сказал почтальону и своим спутникам, что подслушал на почтовой станции в Кенигсберге разговор трех злоумышленников, которые планировали нападение на эту карету, и посоветовал всем пассажирам зарядить пистолеты и держать их наготове.

После этого все сначала тянулось очень медленно, а потом произошло весьма быстро. На горизонте возникло какое-то движение. Трое закутанных в плащи всадников появились в отдалении и галопом начали приближаться к карете. Почтальон нервно постучал в стенку кареты, и путники подняли свои пистолеты.

Отпор из кареты застал нападавших злодеев врасплох. Не успев сделать ни одного ответного выстрела, они попали под залп предполагавшихся жертв. Но самого этого момента Николай не помнил. Этот кусок оказался как бы вырезанным из его памяти. Всадники на горизонте. Трупы на земле. В промежутке пусто, ничто.

Он помнил только запах сгоревшего пороха и предсмертные судороги Зеллинга, в которых тот корчился в течение нескончаемой минуты, прежде чем навсегда затихнуть. Остальные двое были, видимо, убиты на месте. Как бы то ни было, ни один из них даже не пошевелился. Николай стоял в стороне, пока его разозленные спутники обыскивали трех убитых разбойников. Они нашли в их седельных сумках оружие, заряды, порох и горючую жидкость. Не были, правда, найдены документы, удостоверяющие личность разбойников. Были захвачены их лошади. Путешественники погрузили на них трупы и доставили на следующую почтовую станцию, где их и оставили до прибытия полиции.

Некоторые местные газеты напечатали заметки об этом происшествии, воспользовавшись случаем, чтобы призвать путешественников к большей бдительности. Было еще раз подчеркнуто, что сообщество путешествующих способно оказывать достойное сопротивление этой чуме разбоев на дорогах, чем может внести вклад в установление спокойствия и порядка на почтовых маршрутах империи.

Николай с безучастным видом принимал слова благодарности своих попутчиков. Его снова и снова уверяли в том, что он спас всем им жизнь. Он был бы очень рад остаться на ближайшей станции в полном одиночестве и в конце концов решил под предлогом нездоровья дождаться следующей кареты. Его еще раз поблагодарили, пожелали скорейшего выздоровления и долгой жизни, потом кучер щелкнул кнутом, звякнула уздечка, и пропел рожок почтальона.

Николай следил за удалявшейся каретой, глядя, как она громыхает по обледенелой земле Восточной Пруссии. Над головой нависало тяжелое небо, как и горизонт, затянутое свинцовыми тучами. Несколько ворон, перескакивая из борозды в борозду, что-то клевали в поле.

Последний раз звякнула сбруя.

Потом все стихло…

ЭПИЛОГ

Почему пишут столь многие из тех,

кто не в состоянии писать, — а Вы нет…

Почему молчите Вы — молчите сейчас, в это новое время… скажите же мне,

почему молчите Вы? Или, быть может,

вы скажете мне, что желаете не писать, а скорее говорить.

Но в таком случае — хотя с моей стороны было бы верхом неприличия продолжать это письмо, но все же в таком случае я желал бы получить —

по крайней мере от Вас —

то, в чем отказывает мне весь мир, —

несколько светлых мыслей…

И. К. Лафатер Иммануилу Канту, 1774 год

Он плохо спал в ту ночь и проснулся в холодном поту. Его преследовал ужасный сон. Он пришел на рыночную площадь. Вся она была заполнена людьми с пустыми глазницами. В середине площади стоял какой-то врач и занимался тем, что замазывал людям глазницы клейкой жидкостью. Николай, движимый любопытством, хотел приблизиться к врачу. Но когда он остановился перед этим человеком, тот рассмеялся Николаю в лицо. Он отпрянул. Этот врач был он сам. Он стоял и смотрел со стороны, как не кто иной, как он сам, замазывал глазницы какого-то мальчика. Клейкая масса застыла и превратилась в два больших блестящих глаза на лице ребенка, который укоризненно уставился на него.

Картины, виденные во сне, так напугали его, что он рывком выпрямился в кресле, в котором незаметно уснул. Где он? Что он делает в этой комнате? Он подошел к окну и выглянул наружу. Было еще темно, но на востоке горизонт уже начал светлеть. Правда, свет был еще призрачным: по ту сторону луга угадывался лес, здесь и там виднелись смутные контуры редких домов. Постепенно к нему вернулась память о реальных событиях. Путешествие с Терезой по железной дороге. Бегство в этот монастырь. Да, он находится в Волькерсдорфе.

Ему стало холодно. Он подошел к креслу у камина и поднял одеяло, которое ночью соскользнуло на пол. На полу лежала и книга, которую он читал до тех пор, пока его не сморил сон. Он поднял ее, полистал и нашел то место, которое уже столько раз трогало его до глубины души совершенно непостижимым образом. Теперь он был твердо уверен в одном. Именно эта книга побудила его отправиться в Нюрнберг. Именно она пробудила его от забытья. Но откуда мог знать этот преследуемый дурной репутацией молодой немецкий поэт, знать настолько верно, что случилось с ним, Николаем? Откуда эта способность схватить словами события, которые он сам, переживший их непосредственно, никогда не мог никому связно поведать?

Он посидел несколько минут, закутавшись в одеяло, пока не вернулось благодатное тепло. Но если честно признаться, то именно слова этой книги были сейчас тем средством, какое наполняло надеждой его сердце. Оказалось, что не один он мучается такими сомнениями.

Вероятно, старик Фонтенель прав, когда говорит: «Если бы у меня в руках были все мысли этого мира, то мне следовало бы поостеречься и не открывать их». Что же до меня, то я думаю иначе. Если бы все мысли этого мира были в моих руках, то я, вероятно, попросил бы вас отрубить их; ни под каким видом не смог бы я долго держать эти мысли под спудом. Я не рожден быть тюремщиком мыслей. Ради Бога я отпускаю их на волю. Если они воплотятся в опаснейших призраков, потрясут весь божий свет — как шествие неистовых вакханок, которые ворвутся в наши богадельни и сметут с постели старый больной мир, — то, разумеется, это весьма огорчит мое сердце, не говоря о том, что и сам я потерплю урон. Ибо — увы! — я тоже принадлежу этому больному старому миру.

Я самый тяжелый больной из всех вас и больше всех прочих достоин жалости, ибо уж я-то знаю, что такое здоровье. Но вам, достойным зависти счастливцам, это неведомо. Вы способны умереть, сами не замечая того.

Он оторвал глаза от страницы, чтобы эти слова еще некоторое время звучали в его душе. Потом он стал читать дальше.

Я имею в виду человека, самое имя которого обладает способностью изгонять бесов, я говорю об Иммануиле Канте. Говорят, что ночные духи пугаются, когда видят меч палача. Но в какой же ужас должны они прийти, если показать им кантовскую «Критику чистого разума».

Мысленно Николай снова был в Кенигсберге, вспомнилась ему и лекция, на которой он присутствовал. Автор строк, которые он только что прочел, в то время еще не родился. Но это было не важно. У истин есть свое время, но они лишены возраста.

Какой странный контраст между внешней безмятежностью жизни Иммануила Канта и его разрушительными, сокрушившими мир мыслями! Воистину, если бы тогда граждане Кенигсберга смогли по достоинству оценить все значение этих мыслей, то они боялись бы Канта много больше, нежели городского палача, который, велика важность, всего лишь казнил людей, — но добрые горожане видели в Канте только профессора философии, и когда он в определенное время проходил мимо, его дружески приветствовали и проверяли по нему карманные часы.

Но хотя Иммануил Кант, этот великий разрушитель в царстве мысли, далеко превзошел в терроризме Максимилиана Робеспьера, между этими людьми существовало несомненное сходство, заставляющее меня сравнить их друг с другом. Природой они были предназначены взвешивать в бакалейной лавке кофе и сахар, но судьбе было угодно положить одному на чашу весов короля, а другому — Бога. Да, Кант показывает нам, почему мы ровным счетом ничего не можем знать о Боге и почему невозможно любое разумное доказательство его существования. Я мог бы поговорить об этом более пространно, если бы меня не удерживало религиозное чувство. Уже один вид человека, рассуждающего о бытии Бога, возбуждает во мне особый, ни с чем не сравнимый страх и тревожную подавленность…

Он снова оторвался от книги, но не для того, чтобы переработать прочитанное, а для того, чтобы подготовить себя к следующему абзацу. Ибо этот следующий пассаж производил на него самое сильное впечатление. Когда он читал его, то неизбежно менялось его внутреннее настроение, с которым он переживал прочитанное. Казалось, это были его собственные слова.

Особенный страх, тайное почитание не позволяют мне сегодня писать об этом дальше. Грудь моя полна ужасным состраданием — ибо это сам старый Иегова готовится сегодня принять смерть. Мы так хорошо знали его еще с колыбели, с Египта, когда воспитывался он среди божественных телят, крокодилов, священных луковиц, ибисов и кошек. Мы видели, как он попрощался с играми своего детства, с обелисками и сфинксами своей родной нильской долины, чтобы в Палестине стать мелким богом-царем бедного пастушеского народца и жить в храмовом дворце. Мы видели его позже, когда он, познав мощь ассиро-вавилонской цивилизации, отказался от своих излишне человеческих страстей и перестал взрываться гневом и местью по ничтожным и недостойным упоминания поводам. Мы видели, как он переселился в Рим, главный Город, где отрекся от всяких национальных предпочтений, провозгласил небесное равенство всех народов и отважно противопоставил себя старику Юпитеру неповторимо прекрасными словами и обольстительными фразам; надо сказать, что и потом он строил немало козней, прежде чем добился господства и стал с Капитолия править Городом и Миром,urbem et orbem.Мы видели, как он все больше и больше проникался духом, как он кротко стонал, как он стал любящим отцом, всеобщим другом человечества, благодетелем и филантропом — но все это нимало не помогло ему.

Вы слышите звон колоколов? Падите на колени — это несут святые дары умирающему Богу.

Ты улыбаешься, дорогой читатель. Вероятно, этой печальной вести о смерти потребуется целое столетие, прежде чем она распространится повсюду и достигнет каждого уха. Мы, однако, уже давно надели траур.De profundis!

Он закрыл книгу и провел ладонью по заголовку, вытисненному на кожаном переплете. «Салон» Генриха Гейне. Гофман и Кампе, Гамбург, 1835 год.

Он взглянул на свои карманные часы. Была половина шестого утра. Скоро проснутся хозяева и найдут его здесь. А что Тереза? Она тоже начнет расспрашивать его, и он должен будет ей как-то все объяснить. Но в этот миг все это было ему безразлично. Он думал о Магдалене. Примет ли она его? И если да, то что он ей скажет? Что он раскаялся в своем решении? Что он должен был поступить по-другому? Нет, он и теперь поступил бы точно так же. Действительно ли он в таком случае сделал выбор?

В течение первых месяцев после последнего нападения на карету он все силы положил на то, чтобы устроить свое скромное, незаметное существование. Постепенно он смог сделать это в Гамбурге. Когда в мае 1781 года вышла книга кенигсбергского ученого, он заказал себе экземпляр. В ноябре он получил книгу. Но, раскрыв упаковку и достав книгу, он не смог заставить себя разрезать страницы. Он дошел только до фронтисписа, где было напечатано заглавие: «Критика чистого разума». Сочинение Иммануила Канта, профессора в Кенигсберге. Берлинская фирма Шпенера заказала эту книгу в типографии Грунера в Галле для издателя в Риге.

«Критика чистого разума». Название произвело на него должное впечатление. В этих словах было что-то подкупающее, нечто безжалостное, неумолимое, как заточенное лезвие острой бритвы. Но от этой книги веяло еще чем-то: возвышенно-страшным, абстрактно-холодным, отчего в тот момент он предпочитал держаться на почтительном расстоянии.

Он остерегся открыть книгу и тем более читать ее. Как только он брал ее в руки, перед его мысленным взором тотчас возникало безжизненное тело Альдорфа. От чтения Николая удерживал какой-то необъяснимый страх. В то время он решил дождаться реакции ученого мира. Но ученый мир вообще никак не отреагировал. Казалось, книга ни на кого не произвела ни малейшего впечатления. Появились лишь две незначительные рецензии. Это было все.

Успокоившись и уверившись, что книга не представляет никакой опасности, он в первый раз прочел эту книгу весной 1782 года. Чтобы прочесть ее один раз, Николаю потребовалось несколько месяцев. За первым чтением последовало второе и третье. Но он воспринял книгу так же, как и большинство его современников. Всеуничтожающая мощь главной мысли ускользнула от него. Мысль оказалась столь неброской и незаметной, что внедрилась в его сознание без всякого труда, так просто, что он и сам этого не заметил. Только много позже он убедился в том, что соответствующее место он подчеркнул еще при первом чтении книги, хотя в тот момент он не только не ухватил ее суть, но и вообще не понял. Для этого мысль была непомерно великой, слишком всеохватывающей. С самого начала понять все было равнозначно попытке охватить взглядом незнакомую панораму с высоты не покоренной до тех пор горы, не потратив многих недель на трудное восхождение. Но коль скоро человек попадал на эту вершину, то было уже невозможно не вступить во вновь открытую страну, даже если он догадывался, что старый, окутанный легендами континент, прятавшийся до сих пор под таинственными покровами, исчезнет при первом же соприкосновении с новым и чуждым. В этой книге исчез мир. Тот, кто прочитывал ее, неизбежно становился Колумбом своей собственной души.

Нет, не было никакого чуда в том, что мир так медленно отреагировал на книгу. Дело в том, что мир — живое существо, часть природы, которая хочет защитить от внезапной утраты жизненно важный мыслительный орган: мир застыл в шоковом состоянии. Иллюзия прежней цельности, старой полноты перестала существовать. Боль еще не пришла, но операция уже давно закончилась. Началось умирание.

Не надо бояться. Не надо бояться.

Снова и снова перечитывал Николай чудовищный тезис:

До сих пор принималось, что все наше познание должно быть направлено на вещи, на предметы как таковые; но все попытки составить представления о них на основе априорных понятий, чтобы тем самым расширить наше познание, при таких предпосылках разбивались в прах. Однажды нам придется попытаться понять, не сможем ли мы лучше справиться с задачами метафизики, если примем, что, напротив, сами предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям…

Возможно ли это? Может ли так измениться мышление человека? Не отрезает ли такое мышление человека навсегда от мира? Не станет ли он в конце чуждым человеку, даже безразличным?

Предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям?

Но тогда согласно чему выстраиваются наши познания?

Перестает существовать познаваемая, превосходящая человеческое разумение истина мира? Остается только одна истина наших представлений, согласно которым и выстроен наш мир?

Чем больше Николай размышлял об этом, тем больше очаровывала его непреодолимая обольстительная сила этой мысли. Она была неохватно, даже демонически велика. Какой человек, если предположить, что ему дано право решать, не погибнет, совершая попытку самому стать мерой всех вещей? Но кто, в самом деле, посмеет взять на себя ответственность за это? На каком основании? По какому праву? На основании каких предпосылок? Предметы выстраиваются в порядок, согласно нашим о них знаниям. Какое чудовищное утверждение! Эта мысль ни в коем случае не содержала познание, скорее она готовила решение. Однако кто был бы в состоянии взять на себя бремя такого решения? Не падет ли неизбежно человек под его тяжестью?

Максимилиан пал под нею. Он слышал в Кенигсберге основную мысль этого человека и сообщил о ней в письме к отцу. Непреодолимая обольстительность этой идеи, из которой они поняли, что их час пробил, повергла этих людей в болезнь. Николай так и не смог понять ужаса Магдалены. Но ее предостережение точно так же мог бы сформулировать граф Альдорф. Мы умрем, сказал он, вероятно, и при этом никто не сможет понять, от чего мы вообще будем умирать. Если мы потерпим неудачу, то перестанет существовать тот мир, в котором наши стремления пока могут быть поняты. С этим миром рухнут и исчезнут также и наши стремления. Им дадут иное название, но это будут уже совсем иные стремления.

Ностальгия, приведшая к гнилостному распаду.

Будет так, словно кто-то поменяет людям глаза. Они перестанут видеть и различать святое. Оно исчезнет. Куда бы ни смотрел человек, он всюду увидит лишь зеркальные отражения самого себя. Их власть станет абсолютной, настолько абсолютной, как и их одиночество, величайшее отдаление от Бога, глубочайшее, дьявольское заблуждение. Не будет больше жизни, останется одно выживание.

Николай пытался представить себе, какие сцены разыгрывались в библиотеке замка Альдорф. Заговорщики собрались там, как крошечная горстка обреченных зачумленных больных. Одна мысль о том, чтобы стать пленниками мира, чьи проявления представлялись им ничем иным, как зеркальными отражениями их собственных представлений, помутила их разум. Они задыхались от нее. Максимилиан высох от этой идеи и в конце концов пал ее жертвой. Граф Альдорф, его жена и дочь, а также и все другие разделили его судьбу. И именно потому, что они знали, насколько непреодолима эта мысль, хотели они уберечь мир от выпавшего на их долю жребия. Если бы книга была написана, мысль четко сформулирована, то ее ничто уже не смогло бы остановить.

Граф Альдорф выступил как врач, который должен был защитить население от вдвойне опасной эпидемии, а именно — от смертельной болезни, которую никто не считал болезнью. Он знал о мощной притягательной силе всесилия этого лживого яда. Никто не мог ему противостоять. Не было никакого средства защиты от него. Поэтому мысль должна была оказаться незамеченной, насколько это возможно. Никто не должен был знать, что эта мысль вообще может быть высказана. Непредставимое, идея о том, что мир есть лишь представление о нем, что по ту сторону этого представления не существует ничего, должно было остаться немыслимым.

Он направил удар на опаснейший путь распространения мысли — дороги, по которым везли печатную продукцию. И он подал знак: огненный крест, видимый небу. Но прежде всего эти поджоги были лишь грандиозным отвлекающим маневром. Когда по всей Германии пылали почтовые кареты, то не привлек бы внимания поджог какой-то одной кареты, едущей из Кенигсберга в Берлин. Как можно незаметно уничтожить одно дерево? Для этого надо поджечь весь лес.

Было еще раннее утро, когда Николай и Тереза снова пришли к подъезду монастыря. Небо было затянуто тучами. Вчерашний день осени был напоминанием о лете. Сегодняшний стал предвестником надвигавшейся зимы. Дул порывистый ветер. Тусклые краски. Медлительность природы.

Щебень шуршал под их башмаками, пока они шли к входной двери. Но не успели они дойти до двери, когда она открылась перед ними. Сестра Рахиль стояла на пороге, жестом предлагая им приблизиться. Но прежде чем Николай успел поздороваться, некий образ, стоявший в некотором отдалении, заставил его оцепенеть и застыть на месте.

На ней была длинная льняная накидка, спускавшаяся до пола. Были видны только руки и лицо, обрамленное длинными, почти совсем седыми волосами.

Никто не произнес ни слова. Николай хотел что-то сказать, но как только он собрался открыть рот, глаза его наполнились слезами.

Она захотела его увидеть! После стольких лет. Вопреки всему. Она захотела его увидеть!

Она смотрела на него словно из непомерного далека. Николай заметил, что сестра Рахиль куда-то тихо исчезла. Тереза стояла неподвижно, словно приросла к полу, и вообще не понимала, что она видела. Кто эта старая женщина? Николай взял Терезу за руку, не отрывая, однако, взгляд от Магдалены.

Потом она медленно подошла к нему.

Пути назад не было. Что произошло, то произошло. Теперь осталась только эта тишина и молчание.

Они всмотрелись друг в друга. Что она видит в нем? А он в ней? Что видел он? Ее глаза. Мягкую линию все еще полных губ, хранивших невысказанную тайну, которую он выдал, должен, обязан был выдать.

— Магдалена, — прошептал он, — я…

Но больше он не смог ничего сказать. Она подняла руку и приложила палец к его губам. На одно мгновение она задержала руку в этом жесте. Потом произошло нечто и вовсе странное. Ее указательный палец опустился с губ на подбородок. Не отводя от Николая взгляда, она положила руку ему на грудь, потом слегка повернула голову и уставила взор на Терезу.

Девушка не шевелилась. Присутствие Магдалены лишило ее дара речи.

Рука Магдалены оторвалась от Николая и легла на грудь Терезы. Девушка оцепенела от этого прикосновения. Она потеряла способность реагировать на происходящее. Наконец загадочная женщина положила ладонь на голову Терезы и стала внимательно смотреть на нее.

Все это происходило в полной тишине.

Магдалена снова повернулась к Николаю, улыбнулась ему, склонилась вперед и нежно поцеловала его в обе щеки. Она отступила назад, руки ее опустились, и она еще несколько мгновений внимательно смотрела в глаза Николая. Однако последний взгляд перед уходом она подарила Терезе. Потом она молча вышла.

Только позже понял Николай, что Магдалена только что сделала ему чудесный подарок.

Он взглянул на Терезу, которая стояла рядом, словно пораженная параличом.

— Кто… это? — спросила она беспомощно.

— Пойдем, — прошептал он и быстро направился к выходной двери. — Нам предстоит долгий путь домой. И долгая история, которую я хочу рассказать тебе.

— Что это за история?

— История, которую каждый человек переживает только один раз в своей жизни.

Тереза остановилась на пороге и взглянула на Николая.

— О любви? — спросила она наконец, очевидно, находясь под впечатлением странной встречи, свидетельницей которой она только что стала.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет, существует нечто большее, чем любовь.

Он нежно помог ей перешагнуть порог, и пока они медленно шли к дороге, он добавил:

— С любовью можно встретиться много раз. Но с такими историями люди сталкиваются только один раз за всю жизнь.

— И?.. — с охватившим ее любопытством спросила Тереза. — Что же это будет за история?

Он взял ее под руку и взглянул на небо. Вот они, оба источника света, о которых не уставала говорить Магдалена. Благоговение и сострадание. Не бойся, ничего не бойся. Свет разума. Свет милости.

— Это история о решении, — ответил он. Она остановилась и наморщила лоб.

— О каком решении?

Он повернулся к ней лицом. Но прежде чем ответить, он внимательно в последний раз оглядел это место. Он был очень рад, что пришел сюда. Нет, он не нашел ответ. Но отыскал вопрос, о котором стоило рассказать.

— Это решение касалось света, Тереза, — сказал он. — Света твоего мира.

События второй половины восемнадцатого века

1756-1763

Семилетняя война. Фридрих Великий выступил против Австрии, России, Франции и Саксонского курфюршества. Яблоко раздора — Силезия.

1759

Ecrasez l'infame. Боевой клич Вольтера, призывавший к борьбе с католической церковью: «Раздавить гадину!»

1760

Ауэнбруггер вводит в медицинскую практику метод перкуссии (выстукивания).

1761

Марк Антон Пленициц высказывает мысль о возможной роли микроорганизмов в возникновении заболеваний. Появление самого раннего из известных источников о тайном мистическом обществе розенкрейцеров: запись статуса, ритуала и условий членства.

1763

Окончание Семилетней войны. Заключение мира между Австрией, Саксонией и Пруссией. Пруссия удержала Силезию, однако понесла в войне большие потери.

1765

В Германии стал известен картофель; ученые ожесточенно спорили — может ли новый овощ считаться продуктом питания для человека.

1766

Северная Америка отказывается платить Англии налоги.

1767

По обвинению в государственной измене из Испании изгнаны все иезуиты.

После первой ликвидации пражского кружка розенкрейцеров последовал второй запрет этого тайного союза. Последствием запрета союза стал небывалый рост числа его членов.

1769

Первый в Германии громоотвод установлен на церкви Святого Иакова в Гамбурге.

1770

Французский король Людовик XVI сочетается браком с австрийской принцессой Марией Антуанеттой.

1771

Открытие кислорода.

1772

Открытие азота.

Й.Г. Ламберт разрабатывает плоскостную параллельную картографическую проекцию.

1775

Де Морво проводит первую в мире дезинфекцию ядовитым газом хлором. Считалось, что этим газом можно умертвить болезнетворные миазмы.

1775-1782

Борьба Северной Америки за независимость от Англии.

1776

Провозглашение конституции США. Четвертого июля конгресс США принял декларацию независимости и билль о правах человека.

В ответ на иезуитскую агитацию Адам Вейсгаупт создает в университете Ингольштадта радикальный тайный просветительский союз — орден иллюминатов.

1777

Очередная, продолжавшаяся целое десятилетие реформация ордена розенкрейцеров.

1778-1779

Война за баварское наследство. Немецкие князья под началом Пруссии воспрепятствовали захвату Баварии Австрией.

1779

Первое измерение животной теплоты. Лихтенберг вводит в науку понятие о положительных и отрицательных электрических зарядах.

Фридрих Вильгельм II пережил озарение и начинает добиваться приема в орден розенкрейцеров. Шиллер пишет «Разбойников».

Главный хирург Ван Теден конструирует машину для сбора метеоритной пыли. Лессинг пишет «Натана мудрого».

1780

В Австрии начинаются реформы Иосифа II. Закрыты семьсот монастырей. Отменены крепостное право и пытки.

Некатоликам позволено селиться в Австрии. Гальвани открывает животное электричество в мышце лягушки.

1781

Май: Из печати выходит книга Канта «Критика чистого разума».

Август: Под влиянием Вельнера и Бишоффвердера прусский наследник престола Фридрих Вильгельм II под именем Ормез вступает в члены ордена розенкрейцеров.

1782

Последняя казнь ведьмы в Швейцарии (Гларус).

1783

Уголовный процесс инквизиции по делу испанских изобретателей автоматов.

1785

Вельнер вручает Фридриху Вильгельму II свое сочинение «Трактат о религии». Это программное сочинение, знаменующее начало борьбы с просветителями.

1786

Умирает Фридрих Великий.

Королем Пруссии становится Фридрих Вильгельм II.

1788

Выходит второе издание книги Канта «Критика чистого разума». Внезапно в Европе книга обращает на себя большое внимание. Следует сильная реакция. Отставка просветительски настроенного прусского министра фон Цедлица. Вельнер становится шефом духовного департамента. Религиозный эдикт и эдикт о цензуре и впоследствии особое распоряжение по поводу Канта знаменуют начало преследований за любые оскорбительные высказывания в адрес религии.

1789

14 июля 1789 года штурмом Бастилии начинается Французская революция.

1793

21 января в Париже обезглавлен король Людовик XVI.

Примечания

1

Страх светоносных (лат.). Светоносный, Lucifer — одно из имен Дьявола.

2

«О чувствительных и возбудимых частях человеческого тела» (лат.).

3

В оригинале ® выглядит, как окружность с точкой посередине

4

В оригинале © выглядит, как прямоугольник