Салман Рушди

Земля под ее ногами

Милану

Не нужно монументов. Только роза

пусть в честь него цветет из года в год;

а в ней Орфей; его метаморфоза

и там и тут; что толку от забот

об именах других. Когда поется,

поет Орфей...

Р.-М. Рильке. Сонеты к Орфею

(пер. В. Микушевича)

1. Властелин пчел

В День святого Валентина 1989 года, ставший ее последним днем, певица-легенда Вина Апсара проснулась от собственных рыданий. Ей приснилось, что готовится жертвоприношение, причем жертвой должна стать она сама. Мужчины с обнаженными торсами, похожие на актера Кристофера Пламмера, крепко держали ее за щиколотки и запястья. Ее нагое извивающееся тело было распростерто на гладко отполированном камне с изображением пернатого змея Кецалькоатля[1]. В разверстой пасти птицы-змеи было выдолбленное в камне углубление. Рот Вины разрывался от отчаянных криков, но она слышала лишь пульсацию огней. Жрецы уже были готовы перерезать ей горло, но прежде чем ее живая кровь с бульканьем пролилась в эту ужасную чашу, она проснулась в полдень в мексиканском городе Гвадалахара, в чужой постели, рядом с полумертвым незнакомцем — обнаженным метисом лет двадцати. Уже после катастрофы из поднятой газетами шумихи выяснилось, что это был Рауль Парамо, местный плейбой, наследник строительного воротилы, одной из корпораций которого принадлежал отель.

Она лежала вся в поту, на влажных простынях, от которых исходил тоскливый запах их бессмысленного ночного соития. Рауль Парамо был без сознания, губы у него побелели, а тело безостановочно сводили судороги — точно такие, в каких минуту назад, во сне, корчилась она сама. Через несколько мгновений глубоко в глотке у него раздался жуткий клокочущий звук, словно ему перерезали горло и кровь хлынула через алую ухмылку невидимой раны в кубок-фантом. В панике Вина вскочила с постели, схватила свою одежду — кожаные брюки и расшитое блестками бюстье, в которых накануне вечером покинула сцену. С высокомерным отчаянием она отдалась этому юнцу вдвое моложе ее, выбрав его наугад из толпившихся за кулисами поклонников — прилизанных бездельников-ухажеров с охапками цветов, промышленных магнатов, аристократической швали, подпольных наркобаронов, королей текилы, с их лимузинами, шампанским, кокаином, а быть может, и бриллиантами, которыми они намеревались осыпать звезду.

Молодой человек пытался представиться ей, он льстил и заискивал, но ее не интересовали ни его имя, ни сумма на его банковском счете. Она выбрала его как срывают цветок и теперь хотела закусить стебель; он был ужином с доставкой на дом, и сейчас она намеревалась его отведать; с устрашающим аппетитом хищницы она накинулась на него, едва лишь захлопнулась дверь увозившего их лимузина, еще до того, как шофер успел поднять перегородку, призванную скрывать частную жизнь пассажиров от любопытных глаз.

Потом этот шофер с благоговением говорил о ее обнаженном теле. Пока газетчики усердно потчевали его текилой, он шепотом поведал им о том, какой безмерно щедрой была нагота этой хищницы, какое это было чудо; кто бы мог подумать, что она уже разменяла сороковник, — наверное, кто-то там, наверху, заботился о том, чтобы это чудо сохранить. «Я бы сделал для нее всё, — стонал шофер, — я бы помчал ее со скоростью двести километров в час, если бы она захотела, и я бы врезался ради нее в бетонную стену, если бы она пожелала умереть».

Только когда она, что-то натянув на себя и плохо соображая, оказалась в коридоре одиннадцатого этажа, где невостребованные постояльцами газеты, крупными буквами заголовков кричавшие о французских ядерных испытаниях в Тихом океане и политической нестабильности в южном штате Чиапас, испачкали ее босые ноги типографской краской, — только тогда она поняла, что покинутый ею номер люкс — ее собственный и что, захлопнув за собой дверь, она осталась без ключа. К счастью, в этот момент полной беззащитности ей попался не кто иной, как я, фотокорреспондент Умид Мерчант, он же Рай, ее, как говорится, дружок еще с бомбейских времен — единственный на тысячу и одну милю вокруг «рыцарь линз и затворов», кто не ухватился бы за возможность запечатлеть ее в этом восхитительном и скандальном неглиже, совершенно растерянной и, что хуже всего, выглядящей на свой возраст. Я был тем единственным вором, который ни за что не стал бы красть у нее этот образ усталой, затравленной дивы, беспомощной, с мешками под глазами, со спутанной проволокой ярко-рыжих крашеных волос, трепетавших на ее голове, как хохолок у дятла, с дрожащим от растерянности прекрасным ртом, в уголках которого безжалостные годы оставили крошечные фьорды; этот архетип безумной рок-богини на полпути к безысходности и скорби. Она решила покраситься в рыжий цвет для этого турне, потому что в свои сорок четыре года ей пришлось начинать всё сначала, начинать карьеру соло, без Него. Впервые за многие годы она оказалась на жизненном пути одна, без Ормуса, поэтому ничего удивительного, что большую часть времени она чувствовала себя растерянной и сбитой с толку. И одинокой. Приходилось это признать. На публике ли, или наедине с собой — никакой разницы; вот в чем заключалась правда: когда его не было рядом, то, с кем бы она ни была, она всегда была одна.

Потеря ориентиров[2]. Потеря Востока. И Ормуса Камы, ее солнца.

А то, что она наткнулась на меня, вовсе не было случайностью. Я всегда был рядом. Всегда готов прийти по первому ее зову. Если б она захотела, рядом оказались бы сотни, тысячи таких как я. Но все же, думаю, был я один. И в последний раз, когда она позвала меня на помощь, я не смог прийти, и она умерла. Ее история оборвалась на середине: она была неоконченной песней; ей не дано было дочитать строки своей жизни до заключительной рифмы.

Через два часа после того как я извлек ее из бездны, разверзшейся перед ней прямо посреди гостиничного коридора, вертолет уносил нас в Текилу, где дон Анхель Круз, владелец одной из крупнейших плантаций голубой агавы и знаменитой винокурни «Анхель», джентльмен, известный своим сладкозвучным высоким тенором, куполообразным животом, а также хлебосольством, собирался дать в честь Вины банкет.

Тем временем молодого плейбоя, любовника Вины, доставили в больницу в наркотических конвульсиях, столь сильных, что они привели к трагическому исходу, а так как эта история выплыла на свет божий после того, что случилось с Виной, мир долго еще выслушивал подробные отчеты о составе крови умершего и его волос, содержимом его желудка, кишечника, мошонки, глазных впадин, аппендикса. Только его мозги никого не заинтересовали, поскольку так основательно спеклись от наркотиков, что никто не смог разобрать его последних, сказанных в коматозном бреду слов. Однако несколькими днями позже, когда информация об этом событии попала в Интернет, один сдвинутый на фэнтези хлюпик из квартала Кастро в Сан-Франциско, скрытый под ником elrond@rivendel.com, объявил, что Рауль Парамо говорил на языке орсиш, инфернальном наречии, изобретенном для слуг повелителя тьмы Саурона писателем Толкином: «Ash nazg durbatulûk, ash nazg gimbatul, ash nazg thrakatulûk agh burzum-ishi krimpatul». После этого по всей Паутине поползли слухи о сатанизме или, возможно, «сауронизме» Рауля. Якобы любовник-метис был кровавым слугой преисподней и подарил Вине бесценное, но роковое кольцо, которое навлекло на нее последовавшую вскоре катастрофу и отправило ее в ад. Но к тому времени Вина уже начала превращаться в миф, она стала сосудом, который любой слабоумный мог наполнить своим бредом, или, если угодно, стала зеркалом культуры, суть которой выразилась именно в том, что зеркалом ее стал труп.

Чтобы всех отыскать, воедино созвать и единою черною волей сковать. Во время нашего полета в Текилу я сидел рядом с Виной Апсарой и не видел на ее руке никакого кольца, если не считать лунного камня — талисмана, с которым она никогда не расставалась, который связывал ее с Ормусом Камой, был напоминанием о его любви.

Всех своих сопровождающих лиц Вина отправила наземным транспортом, взяв с собой в вертолет лишь меня одного. «Из всех ублюдков он единственный, кому я доверяю», — огрызнулась она. Они отправились в путь часом раньше, весь ее чертов зверинец: змея-турменеджер, гиена — личный помощник, гориллы-телохранители, павлин-парикмахер и дракон — менеджер по связям с общественностью. Но сейчас, когда вертолет завис над их автокавалькадой, мрачность, в которую она была погружена с момента нашего вылета, как будто рассеялась, и она велела пилоту несколько раз пролететь над кавалькадой, с каждым разом все ниже. Я видел его расширенные от ужаса глаза, черные точки зрачков, однако он, подобно нам всем, был околдован ею и выполнял все ее желания. Это я вопил в микрофон: «Выше, поднимись выше!», — и ее смех бился у меня в ушах, как хлопающая на ветру дверь; но когда я взглянул на нее, чтобы она поняла, как мне страшно, то увидел, что она плачет. Полицейские, прибывшие на место происшествия с Раулем Парамо, были на удивление тактичны и ограничились предупреждением, что ею может заинтересоваться следствие. На этом ее адвокаты закончили беседу, но Вина все еще была напряжена, словно натянутая струна, ее сияние было слишком ярким, подобно электрической лампочке, что вот-вот перегорит, подобно сверхновой или Вселенной.

Мы миновали автокавалькаду и полетели дальше, над холмами и долинами, в которых голубой дымкой лежали плантации агавы. Настроение у Вины, подобно маятнику, качнулось в другую сторону: она начала хихикать в микрофон, заявляя, что мы везем ее в несуществующее, фантастическое место, в страну чудес, — ведь не может же, в самом деле, существовать место под названием Текила. «Это все равно что сказать, будто виски делают в Виски, а джин — в Джине! — кричала она. — А Водка — река в России!» Потом, внезапно помрачнев, еле различимо из-за шума двигателей: «А героин создают герои, и можно крякнуть от крэка». Вероятно, в тот момент я был свидетелем рождения новой песни. Потом, когда командира и второго пилота расспрашивали об этом перелете, они благородно отказались разглашать подробности того воздушного монолога, во время которого ее бросало то в восторг, то в безысходность. «Она была в приподнятом настроении, — сказали они, — и говорила по-английски, так что мы ничего не поняли».

Не только по-английски. Ибо я был единственным, с кем она могла болтать на вульгарном бомбейском жаргоне — Мумбаи ki kachrapati baat-cheet, — в котором предложение могло начаться на одном языке, перескочить на другой и третий и под конец вернуться к первому. Мы называли это наречие Hug-me[3], по названию языков, его составляющих: хинди, урду, гуджарати, маратхи и конечно english — английский. Бомбейцы вроде меня плохо говорили на пяти языках и ни на одном — хорошо.

Оказавшись в этом турне без Ормуса Камы, Вина вдруг обнаружила границы своих песен, музыкальные и словесные. Она написала их специально, чтобы продемонстрировать свой божественный голос, этот совершенный инструмент, как у Имы Сумак[4], лестницу в небо. Сейчас она жаловалась, что песни, которые сочинял Ормус, никогда не позволяли ей проявить голос во всем его диапазоне. Но в Буэнос-Айресе, Сан-Пауло, Мехико и Гвадалахаре публика приняла ее новый репертуар весьма прохладно, несмотря на то что в концертах участвовали три умалишенных бразильских ударника и пара аргентинских гитаристов-дуэлянтов, каждый раз угрожавших закончить свой музыкальный поединок самой настоящей поножовщиной. Даже специально приглашенный ветеран мексиканской сцены — суперзвезда Чико Эстефан не вызвал у публики особого восторга. Его гладкая, благодаря усилиям пластических хирургов, физиономия, зубы, сияющие неправдоподобной белизной, лишь подчеркивали ее увядающую красоту. Это увядание отразилось, как в зеркале, в ее аудитории, среди которой преобладали люди уже немолодые. Подростки не пришли, а если и пришли, то их было мало — меньше, чем нужно.

Зато каждый из старых хитов «VTO» встречали восторженным ревом, и невозможно было не видеть, что во время их исполнения чокнутые ударники приближались к божественному безумию, а дуэль двух гитар спирально возносилась в некие горние пределы, и даже старый пройдоха Эстефан, казалось, молодел на глазах. Стоило Вине Апсаре запеть слова и мелодии Ормуса Камы, и затерянная в толпе молодежь сразу же завелась; тысячи тысяч вскинутых рук начали двигаться в унисон, изображая на языке жестов название великой группы и скандируя:

V! Т! О!

V! Т! О!

Вернись к нему, словно говорили они. Вы нужны нам вместе. Не бросайся своей любовью. Нам нужно не расставание, а примирение.

Вертикальный толчок. Вина — ты и Ормус. В переводе на «хаг-ми»: V-to. Или — как ракета — V-2. Или: «V» — как символ примирения, которого они жаждали, «Т» — символ двоицы: он и она, — и «О» — символ их восхищения, их любви. Или — дань одному из самых больших зданий родного города Ормуса, Викториа-Терминус-Оркестра. Или название, которое много лет назад Вина углядела в неоновой рекламе безалкогольного напитка «Вимто», с тремя вспыхивающими буквами:

B…T…Охх.

В…Т…Охх.

Два стона и выдох. Оргазм прошлого, напоминание о котором она носила на пальце, к которому, возможно, она знала, что вернется — несмотря на меня.

Полуденный зной был сух и яростен — ее любимая погода. Перед нашим приземлением пилоту сообщили о небольших подземных толчках в этом районе, но они прекратились, заверил он нас, так что можно смело садиться. «Проклятые французы, вот так после каждого их испытания: ровно через пять дней — раз, два, три, четыре, пять — пожалуйста, землетрясение», — ворчал он. Он посадил вертолет на пыльном футбольном поле в центре маленького городка Текила. Должно быть, все полицейские силы города собрались здесь, чтобы сдерживать толпу. Когда Вина Апсара величественно сошла по трапу (она всегда держалась принцессой и уже стала превращаться в королеву), раздался дружный крик — одно только имя: «Вииинааа», в котором жажда видеть ее словно растянула гласные, и я — не в первый уже раз — осознал, что, несмотря на ее чрезмерно разгульную жизнь, выставленную на всеобщее обозрение, весь ее звездный антураж, накхрас, она никогда не вызывала у публики враждебных чувств; в ней было что-то обезоруживающее, и вместо желчи они исходили необъяснимой и беззаветной преданностью, словно она — новорожденное дитя всей земли.

Можете назвать это любовью.

Через заграждение прорвались мальчишки, которых преследовали обливающиеся потом полицейские, а затем появился и сам дон Анхель Круз с двумя серебристыми «бентли», в точности повторяющими цвет его благородной седины. Он извинился, что не может приветствовать нас арией, — всему виной эта пыль, эта ужасная пыль, она всегда ему досаждает, а сейчас, из-за этого землетрясения, воздух просто полон ею.

— Прошу вас, сеньора, сеньор. — И, деликатно покашливая в запястье, он повел нас к переднему «бентли». — Мы сейчас же поедем, если позволите, и начнем нашу программу.

Он уселся во второй автомобиль, промокая пот гигантскими носовыми платками и огромным усилием воли удерживая на лице широкую улыбку. Казалось, его маска радушного хозяина вот-вот свалится, обнажив скрытое за ней отчаяние.

— Бедняга здорово напуган, — сказал я Вине, когда наш автомобиль двинулся в сторону плантации.

Она пожала плечами. В октябре 1984 года, участвуя в одной из рекламных кампаний журнала «Вэнити Фэйр», она села за руль роскошного лимузина, переехала оклендский Бэйбридж с восточного берега на западный, вышла из машины на заправочной станции и успела увидеть, как все ее четыре колеса поднялись над землей и повисли в воздухе, словно картинка из будущего или из «Назад в будущее»[5]. В этот момент мост обрушился, как игрушечный.

— Не пугай меня своими землетрясениями. Рай, — сказала она хриплым голосом ветерана катастроф, когда мы подъезжали к плантации, где нас уже ждали служащие дона Анхеля с соломенными ковбойскими шляпами, которые должны были защитить нас от солнца, и виртуозы мачете, готовые продемонстрировать, как агава превращается под ударами их ножей в большой голубой «ананас», готовый к переработке. — Меня не возьмешь никакими Рихтерами, милый. Я пуганая.

Животные вели себя беспокойно. Скуля, носились кругами пятнистые дворняжки, в конюшнях ржали лошади. Над головой оракулами кружили птицы. Под растущей приветливостью и учтивостью дона Анхеля Круза почти ощутимо росла внутренняя сейсмическая активность. Он показывал нам свои владения: вот это — наши традиционные деревянные бочки, а это — наши сверкающие новые чудеса техники, наши инвестиции в будущее, колоссальные инвестиции, немыслимые деньги. Страх уже сочился из него каплями прогорклого пота. Он рассеянно промокал платками пахучий поток, а в цехе розлива его глаза еще больше расширились от горя, когда он осознал всю хрупкость своих богатств — жидкости, хранившейся в стекле, — и ужас перед землетрясением начал вытекать и из уголков его глаз.

— С начала ядерных испытаний продажи французских вин и коньяков упали чуть ли не на двадцать процентов, — бормотал он, качая головой. — Выиграли виноделы в Чили и мы здесь, в Текиле. Экспорт так подскочил, вы даже не представляете, — он вытер глаза дрожащей рукой. — Неужели Бог послал нам этот подарок, чтобы тут же забрать его обратно? Зачем он испытывает нашу веру?

Он смотрел на нас, как будто мы действительно могли дать ему вразумительный ответ. Убедившись, что ответа не последует, он вдруг схватил обе руки Вины Апсары и обратился к ней как к судье, принужденный к такой недопустимой фамильярности чрезвычайными обстоятельствами. Она не сделала попытки освободиться.

— Я не был плохим человеком, — произнес он так, словно обращался к ней с молитвой. — Я был справедлив к своим работникам, добр к своим детям и даже верен своей жене, ну, кроме пары незначительных случаев, да и было это лет двадцать назад. Сеньора, вы просвещенная дама, вы поймете слабости пожилого мужчины. Почему же я дожил до такого дня? — Он склонил перед нею голову, отпустил ее руки, и, сложив свои, в ужасе прикрыл ими рот.

Вина привыкла отпускать грехи. Положив руки ему на плечи, она заговорила с ним тем самым Голосом, она нашептывала ему на ухо, словно любовнику, прогоняла землетрясение, как капризного ребенка, отправляя его в угол, запрещая ему впредь беспокоить замечательного дона Анхеля. И такова была чарующая сила ее голоса, самого его звучания, а не произносимых слов, что бедняга тотчас перестал потеть, поднял свою голову херувима и улыбнулся.

— Вот и хорошо, — сказала Вина Апсара, — а теперь давайте обедать.

На старой семейной асьенде, которая использовалась только для таких торжественных случаев, мы обнаружили длинный стол, накрытый в галерее, выходившей во внутренний дворик с фонтаном. При появлении Вины в ее честь заиграла группа марьячи. Затем подъехала автокавалькада, и из машин вывалился весь кошмарный рок-зверинец. Они суетились и визжали, отпихивая предложенную радушным хозяином выдержанную текилу, словно это были банки с пивом или вино в пакетах, они похвалялись тем, какие ужасы им довелось пережить, проезжая через район подземных толчков. Личный помощник злобно шипел, как будто собирался привлечь беспокойную землю к суду, тур-менеджер радостно скалился, как бывало, когда он подписывал новый контракт на позорных и рабских для другой стороны условиях, павлин метался, издавая нечленораздельные возгласы, гориллы односложно ворчали, а аргентинские гитаристы вцепились, как обычно, друг другу в глотку. Ударники же — ох уж эти ударники! — разогретые текилой, стараясь заглушить воспоминания о пережитой опасности, пустились громогласно обсуждать недостатки исполнительского мастерства марьячи, глава которых, ослепительный в своем серебристо-черном наряде, с силой швырнул о землю сомбреро и уже потянулся было за висевшим на бедре шестизарядником, но тут вмешался дон Анхель и, для всеобщего примирения, великодушно предложил:

— Пожалуйста, если позволите, я развлеку вас своим пением.

Настоящий тенор способен заглушить все споры; его божественная сладость, подобно музыке сфер, заставляет нас устыдиться мелочности наших устремлений. Дон Анхель исполнил «Trionfi Amore» Глюка, причем марьячи недурно справлялись с ролью хора для его Орфея.

Trionfi Amore!

E il mondo intiero

Serva all'impero

Della belta.

Несчастливый конец истории об Орфее, который оглянулся назад и навек потерял свою Эвридику, всегда представлял проблему для композиторов и либреттистов. «Эй! Кальцабиджи[6], что это за концовку ты мне принес? Какая тоска! Я что, по-твоему, должен отправить зрителей домой с вытянутыми физиономиями, будто они лимона наелись?! Сделай конец повеселее!» — «Конечно, герр Глюк, не надо так волноваться. Нет проблем! Любовь — она сильнее, чем ад. Любовь смягчает сердца богов. Может, сделать так, чтоб они отправили ее обратно? „Топай отсюда, детка, этот парень по тебе сохнет! Подумаешь, один взгляд, какая ерунда“. А потом влюбленные закатывают праздник — да какой! Танцы, вино рекой, всё по полной программе. Получается отличный финал, публика расходится напевая». — «А что, звучит неплохо. Молодец, Раньери». — «Рад стараться, Виллибальд. Не стоит благодарности».

И вот он, финал. Триумф любви над смертью. Любовь всем миром владеет полновластно. К величайшему удивлению всех присутствующих, включая меня, Вина Апсара, рок-звезда, поднялась и исполнила обе партии сопрано — Амура и Эвридики. И хоть я не великий знаток, сделала это, с моей точки зрения, безупречно, не погрешив ни единым словом, ни единой нотой. В ее голосе был экстаз свершения: ну что, казалось, говорил он, вы наконец-то поняли, каково мое предназначение?

E quel sospetto

Che il cor tormenta

Al fin diventa

Felicità.

Измученное сердце не просто находит счастье, оно само становится счастьем. Такая вот история. По крайней мере, так поется в песне.

Земля, словно аплодируя ей, содрогнулась как раз в тот момент, когда она умолкла. Весь громадный натюрморт — блюда с мясными деликатесами, вазы с фруктами, бутылки лучшей текилы «Круз» — и даже сам банкетный стол начали по-диснеевски трястись и подпрыгивать, словно все эти неодушевленные предметы приведены были в движение подмастерьем чародея, самонадеянным мышонком, или подчинились властному призыву Вины присоединиться к заключительной арии. Теперь, когда я пытаюсь восстановить точную последовательность событий, они проходят в моей памяти подобно кадрам немого кино. А ведь им должен был сопутствовать шум. Пандемониум, обиталище демонов, с его муками ада, едва ли мог быть более шумным, чем этот мексиканский город, где по стенам домов, как ящерицы, поползли трещины, разрывая стены асьенды дона Анхеля своими длинными жуткими пальцами, пока она не рухнула, как видение, как студийная декорация. А когда рассеялась туча пыли, поднятая ее падением, мы оказались на проваливающихся, уходящих из-под ног улицах. Мы неслись сломя голову, сами не зная куда, не останавливаясь ни на мгновение, а с крыш на нас летела черепица, поднимались в воздух деревья, сточные воды, вырвавшись из труб канализации, били фонтанами, дома разваливались, и лежавшие с незапамятных времен на чердаках чемоданы сыпались с неба.

Но я помню лишь безмолвие — безмолвие великого ужаса. Если точнее — безмолвие фотографии, которая была моей профессией, поэтому вполне естественно, что, когда началось землетрясение, я тут же стал снимать. Теперь я мог думать только о маленьких квадратиках пленки, проходивших через все мои фотокамеры — «фойгтлендер-лейка-пентакс», об очертаниях и красках, что оставались на них благодаря случайностям событий и движений, а также, разумеется, моей способности направить объектив в нужную точку в нужный момент. Здесь царило вечное безмолвие лиц и тел, животных и даже самой природы, схваченных, разумеется, моей камерой, но и скованных ужасом перед непредсказуемым, мукой утраты, сжатых мертвой хваткой этой ненавистной метаморфозы: оцепенение жизни в момент ее уничтожения, превращения в прошлое, в золотой век, к которому нет возврата. Ведь если вам случилось пережить землетрясение, даже не получив ни единой царапины, вы знаете, что оно, как инфаркт, навсегда оставляет неизгладимый след в груди земли — затаенную угрозу вернуться, чтобы поразить вас снова, с еще более разрушительной силой.

Фотография — это нравственный выбор, сделанный в одну восьмую, одну шестнадцатую, одну сто двадцать восьмую секунды. Щелкните пальцами — щелчок фотоаппарата быстрее. Нечто среднее между маньяком-вуайеристом и свидетелем, художником и подонком — вот что такое моя профессия, мои решения, принятые в мгновение ока. Это круто; то, что надо. Я все еще жив; меня обзывали последними словами и оплевывали всего лишь тысячу раз. Пускай! Кого я по-настоящему опасаюсь, так это мужчин с огнестрельным оружием. (Это почти всегда мужчины, все эти Шварценеггеры с терминаторами, эти остервенелые самоубийцы с колючей щетиной на подбородке, напоминающей ершик для унитаза, и голой, как у младенцев, верхней губой; если же за это дело берутся женщины, они бывают хуже во сто крат.)

Я всегда оставался событийным наркоманом. Действие — выбранный мною стимулятор. Для меня нет ничего лучше, чем прилипнуть к потной, разбитой поверхности происходящего, впившись в картинку и отключив все остальные органы восприятия. Мне все равно, смердит ли увиденное мною, вызывает ли рвоту, каково оно на вкус, если его лизнуть, и даже — как громко оно вопит. Единственное, что меня занимает, — как это выглядит. Давным-давно это стало для меня источником чувств и самой правдой.

Происходящее у тебя на глазах — это вещь ни с чем не сравнимая, пока твоя физиономия приклеена к фотоаппарату и тебе еще не оторвали башку. Это высший кайф.

Давным-давно я научился быть невидимкой. Это позволяло мне подойти вплотную к главным исполнителям мировой драмы: больным, умирающим, умалишенным, скорбящим, богатым, алчным, пребывающим в экстазе, понесшим утрату, разъяренным, скрытным, негодяям, детям, хорошим людям, героям дня; мне удавалось просочиться в их зачарованное пространство, оказаться в эпицентре их ярости, или горя, или неземного восторга, застичь их в решающий момент их жизни и сделать свой гребаный снимок. Очень часто это умение дематериализоваться спасало мне жизнь. Когда мне говорили: не езди по этой простреливаемой дороге, не суйся в вотчину этих полевых командиров, держись подальше от территории, которую контролируют эти боевики, — меня начинало тянуть туда неодолимо. Ни один человек с камерой не возвращался оттуда, предупреждали меня, — и я уже несся в это самое место. Когда я являлся обратно, люди смотрели на меня как на привидение и спрашивали, каким чудом я остался жив. Я только пожимал плечами. Честно говоря, иной раз я и сам не знал, как мне это удалось. Наверное, если б знал, то был бы уже неспособен повторить эти вылазки и погиб бы в какой-нибудь вечно тлеющей зоне военных действий. Возможно, однажды так и случится.

Единственное, чем я могу это объяснить, — своей способностью становиться маленьким. Не физически — я вообще-то довольно рослый и крупный, — а психологически. Я просто улыбаюсь самоуничижительно и скукоживаюсь до полного ничтожества. Весь мой вид говорит снайперу, что я не стою его пули, а моя походка убеждает главаря вооруженных отрядов не марать свой топор о такого как я. Я внушаю им, что не заслуживаю их ярости и меня можно отпустить живым. Наверное, это получается потому, что в такие моменты я искренне полон самоуничижения. Я всегда держу наготове парочку воспоминаний, не дающих мне позабыть о своем ничтожестве. Так благоприобретенная скромность, плод грешной молодости, не раз спасала мне жизнь.

«Дерьмо собачье, — таково было мнение Вины на этот счет. — Еще один твой способ охмурять баб».

Что ж, скромность действительно производит на женщин впечатление. Но с ними я только притворяюсь тихоней. Милая, застенчивая улыбка, мягкие жесты. Чем дальше я, в своей замшевой куртке и армейских ботинках, отступаю, смущенно улыбаясь и сияя лысиной (сколько раз мне приходилось слышать, какая красивая у меня форма головы!), тем настойчивее они становятся. В любви вы наступаете отступая. Хотя, если задуматься, то, что я называю любовью, и то, что вкладывал в это слово Ормус Кама, — совершенно разные вещи. Для меня это всегда было мастерством, ars amatoria: первый шаг навстречу, отвлечение внимания, возбуждение любопытства, обманное отступление и медленный неизбежный возврат. Неторопливо разворачивающаяся спираль желания. Кама. Искусство любви.

В то время как для Ормуса Камы это был просто вопрос жизни и смерти. Любовь была на всю жизнь и не кончалась со смертью. Любовь была — Вина, а за Виной открывалась пустота.

Однако для более мелких тварей я так и не смог сделаться невидимкой. Эти шестиногие крошечные террористы были со мной явно накоротке. Покажите мне (хотя лучше не надо) муравья, осу, пчелу, комара или блоху. Они обязательно позавтракают мною, а также пообедают и поужинают. Все, что мелкое и кусается, кусает меня. Поэтому когда я, в эпицентре землетрясения, фотографировал плачущего, потерявшего родителей ребенка, кто-то больно укусил меня в щеку — это было похоже на укол совести, — и я оторвал лицо от камеры как раз вовремя (спасибо обладателю того ужасного жала; возможно, это была и не совесть, а шестое чувство папарацци), чтобы увидеть начало текилового потопа. Лопнули все гигантские цистерны, что были в городе.

Улицы извивались, как плети; повсюду змеились трещины. Одной из первых не устояла перед сокрушительными толчками винокурня «Анхель». Старое дерево лопалось, новый металл коробился и рвался. Текиловая река цвета урины, пенясь, хлынула в переулки; основная волна этого потока обогнала спасавшуюся бегством толпу, увлекла ее своей мощью, и такова была крепость этого напитка, что барахтавшиеся в нем люди, нахлебавшись его, выныривали не только мокрые, но и пьяные. Последний раз, когда я видел дона Анхеля, он суетливо и жалко метался по затопленным текилой улицам, с кастрюлей в руках и двумя висящими на шее чайниками, пытаясь спасти хоть часть своего добра.

Так ведут себя люди, когда рушится их привычная жизнь, когда на несколько мгновений они сталкиваются лицом к лицу с одной из величайших сил, способных направить их жизнь в другое русло. Стоит беде обратить на них свой гипнотический взгляд, как они начинают цепляться за остов прожитых дней, пытаясь выхватить хоть что-нибудь — игрушку, книгу, тряпку, ту же фотографию — из горы мусора, в который превратила их безвозвратная и ошеломляющая потеря. Дон Анхель Круз в роли побирушки был для меня просто находкой, он словно воскрешал сюрреалистический образ Кастрюльного Человека, персонажа любимых книг Вины Апсаы — серии «Народ с Дальнего Дерева» Энид Блайтон[7], — которые она повсюду возила с собой. Скрытый своей шапкой-невидимкой, я начал снимать.

Не могу сказать, сколько прошло времени. Пляшущий стол, рухнувшая асьенда, американские горки улиц, барахтающиеся и захлебывающиеся в реке текилы люди, всеобщая истерия, жуткий смех лишившихся крова, разоренные, потерявшие работу, осиротевшие, погибшие, — спросите меня, сколько времени нужно, чтобы все это снять: двадцать секунд? полчаса? Не имею представления. Шапка-невидимка и все остальные хитрости, позволяющие отключать органы восприятия и направлять всю их энергию к моим механическим глазам, имеют, что называется, свои побочные эффекты. Когда я оказываюсь лицом к лицу с чудовищностью происходящего, когда этот монстр ревет прямо мне в объектив, я теряю контроль над всем остальным. Который час? Что с Виной? Кто погиб? Кто остался в живых? Что за трещина зияет под моими армейскими ботинками? Что вы сказали? «Скорая» пытается добраться к этой умирающей женщине? О чем это вы? Не путайтесь у меня под ногами. Кто ты такой, мать твою, что смеешь меня толкать? Ты что, не видишь — я работаю?

Кто погиб? Кто остался в живых? Что с Виной? Что с Виной? Что с Виной?

Я снова вынырнул на поверхность. Насекомые жалили меня в шею. Река текилы обмелела: драгоценный поток пролился в разверстую землю. Город походил на цветную открытку, разорванную рассерженным ребенком и затем старательно и терпеливо собранную по кусочкам его матерью. У него появилась новая черта — он пополнил собою паноптикум разбитых вещей: расколотых тарелок, сломанных кукол, ломаного английского, рассыпавшихся в прах надежд и разбитых сердец. Из пелены пыли появилась Вина и нетвердой походкой направилась ко мне: «Рай, слава богу». Несмотря на ее заигрывания с буддийскими наставниками (Голливуд Ринпоче и лама Гинзберг[8]) и цимбалистами сознания Кришны, тантрическими гуру (аккумуляторами энергии кундалини[9]) и трансцендентальными риши[10], а также мастерами всяких извращенных премудростей — Дзэн и искусство делать дело, Дао промискуитета, Любовь к себе и Просветление, — несмотря на все ее духовные заскоки, в глубине моей безбожной души я очень сомневался, что она действительно верит в существование бога. Но вполне возможно, так оно и было; я и в этом ошибся; да и какое еще найти для этого слово? Когда ваша душа преисполнена благодарности слепой удаче и некому сказать за нее спасибо, а очень хочется, — чье имя вы назовете? Вина говорила: «Бог», — в чем я видел лишь способ выплеснуть накопившиеся чувства. Найти замену несуществующему адресату.

Другое, огромное, насекомое повисло над нами, придавив нас к земле мощным потоком воздуха и оглушив пронзительным ревом двигателей. Наш вертолет успел подняться как раз вовремя, чтобы избежать крушения. Теперь пилот снизился почти до земли и завис, делая нам знаки.

— Сматываемся отсюда! — крикнула Вина.

Я помотал головой.

— Лети одна! — прокричал я в ответ. Сначала дело. Я должен был послать в агентства свои снимки. — Я прилечу потом, — проревел я.

— Что?

— Потом!

— Что?

С самого начала предполагалось, что вертолет доставит нас на уединенную виллу на тихоокеанском побережье, виллу «Ураган», совладельцем которой был президент звукозаписывающей компании «Колкис». Вилла находилась к северу от Пуэрто-Валларта, в престижном отдалении, и была зажата, как волшебное царство, между джунглями и морем. Теперь никто не мог сказать, уцелела ли она. Мир изменился. Но, подобно тому как жители городка хватались за свои рамочки с фотографиями, а дон Анхель — за свои кастрюли, Вина осталась верна идее постоянства. Она не собиралась менять намеченную программу. Однако пока похищенные мною образы не попали в выпуски новостей и я не потребовал за них выкуп, о тропическом Шангри-Ла[11] не могло быть и речи.

— Тогда я полетела! — прокричала она.

— Я не могу лететь.

— Что?

— Лети.

— Пошел ты!

— Что?

В следующую минуту она была уже в вертолете, который поднимался; а я не полетел с нею и никогда ее больше не видел. Никто никогда ее больше не видел. Ее последние, обращенные ко мне, слова разбивают мне сердце всякий раз, когда я их вспоминаю, а вспоминаю я их тысячу раз на дню, каждый день, не считая бесконечных бессонных ночей.

— Прощай, Надежда.

Псевдонимом Рай я стал пользоваться с тех пор, как начал работать на знаменитое агентство «Навуходоносор». Псевдонимы, сценические имена, агентурные клички — для писателей, актеров, шпионов это маски, скрывающие или изменяющие их настоящее лицо. Но когда я начал называть себя Rai, «благородный», это было как саморазоблачение, потому что я раскрыл миру самое дорогое — ласковое прозвище, которым еще в детстве наградила меня Вина; это был символ моей щенячьей любви к ней. «Потому что ты держишься как маленький принц, — нежно сказала она мне, когда я был девятилетним мальчишкой с проволокой на зубах, — и только твои друзья знают, что ты самый обыкновенный придурок».

Таким был Рай, мальчик-принц. Но детство кончилось, и во взрослой жизни не я, а Ормус Кама стал ее волшебным принцем. Прозвище тем не менее за мной осталось, и Ормус по доброте своей звал меня так же; точнее, он подхватил это у Вины как инфекцию. Скажем так: ему никогда не приходило в голову, что я могу составить ему какую бы то ни было конкуренцию, что я могу представлять для него угрозу, поэтому он считал меня своим другом. Но сейчас это не важно. Рай. Это слово также означает желание; личную склонность человека, путь, который он избрал для себя; волю, силу характера. Все, что я ценил в людях. Мне нравилось, что это имя легко подхватывают: любой мог произнести его, оно хорошо звучало на всех языках. А если ко мне вдруг обращались «Эй, Рэй» в этой великой демократии исковерканных имен — в США, я не возражал, я просто получал свой выгодный заказ и был таков. А в другой части света «рай» означает музыку. Увы, на родине этой музыки религиозные фанатики стали убивать музыкантов. Они считают музыку оскорбительной для бога, который дал нам голос, но не желает, чтобы мы пели, наделил нас свободой воли — rai, но предпочитает, чтобы мы ею не пользовались.

В любом случае, теперь все называют меня Рай. Просто по имени, так легче, таков современный стиль. Многие даже не знают, что в действительности я Умид Мерчант. Умид Мерчант, выросший в другой вселенной, в другом временном измерении, в Бомбее, в бунгало на Кафф-парейд, давным-давно сгоревшем. Фамилия Мерчант — возможно, следует это пояснить — значит «купец». Бомбейские семьи часто носят фамилии, произошедшие от занятий их предков. Эндженир, Контрэктор, Доктор. А ведь есть еще Редимани[12], Кэшонделивери[13] и Фишвала. Мистри — это каменщик, Вадия — корабельных дел мастер, Вакил — юрист, Шрофф — банкир. А от вечного романа вечно испытывающего жажду города с газированными напитками произошли не только Батливала[14], но и Содавотабатливала, и не только Содавотабатливала, но даже Содавотабатлиоупенавала.

Клянусь. Умереть мне на этом месте.

«Прощай, Надежда», — прокричала Вина; вертолет начал свой резкий ступенчатый подъем и пропал из виду.

Умид, существительное женского рода. Значит: «надежда».

Отчего мы так неравнодушны к певцам? Отчего песни имеют над нами такую власть? Может, все дело в самой странности такого непонятного занятия, как пение? Нота, гамма, аккорд; мелодия, гармония, аранжировка; симфонии, раги[15], китайская опера, джаз, блюз, — подумать только, что существуют такие вещи, что мы открыли магические интервалы и расстояния, порождающие простые сочетания нот, все в пределах человеческой руки, и из этого создаем соборы звука. Алхимия музыки — такая же тайна, как математика, вино или любовь. Возможно, мы научились ей у птиц, а может, и нет. Может быть, мы просто существа, вечно ищущие высшего восторга. Его и так незаслуженно мало в нашей жизни, которая, согласитесь, до боли несовершенна. Песня превращает ее во что-то иное. Песня открывает нам мир, достойный наших устремлений, она показывает нам, какими мы могли бы стать, если бы нас в него допустили.

Пять таинств являют собой ключи к незримому: акт любви, рождение ребенка, созерцание великого произведения искусства, присутствие рядом со смертью или катастрофой и наслаждение полетом человеческого голоса. В эти мгновения вселенная распахивается перед нами, и мы видим мельком то, что скрыто от людских глаз, постигаем то, что невозможно выразить словами. На нас снисходит благодать: мрачный восторг землетрясения, чудо появления новой жизни, пение Вины.

Вина, к которой незнакомые люди приходили, ведомые ее звездой, чтобы получить отпущение грехов у ее голоса, ее больших влажных глаз, у ее прикосновения. Как могло случиться, что женщина с такой скандальной репутацией стала кумиром, идеалом для большей части населения земного шара? Потому что она отнюдь не была ангелом (но попробуйте сказать это дону Анхелю). Может, даже к лучшему, что она не родилась христианкой: ее бы уже давно объявили святой. Наша Дева стадионов, Мадонна арены, обнажающая перед толпой рубцы от ран, подобно Александру Македонскому, призывавшему солдат на битву; наша гипсовая Недева, истекающая кровавыми слезами и исторгающая раскаленную песнь из своего горла. Поскольку мы отошли от религии, этого древнего успокоительного средства, мы испытываем ломку и не можем избежать всякого рода побочных следствий «апсарианского» толка. Не так-то просто отказаться от привычки обожествлять кого-нибудь. В музеях залы, где выставлены иконы, вечно переполнены. Нам всегда нравилось, чтоб изображенные на иконах тела были изранены торчащими во все стороны стрелами или распяты головой вниз; они нужны нам с содранной кожей, обнаженные; в нас живет потребность наблюдать, как их красота подвергается медленному распаду, и видеть их нарциссические страдания. Мы боготворим их не вопреки их недостаткам, но вследствие этих недостатков, обожествляя их слабости, их мелкие грешки, их неудачные браки, их алкоголизм и наркоманию, их ненависть друг к другу. Видя свое отражение в Вине и прощая ее, мы прощали самих себя. Своими грехами она искупала наши.

Я был таким же, как все остальные. Я всегда приходил к ней за утешением; иногда это была запоротая работа, иногда уязвленное самолюбие, иногда брошенные напоследок женщиной безжалостные слова. Вина умела всё поставить на свои места. Но лишь к концу ее жизни я нашел в себе смелость добиваться ее любви, заявить на нее права и в какой-то момент даже поверил, что смогу вырвать ее из объятий Ормуса. А потом она умерла, оставив мне боль, которую могло утолить только ее волшебное прикосновение. Больше некому было поцеловать меня в лоб и сказать: «Все будет хорошо, Рай, маленький мой ублюдок, все пройдет, давай я помажу эти гадкие ссадины своей волшебной мазью, иди к мамочке, вот увидишь, все будет хорошо».

Теперь, когда я вспоминаю слезы дона Анхеля перед Виной в его хрупкой винокурне, я чувствую зависть. И ревность. Почему я не сделал того же, не открыл ей свое сердце, не умолял ее о любви, пока не поздно; а еще: как мне отвратительна мысль, что она дотронулась до тебя писклявого, распустившего сопли, обанкротившегося червя-капиталиста.

Мы все искали в ней умиротворения, однако в душе ее вовсе не было мира. Потому-то я и решил написать здесь, для всех, то, что уже не могу прошептать ей на ухо. Я решил рассказать нашу историю — ее, мою и Ормуса Камы, — всю до последнего слова, во всех подробностях, и тогда, быть может, она найдет мир здесь, на этих страницах, в этом загробном царстве чернил и лжи, найдет покой, в котором ей отказала жизнь. И вот я стою у врат языкового инферно; лающий пес и паромщик ждут; под языком у меня монета — плата за переправу.

«Я не был плохим человеком», — хныкал дон Анхель. Я тоже позволю себе поныть. Послушай, Вина, я тоже неплохой человек. Хотя, как будет явствовать из моего признания, я был предателем в любви; единственный сын своих родителей, я сих пор не имею детей; во имя искусства я воровал образы больных и умерших; я распутничал и пожимал плечами (стряхивая таким образом сидящих там и наблюдающих за мною ангелов); я совершал еще более отвратительные поступки, и все же считаю себя обыкновенным человеком, одним из многих, не лучше и не хуже других. Пусть меня отдадут на съедение насекомым — но я не был законченным негодяем. В этом можете мне поверить.

Помните четвертую из «Георгик» певца Мантуи Вергилия П. Марона? Отец Ормуса Камы, грозный сэр Дарий Ксеркс Кама, знаток древних и любитель меда, был отлично знаком с творчеством Вергилия, и благодаря ему я тоже кое-что узнал. Разумеется, сэр Дарий был поклонником Аристея. Аристей — первый пасечник в мировой литературе, чьи слишком настойчивые ухаживания стали причиной несчастья, случившегося с дриадой Эвридикой: лесная нимфа погибла, наступив на змею, и горы возрыдали. Вергилий необычно трактует историю Орфея; он посвящает ей семьдесят шесть великолепных строк, без единой точки; затем как бы между прочим добавляет еще тридцать строк, в которых дает Аристею возможность принести искупительные жертвы — и всё, конец. Больше не нужно переживать за этих глупых обреченных любовников. Настоящий герой его поэмы — пасечник, «пастух-аркадиец», способный совершить чудо, далеко превосходящее искусство несчастного фракийского певца, который даже не смог вернуть из царства мертвых свою возлюбленную. Что же именно умел делать Аристей? Он мог заставить гниющий остов коровы породить новых пчел. Его даром был «дар богов, мед небесный».

Так вот. Дон Анхель умел производить текилу из голубой агавы. А я, Умид Мерчант, фотограф, могу с легкостью извлекать новый смысл из любого гниющего трупа, заслужившего мое внимание. Мой адский дар — это способность вызвать душевный отклик, чувство, возможно даже сочувствие, у равнодушных глаз, поместив перед ними немые лики сущего. Я тоже порядком скомпрометирован, и никто лучше меня не знает, насколько непоправимо. Нет ни жертв, которые я мог бы принести, ни богов, у которых я мог бы снискать прощения. И все же мое имя означает «надежда» и «воля», а это ведь что-нибудь да значит? Разве не так, Вина?

Конечно, малыш. Конечно, Рай, милый.

Музыка, любовь, смерть. Несомненно, тот еще треугольник, может быть даже вечный. Но Аристей, несший смерть, был также источником жизни, почти как бог Шива, там, дома. Не просто танцор, но Созидатель и Разрушитель. Не только жалимый пчелами, но и приведший в этот мир жалящих пчел. Итак, музыка, любовь и жизнь-смерть: как когда-то мы трое — Ормус, Вина и я. Мы не щадили друг друга. Поэтому я ничего не утаю в своей истории. Я должен предать тебя, Вина, чтобы я смог тебя отпустить.

Начинай.

2. Мелодии и тишина

Ормус Кама родился в Индии, в Бомбее, ранним утром 27 мая 1937 года и уже в первые мгновения жизни стал делать пальцами обеих рук необычные быстрые движения, в которых любой гитарист сразу узнал бы позиции прогрессивной аппликатуры. Однако среди приглашенных поагукать над новорожденным гитаристов не оказалось — ни пока он находился в приюте Сестер Девы Марии Благодатной на Алтамаунт-роуд, ни позднее, в квартире его семьи на Аполло-бандер, и это чудо осталось бы никем не замеченным, если бы не один любительский черно-белый фильм на восьмимиллиметровой пленке, снятый 17 июня ручной камерой «пэллар-болекс», принадлежавшей моему отцу. Мой отец, мистер В. В. Мерчант, увлекался домашней киносъемкой. Так называемый «фильм Виви», к счастью, достаточно хорошо сохранился, и много лет спустя новые компьютерные технологии позволили миру увидеть в обработанных цифровым способом крупных планах, как пухлые ручки малыша Ормуса играют на невидимой гитаре, беззвучно выполняя сложную последовательность риффов с быстротой и ловкостью, которые могли бы сделать честь любому из великих исполнителей.

Но о музыке в тот момент думали меньше всего. Мать Ормуса, леди Спента Кама, на тридцать пятой неделе беременности узнала, что носит в своем чреве мертвого ребенка. При таком большом сроке ей не оставалось ничего иного, как пройти через муки родов. Когда же она увидела мертвое тельце Гайо, старшего брата Ормуса, его неидентичного дизиготного близнеца, то настолько пала духом, что сочла продолжающиеся потуги стремлением ее собственной смерти выйти наружу, чтобы воссоединить ее с умершим ребенком.

До этого злосчастного дня она была невозмутимой эндоморфной особой, дородной, с астигматичными глазами за толстыми стеклами очков и странной манерой по-коровьи двигать челюстью, — манера эта давала ее многословному, вспыльчивому и экстравагантному мужу повод считать ее глупой. Сэр Дарий Ксеркс Кама, высокий, эктоморфный, с пышными усами и пронзительным взглядом из-под красной с золотой кисточкой фески, ошибался. То была не глупость. То была невозмутимость души, витавшей над бренностью мира, точнее — души, находившей в рутине повседневности поводы для общения с высшими силами. Леди Спента была на короткой ноге с двумя Бессмертными Святыми парсийского пантеона, с двумя Амеша Спента, в честь которых была названа: с ангелом Благой Помысел — в мысленной беседе с которым она ежеутренне проводила один час, упорно не желая посвящать своего мужа или кого бы то ни было в подробности этих бесед, — и с ангелом Всеблагой Порядок, под чьим руководством она вела домашнее хозяйство, отнимавшее у нее большую часть дня. С этой парой леди Спента Кама более всего чувствовала духовную близость. Ангелы Целостность и Бессмертие, смиренно признавалась она, для нее недосягаемы, а что касается ангелов Желанная Власть и Святое Благочестие, было бы нескромным претендовать на слишком близкое с ними знакомство.

Она никогда не упускала случая напомнить, что христианские и мусульманские представления об ангелах восходят к зороастрийским, равно как и демоны произошли «от наших дэвов». Так велико было в ней чувство собственницы и сознание превосходства парсизма, что она говорила об этой нечисти словно о домашних животных или многочисленных фарфоровых безделушках, которыми была забита вся их квартира на Аполло-бандер — вызывающий всеобщую зависть бельведер с пятью высокими окнами, открытыми соленым морским бризам. Удивительнее всего было то, что человек, настолько приблизившийся к добродетели, столь откровенно отдавался во власть таких дэвов, как Отчаяние, Двоедушие и Зломыслие, призывая беду на свою голову.

— Аре[16], приди забери меня, пусть смерть станет моим уделом, — причитала леди Спента.

Две стоявшие у ее постели дамы-валькирии неодобрительно хмурились. Уте Шапстекер, возглавлявшая гинекологическое отделение приюта (в высших слоях бомбейского общества более известная как Футы-Нуты или Сестра Адольф), прочла ей краткую нотацию о том, что не подобает приглашать смерть прежде времени, ибо она придет и незваная, в свой срок. Ее помощница, акушерка сестра Джон, в то время была еще молода, но уже начала превращаться в тот хмурый «Летучий Голландец», чье присутствие и родинка над верхней губой отравляли радость появления на свет новой жизни в Бомбее следующие полвека.

— Возликуйте и возрадуйтесь, — угрюмо объявила она. — Всемогущий забрал в свои закрома душу этого счастливого младенца, словно зернышко благословенного риса.

Эта парочка, вероятно, еще долго продолжала бы в том же ключе, если бы леди Спента вдруг не добавила изменившимся голосом:

— Что-то давит мне на задний проход: или у меня сейчас будет стул, или там есть еще один чокра[17].

Разумеется, это не смерть шевелилась внутри нее; опорожнение кишечника ей также не грозило. Она быстро родила маленького, но здорового ребенка — подвижного, как угорь, мальчика весом четыре с половиной фунта, чье тело было скрыто от доктора Шапстекер как во время беременности, так и во время родов более крупным телом его мертвого брата-близнеца. Примечательно, что в семействе Кама уже были пятилетние дизиготные близнецы Хусро и Ардавираф, более известные как Сайрус и Вайрус. Сэр Дарий Ксеркс Кама, большой знаток греческой мифологии, был отлично знаком с практикой олимпийских богов внедрять дитя полубожественного происхождения (Идас, Полидевк) во чрево, готовое породить младенца, зачатого простым смертным (Линкей, Кастор). Если говорить о развитом не по годам, разносторонне одаренном Хусро, наделенном жестокосердием истинного героя, и не очень сообразительном, но добром по натуре Ардавирафе, у греков не возникло бы ни малейшего сомнения в том, кто из них сын бога. Во втором же случае мертвый Гайо предположительно был земным ребенком, а живой Ормус имел бессмертных предков и божественные устремления. Таким образом, сэра Дария можно было считать отцом одного ни на что не годного и одного мертвого сына. Незавидная участь! Но ученость — это одно, а отцовство — совсем другое, и сэр Дарий Ксеркс Кама — «аполлониец с Аполло-бандер», выпускник Кембриджа, непоколебимый рационалист и именитый юрист, обедавший в свое время в «Миддл темпл»[18], человек посвятивший свою жизнь тому, что он остроумно определял оксюмороном «чудо разума», — не собирался уступать права отцовства никому из богов, к какому бы пантеону тот ни принадлежал, и крепкой родительской рукой держал бразды правления, подавляя в равной степени всех своих детей.

Угрюмая сестра Джон, для которой приветствовать рождение стоило больших усилий, нежели приветствовать «божественную жатву», отнесла живого младенца в инкубатор. Тело мертворожденного убрали с глаз подальше, как зрелище, невыносимое для простого смертного, после чего сэру Дарию Ксерксу Каме позволили навестить роженицу. Спента была объята раскаянием. «В момент его рождения я позволила слугам Лжи овладеть моим языком», — призналась она. Сэра Дария столь буквалистские проявления религиозности жены всегда ставили в тупик. Он постарался скрыть замешательство, однако не мог отогнать от себя картину: существа с крыльями летучих мышей, посланные Ангро-Майнью[19], также известным под именем Ахриман, манипулируют языком леди Спенты. Он закрыл глаза и содрогнулся.

Между тем силы стали возвращаться к леди Спенте. «И кто это придумал назвать бедного мальчика Райо?» — вопросила она, позабыв в пылу сильных и эмоционально противоречивых переживаний, что то была ее собственная идея. Ее муж. слишком галантный, чтобы напомнить ей об этом, склонил голову, приняв вину на себя. Первый из людей, Гайомарт, в незапамятные времена был действительно убит Ангро-Майнью. «Несчастливое имя!» — воскликнула леди Спента, вновь разражаясь слезами. Голова сэра Дария Ксеркса Камы склонилась еще ниже. Теперь леди Спенте приходилось адресовать свои упреки его украшенной кисточкой феске. Она решительно стукнула по ней. Раздался глухой звук. «Единственный способ поправить дело, — рыдая, продолжала она, — это сейчас же назвать выжившего мальчика именем бога».

Хормуз или Ормазд, местные производные от Ахурамазда[20], были предложены как возможные варианты, которые сэр Дарий Ксеркс Кама, поклонник античности, тотчас превратил в латинизированное Ормус. Его жена успокоилась. Она вытерла глаза, и чета направилась в инкубатор, где Уте Шапстекер подтвердила, что жизнь ребенка вне опасности. «Мой крошка Орми, — замурлыкала леди Спента Кама над стеклом, отделявшим ее от маленького сморщенного человечка, — теперь ты не окажешься в аду. Теперь земля не разверзнется и они не заберут тебя вниз».

После того как Футы-Нуты успокоила сэра Дария, подтвердив, что жизни малыша Ормуса ничего не угрожает, он, извинившись и поцеловав жену, устремился, с излишним, на взгляд леди Спенты, рвением, на крикетное поле. Проходил важный матч. В том году обычный турнир по крикету между командами местных британцев, индусов, мусульман и парсов превратился в пятикомандный. Сэру Дарию довелось выступать за команду парсов против новых ребят — «Остальных»: сборной бомбейских христиан, англоиндийцев и евреев. Сэр Дарий Ксеркс Кама, разносторонний спортсмен, бывший чемпион по борьбе среди любителей, в свои сорок три года все еще не утратил физической силы и божественной мускулатуры. Изящество, с которым он левой рукой отбивал подачу, неизменно вызывало восторг болельщиков; его фирменный удар был ленив и этим приводил публику в замешательство, тем не менее он всегда достигал цели. Его подачи отличались обескураживающей скоростью и были известны как «молнии Дария». Когда после тревожной ночи в роддоме он снял свой длинный сюртук и высокую феску — костюм джентльмена-парса — и облачился в белый спортивный костюм, то почувствовал прилив гордости, смешанной с облегчением. Конец унизительному пребыванию на периферии женских забот! Он чувствовал себя спущенным с цепи тигром и собирался обрушить свое ликование по поводу того, что вот уже трижды стал отцом младенца мужского пола, на противника с помощью биты и мяча. Ритуал превращения из обывателя в спортсмена в уединении палатки для переодевания на краю огромного майдана всегда доставлял сэру Дарию ни с чем не сравнимое удовольствие. (Когда после целого дня яростной защиты в суде он скидывал с себя мантию и парик служителя закона и брал в руки биту, то ощущал это как переход в свою лучшую ипостась — олимпийца во всей его красе и стати.) Вышедший с ним в паре бэтсмен, разбитной парень по имени Хоми Катрак, спросил, сможет ли он играть после бессонной ночи. Сэр Дарий лишь презрительно фыркнул и решительным шагом направился защищать честь своих соплеменников.

На стадионе его появления ожидала огромная шумная толпа. Сэр Дарий никогда не одобрял поведения бомбейских болельщиков. Это было единственное, что омрачало для него благословенные дни матчей. Вой, улюлюканье, гудение жестяных рожков, треск дхолов[21], скандирование, становившееся оглушительным, свист, крики разносчиков, гомерический хохот — весь этот непрекращающийся гвалт создавал, по мнению сэра Дария, неподходящие условия для столь благородной игры. Верховные правители страны, видя все это неприличие, могут быть только разочарованы, убедившись в безнадежной отсталости тех, кем они так мудро и так продолжительно правили. Когда сэр Дарий выходил на поле отбивающим, ему захотелось крикнуть: «Возьмите себя в руки! Держитесь достойно! Британцы смотрят на вас!»

Ормусу Каме довелось родиться в один из «погожих» дней. Так в Бомбее называли дни, когда взявшиеся невесть откуда облака давали короткую передышку от нестерпимой жары. Школьников распустили по случаю «погожего» дня, как было принято в то далекое время. Данный «погожий» день был, однако, отмечен несчастливой звездой. Правда, на свет появился живой младенец, зато другой родился мертвым. Заклинание демонов, дэвов, возымело свое действие, и в воздухе витало недовольство. Недовольство Футы-Нуты слабостью леди Спенты, недовольство сэра Дария тем, что он в иной ситуации назвал бы суеверием своей жены, создавало далеко не праздничную атмосферу. Здесь, на крикетном поле, его тоже ожидали возгласы неодобрения. Группа болельщиков-националистов явилась с разными оглушительными музыкальными инструментами и немедленно принялась отвлекать внимание игроков крайне безвкусным, по мнению сэра Дария, музыкальным сопровождением.

Под бой барабанов и завывание рожков болельщики скандировали: «Не будь разиней, скажи нет, запрети межобщинный крикет». Сэру Дарию Ксерксу Каме было известно, что Махатма Ганди и его последователи осудили Пятикомандный турнир как мероприятие, разжигающее межобщинную рознь, во время которого люди, «не преодолевшие колониального мышления», словно дрессированные обезьяны, забавляли англичан, помогая им «разделять и властвовать». Сэр Дарий не был сторонником Независимости. Националисты! Его душу обуревали сомнения: он склонялся к тому, что было бы неразумно передать управление Индией людям с таким вульгарным музыкальным вкусом. Что касается самого господина Ганди, то сэр Дарий, правда нехотя, признавал, что тот заслуживает всяческого уважения, но если бы только он, Дарий, смог убедить великого человека облачиться в спортивный костюм и познать азы крикета, Махатма наверняка изменил бы свое мнение относительно турнира, воспитывающего дух состязательности, без которого ни один народ не может занять достойное место в мировом сообществе.

Когда сэр Дарий вышел к полосе, кто-то из болельщиков крикнул: «Леди Дария в игре!» И тотчас же оскорбительно большая часть толпы — должно быть, христиане, англоиндийцы или евреи, раздраженно подумал сэр Дарий, — подхватила издевательский куплет: «Леди Кама, где же драма? Отбивай, не будь упряма!» Дуу-трр-блям! «Где же драма, леди Кама?»

Тут сэр Дарий заметил, что рядом с болельщиками-националистами на траве расположились его пятилетние близнецы Сайрус и Вайрус вместе со своей айей[22]. Они радостно ухмылялись и, казалось, были в восторге от всего этого кривляния. Сэр Дарий сделал в их сторону несколько шагов и махнул битой. «Хусро! Ардавираф! Уйдите в сторону!» — крикнул он. Непрекращающийся шум и гвалт не дали мальчикам и няньке расслышать его слова; приняв его жест за приветствие, они помахали в ответ. Насмешники же, решив, что он грозит им битой, удвоили свои усилия. Их издевательская музыка стояла у него в ушах. Сэр Дарий, приготовившись отбивать, уже был в смятенном состоянии духа.

Мистер Арон Абрахам, первый боулер из команды «Остальных», в этих сложных условиях посылал такие мячи, что сэру Дарию едва удалось выдержать три его первые подачи. Видя, что он не сдается, националистская клака подняла еще больший шум. Дуу-трр-блям. Барабаны и рожки наиграли мелодию, и теперь его мучители безостановочно скандировали: «Леди Дария, не зевай! Сделай утку[23], прочь ступай!»; через минуту у них родилась новая версия, явно понравившаяся остальной публике: «Леди Дональд, утку дай».

Сэр Дарий направился в другой конец площадки посовещаться с напарником.

— «Прочь»! — кипятился он, рассекая битой воздух. — Я им покажу «Прочь»! И что это еще за Дональд? — Задавая этот вопрос, он вдруг вспомнил свой недавний поход в кино вместе с двойняшками. Они смотрели «Наши времена» с Чаплином — фильм, восхищавший сэра Дария кроме всего прочего тем, что он оставался «немым». В сопутствующей программе был мультфильм, главным героем, а точнее, антигероем которого был ужасно шумный и агрессивный утенок, независимо шагавший по жизни на своих перепончатых лапах. Сэр Дарий повеселел. — Дональд, говорите? — рявкнул он. — Ха-ха! Сейчас я покажу этим хамам Дональда!

Напрасно Хоми Катрак пытался его успокоить:

— Пусть себе орут. Нужно играть, и тогда они увидят, чего мы стоим.

Но сэр Дарий уже закусил удила. Четвертая подача Арона Абрахама оказалась слабой, и сэр Дарий не упустил свой шанс. Он ударил со всей силы, прицельно направив мяч прямо в группу испытывавших его терпение болельщиков-националистов. Впоследствии, в приступе запоздалого раскаяния, он признавал, что уязвленное самолюбие взяло в нем верх над отеческим благоразумием. Но было слишком поздно: крикетный мяч на огромной скорости отправился к границе поля.

Он не причинил вреда никому из болельщиков, и не было никакой возможности скорректировать траекторию его полета, но многие зрители, оказавшиеся на его пути, спешили увернуться, потому что он летел с пугающей скоростью — прямехонько в то место, где, не сдвинувшись ни влево, ни вправо, стояли и аплодировали великолепному удару своего отца дизиготные близнецы сэра Дария Ксеркса Камы — стояли, не испытывая страха, твердо уверенные, что их любимый отец не способен причинить им вред.

Несомненно, часть ответственности за происшедшее лежала на их нерасторопной айе, но с того самого момента, когда сэр Дарий осознал, что сейчас произойдет, он не винил никого, кроме себя. Его предостерегающий крик заглушили барабаны и рожки, и мгновение спустя тихий и медлительный Ардавираф был сражен крикетным мячом, угодившим ему прямо в лоб, и упал как подкошенный, словно сбитая деревянная чурка.

Возможно, в то самое время, когда судьба переписывала историю семьи Кама посредством этого жестокого росчерка — траектории полета красного крикетного мяча, направленного битой отца прямо в лоб сыну, — мои мать и отец впервые встретились в приюте Сестер Девы Марии Благодатной.

Когда дело касается любви, люди способны убедить себя в чем угодно. Несмотря на все очевидные доказательства прерывистости жизни, этой долины с множеством расселин, и огромной роли слепого случая в нашей судьбе, мы упрямо продолжаем верить в непрерывность происходящего, его причинную обусловленность и значимость. Но мы живем на поверхности разбитого зеркала, и каждый день на нем появляются всё новые трещины. Одни (как Вайрус Кама) могут соскользнуть в такую трещину и исчезнуть навсегда. Другие, подобно моим родителям, могут случайно оказаться в объятиях друг друга и влюбиться. В полном противоречии с их преимущественно рационалистическим видением мира мои отец и мать всегда верили, что их свела друг с другом Судьба, которая была так непреклонна в своем намерении соединить их, что явилась, если так можно выразиться, сразу в четырех разных обличьях: светском, генеалогическом, гастрономическом и в обличье сестры Джон.

Они оба пришли навестить леди Спенту Кама, и оба были в неподобающем случаю трауре, так как еще не знали о рождении малыша Ормуса. Движимые сочувствием и самыми добрыми побуждениями, они явились утешить леди Спенту и выразить ей свои соболезнования. Мои родители были на целое поколение моложе сэра Дария и леди Спенты и стали друзьями семьи сравнительно недавно. Неожиданная дружба возникла между двумя мужчинами на почве их любви к Бомбею — созданной британцами великой метрополии, главным хроникером которой впоследствии стал мой отец В. В. Мерчант, архитектор, получивший образование в Англии, чьей страстью была местная история (а также скромный автор прославленного любительского фильма). Сэр Дарий Ксеркс Кама, удостоенный титула баронета за его заслуги перед Индийской коллегией адвокатов, любил с громким смехом повторять, что и он, подобно городу, был творением британцев и гордился этим. «Когда вы будете писать историю Бомбея, Мерчант, — громогласно возвестил он однажды вечером, сидя в клубе за ужином, состоявшим из супа маллигатони и рыбы помфрет, — то, возможно, обнаружите, что написали историю моей жизни». Что касается моей матери, то она познакомилась с леди Спентой Кама на заседаниях Бомбейского литературного общества. Леди Спента была там наименее начитанной из всех, однако ее величественное безразличие в сочетании с почти гималайской невинностью внушали младшей (и гораздо более умной) Амир своего рода благоговейный трепет, который, прими события иное направление, мог бы перерасти в дружбу.

В приемной, среди сияющих родственников новорожденных мальчиков и демонстрирующих напускную радость родственников новорожденных девочек, мои будущие родители являли собой странную пару: он — в темном костюме и с похоронным выражением на лице, она — в простом белом сари, без драгоценностей и почти без косметики. (Много лет спустя мать призналась мне: «Я всегда была уверена в любви твоего отца, потому что, когда он впервые меня увидел, я выглядела хуже буйволицы».) Мои родители были единственными облаченными в траур в этом месте всеобщей радости, поэтому ничего удивительного, что их потянуло познакомиться поближе.

Обоим было не по себе в предвкушении встречи с леди Спентой и сэром Дарием вскоре после, как они думали, понесенной теми утраты. Мой кроткий и мягкосердечный отец, должно быть, переминался с ноги на ногу и, демонстрируя выступающие вперед кроличьи зубы, смущенно улыбался. Застенчивость мешала ему проявить всю глубину живших в его груди чувств, а необщительность заставляла предпочесть затхлый воздух городских архивов непостижимому хаосу бомбейской жизни. Амир, моя мать, «богатая по имени и по семейному счету в банке», как она сардонически выражалась впоследствии, тоже, должно быть, чувствовала себя не в своей тарелке, так как ей одинаково трудно давались и соболезнования, и поздравления. Я вовсе не хочу сказать, что она была бесчувственной или холодной, совсем наоборот. Моя мать была разочарованной альтруисткой, рассерженной женщиной, которая явилась в этот мир, ожидая найти здесь более привлекательное место, и никогда не смогла оправиться от обескуражившего ее открытия, что нормальное человеческое существование — это вовсе не беспечная радость, а беспросветное страдание. Ни добрые дела, ни приступы раздражения — хотя и то и другое несомненно впечатляло — не могли излечить ее от разочарования в этой планете и населяющих ее собратьях по виду. Ее не покидало ощущение, что космос ее предал, и окрашенные этим ощущением реакции на рождение и смерть могли показаться постороннему наблюдателю несколько, мягко говоря, циничными. А если говорить прямо — бессердечными, жестокими и вдобавок смертельно оскорбительными. Мертвый младенец? А чего еще ожидать? В любом случае, для него все это уже позади. Живой младенец? Бедняжка. Только представьте, что его ждет. Это было вполне естественное для нее отношение.

Однако прежде чем она успела пуститься в подобные рассуждения и этим навсегда оттолкнуть моего отца, она сделала потрясшее ее открытие, и история, как поезд, который меняет направление из-за внезапно переведенных стрелок, двинулась по совсем иному пути.

— Я Мерчант, — представился мой отец. — Как Вайджей, но мы с ним не родственники, хотя я тоже — В. Точнее — В. В.

Амир нахмурилась — не потому, что не знала Вайджея Мерчанта, восходящую звезду индийского крикета, но…

— Это невозможно, — возразила она. — Вы не можете носить эту фамилию. Я, — для убедительности она ткнула себя пальцем в грудь, — я Мерчант. Амир.

— Вы? (Озадаченно.)

— Я. (Выразительно.)

— Вы — Мерчант? (Покачивание головой.)

— Да. Мерчант. Мисс. (Пожимание плечами.)

— Тогда мы оба носим фамилию Мерчант, — озадаченно произнес В. В.

— Не говорите глупостей, — ответила Амир.

В. В. Мерчант поспешил объясниться:

— До моего деда мы были Шетти, или Шетии, или Шеты. Он англизировал нашу фамилию, сделал ее стандартной. Он также перешел в другую веру. Стал, как говорится, плохим мусульманином. Точнее сказать, непрактикующим мусульманином, как и все мы. Вы спросите, зачем это было ему нужно? На это я могу ответить только: а почему нет?

— Шеты, говорите? — задумчиво произнесла Амир, не позволяя ему отклониться от темы.

— Теперь Мерчанты.

— Значит, вы Мерчант, — наконец признала она.

— К вашим услугам.

— Но мы не в родстве.

— К сожалению, нет.

Во время вышеприведенной беседы моя мать пришла к важному, хотя и предварительному решению. Под застенчивостью В. В. Мерчанта, с его выступающими передними зубами, она угадала прекрасную душу, способную к глубокому постоянству, — камень, на котором, как она потом любила святотатственно хвастать, она могла построить свою церковь. Поэтому она смело заявила не терпящим возражений тоном:

— В отношениях между купцами не бывает середины. Мы должны стать или соперниками, или партнерами.

Мой отец покраснел так сильно, что даже его растрепанные и начавшие редеть волосы зашевелились от удовольствия.

То, чему положили начало светские условности и что было продолжено совпадением фамилий, закрепили скромные дары, предназначавшиеся леди Спенте. С удивлением мистер В. В. Мерчант увидел в руках мисс Амир Мерчант маленький пакет; с неменьшим удивлением мисс Амир Мерчант отметила, что мистер В. В. Мерчант держит в руках точно такой же. На обоих пакетах красовалось имя одного в высшей степени респектабельного гастрономического магазина рядом с Кемпс-корнер, внутри них находились одинаковые стеклянные баночки.

— Мед, — объяснил В. В. Мерчант. — Мед из Кашмирской долины, чтобы напомнить ей о сладости жизни.

— Этого не может быть! — воскликнула Амир. — Вот кашмирский мед.

Она показала ему свою баночку, он показал ей свою. Она начала было сердиться — и вдруг рассмеялась. То же самое сделал мой отец.

Творение далеких пчел расчистило дорогу любви. А финалом этой сцены стало явление их судьбы, принявшей облик сердитой монахини, ибо в тот момент они оказались лицом к лицу с суровой, необъятных размеров женщиной, чья тень производила эффект, подобный частичному затмению солнца.

— Что вам угодно? — пролаяла сестра Джон так свирепо, что это вызвало у развеселившихся Мерчантов приступ неудержимого смеха.

— Мы пришли, — объяснил В. В. Мерчант хихикая, — утешить леди Спенту Кама в этот трагический час.

— Как ужасно, — сокрушалась моя мать, утирая выступившие у нее от смеха слезы, — мертворожденный ребенок.

— Берегитесь, — голос сестры Джон наводил на мысль о Страшном суде. — Грешникам уготована геенна огненная.

В приемной воцарилась тишина. Мистер Мерчант и мисс Мерчант, огорошенные словами повитухи, инстинктивно придвинулись друг к другу, сомкнув свои ряды. Рука (его ли, ее ли) коснулась другой руки. Впоследствии они с удовольствием спорили о том, кто из них сделал первый шаг, чья рука потянулась к другой руке. Несомненно одно: хотя их поведение почти переходило границу пристойности, именно сестра Джон соединила их руки, после чего они уже редко разлучались, пока много лет спустя их не разъединил некто третий. Да, можно сказать, что любовница или, по крайней мере, Возлюбленная. Немолодая и даже не принадлежащая к роду человеческому. Я имею в виду сам город.

— В любом случае, — добавила сестра Джон, пожав плечами, — родился и живой младенец.

От сестры Джон двое Мерчантов узнали о совершенно нежданном рождении. Непонятно было, поздравлять ли в таком случае родителей, ведь рождение было неотделимо от трагедии Гайомарта Камы, чья жизнь оборвалась, не успев начаться. В отсутствие сэра Дария всем распоряжалась угрюмая дежурная сестра, твердо решившая не допускать моих родителей к леди Спенте: «Леди Спента сейчас отдыхает. Приходите позже». После долгих просьб и увещеваний эта боевая галера разрешила В. В. и Амир взглянуть на крошечного, но без сомнения перебиравшего пальчиками малыша Ормуса, спавшего в освещенном стеклянном инкубаторе. Младенец лежал на спине, согнув в колене крошечную ножку, что делало его похожим на божество; на левом веке тенью глазного яблока проступал лиловатый синяк. Когда моя мать увидела его, сияющего, в стеклянном ящике, то не смогла удержаться от комментария.

— Крошка Мальчик-с-пальчик в этом стеклянном гробике больше похож на Белоснежку, — успела произнести она, но тут два резких вдоха позади нее возвестили о том, что ее опрометчивое сравнение шокировало не только сестру Джон, но и саму леди Спенту, с трудом вставшую с постели, чтобы приветствовать своих посетителей, незаметно подошедшую и попавшую под ледяной словесный душ.

— О, — хлопая глазами, произнесла ошарашенная леди Спента; она приросла к месту, двигая челюстью. — Гроб, говорите. О боже, боже! Ведьма пришла наложить проклятие на моего ребенка.

Мой отец, запинаясь, попытался ее успокоить, но было поздно. Слишком поздно пытаться исправить случившееся в тот не слишком прекрасный день.

Повторяю, до рождения Ормуса леди Спента Кама отличалась почти сверхъестественной невозмутимостью. Необычная для нее несдержанность в речах знаменовала наступление переломного момента. С этого времени ее характер изменился: она стала нервной, беспокойной, выходила из себя по любому поводу. Кроме того, после так называемого проклятия моей матери Спента уже не могла любить своего проклятого ребенка так, как он того заслуживал, и избегала его, словно зачумленного.

Тем не менее предложение о перемирии было сделано и с готовностью принято другой стороной три недели спустя. Произошло это благодаря взаимной привязанности на манер Крота и Крыса[24] между сэром Дарием Камой и В. В. Мерчантом: старший — неутомимый спортсмен, бонвиван в ярком блейзере; младший — тихий и незаметный исследователь законов бытия. К тому времени Амир и Виви стали неразлучны. Они явились на Аполло-бандер рука об руку. В. В. Мерчант взял с собой свой «пэллар-болекс», снял малыша Ормуса в колыбели и преподнес фильм леди Спенте в качестве примиряющего подношения, которое она, внешне вернувшаяся к обычной своей уравновешенности, согласилась принять. Тем не менее между моей матерью и матерью Ормуса настоящего сближения так никогда и не произошло.

Однако мне не следует забегать вперед.

После непреднамеренного faux pas[25] мисс Амир Мерчант мой отец незамедлительно увел мою рассерженную и ничуть не смущенную мать с места действия. Что касается леди Спенты Кама, то она вернулась в постель, мучимая суеверными предчувствиями. Рождение ее сына Ормуса, событие уже само по себе двусмысленное, было еще больше омрачено нарисованной Амир картиной смерти в стеклянном гробу. И когда вскоре после этого сестра Джон скорбным тоном сообщила ей, что сэр Дарий Ксеркс Кама прибежал с крикетного матча на Овал-майдан в отделение скорой помощи парсской больницы с безжизненным телом сына Вайруса на руках, леди Спента Кама на время почти лишилась рассудка.

Ардавираф Кама очнулся в отделении интенсивной терапии несколько часов спустя; у него не обнаружили ничего, кроме сотрясения мозга и двоения в глазах. Его нежелание говорить врачи объясняли перенесенным шоком. Вскоре, однако, стало очевидно, что разум его пострадал. Он совсем перестал разговаривать и в ответ на вопросы медленно, печально кивал или качал головой. Постепенно он перестал отвечать даже жестами и полностью ушел в себя, погрузившись в безучастное молчание, которое никогда уже не нарушил. Он словно стал собственной фотографией. Стал звуковым фильмом, лишенным звука, возвращенным в эру немого кино, без титров и музыкального сопровождения. Как будто злосчастная подача его отца настолько подорвала его веру во всех отцов, веру в саму веру, что ему ничего не оставалось, кроме как замкнуться в себе.

Хотя он не произносил ни слова, он реагировал на простые просьбы и указания. Если ему говорили, что еда на столе, он послушно садился за стол и начинал есть. Когда его отправляли спать, он шел в свою комнату и ложился лицом к стене. Очень скоро все медицинские светила города объявили, что бессильны помочь ему. Он вернулся к занятиям в Кафидрал-скул, где во время уроков сидел за своей партой, совсем как прежде, но никогда не поднимал руку и ни разу не удостоил учителя ответом. Спустя некоторое время в школе смирились с таким положением дел. Вайрус и прежде не отличался особой сообразительностью, а теперь это еще усугублялось его состоянием, но учителя готовы были оставить его в школе в надежде, что со временем он придет в себя.

Обнаружилось, кроме того, что Вайрус больше не желает участвовать ни в каких играх. В школе во время перемен он сидел, скрестив ноги, в углу игровой площадки с выражением абсолютного спокойствия, характерным для медитирующих йогов, словно не замечая окружающего шума и беготни. По мере того как он взрослел, он так же молча отказывался от участия во всех спортивных мероприятиях, будь то хоккей на траве, крикет или легкая атлетика. В тот год махараджа Патиалы между своими многочисленными внебрачными связями нашел время открыть огромный стадион «Брейберн», с тех пор День спорта школа проводила в этом величественном сооружении. Но в такие дни Вайрус просто оставался в постели со своим обычным безмятежно-отсутствующим выражением лица, и ни у кого не хватало духу заставить его выйти из дома. После школы Сайрус с друзьями часто пытался вовлечь его в свои игры, но безуспешно. Даже настольные и карточные игры — карамболь и рами, «тотополи» и «счастливые семьи», китайские шашки и снэп — больше не интересовали Вайруса. Он погрузился в тайну своей внутренней вселенной, и у него не осталось времени для игр.

Глядя на пятилетнего ребенка, отошедшего от детских забав, сэр Дарий Ксеркс Кама наказал себя, навсегда оставив свою любимую игру, крикет, а заодно и менее любимые им борьбу, фехтование, плавание и сквош. Поскольку кроме себя самого он винил в случившемся музыку, на любую музыку в семье Кама был наложен запрет, обжалованию не подлежащий. Сэр Дарий продал радиолу и разбил всю свою коллекцию пластинок, а когда в сезон свадеб шумные процессии тянулись по Аполло-бандер в направлении отеля «Тадж», где проходили приемы, он в неистовстве носился по квартире, с шумом захлопывая окна, чтобы не слышать пения свадебных гостей. Сайруса и Вайруса до несчастного случая начали было обучать игре на пианино и индийской флейте. Эти уроки были прекращены, учитель музыки уволен, а рояль в гостиной заперт. Леди Спента Кама, по просьбе мужа, положила ключ от него в серебряный медальон, который с тех пор носила на шее не снимая.

Молчание Вайруса постепенно стало привычным и даже приятным. Сэр Дарий обнаружил, что испытывает своего рода облегчение оттого, что его сын больше не нарушает тишины за обедом своей бессмысленной детской болтовней. В его молчании была gravitas[26]. Оно было, по мнению сэра Дария, почти красноречивым. История двигалась не в том направлении, в каком должно, и молчание Вайруса выглядело осуждением этого. По всей стране нарастало массовое движение за независимость — ту самую Независимость, сторонники которой, хулиганствующая чернь, тогда, на стадионе, спровоцировали сэра Дария, заставив его нанести увечье собственному ребенку! — и Pax Britannica[27] подходил к концу. «Впереди ничего хорошего, — все чаще повторял сэр Дарий. — Слишком много людей, произносящих слишком много слов; в конце концов эти слова обернутся пулями и камнями. Молчание Ардавирафа говорит за всех нас — тех, кто страшится власти этих подверженных метаморфозе слов».

Таким образом, сэр Дарий Ксеркс Кама почти убедил себя в том, что немота его сына Вайруса на самом деле своего рода изощренная речь, и нашел в этом некоторое утешение. Но, как ни удивительно, сняв с себя по крайней мере часть вины за состояние сына, он еще больше ополчился против музыки. Он стал винить музыку во всех бедах и несчастьях этого мира и, когда был навеселе, заявлял, что музыкантов следует стереть с лица земли, искоренить, как болезнь. Музыка — это вирус, инфекция, а любителей музыки можно сравнить с теми распущенными субъектами, чья не имеющая названия деятельность повлекла за собой глобальное распространение сифилиса. Это они были больны, а Вайрус Кама, хранящий полное достоинства молчание, — здоров.

Погружение Вайруса в немоту заставило леди Спенту еще глубже уйти в тот духовный мир, который теперь казался ей как нельзя более подходящим для обитания местом — гораздо более подходящим, нежели реальность. «Я знаю, куда удалился мой сын, — заявила она мужу безапелляционным тоном. — Его душа перешла мост Чинват. А наша задача — заботиться о его теле, пока она не возвратится». С помощью своего союзника, ангела Всеблагой Порядок, она посвятила себя этой задаче: купала Вайруса, как младенца, в ванне, кормила с ложечки, словно руки у него не действовали. «Все его силы уходят на великое путешествие по иному миру, — объясняла она. — Поэтому мы должны избавить его от любых усилий здесь». Вайрус Кама позволял ухаживать за собой, не выказывая ни удовольствия, ни раздражения. У сэра Дария же, несшего тяжкий груз своей вины, возражать не хватало духу.

Тем временем купать и кормить малыша Ормуса было поручено прислуге.

Вайрус Кама получил свое имя в честь зороастрийского мистика, жившего где-то между третьим и седьмым веком нашей эры и оставившего подробное описание путешествия, в которое, как была твердо убеждена леди Спента, отправился и ее сын. Если она была права, то на мосту Чинват, ведущем в духовный мир, Вайрус Кама сперва присутствовал при том, как умершая душа встретилась с воплощением его собственных добрых дел — прекрасной девушкой, чьи пышные груди «тяжело ниспадали, заставляя томиться сердце и душу», а затем, ведомый ангелом Святое Послушание и ангелом Пылающее Пламя Мысли, обошел чистилище Вечно Недвижных, где люди, бывшие при жизни равно благочестивы и греховны, обратились в статуи; обиталище звезд и луны, где нашли свое пристанище неверующие, но достойные в других отношениях души; и, миновав иные, более высокие, уровни добродетели и сияния, достиг чистого света — самого Ахурамазды; затем — двигаясь, если сравнивать с Данте, в обратном направлении — подробно ознакомился с адом, где змеи забирались мужчинам в задний проход, а вылезали у них изо рта, и т. п. Он, возможно, отметил бы чрезмерную сосредоточенность на женской груди и экскрементах и жестокое наслаждение, с которым свирепые чудовища терзали легионы грешников. Прелюбодейки были подвешены за груди или должны были раздирать их железными гребнями; женщины, не кормившие грудью своих детей, должны были копать грудями каменистые склоны. Те, кто мочился стоя, карались особенно сурово, а женщин, приближавшихся к огню или воде во время менструации, заставляли поглощать, чаша за чашей, мужскую мочу и экскременты. Не удивительно поэтому, что леди Спента, воображавшая, как Ардавираф следует путем, пройденным его тезкой, была одержима необходимостью содержать в чистоте его тело и подносить ему чаши, наполненные менее отвратительной пищей.

Чем дольше длилось молчание Ардавирафа, тем больше росло отчаяние леди Спенты. Фантазия о путешествии ее сына, из которого он рано или поздно должен вернуться, стала для нее настолько привычной, что начинала затягивать ее, как будто это она перешла мост Чинват, чтобы увидеть вещи великие и ужасные, встретилась с воплощением своих добрых поступков и смердящих грехов. Когда она не ухаживала за Вайрусом, ее лицо принимало отсутствующее и вместе с тем беспокойное выражение, она становилась раздражительной и рассеянной одновременно. (Ормуса она по-прежнему держала на расстоянии, никогда не проявляя к нему любви. Все случившееся убило в ней материнские чувства. Воспитывать его было предоставлено прислуге, и любовь он должен был искать себе сам.)

Ход событий, предопределенный крикетным мячом, уже невозможно было остановить. Один за другим члены семьи Кама уходили от реальности и замыкались каждый в своем собственном мире.

Сэр Дарий Ксеркс Кама стал следующим членом семьи, ушедшим от повседневности. Закон, службе которому он посвятил большую часть своей сознательной жизни, превратился — о чем многие его коллеги, не стесняясь, говорили вслух — в «задницу». Это было время, когда британские власти начали беспардонно использовать закон для борьбы с националистами, и даже сэр Дарий, один из главных защитников британской цивилизации и оппонентов Конгресса, почувствовал себя неловко от того, что творилось вокруг. Многие из его уважаемых коллег присоединились к этим дурачкам — сторонникам Независимости, чей лидер, мистер Ганди, был, в общем-то, сам таким же, как он, ловким законником. Застигнутый врасплох внутренней бурей негодования, сэр Дарий Ксеркс Кама оставил юридическую практику и с головой ушел в свою роскошную библиотеку классических авторов, коей славилась его квартира на Аполло-бандер. Под сенью науки он надеялся обрести душевное равновесие, столь безжалостно нарушенное вмешательством его личной судьбы и судеб эпохи.

Вместе со своим собратом по масонской ложе Уильямом Месволдом сэр Дарий пустился в исследование индоевропейской мифологии. Месволд был состоятельным англичанином из рода землевладельцев и дипломатов и, занимаясь недвижимостью, приложил руку к возведению многих новых вилл и доходных домов, выросших на Малабар-хилл и Уорден-роуд. Его голая, как бильярдный шар, голова была прикрыта париком. Блестящий знаток Древней Греции, он погрузился в дебри библиотеки сэра Дария с жаждой измученного зноем путника, случайно набредшего на чистейший горный ручей. Сэр Дарий Ксеркс Кама в юные годы испытал влияние ученого Макса Мюллера, немца по происхождению, который в ходе своих исследований в области сравнительной мифологии пришел к заключению, что все древние мифы протоиндоевропейской, или арийской, культуры — зороастрийские, индийские и греческие — по сути своей являются историями о Солнце. Эта теория импонировала сэру Дарию, парсу, отошедшему от религии предков; в ней он видел рациональный источник того возвышенного вздора, что полностью овладел его любимой женой. (Ахурамазда — Ормазд — Хормуз был, в конечном итоге, просто-напросто Светом, а Аполлон — Солнцем.) Однако после того как последователи Мюллера попытались доказать, что Иисус Христос и его ученики не что иное, как сказочные воплощения Солнца и двенадцати знаков зодиака, Уильям Месволд сделался противником «солярного мифа» и на собраниях ложи Малабар-хилл, к которой оба они принадлежали, вызвал ярость сэра Дария блестящей серией пародийных монологов, доказывая, во-первых, что император Наполеон и дюжина его генералов, подобно Христу и его последователям, не более чем зодиакальные представления, а во-вторых, что Оксфордский университет и сам профессор Мюллер тоже никогда не существовали. Месволд атаковал философию Мюллера с позиций шотландского журналиста Эндрю Лэнга, полагавшего все эти бездоказательные «арийские» теории совершенно излишними: греческие боги появились из многочисленных первобытных верований.

— Первобытных верований? — прорычал сэр Дарий, поднимаясь со стула с бокалом бренди в руке, так что все разговоры сразу же смолкли. — Включая наши верования, надо полагать?

Уильям Месволд не отступил.

— Мой дорогой друг, варвары есть повсюду, — спокойно заметил он. — Разумеется, присутствующие исключаются.

Некоторое время друзья почти не виделись. Они помирились, когда Уильям Месволд заехал, за несколько месяцев до рождения Ормуса и несчастья с Вайрусом, чтобы поздравить сэра Дария с победой в местном турнире по бадминтону. За стаканчиком шотландского виски Месволд признал, что вернулся в лоно арийской теории под влиянием работ француза Жоржа Дюмезиля, «наглядно показавшего», что греческий бог Уран не кто иной, как индийский Варуна, и подтвердившего таким образом единство истоков всех арийских культур.

— Молодчина! — радостно воскликнул сэр Дарий. — В конце концов мы оба оказались варварами.

В течение последующих нескольких лет сэр Дарий и Месволд время от времени встречались, чтобы продолжать исследование связей между гомеровской и индийской мифологией. Похищение Елены Троянской Парисом и Ситы из Ай-одхьи царем демонов Раваной; связь между Хануманом, хитрым царем обезьян, и хитроумным Одиссеем; параллели между трагедией дома Атрея и клана Рамы — эти и многие другие темы с наслаждением обсуждались нашими учеными джентльменами. Сэра Дария особенно привлекала так называемая теория троичности Дюмезиля. Возможно ли, чтобы в основе арийских культур лежала троичная концепция сакральной власти, физической силы и плодородия, чтобы то была истинная Троица, определившая как восточную, так и западную цивилизацию, — общее между ними звено? С тех пор как сэр Дарий Ксеркс Кама оставил юридическую практику, этот вопрос стал главным в его жизни. Вместе с Уильямом Месволдом он все глубже погружался в технические аспекты проблемы и становился тем счастливее, чем дальше уходил от реальности. За стенами библиотеки последние этапы колониальной истории Англии и Индии шли своим хорошо известным чередом, и уже назревала большая война, более страшная, чем войны за Елену Прекрасную и Ситу. Но сэр Дарий и Месволд совершенно утратили связь с настоящим, ища прибежища в вечном. В стенах библиотеки Камы Одиссей превращался в обезьяньего бога, Парис — в царя демонов, а рыцарь-парс и помещик-англичанин сделались почти неотличимы друг от друга. Сэр Дарий лишился большей части своей шевелюры; Уильям Месволд снимал с головы черный парик и вешал его на спинку стула. В тиши книжной вселенной, за дубовым столом, заваленным трудами древних, они работали в счастливом уединении, если не считать безмолвной, похожей на привидение фигуры Вайруса Камы, торжественно восседавшего на табурете в углу. И вот однажды сэр Дарий снял очки, стукнул кулаком по столу и воскликнул:

— Этого недостаточно!

Уильям Месволд вздрогнул и оторвался от своих книг. Чего недостаточно? Неужто сэр Дарий стал тяготиться их идиллическим существованием, столь приятным для обоих?

— Может быть, вы пересмотрите наложенный на себя запрет и мы сыграем в сквош? Mens sana, знаете ли, in corpore sano[28].

Сэр Дарий отмахнулся от предложения. Он ощущал себя на пороге нового знания, ему было не до сквоша.

— Трех функций недостаточно, — возбужденно проговорил он. — Должна быть четвертая.

— Ее не может быть, — возразил Месволд. — Три составляющие теории старины Жоржа заполняют собой всю картину социального устройства.

— Да, — отозвался сэр Дарий, — но как быть со всем тем, что вне ее? С тем, что за чертой, над схваткой? Как быть с изгоями, прокаженными, париями, изгнанниками, врагами, привидениями, парадоксами? Как быть с теми, кто не от мира сего? Как, черт возьми, — он обернулся к своему погруженному в молчание сыну, сидевшему в дальнем углу библиотеки, — быть с Вайрусом?

— Боюсь, я не понимаю, о чем вы, — сказал Месволд в полном недоумении.

— Как быть с теми, кто вне?

— Вне чего?

— Всего, чего бы то ни было. Физически — как кометы, летящие в космосе, свободные от любых гравитационных полей.

— Если и существуют подобные люди, — предположил Месволд, — не являются ли они своего рода rarae aves[29], редкостью, исключением? Нужна ли четвертая составляющая, чтобы объяснить их существование? Разве не подобны они использованной бумаге и другому мусору, который мы выбрасываем? Разве нельзя просто сбросить их со счетов? Не принимать во внимание? Вычеркнуть из списка? Забаллотировать?

Но сэр Дарий не слушал. Он стоял у огромного окна библиотеки, пристально глядя на Аравийское море.

— Лишь тот видит всю картину, — пробормотал он, — кто выходит за ее рамки.

Вообразите эту сцену: величественный парс в святая святых своего дома — библиотеке, вместе с английским другом и живым призраком своего ребенка, человек, загнанный жизнью в мир книг, стоит у раскрытого окна. Значит, его изоляция не абсолютна, библиотека — не замурованная гробница, и через окно туда проникают все звуки и запахи беспокойного города: аромат чанны и бхела, тамаринда и жасмина, громкие голоса — ведь в этих краях если хотят что-то сказать, то повышают голос, — уличный шум, цоканье копыт, хлопки автомобильных двигателей, звонки велосипедов, ослепительное солнце на глади залива, гудки военных кораблей и наэлектризованное общество перед началом своей трансформации.

А теперь представьте, что порыв ветра подхватывает с тротуара мятую газетную страницу, подбрасывает ее так, что она кружится наподобие грязной бабочки, влетает в конце концов в окно (внешний мир врывается в мир библиотеки) и опускается прямо к начищенным до блеска полуботинкам, требуя внимания сэра Дария. Эта картина стоит у меня перед глазами, хотя, конечно же, в действительности все вряд ли было именно так. Скорее всего, кто-то написал сэру Дарию письмо или ему попался на глаза какой-нибудь научный журнал, где он и прочел то, что разбило его сердце. Можете, если хотите, предпочесть эту прозаическую версию, но я буду придерживаться своей. Порыв ветра принес обрывок газеты через открытое окно, сэр Дарий брезгливо поднял его и уже готов был выбросить, когда четыре слова привлекли его внимание: арийский, нацисты, Мюллер, Дюмезиль.

Ни сэр Дарий Ксеркс Кама, ни Уильям Месволд ни на минуту не допустили бы такую возможность, чтобы кто-то из оклеветанных ученых — покойный Макс или здравствующий Жорж — хоть одной клеточкой своего тела мог быть проповедником теории расового превосходства. Но когда язык украден и отравлен, яд проникает сквозь время вспять, губя репутации ни в чем не повинных людей. Слово «арийский», имевшее для Макса Мюллера и его поколения исключительно лингвистическое значение, оказалось в руках у менее образованных субъектов, отравителей, говоривших о расах — расах господ и расах рабов, и других расах, чья исконная нечистота требовала жестких мер; расах, которые не было смысла принимать во внимание, забаллотированных, лишних, место которым — в мусорной корзине истории. В результате одного из тех совершенно неправдоподобных поворотов событий, что в совокупности представляют собою историю человечества, сокровенное знание, изучению которого сэр Дарий и Уильям Месволд решили посвятить себя, было искажено, поставлено на службу самому страшному злу столетия. Сфера их интересов оказалась захвачена историей, а они из-за своей любви очутились в стане отравителей, людей, чьи преступления не поддавались никакому описанию.

В тот момент, когда это произошло, сэр Дарий и Месволд были погружены в исследование параллелей между сценой в «Илиаде», где троянцы обозревают с городских стен осаждающую армию, а Елена указывает им Агамемнона, Одиссея, Идоменея и великого героя Аякса, и такой же сценой в «Рамаяне» (где двое шпионов, стоя вместе с похитителем Раваной[30] на бастионе его крепости, указывают героев Раму, Лакшману, Вибхишану и Ханумана). Сэр Дарий прочел занесенный ветром обрывок газеты и молча передал его Месволду. Закончив читать, англичанин встряхнулся, словно очнувшись от долгого сна, и сказал:

— Назовем это самороспуском.

Сэр Дарий, кивнув, принялся закрывать любимые книги. Был сентябрь 1939-го. Рип Ван Кама и Уильям Винкль[31] очнулись среди яркого света, рева и вони окружающего их реального мира.

Месволд водрузил на голову парик и стал прощаться с хозяином.

— Давайте как-нибудь на днях сыграем в сквош, — пробормотал сэр Дарий.

Забросив свои исследования сравнительной мифологии, сэр Дарий Ксеркс Кама начал меняться. Он почти не виделся с Уильямом Месволдом, у которого, по слухам, проснулась страсть к индийским женщинам из низших слоев общества. Нарушив клятву, данную после того, что случилось с Ардавирафом, сэр Дарий вернулся к своим любимым видам спорта, и хотя крикета он, как и следовало ожидать, избегал, борьба, бадминтон и сквош снова захватили его. Его постоянным партнером был тот самый Хоми Катрак, много моложе его, и, несмотря на спортивное превосходство и на то, что его страдающий дух искал облегчения в физических нагрузках, годы брали свое и сэр Дарий проигрывал чаще, чем выигрывал. От неудач сэра Дария больше всего страдали его сыновья Сайрус и Ормус. У него появилась привычка поносить их, ссылаясь при этом на вырождение парсийской молодежи, на ее ничтожество, достойное всяческого презрения. Чем хуже он играл, тем громогласнее обвинял молодое поколение в слабости, пораженчестве и гомосексуализме. Он заставлял мальчиков бороться с ним и, побеждая, смеялся им в лицо. В доме, привыкшем к разным видам трагического молчания, способного отпугнуть друзей, коллег, даже моих родителей, эти грубые и хвастливые обвинения звучали особенно невыносимо.

Прошло три года. Сэр Дарий Ксеркс Кама начал пить. (Это было время сухого закона, но для людей его круга всегда находилась бутылочка чего-нибудь крепкого.) Он пристрастился к гашишу и опиуму. Хоми Катрак познакомил его с жизнью городского дна, и он открыл для себя мир, о существовании которого даже не подозревал. Вернувшись из клеток Каматипуры, из притонов со шлюхами-танцовщицами, он часто будил сыновей, чтобы обвинить их в предосудительном поведении, в том, что они отправятся прямиком к дьяволу, к псам, в тартарары. Десятилетний Сайрус и пятилетний Ормус выслушивали его и никогда не противоречили. Истинные Кама, они научились находить прибежище в немоте. Любое их слово лишь раздуло бы его лицемерную ярость; и старший, и младший уже понимали, когда надо промолчать.

Детство Ормуса Камы поставило его в условия эмоциональной изоляции, такой гнетущей, что он временно лишился способности петь. С момента своего рождения он постоянно выказывал признаки необычайной музыкальной одаренности — не только движения пальцев, перебиравших невидимые струны, но и постукивание крохотных ножек по кроватке в ритме классической раги: saregama padhanisa, sanidhapa magaresa, — и агуканье, свидетельствующее об абсолютном слухе. Но его мать погрузилась в мистицизм, его брат Вайрус пребывал в коконе своего молчания, а отец не слушал его. Только Сайрус Кама, его старший брат, обратил на это внимание, и его сердце исполнилось ненависти.

Выведенный из равновесия превращением брата-близнеца в немого зомби, не желая винить в этом несчастье ни отца, ни бедного Вайруса, Сайрус решил возложить всю вину на своего маленького брата. «Если бы папа не провел ту ночь на ногах, ожидая, когда Ормус соизволит родиться, — записал он в своем дневнике, который прятал под матрацем, — его мяч уж точно заткнул бы глотку одному из этих тупиц-болельщиков». В те дни Сайрус боготворил отца и готов был на всё, лишь бы заслужить его похвалу. Но когда он, первый ученик в классе, приносил домой аттестат, ему приходилось выслушивать тираду об интеллектуальном ничтожестве юных парсов; когда он в День спорта блистал в юношеских состязаниях на стадионе «Брейберн», его отец отказывался прийти поболеть за него. А когда Сайрус возвращался домой, нагруженный серебряными трофеями, сэр Дарий высмеивал его соперников: «Это же размазни, не удивительно, что ты их обошел». Не в силах винить отца за эту жестокость, Сайрус обратил всю свою ярость против брата Ормуса.

Однажды ночью в 1942 году Сайрус Кама проснулся, разбуженный голосом малыша Ормуса, с которым все еще делил комнату. Ормус пел во сне — так сладко, что птицы проснулись, решив, что наступил рассвет. Пение спящего было настолько полно радости жизни, оптимизма и надежды, что Сайрус Кама совершенно обезумел и, схватив подушку, направился к кроватке Ормуса с намерением совершить убийство. Их айя Роксана спала тут же на полу. Это была та самая медлительная нянька, что стояла рядом с Вайрусом Камой, когда его поразил крикетный мяч, но на этот раз она более чем реабилитировала себя. Также разбуженная пением Ормуса, она тихонько лежала на своей циновке в спальне, залитой лунным светом, наслаждаясь песней спящего ребенка. Она видела, как Сайрус накрыл лицо брата подушкой. Пение оборвалось, птицы вскрикнули, руки и ноги малыша Ормуса судорожно задергались, а Роксана кинулась к Сайрусу Каме и оттащила его.

«Я не мог этого вынести, — вот единственное объяснение, которое Сайрус дал родителям — леди Спенте, растрепанной, с обезумевшим взглядом, и сэру Дарию, облаченному в халат и потирающему лоб. — Я не мог вынести этого шума».

Звук и молчание, молчание и звук. Это — история людей, испытывающих притяжение и отталкивание в зависимости от того, что звучит у них в ушах (и в голове). Сайруса Каму, который продолжал глядеть на Ормуса с ненавистью, отослали в закрытую школу, известную своими суровыми порядками. Методы воспитания там основывались на испытанных временем британских принципах: холодные ванны, скудный рацион, регулярная порка и высокий уровень преподавания, — что, несомненно, способствовало его превращению в законченного психопата.

А Ормус? Ормус Кама после этого не пел четырнадцать лет. Ни одной песенки, ни одной трели, ни одной ноты. До тех пор, пока Вина Апсара не выпустила на свободу его музыку.

По мере того как сэр Дарий Ксеркс Кама деградировал, стирался его внешний лоск и обнажалась спрятанная до поры подлинная природа — непомерное тщеславие, скрытое под оболочкой благопристойности; и уже ничто не сдерживало его страсти выставлять себя напоказ, которая была его ахиллесовой пятой. Собрания масонской ложи Малабар-хилл, где он проводил время в обществе высокопоставленных чиновников стареющего раджи и их клики, предоставляли ему массу возможностей для самовыражения. В 1942 году на одном из роскошных ежемесячных обедов без дам сэр Дарий Ксеркс Кама, будучи навеселе, устроил незабываемое представление. После обильного застолья, на меню которого совершенно не отразились недостаток продовольствия и нормирование продуктов, члены ложи отправились в благородную курительную комнату с увлажнителем воздуха и струнным квартетом, где затемнение на окнах было единственной данью современной им реальности. Впрочем, в виде компенсации — и в обход сухого закона — у них был превосходный выбор импортных бренди и виски. В такой благоприятной обстановке великие мужи расслаблялись, рассказывая непристойные анекдоты, показывая карточные фокусы, смазывая колеса бизнеса и управления Империей и невинно разыгрывая друг друга. Сэр Дарий, пьяный, одурманенный опиумом и полный ненависти к себе, велел музыкантам во фраках «наиграть» мелодию из «Волшебника страны Оз». Это сэр Дарий, ненавидевший музыку! Сэр Дарий, с его иеремиадами[32] в адрес любой мелодии, сделал заказ музыкантам! Не удивительно, что все взгляды обратились к нему.

Когда музыканты заиграли, сэр Дарий Ксеркс Кама сорвал с себя рубашку и продемонстрировал сливкам британско-индийского Бомбея — Бомбея времен войны, в котором набирало силу националистическое движение и каждый из таких колониальных вечеров все больше казался последним вальсом, — специфическое искусство музыкального владения мускулами. Мышцы его груди и живота дергались под музыку подобно танцорам, исполняющим танго с розой в зубах, королевам джиттербага или линди в развевающихся юбках. «Вот на что мы были способны в период нашего расцвета! Глядите: разум и тело едины! Глядите: вот совершенный союз интеллектуального и физического!» — восклицал сэр Дарий. Закончив свое выступление, он застегнул рубашку, поклонился публике и объявил, словно завершая басню моралью: «Mens sana in corpore sano». Его собратья по ложе реагировали усталой вежливостью, скрывающей характерную для заката Империи ennui[33].

Нетрудно представить, что сэр Дарий обучился этому пошлому искусству у какого-нибудь сомнительного типа, приятеля Хоми Катрака, в одном из притонов на Фолкленд-роуд. То, что он не покинул с презрительным смехом такого рода представление, но продолжал возвращаться туда неделя за неделей, пока сам не овладел этим искусством, свидетельствует о глубине его падения, о вульгарности, поселившейся в его некогда благородной душе. Но можно взглянуть на это и с другой стороны: он был настоящим отцом своего сына. Я имею в виду Ормуса, будущую суперзвезду.

В годы процветания Империи такой outré[34] эксгибиционизм, слишком явный даже по масонским стандартам, несомненно запятнал бы репутацию сэра Дария и даже, возможно, отразился бы на его юридической практике; но к тому времени он уже отошел от дел и с этой стороны был неуязвим. И потом, то были дни всеобщей растерянности и утраты ориентиров для столпов общества — сателлитов британского присутствия в Индии. Самоубийства и депрессии стали обычным делом. Родовитый парс с сигарой в зубах, снявший рубашку и под музыку играющий мышцами, выглядел на этом фоне сравнительно безобидно. Все присутствующие понимали его боль и ясно видели будущее — его и свое собственное. Англофилия, бывшая до тех пор основой успешного продвижения по общественной лестнице, становилась каиновой печатью, дурной планетой, нависшей над их еще не свершившимся, но необратимым падением.

Однажды в 1942 году, вскоре после того как собравшиеся на площади в Говалия-Танк провозгласили резолюцию «Уходите из Индии», во время охвативших весь город массовых беспорядков, грабежей и поджогов и в преддверии ареста мистера Ганди, сэр Дарий Ксеркс Кама произнес пламенную речь о том, что страна оказалась в руках толпы поджигателей, и впервые высказал мысль, ставшую впоследствии его идеей фикс: «Все же Бомбей — это не Индия. Британцы построили его, а парсы определили его лицо. Пусть получают свою независимость в других местах, если уж им так хочется, но оставят Бомбей под благодетельным правлением парсов и британцев».

Хоми Катрак, которому сэр Дарий адресовал этот cri de cœur[35], убеждал его не замыкаться в своем стремительно сужающемся англоцентристском окружении, но смотреть в будущее. Хоми был картежником, завсегдатаем ипподрома и кинопродюсером, и при этом — несмотря на свой европейский костюм и принадлежность к масонской ложе — на удивление преданным сторонником националистического движения, скрывавшим свою преданность под личиной щегольской набриолиненной внешности не то плейбоя, не то жигало. Сэр Дарий даже начал смотреть на него как на предателя своего народа (ведь интересы парсов были неотделимы от интересов британцев, чье присутствие парсы так энергично поддерживали, чью культуру столь успешно интегрировали в свою собственную). Но перед обаянием Хоми невозможно было устоять, а его успехи в бадминтоне, сквоше и даже гольфе были равны достижениям самого сэра Дария в этих видах спорта, а зачастую, к его досаде, даже превосходили их.

— Кажется, они здесь только и думают, что о ракетках да клюшках, — пыхтел Хоми Катрак, когда они с сэром Дарием, счастливые и потные, оказались в демократично-обнаженной обстановке раздевалки клуба «Уэлесли». — Член клуба par excellence[36], а на самом деле чистой воды рэкетир. — И он подмигнул сэру Дарию.

Шутки шутками, однако Хоми говорил истинную правду. Будучи членом всех престижных клубов города, от «Уэлесли» (ныне прекратившего свое существование) до «Гавернорз» ипподрома Махалакшми, он в этот период товарного дефицита сколотил себе состояние, для начала прибрав к рукам рынок цемента — скупив по дешевке весь товар, а затем бутлегерством и нелегальной торговлей спиртным. Говорили, что Хоми Катрак первым пустил в оборот выражение «параллельная экономика» и что из пачек заработанных им «грязных» денег можно было бы составить здание выше, чем Врата Индии. Один из парадоксов человеческой природы, однако, состоит в том, что Хоми, наживший себе приличный капитал в сумятице 1940-х годов, был одним из самых горячих поклонников «честных людей, которые очистят Индию», как он называл лидеров Национального конгресса. Арест Ганди вызвал у него самое сильное и неподдельное негодование.

В раздевалке, после напряженного матча, который он в кои-то веки выиграл с небольшим преимуществом, сэр Дарий был настроен вполне благодушно, воображая себя в Древней Греции или Персии потеющим в окружении философов, Дискоболов, возничих колесниц, волхвов и царей. Приглаше-ние в будущее казалось здесь вполне уместным. «Ладно, — ответил он благосклонно. — Посмотрим, что за сброд лезет сейчас наверх».

Будущее оказалось кучкой представителей богемы, художников, писателей и киношников, собравшихся, чтобы выпить виски и обсудить акты гражданского неповиновения в просторной квартире Хоми на Уорден-роуд (с частично загороженным видом на море), в доме, построенном в стиле ар-деко и носившем название «Кот д'Азюр»[37]. В первую же минуту сэр Дарий Ксеркс Кама понял, что сделал ошибку, явившись сюда. Он чувствовал себя пришельцем с Луны, изгоем, неспособным дышать в этой атмосфере безрассудства и анархии. Он неприкаянно болтался на периферии вечеринки, не замечаемый большинством гостей, несмотря на свою впечатляющую наружность: феска, усы, длинный сюртук, природная грация движений, власть во взгляде — человеческая власть, то бишь сила, исходящая из самой человеческой природы, сила, которой невозможно научиться или быть удостоенным свыше.

Интеллектуалы разбились на две группы: центром одной была старлетка Пиа Азиз, другой — художница Аурора Зогойби, в то время как большинство остальных женщин расположились у ног нетрезвого, но прославленного писателя-мусульманина, который потчевал их скандальными историями из жизни городских низов — подробными, леденящими душу описаниями безо всяких околичностей и оглядки на хороший тон на самом изысканном и цветистом урду, какой сэру Дарию только приходилось слышать. Речь писателя лилась свободно и представляла собой ту самую его знаменитую прозу, что была одновременно чувственной и точной, изысканной и отталкивающей. Он рассказывал о кошмарных условиях содержания больных в местных домах для умалишенных, о чудовищных убийствах и изнасилованиях, не получавших огласки, о коррупции властей и неистовой злобе в сердцах бедноты, о кровосмесительных связях в высшем обществе и убийствах дочерей в городских трущобах, о запертых в клетки шлюхах на Фолкленд-роуд и мафии, руководившей организованной преступностью и проституцией и заказывавшей отсечение пенисов так просто, словно речь шла о грозди красных бананов. Контраст между утонченным языком писателя и порнографической природой его материала потряс сэра Дария и вызвал у него отвращение, которое он не счел возможным обнаружить. К тому же он боялся показать, что знает о некоторых вещах отнюдь не понаслышке.

Отходя, он чуть не столкнулся с единственным здесь гостем-англичанином. Это был Уильям Месволд, с которым они не виделись несколько лет.

— Вы-то как здесь оказались?! — вырвалось у сэра Дария. Он поспешил извиниться. — Боюсь, я немного выбит из колеи, — начал он, но Месволд его прервал. Он явно обрадовался их встрече.

— Я и сам несколько сбит с толку, — проговорил он. — Но такова уж наша судьба, с чем присутствующие охотно согласятся. Отвечая на ваш вопрос: у меня есть дом, который мистер Катрак хочет купить. И настанет момент, когда я захочу его продать.

На этом они покончили с объяснениями и принялись пить всерьез. Человеческая история громыхала мимо них, а пылающие слепые звезды катились над их головами. Они не вспоминали ни Гомера, ни Макса Мюллера, ни «Рамаяну», ни Дюмезиля. Это была ночь виски и поражения. Сэр Дарий Ксеркс Кама забыл свою жену, оставленную на Аполло-бандер, своих спящих сыновей, забыл, где находится и кто он такой, выпил слишком много и, распахнув на груди рубашку и выкрикивая слова песенки «Давай влюбимся», продемонстрировал собравшимся тонкое искусство музыкального владения мускулами. Воцарилась тишина, замолчал даже рассказывавший непристойности писатель, и когда сэр Дарий Ксеркс Кама закончил представление своим «Mens sana in corpore sano», он, даже будучи вдрызг пьяным, понял: то, что было допустимо на мальчишнике, в кругу кидающихся хлебными шариками, мочившихся с шуточками выпускников Итона-и-Оксфорда и вольных каменщиков на закате британского правления, — на этот раз, в более радикально настроенном и неоднородном обществе, сделало его всеобщим посмешищем. Затянувшееся молчание нарушили лишь несколько сдавленных смешков и откровенное радостное фырканье. Затем, громко и отчетливо, прозвучал голос Ауроры Зогойби, этой чертовой художницы с языком острым как бритва, и поразил его в самое сердце.

— Дариуш, милый, сколько ни навешивайте ваши латинские ярлычки, — лениво проговорила она, — большинство присутствующих склоняется к тому, что это ваше corpore совершенно буйно insano, как, вполне вероятно, и вы сами, сэр Камазавр.

Сэр Дарий никогда больше не встречал Аурору Зогойби. Они жили в огромном городе, метрополии множества сюжетов, на миг пересекавшихся, чтобы разойтись навсегда, каждый навстречу своей судьбе; в этом скопище историй, сквозь которое нам всем приходилось пробиваться, толкаясь и работая локтями, иногда — чтобы выбраться наружу. В Бомбее сюжеты толпились на улицах, вы перешагивали через их спящие очертания в переулках или на порогах аптек, они гроздьями свисали с местных поездов и находили свой конец, выпадая из переполненных автобусов или под колесами тогда еще мчавшихся по городу трамваев. Художница Аурора очень скоро забыла пьяного адвоката и никогда больше не вспоминала о нем, но сэр Дарий унес ее слова в могилу, как пронзившее грудь копье.

Он принял важное решение. Хоми Катрак и его хваленое будущее не могут ничего ему дать. Они для него больше не существуют. Он оказался всего лишь клоуном, динозавром, вымирающим видом. Что-то громадное вот-вот должно было опрокинуть его мир, и поднятое этим переворотом облако пыли навсегда скроет подобных ему. Очень хорошо. Пусть так. Оставшиеся дни он будет скорбеть об ошибках прогресса и нежелании молодежи усвоить уроки прошлого. Он станет наводить ужас, как когда-то огромные ящерицы наводили ужас на всю землю, пока ее не скрыла долгая ночь.

Он рожден был, чтоб вести за собой людей, но оказался в историческом тупике, лишенным последователей. Он вел назад — туда, куда никто за ним не шел. Любящий отец, он заслужил ненависть всех своих сыновей бесконечными лицемерными разглагольствованиями, критикой, язвящей их все дни их юности, пока они, как пловцы, беспомощно барахтались в омуте его разочарования, пытаясь схватить глоток воздуха и ежеминутно боясь пойти на дно.

И Ормус Кама, сумевший в большей, чем братья, степени освободиться от нависавшей над ними отцовской тени, был более всех его сыном — единственным, кто втайне знал за собой унаследованную от отца склонность к эксгибиционизму, не говоря уж о готовности, с какой его мускулы отзывались на дешевые мелодии, заставлявшие их подергиваться и исполнять бибоп.

Моя мать, миссис Амир Мерчант, верно угадала проблему, с которой юному Ормусу суждено было столкнуться в будущем. Все остальные придавали значение несчастному случаю с Вайрусом, склонности Сайруса к убийству, мистической отстраненности леди Спенты и деградации сэра Дария; одна Амир сумела увидеть главное. «Близнец этого мальчика не Сайрус и не Вайрус, — заметила она. — Несчастье, которое определило его судьбу, случилось не на крикетном поле, а в утробе матери, еще до его рождения». На протяжении многих лет после того, как мы с Ормусом неожиданно подружились несмотря на разницу в десять лет, моя мать возвращалась к этой теме. «Он родился в тени своего мертвого брата, — говорила она, досадливо качая головой. — Ему никогда не избавиться от этого. Как бы далеко он ни убегал, тень умершего будет преследовать его по пятам. Пусть он хоть сто один раз обежит землю. Его судьба была решена до того, как он ступил на свою дорогу».

Таковы были причины, оторвавшие Ормуса Каму от привычных семейных уз. Тех уз, что душат нас; тех, что мы зовем любовью. Из-за того, что эти узы ослабли, он стал, испытав всю связанную с этим боль, свободен.

Но мы стремимся к любви, не к свободе. Кому повезло больше? Тому, кто любим, кто получил то, чего жаждал больше всего на свете, и теперь живет в вечном страхе утраты, или свободному человеку с его незваной свободой, нагому и одинокому между плененными армиями земли?

Интуиция не подвела мою мать. Рожденный в тени своего мертвого брата-близнеца, Ормус Кама оказался тем, кого древние называли «психопомп», — человеком, посвятившим себя возвращению на землю утраченных душ, душ умерших любимых. Когда он повзрослел, его тоже поразила семейная болезнь — замкнутость в своем внутреннем мире. Вначале, до того как в его жизнь вошло чудо музыки, он был подвержен состояниям, которые называл «Кама-обскура»[38]. Во время таких «провалов в темноту» Ормус часами лежал неподвижно, с закрытыми глазами, пока лиловое пятнышко на его веке, казалось, исследовало невидимые царства, проникая в глубины миров, спрятанных под поверхностью очевидного, ища (и в конце концов находя) Гайомарта.

После того как смертный Кастор был пронзен копьем, Полидевк, сын Зевса, проводил каждый второй день в подземном царстве со своим умершим братом-близнецом, которому за это было позволено через день возвращаться наверх — туда, где земля была у него под ногами, а не над головой. Гайомарт Кама, однако, не возвратился; если не считать того его воплощения, которое моя мать называла тенью Ормуса и которую я представлял себе похожим на тот проказливый, отделившийся от Питера Пэна[39] силуэт, что пришила, в конце концов, к его ногам Уэнди Дарлинг. Потому что у Ормуса и вправду были другие «я» — теневые, отравлявшие ему жизнь и определившие ее границы. И быть может, не так уж невероятно (хотя я признаю свою склонность к фантазиям), что его умерший брат-близнец, приняв меняющиеся очертания черно-белой тени Ормуса, был тем самым все еще жив.

«Мой крошка Орми, — говорила когда-то леди Спента Кама своему нежданному сыну, — теперь ты не окажешься в аду. Теперь земля не развернется и они не заберут тебя вниз». Но леди Спента ошибалась насчет земли под его ногами. Я не хочу сказать, что демоны забрали Ормуса в какое-нибудь древнее сверхъестественное инферно. Вовсе нет. Но бездны все же разверзлись. Это могло произойти и произошло. Они поглотили его любовь, украли у него его Вину и не хотели отдавать ее. И они-таки заставили его спуститься в самый ад и вернуться обратно.

Земля, земля под нашими ногами. Мой крот-отец мог бы просветить леди Спенту насчет ее ненадежности, туннели труб и проводов, ушедшие под землю кладбища, слои неопределенности прошлого. Зияния в земной коре, в которые уходит наша история и пропадает, переходя в иное состояние. Подземные миры, о которых мы не смеем задумываться.

Мы находим землю, на которой можем стоять. В Индии, где такое значение придается месту — принадлежности к определенному месту, умению знать свое место, — нам, как правило, дается такая территория, и всё, возражения не принимаются, с этим приходится мириться. Но Ормус, и Вина, и я — мы не могли смириться, мы пустились в бега. Среди вечных — добро-зло, смысл-бессмысленность и проч. — человеческих проблем существует и такая, как глубокий конфликт между идеей Дома и идеей Чужбины, мечтой о корнях и миражом пути. И если вы Ормус Кама, если вы Вина Апсара, чьи песни способны преодолеть любые границы — даже границы людских сердец, — тогда, вероятно, и вы бы поверили, что можно одним махом преодолеть все земные расстояния, что все границы падут перед волшебством мелодии. Вы бы унеслись, соскочив со своей беговой дорожки, оставив позади семью, клан, нацию и расу, миновав неуязвимыми минные поля табу, пока не оказались бы перед последним пределом, самой запретной из дверей. Там, где кровь в ушах поет: «Не смей даже думать об этом». Но вы думаете, вы пересекаете последнюю границу, и тогда — тогда может оказаться, что вы зашли слишком далеко, и вас уничтожают.

«At the frontier of the skin»[40]. Они написали об этом песню, как писали обо всем. Вы помните ее. Помните поверх его голоса и за ним высокую чистоту ее голоса. Помните его слова, ее слова. Если вы помните музыку, слова забыть невозможно. At the frontier of the skin no dogs patrol. At the frontier of the skin. Where I end and you begin. Where I cross from sin to sin. Abandon hope and enter in. And lose my soul. At the frontier of the skin no guards patrol[41].

Да, но был еще и второй куплет. At the frontier of the skin mad dogs patrol. At the frontier of the skin. Where they kill to keep you in. Where you must not slip your skin. Or change your role. You can't pass out I can't pass in. You must end as you begin. Or lose your soul. At the frontier of the skin armed guards patrol[42].

Вина Апсара — красивая, мертвая. Само ее имя — слишком прекрасное для этого мира. Вина, индийская лира. Апсара, от apsaras — подобная лебедю водяная нимфа. (В западной мифологии — наяда, не дриада.) Осторожней, Вина! Нимфа, гляди, куда ступаешь. Бойся земли под твоими ногами.

3. Легенды «Фракии»

Никто в моей семье не мог пропеть ни ноты, не говоря уж о том, чтобы напеть мелодию. Равно как и воспроизвести музыкальные звуки в определенной последовательности каким-то иным способом. Никто из нас не перебирал ни струны, ни клапаны, ни клавиши. Мы не умели даже свистеть. Из глубин пыльного чемодана, где я храню воспоминания детства, я все еще могу откопать образ моей матери Амир в молодости, Амир на веранде нашего дома на Кафф-парейд. Она сидит на низком табурете лицом к морю, с допотопной маслобойкой, зажатой между колен, делает мороженое из манго и, к несчастью, пытается насвистывать за работой. И то и другое стоит ей больших усилий: ее лоб наморщен и покрыт капельками пота; но когда я попробовал результат ее усилий, то поперхнулся и выплюнул всё обратно. От ее фальшивого сити-баджана молоко свернулось, и мой любимый десерт был испорчен. Я умолял ее впредь не свистеть, хоть и знал, что это бесполезно. «Ma, будь нема». И, пародируя знаменитый слоган с рекламы «Кволити»: «Мечта, что всем по слуху». Так мы с ней разговаривали: рифмами и прибаутками. Можно сказать, стихами. В этом была наша трагедия. Мы были языковыми сороками — крали всё, что звучит ярко и нетривиально. Мы были уличными котами, но музыкального дара нам не досталось. Мы не могли подпевать, хоть и знали слова песни. И все же мы орали, отчаянно фальшивя, мы срывались с высоких нот и оказывались придавлены низкими. А если результатом было горчащее мороженое — что ж, некоторым повезло в этом мире еще меньше.

Вилла «Фракия», где я вырос, была одним из тех похожих на свадебные торты бунгало, что когда-то стояли, выстроившись в ряд, вдоль изящного променада, как гордые придворные перед своей королевой — морем. Сюда, на Кафф-парейд, направлялись вечерами горожане, прихватив с собой детей и домашних животных, чтобы насладиться вечерней прохладой, пофлиртовать и поболтать. Уличные торговцы предлагали чанну для детей, сигареты «Голд флэйк» для мужчин и нежные гирлянды цветов чамбели, которыми дамы украшали волосы. Воспоминания о доме моего детства кажутся снами об Олимпе, о жизни в обители богов до моего изгнания в мир людей. Я хватаюсь за остатки прошлого, но оно ускользает от меня с призрачным смехом. Я цепляюсь за обрывки фантасмагорических одежд, но вчерашние фантомы не возвращаются. Все, что у меня есть, это отголоски.

От того Кафф-парейд не осталось ныне и следа, и его исчезновению — если верить не подкрепленной доказательствами версии о поджоге — поспособствовала юная Вина Апсара; а то, что началось с помощью или без участия Вины, завершила моя мать, любившая этот город, но еще сильнее любившая будущее. Города не бессмертны — как и наши воспоминания, как и боги. Из олимпийских богов моего детства не осталось почти ни одного.

Для многих индийцев родители подобны богам. Вина, имевшая самые серьезные причины отказаться от своих родителей, будучи на вершине славы и прочтя Эриха фон Дёникена, любила говорить, что ее подлинными предками были богоподобные существа, прибывшие на Землю из космоса в серебряных колесницах, — высокие светящиеся андрогины, «одна» из которых безболезненно произвела ее на свет через пупок. «Они все время наблюдают за мной, — объясняла она ошарашенным репортерам. — Я с ними в постоянном контакте. Постоянном». В то время она подавала себя — на сцене и вне ее — как андрогинную инопланетянку, и несомненно вся эта чушь шла на пользу бизнесу. Но за этими ее высказываниями мне слышалось что-то дикое. Слышались козлиные песни ее прошлого.

(«Козлиные песни»? Прошу прощения. Это всего лишь буквальный перевод греческого слова «трагедии». А история Вины, в которой слышатся отголоски древних сказаний о Елене, Эвридике, Сите, Рати и Персефоне, — невероятная история Вины, которую я, как это мне свойственно, спешу поведать кружным путем, несомненно была трагична. А кроме того — непосредственно связана с козами.)

Если нам следует думать о наших родителях как о существах богоподобных, то почему бы богам не быть нашими родителями? Легенды о божественном происхождении появились, как известно, в начале времен и исчезнут только с концом света. Как я узнал еще мальчишкой от своего отца, сами боги частенько ссорились из-за «предположительного отцовства» других божеств. Шива, заподозрив, что новорожденный Ганеша не его отпрыск, отсек младенцу голову, но тут же раскаялся; в спешке он заменил ее первой попавшейся, а именно — слоновьей головой с хоботом, которую все мы нынче знаем и любим. А кто был отцом Орфея, кстати сказать? Бог солнца Аполлон или Эагр, правитель отдаленной и самой что ни на есть захолустной Фракии? Если уж на то пошло: кто был отцом Иисуса Христа?

Взрослея, мы утрачиваем веру в сверхъестественное происхождение наших прародителей. Они превращаются в более или менее обыкновенных мужчин и женщин. Аполлон оказывается Эагром, бог и Иосиф-плотник в конце концов становятся одним и тем же лицом. Мы обнаруживаем, что боги, которым мы поклонялись, ничем не отличаются от нас самих.

Я докучаю вам разговорами о богах, потому что пришла пора поведать главные тайны моей собственной семьи. Без дальнейших предисловий представляю моего все еще богоподобного отца, мистера В. В. Мерчанта времен моего детства. Я вижу его на пляже Джуху, circa[43] 1956; ему за сорок, он худ, серьезен, искрен, жизнерадостен, как ребенок, с застенчивой улыбкой на лице, обнажающей торчащие передние зубы. Босой, в закатанных штанах, в соломенной шляпе, голый до пояса, с безволосой грудью, с мокрым от пота лицом — он копает.

До чего же мой отец любил копать! Другие родители скучали, пока их неутомимые детишки ковырялись в песке, или, оставив своих пострелят с их айями в мире кремния, отправлялись проветриться и поболтать. Мне же приходилось лезть из кожи вон, чтобы не отстать от своего лихорадочно роющего предка. В девятилетнем возрасте, должен признаться, я уже мечтал о пляжных развлечениях, не связанных с ведром и лопатой. В те дни пляж Джуху был идиллическим местом — не тем урбанизированным Бомбей-Бонди, каким он стал теперь. Прогулка туда казалась мне путешествием за пределы города, в зачарованное пространство. И понемногу, по мере того как я взрослел и поднимал глаза от песка и мой взгляд уходил за пределы привычных воскресных развлечений — уличных торговцев, мальчишек, взбиравшихся на пальмы за кокосами, верблюдов, — я стал слышать новый голос, обращавшийся ко мне на неведомом прежде языке, на тайном языке моего сердца.

Это было море. Его манящий, исполненный соблазна рокот. Это была музыка, способная смыть и унести мою душу. Притягательная сила иной стихии, обещавшей иные берега, впервые открыла мне существование чего-то внутри меня, что неудержимо влекло пуститься в эту даль, оставив родителей на берегу. Море — темное, как вино, кишащее рыбой. Плеск и гомон волн, умирающих на песке. Рассказы о русалках. Стоит его коснуться — и вы как будто дотронулись до самых дальних его берегов: Аравии (это было Аравийское море), Суэцкого канала (был год Суэцкого кризиса) и еще дальше, за ними, Европы. Может быть, даже — незабываемо ощущение этого слова, когда его шепчут мои детские губы, — Америки. Америка — «сезам-откройся». Америка, избавившаяся от британцев задолго до нас. Пусть сэр Дарий Ксеркс Кама лелеет свои англофильские мечты. Мой океан-мечта вел в Америку, в мою собственную еще не открытую землю.

(К этому следует добавить, что, когда вы в море, вас не кусают насекомые.)

Я был — да и остаюсь — хорошим пловцом. Даже девятилетним мальчишкой я заплывал на глубину, не думая об опасности. Моя мать в тревоге входила в воду следом за мной, ее сари пузырилось, и это делало ее похожей на медузу. Когда я благополучно возвращался на берег, она дергала меня за ухо. «Ты что, не знаешь — Морской Старик только и ждет, чтобы утащить тебя на дно?» Знаю, мама, знаю.

Тот песчаный берег, на котором мой босой отец копал, как заработавшийся могильщик, тот любимый край, стал казаться мне едва ли не тюрьмой. Морем — над ним, под ним, неважно, — только морем мог я добраться туда, где был бы свободен.

В. В. Мерчант, однако, грезил о прошлом. Это была его земля обетованная. Прошлое было правдой, и, как всякая правда, оно было спрятано подальше от людских глаз. До него нужно было докапываться. Не любое прошлое — прошлое Бомбея. В. В. был бомбейцем до мозга костей. Да, сегодня для многих бомбейцев эти инициалы ассоциируются с бесчестным финансистом-миллиардером В. В. «Крокодилом» Нанди, однако моего отца ни в коем случае нельзя путать с этим редкостным проходимцем. Изо всех многочисленных подлогов, мошенничеств и краж, совершенных Нанди, меня больше всего бесит то, что он присвоил инициалы Виви Мерчанта. Но, в конце концов, такова жизнь. Крупный мошенник имеет в этом мире больший вес, чем маленький и честный человек.

Моего отца звали Вазим Вакар, если вам любопытно. Поскольку он был совершенно нерелигиозен, ему всегда претил «неприлично религиозный ямб» этих двух имен, и он вовсе не обрадовался бы, увидев их обнародованными в этой книге; менее формальное и идеологически нейтральное «Виви» его вполне устраивало. И все же он был Раскапыватель Бомбея, и хотя явно предпочел бы «зарыть в землю» свои собственные имена, вряд ли может сетовать на то, что я откопал их.

(Он мертв. Он не посетует.)

Вся остальная Индия не представляла для Виви ни малейшего интереса, в то время как его родной город — песчинка, несущаяся сквозь бесконечность Космоса, — содержал для него все загадки Вселенной. И я, единственный его сын, конечно же, был его главным хранилищем, куда он складывал свои знания, его депозитным счетом, его сейфом. Каждый отец мечтает о том, чтобы сын унаследовал лучшее, что есть в нем самом, поэтому отец передал мне Бомбей. Вместо детских книжек я читал местные легенды. «Хроники Бимб», или «Бимбакиан».

Кончилось тем, что я сбежал оттуда подальше. За сотни, тысячи миль.

Бомбей? Будьте уверены — нет такого вопроса, на который я не смог бы ответить. Я вижу, как призраки прошлого разгуливают по новым улицам. Отведите меня на Чёрчгейт, и я покажу вам, где когда-то стояли эти самые «церковные ворота»; покажите мне Рампарт-роу, и я покажу вам канатный двор, где канатные мастера Британского военно-морского флота занимались своим ремеслом. Я могу сказать вам, кто где похоронен (Ф. Стивене, главный архитектор города, умер 5 марта 1900 года, лежит на кладбище Сьюри), где развеян был пепел, где летают стервятники. Могильники, места ритуального сожжения. Я даже могу определить местонахождение островов, давным-давно составивших тот полуостров, на котором расположен центр города. Остров Олд-Вуменз — копните это название, и вы обнаружите под ним Аль-Оман — теперь небольшая возвышенность в восточной части Колаба-базар. Мой отец любил раскапывать историю городских топонимов, так что позвольте мне сообщить вам, сходу, что Чинчпокли — это «тамариндовая лощина», название Кумбалла-хилл произошло от цветка лотоса, а Бхенди-базар расположен там, где когда-то росли «дамские пальчики».

От этих диетических предметов, городской «пипинимики», как выражался Виви Мерчант, мы перешли к более взрослым темам. Виви копает на пляже Джуху, а как насчет Чаупатти? Нет проблем: «четыре речушки» — правда, теперь никто уже не помнит, где они могли протекать. А Форас-роуд? Если вы бывали там, то знаете, что это улица шлюх. Но В. В. копнул глубже борделей, в глубину земли и времени, под одним значением откопал другое и показал мне сооружение дамбы, отобравшей это топкое место у моря. Там, где сейчас находится пучина разврата, когда-то была настоящая топь. А Аполло-бандер, где вырос Ормус Кама? Первоначально, конечно же, Палва-бандер. «Аполлон, — заявлял мой отец, — это „номенклатурное вторжение“. — (Так он выражался. Номенклатурное вторжение, предположительное отцовство, ископаемое подтверждение.) — Греческие боги, как и все остальные, время от времени завоевывали Индию».

Аполлон захватил набережную, но кто действительно оставил там свой след, так это Дионис. Он явился сюда молодым хмельным завоевателем и научил нас, индийцев, искусству виноделия. (Увы, мы забыли его уроки и вынуждены были довольствоваться араком и тодди, пока британцы, гораздо позже, не познакомили нас с пивом, ромом и йо-хо-хо.) Дионис выиграл все битвы, внес свою долю кровопролития и опустошения и отбыл с множеством слонов. Подобная удаль уже не производит на нас впечатления. Все это в прошлом — так же, как и мечты о колониальной мощи. Им нет больше места в современном мире.

Дионисийские богини — это ближе моему личному опыту. О них мне кое-что известно. Вина, явившаяся к нам из-за океана, опустошавшая все, на что падал ее взгляд, покорявшая и испепелявшая каждое сердце. Вина, женская ипостась Диониса. Вина, первая вакханка. С этим я, пожалуй, готов согласиться.

Все глубже и глубже копал мой отец под яростным солнцем Джуху — возможно, в надежде найти португальские мойдоры (он, конечно же, раскопал этимологию: moedas de ouros, к вашему сведению, — золотые монеты) или всего лишь окаменелые скелеты первобытных рыб. Поглядите, как он отбрасывает в сторону настоящее, полюбуйтесь на пески времени, вырастающие вокруг него в дюны с копошащимися них крошечными прозрачными крабами! Послушайте эти междометия исследователя — «Ara! Ого!», — когда он натыкается на бутылку — пустую, разбитую, без записки; он бросается на нее так, словно это реликт древних царств: Рима, Мохенджо-Даро, Гондваны, может быть даже материка Гондвана — протоконтинента, на который никогда не ступала нога человека и где, уж конечно, не выдувались стеклянные бутыли и не наполнялись дионисийской жидкостью. Но Гондвана по-прежнему там, где начиналась Индия, — если копнуть в глубь времени. Индия откололась от нее, переплыла океан и врезалась в то, что осталось от северного протоконтинента, образовав таким образом Гималаи. (Мой отец любил произвести на меня впечатление, говоря: «Столкновение продолжается, Индия все еще испытывает его последствия, в смысле — горы продолжают расти».) Вот он уже по пояс в песке, сияющий, счастливый; а вот уже видна только шляпа. Он зарывается все глубже и глубже, приближаясь к аду или антиподам, в то время как я плещусь в будущем, все дальше и дальше от берега, пока моя мать-медуза не позовет меня обратно.

На протяжении двадцати лет, в период одного из величайших исторических потрясений — конца Британской империи, мой отец — архитектор, землекоп и местный историк — зарывался в подземный мир памяти о городе, построенном британцами. Он стал непререкаемым авторитетом в области, к которой никто, кроме него, не проявлял ни малейшего интереса, так как Бомбей забывает свою историю с каждым заходом солнца и начинает писать ее наново с рассветом. Возможно ли, чтобы его занятия не дали ему осознать исключительную важность событий тех лет: забастовку военных моряков, отделение страны от Империи и все, что за этим последовало? В те дни сама почва представлялась зыбкой, даже земля под ногами, казалось, кричала о неизбежности перемен, и прежде чем сделать шаг, нужно было пробовать, выдержит ли она тебя. Все пришло в движение, и если эта неопределенность была невыносима для моего отца, если он закапывался в прошлое, ища постоянства и устойчивости в знании, стремясь обрести твердую землю под зыбучими песками эпохи, — что ж, это не его вина.

Мы все вынуждены как-то справляться с неопределенностью настоящего. Земля содрогается и сотрясает нас. По сей день, идя по тротуару, я избегаю ступать на трещины из боязни, что какая-нибудь из них расползется под моими ногами и поглотит меня с ленивым зевком. Разумеется, мне известно, что суеверие — это разновидность пораженчества, способ не смотреть в лицо реальности. Но единственной реальностью для меня была Вина, а мне все еще трудно посмотреть ей в лицо, потому что ее больше нет.

И все же я это сделаю. Когда придет время.

В конце концов мой отец бросает копать. Мы не обращали на него внимания уже целую вечность. Отдыхающим на пляже наскучило наблюдать за его абсурдной непрекращающейся деятельностью. Обессиленный, он не может выбраться из выкопанной им огромной ямы без посторонней помощи. Торговцы кокосами, ухмыляясь, протягивают ему руки, удерживая на голове корзины. Хоть я еще не знаю, что такое китч, но с некоторым смущением уже отмечаю его присутствие в этой сцене. Отец утомлен и безразличен к мнению о нем окружающих. Радостно стряхивая с себя шляпой песок, он покупает нам кокосы у своих спасителей, ждет, пока они своими огромными ножами отсекут верхушки, а затем жадно, с громким втягивающим звуком, какой издает ванна, пьет кокосовое молоко. Минуту спустя он уже спит в тени кокосовой пальмы: тогда моя мать, приложив палец к губам, с заговорщической улыбкой принимается воплощать в песке свое собственное безумие.

Подобно Микеланджело, верившему, что фигуры его Титанов заключены в глыбах каррарского мрамора и что задача художника их высвободить, так что он создавал своего Давида, просто отсекая все лишнее, Амир Мерчант увидела образ, который скрывала огромная куча песка — плод археологических раскопок Виви. Но моя мать не была художником. Она была антрепренером, или, как тогда стали говорить, «предпринимателем», и не богоподобные фигуры увидела она в горе темного от влаги песка. «Я построю, — заявила она, — дворцы, достойные богов, но жить в них будут люди». Пока В. мирно похрапывал, Амир сделала из песка макет такого здания. Ему снились неизведанные глубины, а она реализовала свою мечту о высоте. Она двигалась сверху вниз, подобно строителям великого храма Кайласанатха в Эллоре, этой ошеломляющей глыбы, высеченной из скалы трудами нескольких поколений. В результате ее усилий, действительно, появилось здание, но совсем не культового назначения. Первым показался высокий шпиль, только это была антенна. И хотя ее постройка вздымалась из песка подобно колокольне, обилие аккуратных углублений, обозначавших окна, говорило о том, что этот проект был намного амбициознее любого храма. Маленькие прутики, тщательно уложенные Амир, заменяли горгульи, а поверхности оказались покрыты различными геометрическими узорами. Лишний песок спадал с ее творения, как ненужные одежды, пока наконец оно не предстало передо мною в своей великолепной наготе.

— Небоскрёб, — назвала она свое сооружение. — А ты бы хотел иметь в таком пентхаус?

Небо-что? И как можно жить в пятиконечном доме? Я впервые слышал это слово, и оно мне не понравилось — ни слово, ни здание. Кроме того, мне было скучно и хотелось искупаться.

— Похоже на спичечный коробок, — пожал я плечами. — Жить в нем? Вот еще!

Амир рассвирепела от таких нападок на ее творение. Я решил, что настал подходящий момент, чтобы направиться к воде.

— Ты ничего не понимаешь, — накинулась она на меня, словно ей было восемь лет, — вот увидишь, когда-нибудь они будут везде! — И тут же засмеялась над своей детской обидчивостью. — Они будут здесь, — она махнула рукой, — повсюду.

— Пляжескрёбы, — включился я в игру.

— Пескоскрёбы, — подхватила она.

— Верблюдоскрёбы, кокососкрёбы, рыбоскрёбы.

Теперь мы оба смеялись.

— И холмоскрёбы на Малабар-хилл. А на Кафф-парейд?

— Каффаскрёбы, — засмеялась она. — Иди купайся и не будь таким бад-тамиз[44].

— Между прочим, где ты собираешься их строить? — Осмелев от того, что она снова повеселела, я решил оставить за собой последнее слово. — Здесь они никому не нужны, а в городе и так везде дома.

— Нет места, говоришь… — Она задумалась.

— Вот именно, — подтвердил я, направляясь к воде. — Нет совсем.

В тот памятный день на пляже я впервые увидел Вину. День, когда я влюбился без памяти, день начала моего рабства длиною в жизнь. Но тут я себя останавливаю. Может быть, я сливаю вино нескольких выходных, проведенных на пляже, в бутыль одного дня? Черт возьми, оказывается, есть вещи, которых я не помню. Это случилось в тот или в другой день? В ноябре или в следующем за ним январе? Когда мой отец прилег вздремнуть или после того, как я искупался? Многое уже стерлось из памяти. Трудно поверить, что так велика куча песка, заслонившая эти годы. Трудно поверить, что это было так давно, что плоть смертна, что все движется к своему концу. Было время, когда я принадлежал будущему. Обожаемому будущему моей обожаемой матери. Настоящее было лишь средством; прошлое — не более чем грудой глиняных черепков, бутылкой, вырытой моим отцом на пляже. А теперь я принадлежу вчерашнему дню.

Это строчка из песни? Не помню. Может, вы помните?

В любом случае — в тот ли золотой послеполуденный час, или в другой, с оттенком бронзы, — знаменитый мистер Пилу Дудхвала и его знаменитое «презентативное сопровождение» вступили на пляж Джуху. Впрочем, в то время я еще ничего о нем не знал. Я пребывал в полном неведении относительно растущей известности этого городского «персонажа», «человека с большим будущим», поставлявшего молоко во все концы страны. Я даже не подозревал, что его настоящая фамилия была Шетти — как наша, до того как ее переделали на английский лад. Но никто уже не называл его этим именем, потому что сам он предпочитал быть «молочником и на деле, и по прозванию»[45]. Я никогда раньше не слышал придуманное им выражение, которое он употреблял по отношению к своей клике, состоявшей из родственников и приближенных, и по поводу которого не уставали упражняться местные остряки («препротивное сопровождение», «превентивное сопровождение» и т. д.); но Пилу Шетти, он же Пилу Дудхвала, был невосприимчив к сатире. Я видел перед собою просто кругленького человека, облаченного в белую курту и пайджаму[46], не старше тридцати — молодого человека с таким колоссальным чувством собственной значимости, что он казался пожилым. Он выступал гордо, словно павлин. Его густые темные волосы, обильно смазанные маслом, напоминали спящего мангуста. Он держался по-королевски, как Калигула или Акбар — правители, носившиеся с выдумками о своем божественном происхождении. За ним следовал высокий носильщик-пуштун в тюрбане и шарфе, он держал над монаршей головой огромный разноцветный, сверкавший блестками и зеркальцами зонт.

Шествие открывали: барабанщик, флейтист, издававший сиплые звуки, агрессивный, как автомобилист, музыкант с рожком и пара извивающихся и корчащихся певцов-танцоров — по всей видимости, наемных хиджра, транссексуалов, чье присутствие на пляже оскорбляло по вечерам чувства благородной публики. С правого и с левого бока Пилу семенили два секретаря, которые ловили и стенографировали каждое его замечание. Замыкали эту необычную процессию крошечная, почти круглая дама, жена Пилу, носившая необычное, но очень подходящее ей имя Голматол[47], которая защищала свою рябую кожу от солнца черным зонтом, две маленькие девочки лет семи и восьми, чьи имена — Халва и Расгулла[48] — выдавали пристрастие их родителей к сладкому, и еще одна девочка, лет двенадцати-тринадцати, темнее и намного выше их, лицо которой было целиком скрыто огромной соломенной шляпой с опущенными полями, так что я видел только ее звездно-полосатый купальник и завязанную на бедрах белую лунги. Туг же были айя и двое слуг с корзинками всяческой снеди. Тройка телохранителей парилась в своей военной униформе. Основной их обязанностью, исполняемой с энтузиазмом при помощи длинных бамбуковых палок, было отгонять жужжащий рой. Великий человек привлекает множество просителей и любопытных, от которых его приходится охранять всякий раз, когда он делает попытку прогуляться.

Кем был этот карманный великан, эта всесильная мышь? Что стояло за всем этим представлением? Откуда брались его власть, его богатство? Амир Мерчант, чье хорошее настроение было напрочь испорчено нашествием Дудхвалы со свитой, не намерена была отвечать на мои вопросы.

— Козы, — раздраженно бросила она.

Я терялся в догадках.

— Что, мама?

— Ты не знаешь, что такое коза? М-э-э? Бакра-бакри? Хватит приставать с дурацкими вопросами. Козы, и всё.

Другого объяснения мне не удалось от нее добиться.

Весь этот шум разбудил В. В. Мерчанта, который и так пребывал после сна в несколько одурелом состоянии, а тут еще на него набросилась любимая жена.

— Что за тамаша![49] — яростно фыркнула она. — Похоже, некоторые из наших родственников так и не научились вести себя прилично!

Это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Мы в родстве?! Как? Каким образом?

Банда Пилу остановилась шагах в сорока от нас, и слуги начали раскладывать покрывала и расставлять сласти, выполняя громогласные указания Голматол. Надо всем этим воздвигли яркий шатер- шамиана. Началась карточная игра. Пилу делал отчаянные ставки и неминуемо выигрывал, хотя, возможно, его везению способствовало желание приближенных, хорошо знавших свою выгоду, потрафить хозяину. Носильщик достал термос и налил Пилу большую алюминиевую кружку жидкого голубовато-белого козьего молока. Он пил его, широко открыв рот, не обращая внимания на то, что струйки стекают по подбородку. Халва и Расгулла заныли, что они тоже хотят пить, а девочка в соломенной шляпе и купальнике отошла и стояла в сторонке спиной к этому сборищу, обхватив руками плечи и покачивая (по-прежнему почти невидимой) головой. Из-за жуткого гвалта, который производили музыканты, просители, свист бамбуковых палок, вопли побитых, нытье маленьких девочек, громкие приказания Голматол, чтобы порасспросить об этой шумной семейке, приходилось врубать голос на полную катушку.

Амир прижала ладони к вискам.

— Боже мой, Умид, отстань от меня сейчас же! Они не имеют ко мне никакого отношения, можешь мне поверить. Спрашивай своего отца о его родственниках.

— Дальних родственниках! — прокричал В. В. Мерчант в свою защиту.

— Бедных родственниках! — рявкнула на него Амир Мерчант.

— Что-то они совсем не похожи на бедных, — возразил я так громко, как мог.

— Богаты козами, — выкрикнула Амир как раз в тот момент, когда музыканты сделали паузу, отчего ее слова повисли в тишине, неоспоримые, словно неоновая реклама джипов на Марин-драйв, — бедны достоинствами. Дрянь людишки.

Воцарилось жуткое молчание. То был жаркий год, 1956-й, один из самых жарких за всю историю наблюдения за погодой. День клонился к вечеру, но зной не спадал. Казалось даже, он рос. Воздух звенел, словно был наэлектризован, как перед грозой. И Пилу начал раздуваться, выделяя жидкость всеми порами, будто слова заполняли его, не оставляя места ни для чего больше. Его младшая дочь Халва нервно захихикала, а получив от матери пару крепких подзатыльников, начала было плакать, но увидела вновь поднимающуюся руку Голматол и быстренько заткнулась. Вот-вот должна была грянуть война. Песок между лагерем Дудхвала и нашим превратился в нейтральную полосу. Уже начались передвижения тяжелой артиллерии. И в этот момент девочка лет двенадцати-тринадцати в звездно-полосатом купальнике неторопливо вступила в зону военных действий, с любопытством поглядывая то на Дудхвала, то на Мерчантов. Она сдвинула на затылок шляпу, и, увидев ее лицо, я полностью утратил над собой контроль. Этот египетский профиль много лет спустя я увидел на картинке с изображением женщины-фараона, царицы Хатшепсут, — первой женщины, попавшей в анналы истории, которую циничная Вина, лишенная всякого благоговения перед царственными особами, несмотря на то что сама стала своего рода королевой-богиней, называла «шипы в суп». Эти сардонические глаза и язвительный рот вызвали у меня вздох изумления. Нечто большее, чем вздох. Громкий, придушенный неопределимый звук, кончавшийся почти всхлипом. Короче говоря, единственный раз в жизни я издал звук, который издает самец хомо сапиенса, сраженный в самое сердце внезапной и жестокой любовью. А ведь мне было всего девять лет.

Я пытаюсь припомнить этот важный миг с максимальной четкостью. Кажется, я только что вышел из воды, проволока натирала мне десны, я проголодался; или я как раз собирался пойти поплавать, когда меня отвлекло появление Пилу с «презентативным сопровождением». Так или иначе, в тот момент, когда Амир Мерчант произнесла слова, воспринятые Пилу как объявление войны, я как раз достал из мешка с фруктами огромное сочное яблоко. С яблоком в кулаке я уставился на красивую темноволосую девочку в звездно-полосатом купальнике и издал этот жуткий, беззащитный звук восхищения. И когда мои ноги сами понесли меня к ней и я остановился перед ней, пораженный сиянием ее красоты, я все еще держал это яблоко перед собой, как приношение, как дар. Довольная, она улыбнулась:

— Это мне?

Но прежде чем я успел ответить, две другие девочки — две сестры-дурнушки, будь они неладны, подбежали к нам, не обращая внимания на свою айю, которая звала их вернуться.

— Ябла, — произнесла Халва Дудхвала, округлив глаза и по-детски коверкая слова в напрасной попытке вызвать мое умиление, а Расгулла Дудхвала, старше своей сестры, но ничуть не умнее, закончила за нее:

— …бла-ка.

Высокая девочка рассмеялась надменно и, приняв соответствующую позу — склонив голову и подбоченясь, — заявила:

— Видите, юный господин, вам придется выбирать. Кому из нас вы отдадите свой подарок?

Это нетрудно, хотелось мне сказать, ведь это дар моего сердца. Но Пилу, и особенно Голматол, не сводили с меня глаз, жадно ожидая моего решения. Я бросил взгляд на своих родителей и понял, что они не помогут мне сделать выбор, которому суждено было повлиять на их жизнь в неменьшей степени, чем на мою собственную. Тогда я не знал (хотя мог бы догадаться), что высокая девочка — не сестра двум младшим, что в окружении Пилу она играет роль скорее Золушки, чем Елены, или причудливо совмещает эти роли, будучи своего рода Золушкой Троянской. Но даже если б я об этом знал, это ничего бы не изменило: несмотря на мою немоту, мое сердце говорило громко и ясно. Молча я протянул яблоко своей любимой, которая с легким кивком, не слишком милостиво приняла его и тут же откусила приличный кусок.

Так случилось, что мое безразличие к чарам Халвы и Расгуллы, этих маленьких обладательниц часто мигающих неискренних глазок, было добавлено Дудхвалой к ненамеренному оскорблению, прозвучавшему из уст моей матери. Слово кутти, означающее на хиндустани незначительную, можно сказать детскую, ссору, здесь решительно не подходит. Это была не кутти. Это была вендетта. И в лице Пилу Дудхвалы, который теперь, к моему ужасу, делал мне знак приблизиться, я приобрел могущественного врага на всю жизнь.

— Мальчик!

Теперь, когда Рубикон был перейден, Пилу неожиданно расслабился. Он больше не выглядел человеком, которого переполняют проклятия; он даже перестал потеть. Что до меня, то я начал чувствовать укусы насекомых. День клонился к вечеру, и голодные летучие орды появились в виде маленьких тучек, покинув свой воздушный дортуар. Когда я подошел к Пилу, он величественно покоился на гаотакия[50] под блестящим шатром. Мне же приходилось хлопать себя по лицу и шее, словно в наказание за только что сделанный выбор. Пилу продолжал улыбаться своей мертвой сияющей улыбкой и манить меня пальцем.

— Изволь твое имя, пошалуйста.

Я сказал, как меня зовут.

— Умид, — повторил он. — Надешта. Это хорошо. У всех людей должна быть надешта, даже если их положение безнадешно. — Он погрузился в долгое размышление, пережевывая кусочек сушеной буммело. Затем вновь заговорил, помахивая передо мной куском рыбы, который держал в руке. — Бомбейская утка, — он улыбнулся. — Ты знаешь, какая эта рыба? Знаешь, что она отказалась помочь господину Раме построить мост на Ланку, чтобы выручить госпожу Ситу? Поэтому господин Рама сдавил его крепко-крепко и сломал ему все кости, так что теперь у него совсем нет костей. Хотя откуда тебе знать — вы вероотступники. — Произнеся это слово, он долго качал головой и прожевал несколько кусков рыбы, прежде чем возобновить свою поучительную речь. — Вероотступник, — продолжал он. — Ты знаешь, кто это? Я тебе скажу. Перейти в другую веру — это как сесть в поезд. Потом твое место — в этом поезде. Нет станции отправления, нет станции прибытия. В обоих этих местах ты никто. Вот что значит вероотступник. Это предок твоего почтенного отца.

Я открыл было рот, но он знаком велел мне закрыть его.

— Видно, но не слышно. Держи рот на замке, не прогадаешь. — Он принялся за манго. — Перейти в другую веру, — задумчиво продолжал он, — это как отключить себя от сети. Бросить свою ношу. Раз человек бросил ношу своей судьбы как последний трус, он отрезал себя от истории своей расы. Выдернул вилку из розетки — раз — и тостер не работает, так — нет? Что есть шизень, мальчик? Я тебе скажу. Шизень — это не просто волосок с головы Бога, так — нет? Шизень это цикл. В этой несчастной шизни мы платим за грехи прошлой и получаем вознаграштение, если хорошо себя вели. Вероотступник — как постоялец в отеле, который не хочет платить по счету. Соответственно он не может получать прибыль, если в счете будет ошибка в его пользу.

Хотя уловить смысл философии Пилу, со всей этой смесью поездов, тостеров, циклов и отелей, было нелегко, я понял главное: он оскорблял моего отца и отцовскую (мусульманскую) ветвь моей семьи и, соответственно, меня самого. Теперь, когда я уже взрослым человеком вижу эту сцену глазами себя девятилетнего, я начинаю понимать и другие вещи: классовые различия, например оттенок снобизма в поведении моей матери, которую раздражала вульгарность Пилу, и конечно же межобщинные разногласия. То, что издавна разделяло индуистов и мусульман. Мои родители одарили меня иммунитетом к религии; мне не приходило в голову спрашивать окружавших меня людей, каким богам они поклоняются. Я полагал, что их, как и моих родителей, не интересуют боги и что это «нормально». Вы можете возразить, что такой дар был на самом деле отравленной чашей, — что ж, пускай, я бы с радостью выпил ее снова.

Несмотря на безбожие моих родителей, пропасть, разделившая когда-то семью, так и не сомкнулась. Она была столь глубока, что две ветви этой семьи — перешедшая в новую веру и оставшаяся в лоне старой — не поддерживали отношений. В девятилетнем возрасте я даже не подозревал о существовании Дудхвала, и я уверен, что Халва и Расгулла также пребывали в полном неведении относительно их дальнего родственника Умида Мерчанта. Что же касается высокой девочки, королевы в купальном костюме, которая грызла мое яблоко, — я решительно не мог понять, какое она ко всему этому имеет отношение.

— Умид, — позвала меня мать, и по ее голосу понятно было, что она сердится, — сейчас же вернись!

— Иди, маленький надешта, — отпустил меня Пилу. Он начал лениво катать игральные кости по ковру. — Только хотел бы я знать, что из тебя выйдет, когда ты станешь большой надешта.

У меня сомнений на этот счет не было.

— Джи[51], я буду фотографом, джи.

— Вот как, — сказал он. — Тогда ты должен знать, что фотография может быть фальшивая. Сфотографируй меня сейчас, а? Что ты увидишь? Только большого сахиба, который много о себе думает. Но это подлая ложь. Я — человек из народа, Надешта. Простой малый, и потому что я привык трудиться, я умею отдыхать. Сейчас я отдыхаю. А вот ты, Надешта, и твои мама-папа, вы очень много о себе думаете. Слишком много. — Он помедлил. — Я так считаю, мы воевали в прошлом, в другой шизни. Сегодня мы не будем драться. Но придет день, и мы обязательно встретимся.

— Умид!

— Передай своей почтенной матери, — пробормотал Пилу Дудхвала, и улыбка сошла с его губ, — что это здание из песка, похожее на шивлингам[52], — грязное святотатство. Оно оскорбляет глаз любого достойного человека.

Внутренним взором я вижу себя девятилетнего — как я покидаю вражеский стан и возвращаюсь к своим. Но теперь я вижу и то, что было недоступно тогда моему пониманию: как власть, подобно жаре, медленно перетекает из мира моей рассерженной матери в мир Пилу, нового хозяина жизни. Это не фантазия — это ретроспективный взгляд. Он ненавидел нас; и со временем ему предстояло унаследовать если не весь мир, то наш уж точно.

— Ненавижу Индию, — яростно заявила моя королева в купальном костюме, когда я с ней поравнялся. — Ненавижу здесь всё. Ненавижу жару, а здесь всегда жарко, даже в дождь, а я терпеть не могу дождь. Ненавижу здешнюю еду, а воду здесь вообще нельзя пить. Ненавижу бедняков, а они повсюду. Ненавижу богачей, эти ублюдки так довольны собой. Ненавижу толчею, а от нее некуда деться. Ненавижу людей, которые все время орут, носят пурпурную одежду, задают слишком много вопросов и тобой командуют. Ненавижу грязь, ненавижу вонь, а особенно ненавижу приседать в уборной. Ненавижу деньги, на которые ничего не купишь, ненавижу магазины, в которых нечего покупать. Ненавижу кино. Ненавижу танцы. Ненавижу языки, на которых тут говорят, потому что это не английский. Ненавижу английский, потому что это ломаный английский. Ненавижу машины, кроме американских, и американские тоже, потому что они все десятилетней давности. Ненавижу школы, потому что это настоящие тюрьмы, ненавижу каникулы, потому что даже тогда нельзя делать что хочешь. Ненавижу стариков, ненавижу детей. Ненавижу радио, а телевизоров здесь нет. А больше всего я ненавижу всех этих чертовых богов.

Это необычное заявление сделано было монотонным голосом уставшего от жизни человека, а ее взгляд был прикован к горизонту. Я не знал, что ответить, да ответ, похоже, и не требовался. Тогда я не понимал ее ярости и был глубоко ею потрясен. Неужели в такую вот девочку я безнадежно влюбился?

— Яблоки я тоже ненавижу, — добавила она, раня меня в самое сердце. (Но мое она все-таки съела, я видел.)

Вконец отчаявшись, хлопая на себе насекомых, я повернулся, чтобы продолжить свой нелегкий путь.

— Хочешь, скажу, что мне нравится, — единственное, что мне нравится? — окликнула она меня.

Я остановился и обернулся к ней.

— Да, пожалуйста, — уничиженно ответил я. Возможно, от уныния я даже опустил голову.

— Море, — сказала она и побежала купаться.

Мое сердце чуть не разорвалось от радости.

Я слышал, как Пилу снова застучал игральными костями, а потом, по команде Голматол Дудхвала, заиграли музыканты, и больше я ничего не слышал.

В течение долгого времени я полагал — возможно, это моя версия «четвертой составляющей» сэра Дария Ксеркса Камы, — что в каждом поколении есть души, счастливые или проклятые, которые рождены неприкаянными, лишь наполовину принадлежащими семье, месту, нации, расе. Быть может, таких душ миллионы, миллиарды — столько же, сколько обычных людей; быть может, этот феномен является таким же «естественным» выражением человеческой природы, как и его противоположность, только он на протяжении всей истории человечества не проявлялся, в основном из-за отсутствия возможности. И не только из-за этого. Приверженцы стабильности — те, кто боится неопределенности, быстротечности, перемен, — возвели мощную систему стигм и табу против неукорененности — этой разрушительной антиобщественной силы, так что мы по большей части приспосабливаемся; мы притворяемся, что нами движут чувства преданности и солидарности с тем, что нам на самом деле безразлично, мы прячем нашу тайную сущность под маской фальшивой сущности, на которой стоит клеймо одобрения. Но правда просачивается в наши сны. Оставшись ночью в одиночестве — потому что ночью мы всегда одиноки, даже если не одни в постели, — мы парим, мы летим, мы спасаемся бегством. А в разрешенных обществом снах наяву — мифах, искусстве, песнях — мы воспеваем тех, кто «вне» — изгоев, чудаков. Мы платим большие деньги, чтобы увидеть на сцене или на экране то, что сами себе запрещаем, или прочесть об этом за скрывающими нашу тайну обложками книг. Наши библиотеки, наши дворцы развлечений нас выдают. Бродяга, наемный убийца, повстанец, вор, мутант, изгой, беглец, маска: если бы мы не узнавали в них наши нереализованные стремления, мы бы не выдумывали их снова и снова — везде, на всех языках, во все времена.

Едва у нас появились корабли, как мы кинулись переплывать океаны в лодках из бумаги. Не успели появиться автомобили, как мы уже были в пути. Стоило появиться самолетам, и мы уже оказались в самых отдаленных уголках земли. Теперь мы мечтаем об обратной стороне Луны, каменистых равнинах Марса, кольцах Сатурна и межзвездных просторах. Мы выводим на орбиту механических фотографов или посылаем их к другим звездам и плачем над чудесами, которые они оттуда передают; мы испытываем трепет перед величественными картинами далеких галактик, похожих на дымные столпы в небе, мы даем имена инопланетным горным вершинам, словно приручили их. Мы жаждем очутиться в искривленном пространстве, за пределом времени. И это биологический вид, обманывающий себя тем, что он любит свой дом, любит быть обремененным — как их там? — привязанностями.

Это мое мнение. Вы не обязаны разделять его. Возможно, нас в конечном итоге не так уж много. Возможно, мы — разрушительная и антиобщественная сила и нас следует запретить. Вы можете оставаться при своем мнении на этот счет. Все, что я хочу сказать: спи крепко, детка. И приятных тебе сновидений.

В мироздании по Дудхвале все началось с того, что прадед моего отца «принял ислам», эту, как говорится, наиболее строптивую из религий. В результате Виви Мерчант (так же как Амир, как фактически каждый мусульманин данного субконтинента, ибо все мы дети вероотступников, признаём мы это или нет, — все до единого) утратил связь с историей. Таким образом, мы можем объяснить отчаянное стремление моего отца уйти в прошлое этого города как своего рода поиск утраченной самоидентификации; что касается Амир Мерчант, она, с ее мечтой о небоскребах, тоже по-своему пыталась найти потерянные ценности в воображаемых высотных жилых домах и кинотеатрах стиля ар-деко, в кирпиче и строительном растворе.

В объяснениях тайн бытия недостатка нет. Сегодня они предлагаются оптом по бросовой цене. Докопаться же до правды все труднее.

Сколько я себя помню, больше всего на свете мне хотелось — позволю себе еще раз прибегнуть к любимому выражению — быть достойным этого мира. Ради этого я готов был пойти на любые испытания, выдержать адский труд. Мое знакомство с героями Древней Греции и Рима началось с «Тэнглвудских рассказов» Натаниэля Готорна. О Камелоте я узнал благодаря «Рыцарям Круглого стола» студии «MGM» с Робертом Тейлором в роли Ланселота и Мелом Феррером в роли Артура; Джиневру же, если мне не изменяет память, играла неподражаемая Ава, палиндромная богиня, выглядевшая со спины так же сногсшибательно, как и спереди. Я глотал детские версии скандинавских саг (особенно хорошо мне запомнились эпические странствия на корабле, носившем название «Скидбладнир» — «летающий корабль»), рассказы о приключениях Хатим-Тая и Гаруна ар-Рашида, Синдбада-морехода, Марко Поло и Ибн Баттуты, Рамы и Лакшманы, Кауравов и Пандавов — все, что попадалось мне под руку. Однако высоконравственная формула «быть достойным этого мира» звучала слишком абстрактно, чтобы ее легко было применить на практике, в повседневности. Я говорил правду и был достаточно честным, хотя одиноким и замкнутым ребенком, но мне не дано было стать героем. Однако в тот период, о котором я пишу, я начал сомневаться, достоин ли этот мир меня. Он фальшивил: он явно был не тем, чем должен был быть. Возможно, я проникался разочарованием моей матери, ее все возрастающим цинизмом. Теперь, оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что мы стоили друг друга — мир и я. Мы оба иногда бывали на высоте, а иногда срывались в бездну. О себе могу сказать (я не настолько самонадеян, чтобы говорить от лица мира): в самой низшей точке своего падения я представлял собою какофонию, нагромождение звуков, не вписывавшихся в симфонию цельного «я». Когда же я был на высоте, мир пел для меня и через меня, словно звонкий кристалл.

Когда на пляже я встретил Вину, то впервые понял, какой мерой могу себя измерить. Ответ я буду искать в ее глазах. Все, что мне теперь нужно, так это ленточка моей дамы, чтобы прикрепить к шлему.

Надо сказать, что мне с самого начала очень повезло в жизни. Мне посчастливилось быть единственным сыном любящих родителей, которые решили больше не иметь детей, чтобы уделять достаточно внимания обожаемому ребенку, не отказываясь при этом от любимого увлечения и любимой профессии. Возвращаясь к рассказу о пляжных удовольствиях, я вижу, что опустил множество мелочей, которыми Виви и Амир Мерчант привычно выражали свою супружескую любовь: кривые, но восхищенные улыбки, с которыми она смотрела на своего копающего мужа; его застенчивые ухмылки в ответ; то, как она слегка касалась его щеки, как он касался ее затылка; заботливость счастливых супругов — сядь здесь, тут больше тени; вот питье, оно прохладное и вкусное. Эти жесты, при всей их интимности и мимолетности, не могли ускользнуть от всепоглощающего внимания ребенка. Я тоже был любим и ни на один день не оставался на попечении айи, что вызывало удивление и единодушную критику в кругу знакомых. Леди Спента Кама, так и не простившая Амир ее faux pas в день, когда Ормус появился на свет, твердила всем, что у женщины, даже не позаботившейся подыскать ребенку хорошую няньку, «должно быть, в роду не без прислуги». Это замечание моментально достигло ушей Амир, поскольку ехидство — лучший почтальон, и отношения между двумя женщинами окончательно испортились. Однако же подобные колкости только укрепили решимость моих родителей. В моем младенчестве и раннем детстве они делили строго пополам еженедельную квоту обязанностей и удовольствий, организуя свое рабочее время и даже сон таким образом, чтобы не нарушить равенства родительских прав. Меня не кормили грудью: мой отец не мог этого допустить, ведь тогда он лишился бы своей части кормления. Со свойственной ему мягкостью он настоял на том, чтобы ему оставили его долю подтирания детской попки, кипячения пеленок, поглаживания животика во время колик, часть игр. Мать, фальшивя, пела мне свои колыбельные, а отец — свои. Таким образом, я рос, считая и это тоже «нормой». В будущем меня ожидало много болезненных разочарований.

Они почти перестали бывать в обществе и даже не заметили этого. Появление ребенка (меня) придало их жизни завершенность, так что, казалось, им больше никто не нужен. Сначала друзья пытались их увещевать. Некоторые даже обижались. Многие усматривали, как леди Спента, в «одержимости» Мерчантов их ребенком «что-то нездоровое». Но в конце концов все просто смирились с новым укладом как с очередной странностью, которых немало в жизни. А В. В. и Амир получили возможность сосредоточить все свое внимание на сыне (мне), не думая ни о чьих-то оскорбленных чувствах, ни о досужих сплетнях.

Не эта ли всепоглощающая родительская любовь стала причиной того, что я начал думать о море, мечтать об Америке? Раз этот город полностью принадлежал им двоим, раз им принадлежала земля, я решил, что мне остается море. Иными словами, не потому ли я покинул Бомбей, что этот проклятый город был для меня подобием материнского чрева и, чтобы родиться на свет, мне пришлось оттуда уехать? Сегодня у психологов найдется дюжина подобных объяснений.

Все их я склонен отвергнуть. Повторяю, мои родители любили меня и дали мне лучшее, что могли дать. Нет ничего слаще моих детских воспоминаний о родном доме — вилле «Фракия» на Кафф-парейд. И вдобавок к лучшему из домов у меня были преданные друзья, я ходил в хорошую школу и лелеял самые радужные планы на будущее. Какой же черной неблагодарностью было бы обвинить своих родителей в том, что они дали тебе всё, чего только могли пожелать для своих детей другие родители! Какая страшная несправедливость укорять их за то исполненное любви внимание, которое является идеалом всякой матери, всякого отца! Ничего такого вы от меня не услышите. Отчужденность и слабое чувство корней были просто присущи моему характеру. Уже в девятилетнем возрасте я не только имел свои секреты — я гордился ими. Свои высокие устремления, свои мечты о древних рыцарях и героях я держал при себе; поделиться ими с кем-то значило опозориться, признать, что существует унизительная пропасть между величием моих намерений и ничтожеством мною достигнутого. Я хранил молчание и тешил себя надеждой, что однажды запою.

Из этой защитной брони мне случалось извлекать пользу. По вечерам я играл с Виви и Амир в покер, и к концу игры передо мною скапливалась самая большая горка спичек.

— Может быть, когда ты вырастешь, тебе стоит профессионально заняться игрой, — высказала однажды моя мать крамольное предположение. — У тебя уже и сейчас неплохо получается с этим твоим непроницаемым видом.

Я кивнул. Успех развязал мне язык.

— Никто не знает, о чем я думаю, — сказал я ей. — Так мне больше нравится.

По выражению их лиц я понял, что они потрясены. Они даже не знали, что на это сказать.

— Лучше быть откровенным, Умид, — наконец нашелся отец. — Лучше подавать руку, чем прятать ее за спиной, так ведь?

Мой отец, образец джентльмена, самый честный из всех, кого я знал, самый порядочный, неподкупный, самый мягкий, но в то же время придерживавшийся железных принципов, самый терпимый, короче говоря — самый-самый лучший из людей, святой безбожник (как бы ему не понравилось это сравнение!), которому можно было впарить на улице дешевые часы, легко убедив его, что это «Омега», всегда проигрывавший в карты и в конце концов трагически проигравший в жизни. А я, его сын, хитрец и притвора, — я улыбнулся, невинно глядя в глаза этому человеку не от мира сего, и сделал свой сокрушительный ход.

— В таком случае, — пробормотал я, — почему у меня, а не у тебя оказалось столько спичек?

Теперь, по прошествии многих лет, я ясно вижу, что море было для меня всего лишь метафорой. Конечно, я любил плавать, но с таким же удовольствием мог делать это и в бассейне клуба «Уиллингдон», и в пресной, а не в соленой воде. Я никогда не учился ходить под парусом и нисколько об этом не жалею. Вода была просто волшебной стихией, уносившей меня на своих волнах. Когда я повзрослел, а небо стало таким доступным, я, не задумываясь, изменил своему былому пристрастию. Но все же я благодарен воде, потому что ее любила Вина и мы могли плавать с нею вместе.

Воздух и вода, земля и огонь: все четыре стихии повлияли на наши истории (я имею в виду, конечно же, историю Ормуса, легенду Вины и мою собственную). В первых двух они берут начало. Затем приходит черед серединам и концам.

Когда ваше детство, как это было со мной, протекает в великом городе в его золотой век и этот город представляется вам вечным, величие метрополии создает иллюзию постоянства. По крайней мере, Бомбей, где я родился, казался мне чем-то непреходящим. Колаба-козуэй была моей Виа Аппиа, холмы Малабар и Кумбалла — Капитолийским и Палатинским холмами. Стадион «Брейберн» был нашим Колизеем, а уж что касается сверкающего огнями изгиба Марин-драйв в стиле ар-деко — подобным не мог похвастать даже Рим. Все мое детство я искренне считал ар-деко бомбейским стилем, местным изобретением, а само название производил от императива глагола «видеть». Art dekho. «Вот оно — искусство». (Когда я впервые увидел фотографии Нью-Йорка, то поначалу испытал почти что ярость. У американцев ведь и так всего много, неужели им еще понадобился наш стиль? Но где-то в глубине моего сердца ар-деко Манхэттена, с его размахом, только усиливал притягательность Америки, делая ее одновременно и знакомой, и недоступной: наш маленький Бомбей, но крупным шрифтом.)

На самом деле Бомбей, каким я его узнал, был, можно сказать, новым городом; более того, строительная компания моих родителей «Мерчант и Мерчант» немало способствовала созданию этого облика. Все десять лет между рождением Ормуса Камы и моим собственным появлением на свет город представлял собой гигантскую строительную площадку, был как бы в лихорадке становления, стремясь обрести законченность к тому времени, когда я смогу почтить его своим вниманием. Нет, нет… я вовсе не такой уж солипсист. И не испытываю чрезмерной привязанности к истории. Скорее, я из тех, кто недостаточно привязан к чему бы то ни было.

Но возвращаюсь к своим баранам. Как я уже сказал, хоть это и не имело ко мне ни малейшего отношения, строительный бум, создавший Бомбей моего детства, достиг невероятного размаха в годы, предшествующие моему рождению, а затем лет двадцать медленно сходил на нет, и этот период относительной стабильности заставил меня поверить в бессмертие города. Впоследствии, разумеется, он оказался чудовищем, и я бежал оттуда. Спасая свою жалкую жизнь.

А что же я? Я был подлинно бомбейский чокра. Но, должен признаться, уже ребенком я испытал нездоровую ревность к городу, в котором рос, потому что он был другой любовью моих родителей — дочерью, которой у них никогда не было. Они любили друг друга (что хорошо), любили меня (что очень хорошо) и любили ее (что не очень хорошо). Бомбей стал моей соперницей. Именно по причине их романа с городом им приходилось составлять тот самый еженедельный график исполнения родительских обязанностей. Когда мать была не со мной — когда я катался на плечах отца или вместе с ним смотрел на рыб в Тарапоревала-Аквариум, — она была с ней, с Бомбеем то есть, помогая этому городу появиться на свет. (Ведь процесс строительства никогда полностью не прекращается, и талант Амир заключался в том, что она его контролировала.) Моя мать была строителем, как и ее покойный родитель. Когда отец передавал меня ей и мы, фальшивя, пели наши чудовищные песенки и ели горчащее мороженое, он уходил, надев соломенную шляпу, в которой занимался раскопками, и куртку цвета хаки со множеством карманов, чтобы искать в вырытых под будущие дома котлованах тайны городского прошлого или сидеть, сняв шляпу и пиджак, у кульмана, погрузившись в свои мечты.

Первой любовью В. В. Мерчанта навсегда осталась предыстория города; казалось, город больше интересовал его во младенчестве, а никак не в теперешнем своем возрасте. Если ему попадался благодарный слушатель, он мог часами рассказывать о поселениях Чалукия на острове Элефанта и острове Сальсетт два с половиной тысячелетия назад или о легендарной столице раджи Бхимдева в Махиме в одиннадцатом или двенадцатом веке. Он цитировал условия Бассейнского договора, по которому могольский император Бахадур-Шах уступил Семь Островов португальцам, и любил повторять, что благодаря королеве Катерине Браганса, супруге Чарлза II, существует скрытая связь между городами Бомбей и Нью-Йорк. Бомбей отошел Англии как часть ее приданого, а район Нью-Йорка Куинз назван в ее честь.

Он мог часами изучать старые карты, а его коллекция старинных фотографий с видами и зданиями исчезнувшего города не имела себе равных. Эти тусклые изображения воскрешали снесенный Форт, «утренний базар» в трущобах у Тиндарваза, или Базаргейт, лавочки, торговавшие бараниной, и палаточные лазареты для бедных наравне с ушедшими в небытие дворцами знати. Останки прошлого не только заполняли его фотоальбомы, но и всецело занимали его воображение. Особенно головные уборы. «Бывало, по тому, что у человека на голове, можно было определить, к какой общине он принадлежит», — сетовал он. Сэр Дарий Ксеркс Кама в его цилиндрической феске был последним, что еще оставалось от тех далеких дней, когда парсов за их головные уборы называли «топазами». У купцов были круглые шляпы, а уличные разносчики, выкрикивавшие нескончаемые названия своей снеди, носили на головах что-то вроде огромных шаров. От отца я узнал о первых великих бомбейских фотографах Радже Дин Дайале и А. Р. Хейзлере, чьи снимки города повлияли на меня хотя бы тем, что показали наглядно, чего я не хочу. Дайал взбирался на башню Раджабай и делал оттуда свои панорамные снимки зарождавшегося города; Хейзлер его переплюнул, поднявшись в воздух. Созданные ими изображения внушали благоговейный трепет, они были незабываемы, но вместе с тем вызывали у меня отчаянное желание спуститься обратно на землю. С высоты видны только шпили. Меня же влекли к себе городские улицы: точильщики ножей, водоносы, карманники на Чаупатти, уличные ростовщики, солдаты, танцовщицы-шлюхи, запряженные лошадьми повозки и их возницы, ворующие овес, толпы, осаждающие поезда, завсегдатаи иранских ресторанчиков за шахматной доской, школьники в форме с ременной пряжкой в виде змеи, нищие, рыбаки, слуги, неуправляемая толпа на Кроуфордском рынке, лоснящиеся тела борцов, киношники, докеры, брошюровщики, уличные мальчишки, калеки, ткачи, хулиганы, священники, головорезы, мошенники. Меня неудержимо притягивала жизнь.

Когда я говорил об этом отцу, он показывал мне натюрморты со шляпами, витринами магазинов и пристанями и говорил, что я еще слишком мал, чтобы это понять. «Понимание исторических реалий, — заметил он, — высвечивает человеческий фактор». Это требовало перевода. «Когда видишь, как люди жили, работали и торговали, — пояснил он с редким для него раздражением, — начинаешь понимать, какие они были». Несмотря на страсть к раскопкам, Виви довольствовался внешней стороной явлений. Я, его сын-фотограф, посвятил свою жизнь опровержению его взгляда; я показал, что камера может копнуть глубже, что она может, минуя ловушки очевидности, проникнуть в жизнь чертовски глубоко, до мозга костей.

Основателем семейного строительного бизнеса был его покойный тесть, Исхак Мерчант, человек настолько желчный, что, когда он достиг сорокатрехлетнего возраста, его внутренние органы буквально полопались от злости и он умер вследствие внутреннего кровотечения. Это случилось вскоре после замужества его дочери. Дочь раздражительного человека, моя мать выбрала себе в спутники жизни того, кто начисто лишен был способности сердиться, но не могла вынести даже его мягких и крайне редких укоров; малейший упрек вызывал у нее ошеломляющую бурю эмоций, в которой было больше слез, чем негодования, но которая своей невероятной и разрушительной силой мало чем отличалась от приступов ярости ее покойного отца. В. В. обращался с нею осторожно, как с хрупкой недотрогой, каковой она и являлась. Это непременное условие их союза не сулило в будущем ничего хорошего, но счастливые супруги были глухи ко всем предостережениям. Взаимная влюбленность эффективнее любых берушей.

Молодоженам Виви и Амир сразу же пришлось взвалить на себя массу проблем. К счастью для них, город отчаянно нуждался в строителях. Два десятилетия спустя они уже могли показать несколько домов в стиле ар-деко — примыкающих к западной части Овал-майдан и по Марин-драйв — и сказать с законной гордостью: «Это построили мы» или «Это тоже один из наших». Теперь они строили уже на Уорли, Пали-хилл и в других местах. На обратном пути с пляжа Джуху мы делали крюк, чтобы осмотреть какие-нибудь строительные площадки, и не только те, где на проволочном заграждении висели щиты «Мерчант и Мерчант». Строительные площадки для семьи строителей — то же, что туристические достопримечательности для остальных людей. Так что я к этому привык, а кроме того, был столь взволнован встречей с моей богиней в купальнике, что даже и не думал жаловаться. Вместо этого я задавал вопросы.

— Как ее зовут?

— Кого? Откуда я знаю! Спроси у отца.

— Как ее зовут?

— Точно не знаю. Нисса или что-то в этом роде.

— А фамилия? Нисса Дудхвала? Нисса Шетти? Как ее фамилия?

— Я не помню. Она росла далеко отсюда, в Америке.

— В Америке? Где в Америке? В Нью-Йорке?

Но осведомленность отца была небезграничной, или же были вещи, о которых он предпочитал молчать. Амир, однако, знала всё.

— Штат Нью-Йорк, — сказала она. — В какой-то деревне, в непролазной глуши.

— В какой деревне? Ну Амми, ну пожалуйста!

— Ты что думаешь, я знаю каждую их гаон в США? Что-то вроде Чикабума.

— Это разве название?

Она пожала плечами.

— У них там могут быть какие угодно названия. Гайавата-Миннегага, Саскеханна, Шенандоа, Шебойган, Окефеноки, Онондага, Ошкош, Читтенанго, Чикаша, Канандайгуа, Чуинуга, Томатосога, Чикабум.

Больше она не пожелала говорить на эту тему, так оно и осталось: Чикабум, штат Нью-Йорк.

— В любом случае, — добавила моя мать, — у тебя с ней не может быть ничего общего. Начать с того, что этот Пилу теперь ее опекун, и потом, всем известно, что от нее одни неприятности. Кукушкино яйцо на тысячу и один процент. Ей очень тяжело пришлось в жизни, она пережила настоящую трагедию, и я сочувствую ей всем сердцем, но ты держись от нее подальше. Ты слышал, как она разговаривает. Никакого воспитания. И вообще, она гораздо старше тебя. Найди себе друзей среди сверстников. К тому же, — сказала она, словно подводя окончательный итог, — она вегетарианка.

— А мне она понравилась, — заявил я.

Родители оставили эту реплику без внимания.

— А знаешь, — мать сменила тему, — эти индейские названия звучат совершенно по-индийски. Читтануга, Оотакаунд, Теккади, Шенектади, Гитчии-Гумми, Тиклегумми, Читтоор, Читалдруг, Чикабум. Может быть, наши соплеменники-дравиды в незапамятные времена приплыли в Америку в красивой ярко-зеленой лодке. Индийцы проникают повсюду. Как песок.

— Может быть, они взяли с собой немного меда и кучу денег[53], — подхватил отец.

Я понял, что мы начали нашу обычную семейную игру и нет никакой возможности направить разговор в нужное мне русло.

— Какой смысл заворачивать мед в пятифунтовую банкноту? — сдался я. И добавил постскриптум, возвращаясь мысленно к моей девочке в купальнике: — А кроме того, какая уважающая себя киска возьмет в мужья глупого филина?

— Миннегага, Смеющаяся Вода, — продолжала свои размышления Амир. — «Гага» явно означает смех, значит, «минни» — это вода. Тогда кто такой Микки?

— Микки, — педантично изрек отец, — это мышь.

Философ Аристотель не признавал мифологии. По его мнению, мифы были лишь причудливыми небылицами, не содержащими никаких ценных сведений о нас и окружающем мире. Только разумом, считал он, человек способен понять себя и покорить мир, в котором живет. Во времена моего детства эти его воззрения разделяли не многие из тех, кто меня окружал. «Подлинное чудо разума, — однажды заметил, а вернее частенько повторял, сэр Дарий Ксеркс Кама, — заключается в его победе над чудесами». Большинство других авторитетов, вынужден констатировать, не разделяли его мнения; леди Спента Кама, например, для которой чудесное давно заняло место повседневности и которая не способна была существовать без своих ангелов и демонов в трагических джунглях земного бытия.

К противникам Аристотеля и сэра Дария относился также Джамбаттиста Вико (1668–1744). По Вико — и с ним согласны многие современные психологи, — раннее детство имеет решающее значение. События и переживания первых лет определяют сценарий всей последующей жизни. Для Вико мифология — это своего рода семейный альбом с фотографиями, отражающими детство культуры и содержащими будущее человеческого общества, закодированное в сказаниях, которые есть одновременно и поэзия, и пророчество. Семейная драма, разыгравшаяся на не существующей более вилле «Фракия», окрашивает и предсказывает всю нашу последующую жизнь.

«Держись от нее подальше», — сказала Амир. Но коль скоро неумолимая логика мифа начала действовать, это было все равно что пытаться уберечь пчелу от меда, воров — от денег, политиканов — от младенцев, а философов — от предположений. Вина закогтила меня, и следствием этого стала вся история моей жизни. «Кукушкино яйцо» — назвала ее Амир, и еще: «Червивое яблоко». А вслед за этим, вся в синяках и вымокшая до нитки, она среди ночи появилась на пороге нашего дома, умоляя впустить ее.

Всего через семь дней после того, что случилось на пляже Джуху, в шесть часов вечера, при ясном небе вдруг пошел дождь — крупными горячими каплями. Он ничуть не охладил жаркий воздух, напротив — по мере того как дождь усиливался, по странной причуде природы росла и температура воздуха, так что пролившаяся вода испарялась, не достигая земли, и превращалась в туман. Сырой и белый — редчайший для Бомбея погодный феномен, — он заполнил Бэк-бэй. Горожане, вышедшие прогуляться по Кафф-парейд, спешили укрыться от дождя. Город исчез в тумане; мир превратился в чистый лист бумаги, ожидающий, когда его испишут. В. В., Амир и я сидели дома, сражаясь в покер, и в этой странной белизне рисковали больше, чем всегда, словно чувствовали потребность совершать безрассудства. Мой отец проиграл больше спичек, чем обычно. Потом на город опустилась белая ночь.

Мы отправились спать, но заснуть никто из нас не мог. Когда Амир пришла поцеловать меня на сон грядущий, я признался ей в своих предчувствиях:

— Что-то обязательно случится.

Амир кивнула:

— Я знаю.

Потом, после полуночи, именно Амир первой услышала странные звуки: как будто на веранде, пыхтя, металось сбежавшее откуда-то животное; затем послышалось придушенное всхлипывание. Она села в кровати и объявила:

— Похоже, сбылись-таки надежды Умида.

К тому времени, как мы выбежали на веранду, девочка потеряла сознание. Под глазом у нее красовался огромный синяк, руки были в порезах, местами глубоких. Блестящие змейки ее волос извивались на деревянном полу веранды. Медуза. В голове пронеслась мысль, что на это лицо можно смотреть только в зеркале отполированного щита, иначе превратишься в камень. Ее белая майка и джинсы насквозь промокли. Я не мог оторвать глаз от выступающих крупных сосков. Она тяжело и часто дышала со стонущим звуком.

— Это она, — произнес я в оцепенении.

— И у нас нет выбора, — сказала моя мать. — Будь что будет.

Согревшаяся, перевязанная, поедая горячую кашу, с головой, замотанной полотенцем, что делало ее похожей на фараона, девочка, как королева, восседала на родительской кровати. Мы же, трое Мерчантов, стояли перед нею, как придворные; как медведи из сказки.

— Он хотел убить меня, — сказала она. — Пилу, желтопузая тварь. Он напал на меня. Поэтому я и убежала, — ее голос пресекся. — В общем, он меня выгнал. Но я не вернусь туда, ни за что.

И Амир, предостерегавшая меня от нее, страстно подхватила:

— Вернуться? Об этом не может быть и речи. Нисса Дудхвала, окажите нам честь, разделив с нами кров.

Ее слова были вознаграждены оценивающей и недоверчивой улыбкой.

— Не называйте меня именем этого ублюдка, договорились? — сказала она. — Я ушла оттуда в чем была. С этого дня я буду носить имя, которое выберу сама.

Через несколько мгновений:

— Меня зовут Вина Апсара.

Моя мать пыталась ее успокоить: «Конечно, Вина, как скажешь, девочка», — а затем попробовала выяснить, что спровоцировало столь жестокое обращение. Лицо у Вины стало непроницаемым, словно она захлопнула книгу. Но на следующее утро ответ явился к нашему порогу, тревожно звоня в дверь: Ормус Кама, неотразимый и опасный, как само солнце, девятнадцати лет от роду и с «репутацией». Ормус Кама в поисках запретного плода.

Это стало началом конца самых радостных дней моей жизни, проведенных с фракийскими божествами — моими родителями, среди легенд о прошлом города и видений его будущего. После детства, когда я был любим и уверен в незыблемости нашего маленького мира, все вокруг начнет распадаться, мои родители смертельно поссорятся и преждевременно умрут. Спасаясь от этого ужасною распада, я попытаюсь жить собственной жизнью, и в ней тоже обрету любовь; но и эта жизнь нежданно оборвется. Потом я на долгое время останусь один с моими горькими воспоминаниями.

Теперь наконец счастье снова расцвело в моей жизни. (Об этом я тоже расскажу в свое время.) Может быть, это дает мне силы смотреть в лицо ужасу прошлого. Непросто говорить о красоте мира, утратив зрение; мучительно петь дифирамбы, когда ваша евстахиева труба отказала. Так же тяжело писать о любви, тем более писать с любовью, когда сердце разбито. Но это не оправдание, это случается со всеми. Нужно всё преодолеть, преодолевать постоянно. Боль и утраты — тоже «норма». В этом мире полно разбитых сердец.

4. Изобретение музыки

Несмотря на то что Ормус Кама, наш неправдоподобно красивый и сказочно одаренный герой, наконец появился на сцене — хотя и опоздал к тому моменту, когда молодая леди, в чьих страданиях он был повинен, особенно нуждалась в утешении, — я должен придержать сбившийся с маршрута автобус повествования, чтобы пояснить читателю, как случилось, что дело приняло такой грустный оборот. Поэтому я возвращусь к отцу Ормуса, сэру Дарию Ксерксу Каме, которому теперь за шестьдесят. Он растянулся на кожаном, в британском стиле, диване-честерфилде в своей библиотеке на Аполло-бандер; глаза его закрыты, рядом стакан и графинчик с виски; он погружен в сновидения.

Во сне он всегда оказывался в Англии; она снилась ему в виде белого особняка в палладианском стиле, стоявшего на холме над изгибами серебристой реки; от дома к реке простирался партер лужаек, окруженных древними дубами и кленами, и классических, геометрически правильных цветников, превращенных невидимыми садовниками в симфонию четырех времен года. Ветер колышет белые занавески на распахнутых стеклянных дверях оранжереи. Сэр Дарий снова видит себя маленьким мальчиком в коротких штанишках, а особняк, как магнит, притягивает его, и он идет к нему, пересекая безупречные лужайки, минуя фигурно подстриженные кусты и фонтан, украшенный греческими и римскими статуями косматых распутных богов, обнаженных героев с воздетыми мечами, змей, похищенных женщин, отрубленных голов и кентавров. Занавески обвиваются вокруг него, но он высвобождается, потому что где-то в доме его ждет, расчесывая длинные волосы и нежно напевая, мать, которую он давно потерял, но не перестает оплакивать, в чьи объятия стремится его спящее «я».

Он не может ее отыскать. Он обошел весь дом: великолепную анфиладу парадных покоев; будуары коварных миледи эпохи Реставрации, прятавших кинжалы и яд в потайных нишах за панелями, украшенными геральдическими лилиями; барочные кабинеты власти, где вельможи в париках и с надушенными носовыми платками когда-то осыпали щедротами своих дурно пахнущих, коленопреклоненных протеже, где плелись нити заговоров и великие мужи свистящим шепотом предавали их подробности ушам убийц и негодяев; величественные, покрытые коврами лестницы в духе «югендстиль», по которым в отчаянии сбегали обманутые принцессы; средневековые «звездные палаты», где под потолками с изображением гаснущих звезд и кружащихся галактик вершился скорый суд… Вдруг он оказывается во внутреннем дворике и тут, на дальнем краю водоема с черной холодной водой, видит фигуру прекрасной обнаженной женщины с завязанными глазами. Она широко распахнула руки, словно собирается нырнуть. Но не ныряет. Вместо этого она обращает к нему ладони, и он не может устоять. Больше он уже не мальчик в коротких штанишках, но исполненный желания мужчина; он кидается к ней, хотя знает, что скандал погубит его. Он чувствует, что сон напомнил ему о чем-то, скрытом глубоко в его прошлом, — так глубоко, что он совершенно об этом позабыл.

«Да, приди ко мне, — прошептала статуя Скандала, обнимая его, — мой дорогой, мой возлюбленный слуга Лжи».

В бодрствующем состоянии, когда видение обнаженной женщины с завязанными глазами у водоема возвращалось в разряд смутных, полузабытых впечатлений, а виски развязывало ему язык, сэр Дарий мог часами говорить об усадьбах доброй старой Англии — Бут-Магна, Касл Хоуард, Блендингз, Чекерз, Брайдзхед, Кливеден, Стайлз. С возрастом в его одурманенной алкоголем голове некоторые границы утратили четкость, так что разница между Тоуд-Холлом и Бленемом, Лонглитом и Горменгастом для него почти стерлась. Он с одинаковой ностальгией говорил и о домах, вымышленных, придуманных писателями, и о настоящих родовых гнездах высшей аристократии, премьер-министров и богатых выскочек, вроде клана Астор. Реальные или вымышленные, для сэра Дария они были чем-то вроде земного рая, созданного воображением и искусством простых смертных. Он все чаще поговаривал о переезде в Англию. На свое девятнадцатилетие Ормус Кама получил от отца в подарок новую книгу сэра Уинстона Черчилля «История англоязычных народов».

— Ему мало было выиграть войну, — заявил сэр Дарий, восхищенно покачивая головой, — старый бульдог не успокоился, пока не получил Нобелевскую премию по литературе. Не удивительно, что его прозвали Уинни[54]. Британская молодежь смотрит на него снизу вверх и старается идти по его стопам. Поэтому от молодого поколения Англии ожидают великих свершений. Наша же молодежь, напротив, — тут он неодобрительно посмотрел на Ормуса, — все более вырождается. Традиционные добродетели — служение обществу, самосовершенствование, заучивание поэтических произведений, искусство владения огнестрельным оружием, радость соколиной охоты, танцы, закаливание характера с помощью спорта — все это утратило свое значение. Только в метрополии их можно будет обрести вновь.

— На обложке король Англии изображен с торчащей из глаза стрелой, — заметил Ормус. — Похоже, искусство стрельбы из лука не входит в число достоинств бульдожьей породы.

Это замечание неизбежно спровоцировало бы сэра Дария на длинную тираду, но тут леди Спента заявила непоколебимым тоном:

— Если ты снова о том, чтобы переехать в Лондон, то имей в виду: я лично никогда не соглашусь сняться с места.

Этому предсказанию суждена была судьба всех предсказаний — оно не сбылось.

Ормус Кама отступил. Предоставив родителям привычно выяснять свои разногласия, он бродил по просторным апартаментам на Аполло-бандер. Его движения, пока его мог видеть сэр Дарий, были нарочито инфантильными; расхлябанный, скучающий, он являл собою образчик юного парса-вырожденца. Но стоило ему оказаться вне отцовского поля зрения, как произошла удивительная перемена. Следует иметь в виду, что Ормус, прирожденный певец, не размыкал губ с той ночи, когда его чуть не задушил в кровати его старший брат Сайрус, и посторонний наблюдатель мог бы с легкостью сделать вывод, что все неспетые за эти годы мелодии скопились в нем, вызывая острый дискомфорт, почти страдание, и теперь буквально рвались из него наружу. Как он раскачивался и дергался на ходу! Если я скажу, что Ормус Кама был величайшим из популярных певцов, чей гений превзошел все остальные и чье мастерство было недосягаемо для многочисленных подражателей, то, полагаю, даже самый предубежденный читатель со мной согласится. В музыке он был волшебником, его мелодии заставляли улицы пускаться в пляс, а высотные здания — раскачиваться с ними в унисон; он был золотым трубадуром, чьи неровные поэтические строки были способны отворить врата ада; он соединил в себе певца и автора песен, подобно шаману и оратору, и стал нечестивым умником своего времени. Но сам себя он считал чем-то большим: ни много ни мало — тайным создателем и интерпретатором той музыки, что у нас в крови, музыки, говорящей на тайном наречии всего человечества, которое является нашим общим достоянием, независимо от того, на каком языке мы начали говорить и каким танцам нас обучили.

С самого начала он заявлял, что в буквальном смысле опередил свое время.

Но в тот момент, о котором я говорю, бабочка еще не вышла из кокона, оракул еще не обрел голос. И если я упомяну — а умолчать я не имею права — то, как он вращал бедрами, когда шел по квартире на Аполло-бандер, как все более резко раскачивался вперед и подобно дервишу взмахивал руками; если я опишу младенчески-жестокий изгиб его верхней губы, густые черные волосы, чувственными завитками обрамлявшие лоб, или бачки, взятые прямо из викторианской мелодрамы, если, ко всему прочему, я попытаюсь воспроизвести немногие слетавшие с его губ звуки — все эти «уннхх», «ухххх», эти «охх», — то вы, посторонний, будете иметь все основания счесть его обычным отголоском, причислить к легиону подражателей, что вначале с восторгом разделили, а затем превратили в фарс славу молодого водителя грузовика из Тапело, штат Миссисипи, рожденного в жалкой лачуге вместе с мертвым братом-близнецом.

Я не отрицаю тот факт, что как-то в начале 1956 года девушка по имени Персис Каламанджа, которую леди Спента Кама прочила в супруги Ормусу, более того — вела на эту тему активные переговоры с père et mère[55] Каламанджа, затащила Ормуса Каму в магазин «Ритм-центр», что в бомбейском Форте. В этой шкатулке было полно поддельных бриллиантов — вышедших из моды песенок, любимых старшим поколением, в исполнении его кумиров в париках и накладках, однако там случалось отыскать и подлинные жемчужины, попавшие туда, вероятно, через моряков с какого-нибудь стоявшего на рейде американского военного корабля. Тут, в кабинке для прослушивания, рассчитывая произвести впечатление на будущего мужа своей музыкальной искушенностью (Персис всем сердцем сочувствовала планам их родителей: Ормус, как я, возможно, уже упоминал ранее и как мне придется еще не раз с завистью повторить, был неотразимо привлекателен), она поставила Ормусу новую, но уже потрескивающую пластинку на семьдесят восемь оборотов, и, к ее величайшему, но недолгому удовлетворению, глаза молодого человека расширились от чувства, которое могло быть и ужасом, и любовью, как и у любого подростка, который впервые слышал голос Джесса Гурона Паркера[56] его «Heartbreak Hotel»[57] — свои собственные невысказанные горести, свой голод, одиночество и мечты.

Но Ормус не был обычным подростком. То, что Персис ошибочно приняла за восхищение, было растущим негодованием, неудержимой яростью, плодящейся в нем, как чума. В середине песни она прорвалась.

— Кто он такой? — крикнул Ормус Кама. — Как зовут этого проклятого вора?

Он вылетел из кабинки, как будто надеясь схватить певца за шиворот. На него с любопытством смотрела высокая девочка лет двенадцати-тринадцати, — впрочем, уже достаточно взрослая для него, в поношенной майке, сообщавшей о своей принадлежности к неким Гигантам Нью-Йорка[58].

— Вор? — переспросила она. — Его называли по-разному, но такого я еще не слышала.

Сейчас бытует множество различных версий первой встречи Вины Апсары и Ормуса Камы; причиной тому — окутавший их историю туман мифологизации, отторжения, фальсификации и клеветы. В зависимости от того, какой журнал вы возьмете, вы можете узнать, к примеру, что Ормус превратился в белого быка и умчал ее на спине, а она весело щебетала, с эротическим восторгом вцепившись в его длинные загнутые сияющие рога; или что она и впрямь была пришельцем из дальней-дальней галактики и, решив, что Ормус наиболее подходящая ей особь мужского пола на нашей планете, спикировала прямиком на Врата Индии и появилась перед ним с космическим цветком в руке. Встреча в магазине грамзаписей отвергается многими комментаторами как «апокрифическая»; все это слишком надуманно, пожимают они плечами, слишком банально, и что это за чушь, будто он подлинный автор песни. Кроме того, добавляют циники, вот вам лишнее доказательство, что вся эта история — сплошная липа. Вы только вдумайтесь — она становится возможна Лишь в том случае, если допустить, что Ормус Кама при челкеи при бачках, вращавший бедрами Ормус никогда в жизни не слышал о короле рок-н-ролла. «Это же был как-никак пятьдесят шестой год, — глумились критики, — а в пятьдесят шестом даже Папа Римский слышал о Джессе Паркере. Даже марсиане».

Однако в Бомбее тех времен коммуникационные технологии были еще в зачаточном состоянии. Телевизоров не было, а радиоприемники представляли собой громоздкие предметы, находившиеся под неусыпным контролем родителей. К тому же государственной радиовещательной компании «Индийское радио» запрещалось транслировать западную популярную музыку, а на индийских пластинках, выпущенных фабрикой «Дам-дам» в Калькутте, были записи Пласидо Ланца или музыка к фильму студии «MGM» «Мальчик-с-пальчик». Печатные средства массовой информации тоже о многом умалчивали. Я не помню ни одной фотографии американских поп-звезд в местных журналах, посвященных шоу-бизнесу, не говоря уж о ежедневных газетах. Были, конечно, привозные американские журналы, и Ормус мог видеть фотографии Джесса Паркера (а рядом, возможно, мрачную фигуру его менеджера, «полковника» Тома Пресли) в журналах «Фотоплей» или «Муви скрин». Кроме того, в том году появился первый фильм Джесса «Treat Me Tender»[59], который шел в кинотеатре «Нью Эмпайр» «только для взрослых». Однако Ормус Кама всегда утверждал, что он никогда не слышал о Паркере и не видел его фотографий до того дня в магазине грамзаписей; он всегда заявлял, что единственным гуру, который помог ему найти свой стиль, был его мертвый брат-близнец Гайомарт, являвшийся ему в снах.

Так что я буду придерживаться своей версии о магазине грамзаписей, хотя бы потому, что слышал ее от Ормуса и Вины, повторявших ее сотни раз, с умилением вспоминавших те или иные ее подробности. У всякой влюбленной пары есть любимая история о том, как они познакомились, и Ормус с Виной не были исключением. Но поскольку они — чего не следует забывать — были виртуозными создателями мифа о самих себе, их рассказ содержал одну существенную неточность: из него совершенно выпала мисс Персис Каламанджа. Эту несправедливость я готов исправить. Я вызываю своего свидетеля — мисс К., девушку с разбитым сердцем. Бедняжка Персис, уже потерявшая сердце из-за Ормуса Камы, потеряла в тот день еще больше. Она потеряла самого Ормуса, а с ним и свое будущее. Стоило Ормусу очутиться лицом к лицу с Виной, и для Персис все было кончено — она поняла это в ту же секунду. Вина и Ормус еще не успели друг к другу прикоснуться, еще не знали друг друга по имени, а их глаза уже любили друг друга. После того как Ормус бросил Персис, она узнала, что можно верить одновременно в две взаимоисключающие вещи. Долгое время она верила, что он обязательно к ней вернется, когда поймет, что отверг настоящую любовь, что ничего подобного это дитя Америки дать ему не сможет; и в то же время она понимала, что этого не случится никогда. Эти две противоположные мысли боролись в ней с переменным успехом, парализуя ее волю; она так и не вышла замуж и не переставала любить его до самого конца, когда, после всех катастроф, я получил от нее письмо. Бедняжка Персис, по-прежнему находившаяся под властью Ормуса, хотя его самого уже не было в живых, излила свою душу изящным почерком зрелой женщины, говорившим о силе ее характера. И эта выдающаяся женщина оказалась беззащитна перед силой Ормуса, его притягательностью, его небрежной жестокостью, его жизнью. Он сломал ее и забыл о ней. Они оба поступали так с людьми — и Вина тоже, словно сила их взаимной любви снимала с них обязанность соблюдать элементарные правила приличия, освобождала от ответственности, от забот. Так же Вина поступила со мной. И меня это тоже не сделало свободным.

«Самое ужасное, — писала Персис, — что он вообще меня не упомянул, словно меня там не было, словно я никогда не существовала, словно не я привела его туда в день, с которого все началось». В ответ я постарался, как мог, ее утешить. Рассказывая свою историю, Вина и Ормус не одну Персис пытались стереть из памяти. Большую часть своей жизни на публике они предпочитали скрывать свое происхождение, хотели избавиться от прошлого, сбросить его, как старую кожу, и Персис была сброшена вместе со всем остальным; в этом не было, так сказать, ничего личного. Так я написал Персис, хотя в глубине души полагал, что в ее-то случае это как раз могло быть очень личным. Иногда Ормус и Вина казались мне жрецами пред алтарем своей любви, о которой они говорили столь высокопарно. Не бывало еще на свете таких влюбленных, чувства такой глубины и силы недоступны простым смертным… Присутствие другой женщины при встрече столь богоподобных amants[60] — подробность, которую эти божества предпочли обойти молчанием.

Но Персис существовала, она жива по сей день. Ормуса и Вины больше нет, а Персис, подобно мне, часть того, что еще остается.

Когда в тот день, в магазине грамзаписей, глаза Ормуса и Вины вступили в любовную связь, Персис еще пыталась отстоять свою территорию.

— Слушай, малявка, — прошипела она, — ты не хочешь вернуться в детский сад?

— Уже закончила, бабуля, — ответила Вина и повернулась спиной к наследнице рода Каламанджа, направив все свое внимание на Ормуса.

Отстраненно, как сомнамбула, он ответил на ее вопрос:

— Я назвал его вором, потому что это чистая правда. Это моя песня. Я сочинил ее несколько лет назад. Два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней назад, если хочешь знать.

— Брось, Орми, — не сдавалась Персис Каламанджа. — Эта пластинка вышла всего месяц назад, притом в Америке. Она только-только с корабля.

Но Вина напела другую мелодию, и глаза у Ормуса снова загорелись.

— А эту песню ты откуда знаешь? От кого ты могла услышать то, что существует только в моей голове?

— Может быть, ты и эту написал? — поддразнила его Вина и напела обрывок третьей мелодии. — И эту? И эту?

— Да, все эти песни, — серьезно ответил он. — Я хочу сказать — музыку; и гласные тоже мои. Эти нелепые слова я не мог написать. Песня про синие туфли — что за баквас[61]? Но гласные звуки мои.

— Когда мы поженимся, мистер Ормус Кама, — громко заметила Персис Каламанджа, крепко вцепившись в его руку, — вам придется стать немного благоразумнее.

На этот упрек объект ее привязанности ответил веселым смехом — прямо ей в лицо. Потерпевшая сокрушительное поражение Персис в слезах покинула место своего позора. Процесс изъятия ее из анналов начался.

С самого начала Вина безоговорочно приняла пророческий статус Ормуса. Он с такой неподдельной страстностью утверждал, что является подлинным автором нескольких знаменитых в то время песен, что у нее просто не было выбора. «Или он говорил правду, — рассказывала она мне много лет спустя, — или был душевнобольным; принимая во внимание мою тогдашнюю бомбейскую жизнь у хищника дядюшки Пилу, только сумасшедшего бойфренда мне и не хватало». После бегства Персис в воздухе повисла неловкая пауза, а затем Вина, чтобы удержать внимание мужчины, с которым она внутренне уже связала свою жизнь, спросила, знает ли он, откуда взялась музыка.

Давным-давно крылатый змей Кецалькоатль правил воздухом и водой, в то время как бог войны правил землей. То были славные дни, полные битв и всяческих демонстраций силы, но музыки не было, а им до смерти хотелось услышать приличную мелодию. Бог войны оказался в этой ситуации бессилен, но крылатый змей знал, что делать. Он полетел к Дому Солнца, который был одновременно и домом музыки. В пути он миновал множество планет, и со всех доносились звуки музыки, но музыкантов нигде не попадалось. Наконец он прибыл к дому Солнца, где жили музыканты. Гнев Солнца, чей покой он нарушил, оказался ужасен, но Кецалькоатль не испугался и вызвал сильные бури, которыми повелевал. Они такими устрашающими, что даже дом Солнца затрясся, а перепуганные музыканты кинулись кто куда. Некоторые из них упали на Землю, и так, благодаря крылатому змею, у нас появилась музыка.

— Откуда эта история? — спросил Ормус. Он проглотил наживку.

— Из Мексики, — ответила Вина. Она подошла к нему и бесцеремонно взяла его руку в свою. — Я крылатый змей, а это — дом Солнца, а ты… ты музыка.

Ормус Кама уставился на свою руку, лежащую в ее руке; он почувствовал, как что-то отлегло от него, — может быть, тень подушки, которой брат задушил когда-то его голос.

— А хочешь, — спросил он, сам удивляясь своему вопросу, — я как-нибудь на днях тебе спою?

Что такое «культура»? Загляните в словарь. «Совокупность жизнеспособных микроорганизмов, выращенных в определенной питательной среде». Корчи бактерий на стеклянной пластинке; лабораторный эксперимент, называющий себя обществом. Большинство из нас, приспособленцев, смиряется с существованием на пластинке; мы даже согласны испытывать гордость за эту «культуру». Как рабы, голосующие за рабство, или мозги, голосующие за лоботомию, мы преклоняем колени перед богом всех слабоумных микроорганизмов и молимся о том, чтобы слиться с массой таких же, как мы, или погибнуть, или подвергнуться научному эксперименту; мы клянемся в своей покорности. Но если Вина и Ормус и были бактериями, они оказались парой таких микробов, которые не пожелали беспрекословно подчиниться. Их история может быть прочитана как рассказ о двух личностях индивидуального пошива, выполненных самими заказчиками. Мы — все остальные — снимаем свои индивидуальности с вешалки: свою религию, язык, предубеждения, поведение, труды; но Вина и Ормус согласны были только на, если можно так выразиться, автокутюр.

И музыка, популярная музыка, была тем ключом, что отпирал двери в волшебные страны.

В Индии часто приходится слышать, что такая музыка как раз и является одним из вирусов, которыми всемогущий Запад заразил Восток, одним из главных орудий культурного империализма, которому все здравомыслящие люди должны неустанно сопротивляться. К чему тогда петь дифирамбы таким изменникам культуры, как Ормус Кама, который предал свои корни и посвятил свою презренную жизнь тому, чтобы забивать американским мусором уши наших детей? К чему так высоко ставить низкую культуру и превозносить низменные порывы? К чему защищать порок так, словно это добродетель?

Всё это — шумный протест порабощенных микроорганизмов, которые извиваются и шипят, защищая незыблемость священной своей родины — стеклянной лабораторной пластинки.

Ормус и Вина всегда придерживались одной версии, не отступив от нее ни разу: что гений Ормуса Камы проявил себя не в ответ и не в подражание Америке, что его ранняя музыка — музыка, звучавшая у него в голове все его молчаливое детство, — была не западной, если, конечно, не считать, что Запад с самого начала присутствовал в Бомбее, грязном старом Бомбее, где Запад, Восток, Север и Юг всегда были перемешаны, как буквы в шифровке, как яйца в болтунье, и западное было законным наследством Ормуса, неотъемлемым бомбейским наследством.

Довольно-таки смелое заявление: что музыка посетила Ормуса до того, как она явилась впервые в студию «Сан рекордз», иди в Брил-билдинг, или Кэверн-клаб. Что он первым ее услышал. Рок-музыка, музыка города, музыка настоящего, для которой не существовало границ, равно принадлежавшая всем, но больше всего моему поколению, потому что она родилась, когда мы были детьми, взрослела в наши отроческие годы и достигла зрелости одновременно с нами, вместе с нами обзавелась брюшком и лысиной, — эта самая музыка, если им верить, была впервые явлена индийскому мальчику, юноше-парсу по имени Ормус Кама, услышавшему все песни на два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней раньше всех остальных. Так что, согласно Ормусу и Вине, их исторической версии, их альтернативной реальности, мы, бомбейцы, можем считать эту музыку нашей, рожденной в Бомбее, подобно Ормусу и мне, — не «иностранным товаром», а произведенным в Индии, и, быть может, это иностранцы ее у нас украли.

Два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней, кстати говоря, в сумме дают (если это не високосный год) тысяча и одну ночь. Тысяча девятьсот пятьдесят шестой был, однако, високосным годом. Посчитайте сами. Такие натянутые параллели не всегда срабатывают.

Как такое могло произойти?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, придется подождать, пока Ормус Кама вернется домой из магазина грамзаписей, ошеломленный сразу двумя событиями (знакомство с этой нимфеткой, Виной Апсарой, и обнаруженная им «кража» его тайной музыки, совершенная Джессом Паркером в компании с «Метеоре» Джека Хейли и другими носящими челки и прищелкивающими пальцами янки). Сначала Ормус должен отчитаться перед матерью, у которой сейчас только сватовство на уме и которой не терпится узнать, как у него дела с «дорогой Персис, такой способной девочкой, наделенной множеством достоинств, такой послушной, такой образованной, вдобавок очень хорошенькой, ты так не считаешь, Ормус, милый?». В ответ на этот несколько отвлеченный панегирик Ормус лишь пожимает плечами. Затем ему нужно лениво пройти через столовую мимо дряхлого слуги Шва, — тот притворяется, будто полирует стоящий на буфете серебряный канделябр, — клептомана, которой достался его отцу от уехавшего Уильяма Месволда и который носит, в честь бессмертного Бича лорда Эмсворта[62], высокий титул «дворецкого» и очень-очень постепенно, на протяжении многих лет, ворует семейное столовое серебро. (Пропажи были столь незначительными и редкими, что леди Спента, руководимая ангелом Благой Помысел, не говоря уж об ангеле Святая Простота, приписывала их своей небрежности. Этот канделябр — едва ли не последнее, что осталось от серебряных вещей, но хотя вор прекрасно известен Ормусу, он никогда не скажет об этом родителям из-за своего презрения к материальной собственности.) И вот — наконец-то! — Ормус может войти — входит в свою комнату, вытягивается на кровати, смотрит в потолок на медленно кружащийся вентилятор и погружается — вот оно! — в грезы. На него падает тень. Это знаменитая «Кама обскура», семейное проклятие самопогружения, которое только он один научился использовать в своих целях, обратив его в дар.

Есть один фокус, который он умеет проделывать со своим сознанием. Если пристально смотреть на вентилятор, то можно заставить комнату перевернуться вверх ногами, так что кажется, будто лежишь на потолке и смотришь вниз на вентилятор, который теперь растет, как металлический цветок, из пола. Потом можно изменить масштаб предметов, так что вентилятор кажется огромным, а себя вообразить под ним. Где он? (Глаза у него закрыты, и кажется, что лиловое родимое пятно на левом веке пульсирует.) Он в оазисе, среди песков, он лежит, вытянувшись, в тени высокой финиковой пальмы, крона которой слегка покачивается под теплым ветерком. Теперь, все глубже погружаясь в воображаемый мир, он населяет эту пустыню: огромные самолеты приземляются на взлетную полосу карниза для штор, и из них вываливается вся шумная жизнь воображаемой метрополии: дороги, высотные здания, такси, вооруженные полицейские, гангстеры, простофили, пианисты с повисшей на губе сигаретой, сочиняющие песни для чужих жен, игроки в покер, залы со звездами шоу-бизнеса, рулетки, швыряющие деньги лесорубы, шлюхи, откладывающие деньги на магазинчик готовой одежды там, дома.

Он уже не в оазисе, он в городе слепящих огней, стоит перед зданием, похожим на театр или казино или еще на какой-нибудь храм удовольствий. Он ныряет внутрь и сразу понимает, кого здесь ищет. Он слышит голос своего брата, слабо различимый, но не очень далекий. Мертвый брат-близнец поет для него, но он не может разобрать песню. «Гайомарт, куда ты? — зовет Ормус. — Гайо, я здесь, подожди меня!» В здании полно людей, все они куда-то очень спешат, тратят слишком много денег, целуют друг друга чересчур похотливо, едят чересчур жадно, так что подлива и кетчуп стекают по подбородку, затевают драки из-за пустяков, смеются слишком громко и слишком горько плачут. В конце комнаты — гигантский серебряный экран, освещающий все огромное помещение мерцающим светом. Время от времени люди в комнате смотрят на него с тоской, словно обращаясь к богу, но потом качают с сожалением головой и продолжают предаваться разгулу, исполненному странной грусти. Во всех них есть некая незавершенность, словно они не совсем настоящие. Солдаты хвастают перед невестами своими подвигами. Роскошная декольтированная блондинка входит в фонтан прямо в вечернем платье. В одном углу Смерть играет в шахматы с рыцарем, возвращающимся из крестовых походов, а в другом углу японский самурай чешется, но не может дотянуться до места, где у него зудит. На улице красивая блондинка с короткой стрижкой продает «Геральд трибьюн».

Как темная тень, отделившаяся от своего владельца, Гийомарт Кама скользит между этими более яркими тенями, напевая свою ускользающую песню. Ормус следует за ним сквозь толпу; путь ему преграждают лысый полицейский, сосущий леденец, два придурковатых индийских клоуна, говорящих в рифму, и главарь банды с ватными валиками за щеками. На мгновение они буквально впиваются в него глазами, словно спрашивая: «Не ты ли тот самый, кто выведет нас из этого страшного места, этой приемной, этого чистилища и даст нам ключ от серебряного экрана?» Но сразу же понимают, что он им не поможет, и возвращаются к своим танцам зомби.

Гийомарт проскальзывает в дверь на другом конце зала, и Ормус кидается за ним. Преследование продолжается; они бегут вниз по лестницам, теряющим первоначальную роскошь, по комнатам, все более мрачным. Из зала несозданных кино- и телеперсонажей — в более скромную комнату несыгранных ролей, еще более безвкусный парламентский зал будущих предательств; затем следуют бар ненаписанных книг, задний двор несовершенных преступлений и наконец — узкие железные ступени, ведущие в полную темноту. Ормус знает, что его брат-близнец ждет его там, внизу, но ему страшно туда спускаться.

Сидя на верхней ступеньке своего мира грез, так напряженно вглядываясь в темноту, что лиловое пятно на веке начинает светиться, пытаясь найти утраченного единоутробного брата, свое теневое «я» где-то там, во тьме, Ормус Кама слышит, как Гийо поет свои песни. Он прекрасный, даже выдающийся певец, с легкостью берущий высокие ноты, с поразительным диапазоном, свободными и изощренными модуляциями. Но он слишком далеко; Ормус не может разобрать слов, одни только гласные.

Звуки безо всякого смысла. Бессмыслица.

Eck-eck eye ау-ее eck ее, аск-еуе-аск er ay оо eck, eye oock er aw ow oh-ee ее, oo… ah-ay oh-eck…

Два года, восемь месяцев и двадцать восемь дней спустя он выскочил из кабинки в бомбейском магазине грамзаписей, услышав эти самые звуки из уст последнего американского чуда, засиявшей на небосклоне звезды новой музыки, — выскочил ошарашенный, и перед его внутренним взором стояли лица теней, что повстречались ему в подземном мире, — грусть и отчаяние протосущностей, стремящихся воплотиться и страшащихся, что этот великий день для них никогда не настанет. Он знал, что на лице у него застыло такое же выражение, потому что тот же страх сжимал его сердце: кто-то пытался украсть его место в истории. И Вина ответила на этот взгляд, полный обнаженного страха, взяв его дрожащую девятнадцатилетнюю руку и крепко сжав ее в своих рано повзрослевших ладонях.

При всем моем недоверии к сверхъестественному я вынужден поверить в эту невероятную историю: у меня просто нет выбора.

Трое людей: двое живых и один умерший — я имею в виду его призрачного брата Гийомарта, его возлюбленную Вину и его отца сэра Дария Ксеркса Каму — были, каждый по-своему, ответственны за то, что день Ормуса все же настал, мрачная чувственная гримаса повторяла усмешку Гийо, неуловимые песни Гийомарта, эти дьявольские напевы, доносившиеся из сатанинской тьмы, стали его собственными. В Гайо Ормус нашел другого — того, в кого он мечтал перевоплотиться, темную сущность, изначально питавшую его искусство.

О роли Вины в его истории скоро будет сказано достаточно подробно. Что же касается сэра Дария, которому на его кожаном «честерфилде» виски навевало сны об Англии, который и бодрствуя предавался мечтам о несуществующих особняках, то сын явно унаследовал его способность жить в воображаемом мире. И еще одно: сэр Дарий передал Ормусу разочарование в их родном городе. Сын унаследовал недовольство своего отца. Но страной его снов была вовсе не Англия. Его не интересовали белые особняки, его притягивал другой дом — вместилище света и ужаса, раздумий и опасности, власти и чуда; место, где его ожидало его будущее. Америка! Америка! Она манила его, она должна была получить его, так же как она манит многих из нас, и, как Пиноккио на Острове Удовольствий, как все остальные ослы, мы заливаемся (пока она пожирает нас) радостным смехом.

Хи-хо!

Америка, Великий Соблазнитель, нашептывала свои сказки и мне на ушко. Но в отношении Бомбея, города, который нам обоим предстояло покинуть, Ормус и я никогда не были единодушны. Для него Бомбей всегда был в каком-то смысле захолустным, провинциальным городом. Более широкое поле деятельности, настоящая метрополия была где-то в другом месте — в Шанхае, Токио, Буэнос-Айресе, Рио, и прежде всего — в сказочных американских городах, с их заостренной архитектурой: невероятных размеров космические ракеты и гигантские шприцы торчали над улицами, напоминавшими ущелья. В наше время уже не скажешь, как тогда, о местах, подобных Бомбею, что они находятся на периферии, а устремления Ормуса, которые разделяла и Вина, не назовешь центростремительной силой. Но именно желание найти центр двигало Ормусом и Виной.

Мои побуждения были иными. Не высокомерие, а пресыщенность и клаустрофобия заставили меня покинуть этот город. Бомбей всецело принадлежал моим родителям, В. В. и Амир. Он был продолжением их тел, а после их смерти — душ. Мой отец, так глубоко любивший и мою мать, и этот город, что иногда, наполовину в шутку, наполовину всерьез, признавал себя виновным в полигамии, частенько говорил об Амир так, словно она была городом, — о ее укреплениях, ее эспланадах, ее транспортных потоках, ее новых строительных площадках и уровне преступности. Сэр Дарий Ксеркс Кама тоже однажды сравнил себя — англофила, порождение созданного британцами города — с Бомбеем; но для Виви городом его сердца был не Бомбей, а его жена Амир.

Многие молодые люди покидают дом в поисках себя; мне пришлось пересечь океаны, чтобы покинуть материнское чрево. Я сбежал, чтобы родиться. Но, как курильщик с большим стажем, которому удалось бросить эту привычку, я так и не смог забыть вкуса и кайфа, которые дает сигарета. Представьте себе изысканное, одержимое ритуалом (и, само собой, культом брака) чопорное общество Джейн Остин, перенесенное на почву зловонного, столь любимого Диккенсом Лондона, кишащего случайностями, как гниющая рыба кишит червями; смешайте все это в один коктейль с пивом и араком, подкрасьте пурпуром, багрянцем, кармином, лаймом, приправьте мошенниками и сводниками, и у вас получится нечто, похожее на сказочный город, в котором я вырос. Да, я покинул его, не отрицаю, но я не устану повторять, что он был дьявольски прекрасен.

(По правде говоря, были и другие причины. Например, угрозы в мой адрес. Если бы я там остался, это могло стоить мне жизни.)

Тут моя история понуждает меня двигаться в прямо противоположных направлениях — назад и вперед. То, что заставляет ее двигаться вперед, что ни один рассказчик не может игнорировать безнаказанно и чему я сейчас должен уступить, это, ни много ни мало, тяга к запретной любви. Как двадцатилетний немецкий поэт Новалис, «тот, кто осваивает новую территорию», увидел однажды двенадцатилетнюю Софи фон Кюн и был обречен в тот же миг на нелепую любовь, повлекшую за собой туберкулез и романтизм в литературе, так и девятнадцатилетний Ормус Кама, самый привлекательный молодой человек в Бомбее (хоть и не самый завидный жених из-за тени, что легла на его семью после истории с Ардавирафом), потерял голову из-за двенадцатилетней Вины.

Но их любовь не была нелепа. Отнюдь. Мы все наполняли ее каждый своим смыслом — так же, как впоследствии их смерть, — так что смысла оказалось в преизбытке.

«Он был настоящим джентльменом, — частенько повторяла уже взрослая Вина, и в ее голосе звучала наивная гордость, — Вина, не брезговавшая связями с самыми грубыми и низкими типами, настоящими подонками. — В нашу следующую встречу, — продолжала она, — он признался мне в любви и торжественно поклялся, что не коснется меня, пока мне не исполнится шестнадцать. Мой Ормус с его чертовыми клятвами». Я подозревал, что она приукрашивает прошлое, и не раз говорил ей об этом в лицо. Это всегда бесило ее. «Поиск границ дозволенного — это одно, — шипела она. — Ты знаешь, как я к этому отношусь. Всегда — за. Я хочу испытать всё! Не просто читать об этом в газетах. Но бомбейской Лолитой я не была! — Она качала головой, сердясь на себя за то, что сердится. — Я тебе толкую о настоящем чувстве, ублюдок! Прошло больше трех лет, прежде чем я смогла снова взять его за руку! Мы только пели. И катались на этих чертовых трамваях. — Тут она смеялась; воспоминания были слишком соблазнительны, и она забывала о своей ярости. — Динь-динь! Динь!»

Каждый, кто слышал песни Ормуса Камы, конечно же, помнит, какое важное место в его личной иконографии отведено трамваям. Они возникают постоянно, так же как уличные фокусники, картежники, карманники, факиры, демоны, рыбачки, борцы, арлекины, бродяги, хамелеоны, шлюхи, затмения, мотоциклы и дешевый ром, и они всегда ведут к любви. Your love is bearing down on me, there can be no escape. Oh cut my captured heart in two, oh crush me like a grape. No, I don't care. It's who I am. Oh you can tram me, baby, but I will derail your tram[63].

Именно в вагонах бомбейских трамваев, ставших теперь достоянием прошлого, оплакиваемых теми, кто их помнит, встречались Ормус и Вина: она прогуливала школу, а он безо всякого объяснения исчезал из квартиры на Аполло-бандер. В то время молодых людей держали на коротком поводке, так что рано или поздно все должно было выйти наружу, но пока они часами кружили по городу, как заколдованные, в дребезжащем трамвае и узнавали истории друг друга. И я тоже наконец-то могу вернуться в прошлое — прошлое Вины. Следуя другой линии моего повествования, я открою всему миру то, что Вина поведала одному лишь своему будущему любовнику.

Детство дрянной девчонки. Урожденная Нисса Шетти выросла в халупе, стоявшей посреди кукурузного поля в окрестностях Честера, штат Виргиния, к северу от Хоупвелла, где-то между Скримерсвиллем и Бланко-Маунт, если ехать по безымянной дороге, отходящей на восток от шоссе 295. И справа, и слева кукуруза, на заднем дворе — козы. Ее мать Хелен, американка греческого происхождения, — полная, нервная, любительница романов, мечтательница, женщина из простой семьи, которая не позволяла себе опуститься и не теряла надежды на будущее, — во время Второй мировой войны влюбилась в сладкоречивого адвоката-индийца — далеко же его занесло: «Индийцы повсюду. Они как песок», — который женился на ней, став за три года отцом трех дочерей (Нисса, родившаяся во время высадки союзников в Нормандии, была средней), попал в тюрьму за злоупотребление доверием клиента, был исключен из коллегии адвокатов, вышел из тюрьмы после Нагасаки, объявил жене, что пересмотрел свои сексуальные предпочтения, уехал в Ньюпорт-Ньюс, где стал работать мясником и жить со своим любовником, по выражению Вины, «как женщина», и ни разу не написал, не позвонил, не прислал денег или подарков дочерям ни на их дни рождения, ни на Рождество. Хелен Шетти в это безлюбое мирное время покатилась вниз, запила, пристрастилась к таблеткам, не вылезала из долгов, не смогла удержаться на работе, и дети тоже едва не отправились ко всем чертям, но тут ее спас мастер на все руки, строитель Джон По, вдовец, у которого было четверо собственных детишек. Он встретил ее в баре, пьяную и склонную к излияниям, выслушал, решил, что у нее были серьезные причины, чтобы отчаяться, назвал симпатичной женщиной, заслуживающей лучшего, поклялся заботиться о ней, помог бросить пить, взял ее с тремя дочерьми в свой скромный дом и никогда не делал различия между ее детьми и своими, не проронил ни слова по поводу их темной кожи, дал девочкам свое имя (так что в трехлетнем возрасте Нисса Шетти превратилась в Нисси По), работал не покладая рук, чтобы кормить и одевать всю семью, и ничего не требовал от Хелен взамен, кроме обычной женской работы по дому и согласия не иметь больше детей. И хотя Хелен совсем не того ждала от жизни, она понимала, как близка была к краю пропасти и как ей повезло, что она обрела эту стабильность, эту грубоватую, незамысловатую среднестатистическую любовь, мужчину с добрым сердцем и твердую почву под ногами; а если он хотел, чтобы все было как положено, что ж, она готова была приспособиться, поэтому хибара сияла чистотой, на одежде не было ни пятнышка, дети были вымыты и накормлены, вечером Джона По всегда ждал горячий ужин, и насчет детей он тоже был прав, поэтому она поехала в город и сделала операцию, так что все было хорошо, у нее и так дел по горло, и думать некогда, а в постели он был так же старомоден, как в жизни, не признавал резинок и тому подобного, и все было прекрасно, все было просто замечательно. Раз в неделю он возил их на своем пикапе в открытый кинотеатр, и Хелен По смотрела на звезды над головой, вместо того чтобы любоваться ими на экране, и благодарила их, с некоторыми оговорками, за то, что ей улыбнулась удача.

Если была у Джона По мечта, так это козы. В загоне за домом обитали белая козочка сааненской породы, которая обеспечивала семью молоком, и несколько временных жильцов — коз испанской и миотонической породы, которых выкармливали на мясо. Нисси По выросла, не зная вкуса коревьего молока. Джон По говорил, что козье молоко легче усваивается и даже советовал ей умываться им в косметических целях, как это делала Клеопатра. От матери Нисси научилась никогда не перечить этому большому и добродушному, но властному человеку, и она покорно пила голубоватую, с прогорклым запахом жидкость, которую вскоре возненавидела. А после того как обреченных испанских коз в свой срок увозили на бойню, на столе неделями не было ничего, кроме козлятины. Хелен По не отличалась выдающимися кулинарными способностями, и маленькая Нисси стала больше всего на свете бояться ужина из-за необходимости изображать за столом улыбку. Джон По был человеком, который ждет изъявлений благодарности со стороны тех, кого он осыпает своими милостями.

Сытно поужинав козлятиной, он отодвигался от стола и начинал рассуждать о будущем. Эти несколько животных в загоне, огороженном проволочной сеткой высотой в пять футов, только начало, заявлял отчим Нисси. Он не собирается гнуть спину на других до конца своей жизни. Он подумывал о ферме по разведению коз. И не на мясо — к мясным козам он испытывал презрение, особенно к миотоническим, которые из-за каких-то генетических нарушений падали, как подкошенные, стоило им чего-то испугаться. В иные вечера Джон По предавался мечтам о молочной ферме где-нибудь в Орегоне или во Флориде. Он пел хвалу «швейцарским» альпийским козам и козам тоггенбургской породы и нубийским «козам пустыни». Он расписывал непревзойденный вкус козьего сыра и достоинства мыла из козьего молока. В другие вечера он воображал ферму по разведению кашмирских и ангорских коз где-нибудь в Техасе или Колорадо. «Вам это понравится, ведь в вас течет восточная кровь, — говорил он дочерям Хелен. — Кашмирские козы происходят из Кашмира в Индии, а ангорские — из Анкары в Турции; слово „мохер“, которым мы называем одежду из шерсти ангорских коз, — арабское или вроде того, а значит оно „то, что мы предпочитаем“». Узбекские черные козы, у которых шерстяное волокно было длиннее остевого волоса и обладало высокими качествами шерсти кашмирской породы, тоже частенько фигурировало и в этих мечтах. Нисси По, несмотря на свою восточную кровь, возненавидела сами слова «мохер», «кашемир» и «узбек», но улыбалась и благодарила, как это от нее требовалось. А Джон По, с кружкой пива в руке, предавался своим фантазиям в восточном духе.

Ормус Кама и я, выросшие в Индии, всем сердцем стремились на Запад, и не странно ли, что детство Вины проходило под эгидой простого доброго человека, воспылавшего страстью к Востоку или, по крайней мере, к его длинношерстым тварям.

Иногда Джон По рассказывал анекдоты про коз. (Две козы забираются в проекторную открытого кинотеатра и начинают жевать пленку. «Хороший фильм», — говорит одна, а другая отвечает: «Да, но книга мне больше понравилась».) Однако в других людях он не терпел подобного легкомыслия. Как-то раз к ним заглянул новый сосед:

— Коза? Да, козы нам по душе, мы даже подумывали завести себе козочку, но этот парень сказал: «Попомните мое слово — они вашу машину съедят».

После его ухода Джон По запретил домочадцам общаться с этими соседями. Человек получил пожизненный срок и даже не понял, в чем его вина, а уж если Джон По вынес свой приговор, обжаловать его было бесполезно.

В этом доме, где в одну комнату запихивалось по четыре детские койки, невозможно было остаться в одиночестве. Другие дети выросли тихими, погруженными в себя. Нисси выросла дикаркой. В детском саду у нее была дурная слава, потому что она кусала детей и воспитателей, и ее приходилось изолировать. Джон По выпорол ее как следует, она вернулась в детский сад и стала кусаться еще больше. Неизвестно, к чему привела бы эта война, если бы вдруг не прекратилась, поскольку воюющие стороны осознали, что еще немного — и случится непоправимое. Джон По сказал Нисси, что любит ее, и убрал ремень, а Нисси По заявила своим запуганным однокашникам: «Ладно, я вас не собираюсь убивать».

В расовых вопросах Джон По был почти либералом. Он вместе с Хелен отправился к школьному начальству, чтобы объяснить, что в девочках нет примеси негритянской крови, что они — индийцы и нет необходимости подвергать их дискриминации, что им можно ездить в школьном автобусе вместе с обычными детьми. Школа признала его аргументы убедительными, хотя это и породило другие проблемы.

Когда Нисси стала постарше, она узнала, что другие, белые, дети называют ее черноногой индианкой и козлиным отродьем. По соседству с ними жили трое мальчишек, на вид совсем негры, только говорили они по-испански — вот уж действительно не понять кто, — и они взяли привычку задирать Нисси По за то, что она могла ездить на автобусе в школу для белых. В один прекрасный день эти трое мальчишек оказались вместе с ней на остановке и стали говорить, что вышел закон, по которому они теперь будут ездить в ее школу, но водитель все равно не пустил их, сказав: только не в его автобусе. Когда она садилась, они кричали ей вслед что-то оскорбительное, что-то про «кабритос» ее семьи и что она дочка «кабронито». Она посмотрела в словаре. «Кабрито» значило «козленок», а «кабронито» — «маленький гомосексуалист». На следующий день они снова ждали автобуса, на этот раз вместе со своим папой, но это ее не смутило, она сходу набросилась на них. Отец оттащил ее от сыновей, а она продолжала лягаться и размахивать кулаками, довольная, что за столь короткое время успела хорошо наподдать своим обидчикам, несмотря на их численное превосходство. Джон По снова достал ремень, но безо всякого энтузиазма: он понял, что ее воля сильнее его воли. Он перестал замечать ее и не пошел на этот раз вместе с Хелен просить, чтобы Нисси позволили остаться в школе и получить возможность вырваться из капкана нищеты. Сама Хелен когда-то надеялась на это. «Это так тяжело, — сказала Хелен классной учительнице, — когда у ребенка в жизни нет никакой надежды».

Козлиное отродье. Недалеко от загона для коз, если подниматься к Редуотер-Крик, была небольшая лощина Джефферсон-Лик. Согласно местной легенде, там обитало свирепое и опасное чудовище — что-то вроде кентавра, — сбежавшее из канадского бродячего цирка, где его в течение многих лет выставляли в клетке на потеху публике, избивали и морили голодом. Козлоногое чудище из Джефферсон-Лик было местным пугалом, которым стращали детей. На ежегодном костюмированном балу во время летней ярмарки всегда присутствовала пара-тройка таких чудищ: своего рода явление облаченного в лохмотья Пана в штате Виргиния. Когда детям казалось, что они находятся на безопасном расстоянии от Нисси По, они обзывали ее дочкой Козлоногого и убегали врассыпную.

Хелен пыталась наставить дочь на правильный путь. Однажды, когда девочке было почти десять, они вместе смотрели на звездное небо (это был выходной, День поминовения, 1954 год).

— Ты только иди за своей звездой, доченька, и никогда, что бы ни случилось, не сворачивай со своего пути, — произнесла она дрогнувшим голосом, так, что Нисси бросила на нее быстрый взгляд. Тут мать заставила себя улыбнуться, но эта вымученная улыбка не могла обмануть Нисси. — Не так, как я, — продолжала Хелен с той же застывшей усмешкой. — Просто выбери себе одну из этих красоток и следуй за ней.

Сверкнул метеор.

— Я выбираю эту, — сказала Нисси По. — Похоже, она отправилась куда-то далеко.

«Не надо эту, — подумала мать, — падающая звезда — несчастливая». Но она промолчала, а девочка решительно заявила:

— Да, мам, эта мне подойдет.

В тот выходной, закончив свою работу по хозяйству, Нисси По одна бесстрашно отправилась в Джефферсон-Лик. Не затем, чтобы повстречать чудище; ей просто хотелось уйти как можно дальше. В лесу было чудесно — темно и таинственно, и, когда она пробиралась сквозь густые заросли в низину, ее охватило незнакомое чувство, почти блаженство. Это было одиночество. Чтобы видеть птиц, надо стать частью тишины. Кто это сказал? Какой-то олух. Здесь все было как в сказке про Белоснежку. Везде птицы, похожие на облака бабочек, и, когда поёшь, они поют вместе с тобой. Хохлатые и желтогрудые певуны обеспечивали бэк-вокал, дятлы задавали ритм. Позабыв обо всем на свете, Нисси По запела «Shake, rattle and roll!»[64]. Голос словно стартующая ракета — это и была ее тайна. Иногда, если Джон По уходил на работу и его детей не было дома — чтобы они не стали болтать лишнего; сам Джон По относился ко всем одинаково, но дети — это другое дело, — Хелен включала радио, поймав станцию, где звучала новая музыка: «Дрифтвудз», Джек Хейли, Ронни «Мэн» Рэй. Иногда им даже удавалось поймать одну из станций, передающих негритянский блюз, и тогда Хелен, покачивая бедрами, отдавалась во власть этих ритмов, этой музыки изгоев, которую Джон По называл «дьяволовы буги». «Давай, доченька, пой вместе со мной, — просила она, но Нисси По, сжав губы в тонкую бескровную ниточку, отрицательно мотала головой, и Хелен вздыхала: — Не представляю, что нужно сделать, чтобы тебя развеселить». Но потом музыка снова увлекала ее, и она, закатив глаза, отдавалась танцу под бесстрастно-преданным взглядом своих дочерей. (Двоих: младшая обычно стояла на страже во дворе, на случай если неожиданно вернется Джон По.) В эти минуты Хелен словно сама становилась ребенком, пыталась дотянуться до той себя, что была спрятана глубоко под оболочкой взрослой женщины, которой ей по необходимости пришлось стать.

Нисси По так и не спела матери; она уходила в Джефферсон-Лик, чтобы остаться одной, и только там, вдали от всех, под защитой апокрифического великана-людоеда, отпускала на волю свой голос, выдававший ее самые заветные мечты. Музыка! Это было все, чего она хотела в жизни, — быть частью звука, а не тишины. Если бы там действительно обитало чудовище, оно бы наградило ее аплодисментами. Уже тогда у Вины был голос и неудержимый напор. В пении она излила свое детское сердце, а потом легла прямо на землю, хоть и знала, что ей попадет за испачканную одежду, заснула, проснулась внезапно, обнаружив, что уже стемнело, выбралась из лощины и пустилась бегом, а когда прибежала домой, поняла, что могла бы не торопиться, потому что дома все были мертвы.

Детей убили в кроватках, ударом большого кухонного ножа в сердце. Они умерли, не проснувшись. Но Джону По перерезали горло; в доме все было вверх дном, и кровавые следы говорили о том, что он некоторое время бродил по комнате, пока не упал на старый телевизор. Весь экран был залит кровью, а сам он лежал рядом в большой липкой луже — своей вытекшей жизни. Телевизор работал, там кто-то что-то говорил о войне, начавшейся во Вьет-чём-то. В Дьенбьен-где-то[65]. В общем, в Индокитае. Это между Индией и Китаем? О войне, имевшей на самом деле непосредственное отношение к девочке, что стояла в хижине неподалеку от Хоупвелла, штат Виргиния, по колено в крови своей семьи.

Хелен в доме не было, но Нисси быстро ее нашла. Все козы тоже были перерезаны, а Хелен висела на одной из поперечных балок крытого загона, который Джон По построил своими руками, чтобы живности было где укрыться в непогоду. В грязи под ее качающимися ногами лежал большой кухонный нож, весь в темной, быстро свертывающейся крови.

Из-за того, что она не стала звать на помощь до самого утра, а приставила лестницу и орудием убийства перерезала веревку, на которой висела мать; из-за того, что оставалась там, в этом сарае, всю ночь одна, рядом с ножом, матерью, зарезанными козами и пылавшей в небесах Вселенной, летевшими в разных направлениях звездами, льющимся Млечным Путем, который вполне мог состоять из проклятого козьего молока и вонять как моча, из-за ее репутации дрянной девчонки, ее укусов и драк, — она в течение пяти минут была главным подозреваемым. Эти пять минут она, козлиное отродье, дочь чудовища из Джефферсон-Лик, видела в глазах полицейских то выражение, с которым он смотрят на знаменитого серийного убийцу. Назовите это уважением. Но через пять минут даже до шерифа Хенри дошло, что это для ребенка слишком. Повесить свою мать — господи, да ей всего десять! Раскрыть дело оказалось нетрудно: женщина рехнулась и всех укокошила; красивая еще баба, есть за что подержаться и чем утешить мужика. Жаль ее. Видно, достала ее эта жизнь, вот и свинтилась с катушек. Такое дерьмо случается.

После этого объявился ее отец, мясник Шетти, вместе со своим любовником, но ее не прельщал Ньюпорт-Ньюс, ей уже хватало крови на всю оставшуюся жизнь, она будет вегетарианкой до конца своих дней. Нисси в конце концов согласилась отправиться к дальним родственникам Хелен, Египтусам, в Чикабум, недалеко от озер Фингер на западе штата Нью-Йорк. Ее отправили туда автобусом, одну, и всю дорогу она пыталась понять, почему ее мать выбрала именно этот момент, чтобы свихнуться, — тот День поминовения, когда ее средняя дочь заснула в Джефферсон-Лик. Может быть, это не случайность. Может быть, Хелен ждала, пока она, Нисса, уйдет из дома. Мать выбрала ее, потому что она единственная стоила того, чтобы остаться в живых. Что-то мать увидела в ней или услышала, что-то кроме ярости и злости, и решила не отнимать у нее жизнь. Нисса, ее падающая звезда.

«Она слышала меня!» — во внезапном озарении она крикнула это вслух. Пассажиры, сидевшие рядом, косились на нее и беспокойно ерзали, но она их не замечала. Хелен слышала меня. Она, должно быть, однажды пошла следом за мной в Джефферсон-Лик, а я не знала об этом, и поэтому она подождала, пока я уйду. Она знала, что я уйду надолго. Я жива, потому что она хотела, чтобы я пела.

«Добро пожаловать в Чикабум» — гласил дорожный знак.

Вина Апсара никогда особенно не распространялась о том времени — что-то около года, — которое провела в северных краях, о своем «египетском» изгнании. Стоило ее об этом спросить, и она кидалась на вас, как змея. Со мною она говорила на эту тему только пару раз. Я знаю, что, приехав туда, она похоронила бедную Нисси По. Мистер Египтус предложил ей взять его фамилию и сказал, что ему всегда хотелось иметь дочь по имени Диана. Она без всякого сожаления стала Дианой Египтус. Однако новое имя оказалось несчастливым. «Там была женщина, которая плохо ко мне относилась, — говорила она. — Со мной плохо обходились в этой семье». Я едва мог заставить ее назвать их имена. «Женщина, у которой я жила», — так называла она свою главную мучительницу, миссис Мэрион Египтус, а об остальных членах семьи говорила: «люди, у которых мне было плохо». Я смог узнать только, что у них была маленькая табачная лавка «Египет», у входа в которую стоял колесничий фараона в половину натуральной величины; в одной руке он держал поводья единственной лошади, в другой был зажат пук дешевых сигар. «В этом городишке, — говорила Вина, — единственная лошадь и та была деревянная». Этот маленький город стал ее первой Троей. Бомбей станет второй, а вся оставшаяся жизнь — третьей: и куда бы она ни явилась, там тотчас начиналась война. Мужчины сражались за нее. Она тоже была в своем роде Еленой.

Что произошло в Чикабуме? Я знаю немногое. Сама Вина рассказала мне очень мало, а те, кто интересовался этой историей, дают противоречивую информацию, а зачастую — откровенные выдумки. Мэрион Египтус была женщина грубая и вульгарная; темная кожа будущей Вины не вызывала у нее ничего, кроме отвращения. Другие члены семьи Египтус воспринимали темную кожу как приглашение к сексуальной близости. Юной Нисси-Диане-Вине приходилось отбиваться от своих кузенов.

«Египет» прогорел, или его перекупили. Случился — или не случился — пожар. Это было мошенничество со страховкой — или поджог, а возможно, и ничего не было. Мэрион Египтус, «женщина, у которой она тогда жила», «женщина, которая плохо с ней обращалась», отказалась — возможно, под предлогом пошатнувшегося благосостояния семьи (или, если этому благосостоянию ничего не угрожало, из-за своей глубокой антипатии к девочке) — от дальнейшей опеки над Дианой Египтус. Высказывались догадки, что Вина продолжала прогуливать школу, злоупотреблять таблетками и попадать в неприятные истории.

После того как ее отвергла миссис Египтус, ее отправили в Индию, поскольку в Америке отправлять больше было не к кому. Мясник Шетти из Ньюпорт-Ньюс написал своим богатым родственникам Дудхвала из Бандры, в Бомбее, прося их принять дочь, забыв упомянуть, что он больше не юрист, не жирный кот, толстеющий день ото дня на высококалорийных американских мышах, но эта забывчивость была всего лишь попыткой сохранить самоуважение. Он также не упомянул о ее репутации неуправляемого ребенка, зато расписал яркими красками очарование юной Ниссы Шетти (в этом письме ей вернули ее настоящее имя). Так или иначе, богатые Дудхвала, соблазнившись блестящей перспективой принять в семью американскую племянницу, дали согласие. Отец Ниссы Шетти встретил ее на вокзале и провел с нею вечер на Манхэттене. Он повел ее ужинать в «Рэйнбоу Рум» и танцевал с ней на кружащейся сцене, крепко прижимая ее к себе, так что она поняла: он не только хочет ей сказать, что дела идут успешно, он прощается с ней навсегда — она больше не должна на него рассчитывать. Не звони, не пиши, всего тебе хорошего, и прощай. На следующее утро она одна отправилась в Айдлуайлд, сделала глубокий вдох и взяла курс на восток. На восток, в Бомбей, где ее ждали Ормус и я.

Если мы хотим понять ярость, питавшую искусство Вины и разрушившую ее жизнь, мы должны представить себе все то, о чем она умолчала, — все бесчисленные обиды и унижения, которые она вытерпела от несправедливых родственников, отсутствие волшебниц-крёстных и хрустальных туфелек, невозможность встретить принца. Когда во время нашей первой встречи на пляже Джуху она разразилась той поразительной тирадой, направленной против Индии — ее прошлого, настоящего и будущего, — это был на самом деле маскарад: она пыталась укрыться за горькой иронией. В космополитичном Бомбее именно она была провинциалкой, и, унижая нас, превознося Америку, она демонстрировала свою провинциальность. После детства, проведенного в бедности, Индия, в лице надутого Пилу Дудхвалы, впервые позволила ей вкусить изобилия; поэтому, в порядке инверсии, ее монолог был исполнен фальшивого презрения «богатой» американки к нищему Востоку. Зимы в Чикабуме суровые (эту подробность удалось из нее вытянуть), поэтому, ненавидя холод, в теплом Бомбее она жаловалась на жару.

Ну и наконец — если мы хотим понять ярость Вины, мы должны влезть в ее шкуру и представить, что она почувствовала, выйдя после изнурительного путешествия через всю планету из «Дугласа DC-6» компании «Пан-Американ» в бомбейском аэропорту Санта-Круз и обнаружив, что отец — о, это непростительное мужское легкомыслие! — отправил ее, теперь уже без какой бы то ни было надежды на спасение, прямиком в общество ненавистных коз.

Динь-динь! Динь!

Большой город Бомбей удивительно похож на деревню, в нем очень трудно сохранить что-либо в секрете, особенно если речь вдет о дерзкой двенадцатилетней красотке, катающейся на трамвае со взрослым девятнадцатилетним мужчиной с внешностью кинозвезды и репутацией сердцееда, который, если верить слухам, пользуется у девушек почти неправдоподобным успехом. Характерная черта воспоминаний: мы трое никогда не были согласны в том, сколько времени это заняло — дни, недели, месяцы? Зато не подлежит сомнению, что когда эта новость достигла ушей Пилу Дудхвалы, он вознамерился побить Вину, а она в ответ набросилась на него с такой безудержной яростью, что Голматол, Халва, Расгулла и несколько других членов «презентативного сопровождения» поспешили ему на помощь; в этой потасовке она нанесла, а также сама получила немалое количество синяков и ссадин. Начался дождь; ее выставили за дверь; она появилась на пороге нашего дома; и Ормус, любивший ее, поклявшийся, что он не дотронется до нее пальцем, не говоря уж о попытках покуситься на ее честь, тоже не заставил себя долго ждать.

И это в далекие пятидесятые! В «слаборазвитой» Индии, где отношения мальчиков и девочек строго контролировались! Всё так, но позвольте заметить: при всей «слаборазвитости» одной из основных черт национальной культуры была чрезвычайно развитая система взглядов, лицемерно осуждавших не только любые зарождающиеся изменения общественной морали, но и нашу собственную, освященную исторической традицией эротическую природу. Что такое «Камасутра»? Диснеевский комикс? Кто построил храмы Хаджурахо — японцы? Ну и, конечно, в пятидесятые в Каматипуре не было малолетних проституток, работавших по восемнадцать часов в день, не заключались браки с детьми, и старые развратники-гумберты — да-да, и до нас уже долетела весть о новом шокирующем романе Набокова — не преследовали малолеток. Послушать некоторых, так можно подумать, что в Индии к середине двадцатого столетия ничего не знали о сексе, а колоссальный прирост населения обеспечивался, должно быть, каким-то искусственным методом оплодотворения.

Так вот: Ормус Кама, хоть и был индийцем, умел добиваться расположения девушек, а Вине, хотя ей было только двенадцать, уже приходилось весьма агрессивно реагировать на поведение мужчин, которые позволяли себе лишнее. Их встреча преобразила обоих. С этого дня Ормус навсегда потерял интерес к другим женщинам, и даже смерть Вины ничего не изменила. А Вина нашла единственного мужчину, в чьем одобрении она постоянно нуждалась, на которого оглядывалась после всего, что говорила и делала, ища подтверждения, оценки, смысла. Он стал смыслом ее жизни, а она — его. Кроме того, у нее была старенькая акустическая гитара, и во время их долгих поездок в трамваях или когда они сидели и дурачились возле Старушкина Башмака[66] в парке Камалы Неру, Вина учила его играть на ней. Главное же, выслушав его бессвязные, подслушанные песни, провидчески напетые покойным Гайомартом Камой, она дала Ормусу совет, следуя которому он обрел свое второе рождение — в музыке и создал всю свою поразительную книгу песен: поток хитов, которые никогда не будут забыты. «Это хорошо, что ты любишь своего брата и готов следовать за ним. Но, может быть, это неверный путь. Попробуй войти в другую комнату в этом дворце из твоих снов. Потом в следующую, и в следующую, и в следующую. Может, где-нибудь ты найдешь свои звуки. Может быть, даже сумеешь расслышать слова».

Говорят, что в конце очередного временного цикла мы переживаем kenosis, опустошенность. Вещи теряют свой смысл, разрушаются. Нечто подобное, я думаю, происходившие только с Ормусом Камой и Виной Апсарой, но и со всеми, чьи жизни соприкасались с их жизнями. Эрозия времени в конце каждого цикла оказывает отравляющее, разрушительное влияние. Поэтому требуется очищение. Любовь, зародившаяся между Ормусом и Виной, любовь, готовая ждать годы, указывает на то, что начался новый цикл, plerosis, когда время наполняется новыми начинаниями, характеризуется переизбытком силы, ее плодотворным необузданным исходом. К сожалению, такие складные теории не всегда способны объяснить хаос реальной жизни. Очищение и обновление времени и впрямь оказало благотворное воздействие — но только на жизнь самих влюбленных. Любовь действительно питала их своей энергией; но катастрофы не кончились.

Он любил ее, как наркоман: чем больше у него было Вины, тем большую потребность в ней он испытывал. Она любила его, как ученица, нуждаясь в его поощрении, подыгрывая ему, в надежде вызвать его волшебную улыбку. Но при этом ей с самого начала необходимо было куда-то от него уходить. Он был самым серьезным в ней, самым глубинным, но он не мог быть одновременно ее фривольностью. Этой отдушиной, этим змеем в их саду был не кто иной, как я.

5. Козлиные песни

Начнем на этот раз с заклания животных (или, по крайней мере, с рассказа о нем).

О дважды рожденный Дионис! О одержимый безумием бык, неиссякаемый источник жизненной энергии, божественный пьяница, завоеватель Индии, бог женщин, властитель опоясанных змеями менад, поедательниц лавра! Вместо жертвы всесожжения прими от нас, прежде чем мы продолжим наши незамысловатые забавы, кровавую песнь о преданных закланию подательницах молока и одари нас за наши скромные усилия своей безумной, смертельной улыбкой!

Для Джона По, покойного отчима Вины Апсары, разведение коз в промышленных масштабах было всего лишь отдаленной несбыточной мечтой. Шри Пилу Дудхвала, ее последний loco parentis[67], как называла его моя мать, добавляя, что он скорее местный, чем родной, был молочным королем территории, ставшей впоследствии штатом Махараштра, человеком огромной, даже феодальной значимости в тех сельских районах, где выпас его козьих стад был фактически единственным заработком для местного населения. С самых первых шагов на этом поприще и до нынешнего момента, когда он готовился занять высокое положение, Пилу-молочник считал это свое «небольшое дельце» не более чем ступенькой к следующим высотам, а именно — к государственной службе и тем несметным богатствам, которые она может принести человеку, знающему, как устроен этот мир. Поэтому открытие молочной фермы «Эксвайзи», обещавшей обеспечить жителей Бомбея высококачественным, жирным пастеризованным коровьим молоком. Пилу воспринял как личное оскорбление.

— Коровы! — орал он, обращаясь к своей жене Голматол. — Пусть поклоняются коровам, а их вымя оставят в покое. Никому не дозволено дергать богиню за титьки! Что молчишь, жена? Разве не так?

На это Голматол неуверенно заметила:

— Да молоко-то чем плохо?

Пилу взорвался:

— Аре, «чем плохо»! И это говоришь мне ты? Как быть, когда кругом одним предатели? Когда не только эти священные мычащие боги против меня, но и собственная моя половина?

Голматол, покраснев и опустив глаза, пошла на попятную:

— Да нет, я же просто сказала.

Но Пилу уже снова обратил свой гнев на главного врага.

— «Эксвайзи», — фыркнул он. — Если они такие умные, то должны знать, что очень скоро они станут экс.

Пилу ступил на тропу войны. С едва поспевавшим за ним «презентативным сопровождением» он прошествовал по бомбейским коридорам власти, не жалея ни взяток, ни угроз, требуя провести расследование, осудить и запретить немедленно «святотатственное, оскорбительное для коров учреждение, открытое недавно к северу от города». Он не давал покоя зональным, налоговым, ветеринарным, санитарным и, разумеется, полицейским инспекторам. Он оплатил установку огромных рекламных щитов, с которых на жителей города смотрела злобно и алчно физиономия «вашего молочника» и взывала: «Выбирайте коз Пилу! „Эксвайзи“ — дорогое и сомнительное удовольствие».

Ничто не помогло. За всю свою жизнь Пилу не испытывал большего унижения. Городские власти отказались даже начать расследование, не говоря уж о том, чтобы отобрать лицензию у «Эксвайзи». Все аналитики сошлись во мнении, что здесь не имеет места ни святотатство, ни нарушение закона. Зональные инспекторы отказались аннулировать разрешения, налоговики отказались от проверки финансовой деятельности компании, ветеринарные и санитарные службы рассыпались в похвалах в адрес «Эксвайзи», а полиция заявила, что им нечего инспектировать. Более того, принадлежащие «Эксвайзи» пастбища стали популярным местом для проведения пикников, и, что было совсем уж нестерпимо, продажи компании Пилу падали с каждым месяцем, в то время как продажи продукции ненавистных коров росли. Деревни, население которых занималось разведением принадлежащих Пилу коз, были на грани бунта. Осознав, что сами основы его власти находятся под угрозой, Пилу признался супруге, что не знает, что ему делать дальше.

— А как же мои бедные Халва и Расгулла? — вопросила Голматол Дудхвала, обнимая своих ревущих дочерей. — Что ты скажешь им? Думаешь, в их бедных головках есть хоть одна мысль? Красотой они тоже не могут похвастать! Они слишком темнокожи! Образованием они не блещут! Имена сладкие, но глянешь на них — сразу скиснешь. Вся их надежда была только на тебя! А теперь, если ты не дашь им даже хорошего состояния, что им остается? Мужья с неба не падают! У бедных девочек нет никаких шансов, никакой надежды!

В такое-то вот тяжелое время из Нью-Йорка является эта полукровка. Оказалось, что она бедна, не имеет влиятельных родственников, что за ней уже числится больше скандальных историй, чем их было у мадам Помпадур, — короче, порченый товар. Дудхвала единодушно выступили против нее, едва замечая ее присутствие. Ей был предложен минимум: еда (хотя их обеденный стол ломился от блюд, ее кормили на кухне рисом и чечевицей, и то не досыта, так что ей часто приходилось ложиться спать голодной), скромная одежда (купальный костюм, подарок ее блудного папаши, был привезен из Америки) и образование (обходившееся Пилу дороже всего, при том что эти деньги он считал брошенными на ветер, ведь дрянная девчонка все равно не хотела ничему учиться). Во всем остальном она была предоставлена самой себе. Она быстро поняла, что богатый Бомбей мог предложить ей все самое плохое из того, чем отличались те две вселенные, в которых ей пришлось обитать раньше: ненавистная ферма по разведению коз Джона По и жестокое бессердечие семьи Египтус, владельцев табачной лавки.

В свете всего этого и события на пляже Джуху выглядят совсем иначе. Как это ни странно, Пилу и Вина пришли к одному и тому же выводу: все, что им осталось в жизни, это поза, однако и на таком коне можно очень далеко уехать, если только знать, как на нем удержаться. Пилу и его «презентативное сопровождение» давали представление, долженствующее убедить публику, что ничто не сможет помешать его успеху, в надежде, что представление обернется реальностью и победа коров «Эксвайзи» над козами Пилу Дудхвалы обернется поражением. Точно так же боролась за выживание Вина: на самом деле она вовсе не была богатой и избалованной американской племянницей Пилу, но несчастным подкидышем, который ведет себя вызывающе и вместе с тем вынужден смотреть в глаза самому беспросветному будущему.

Будущее молочного бизнеса стало у Пилу Дудхвалы единственной темой для разговоров, его идеей фикс. Дома, на своей вилле в Бандре, вышагивая взад и вперед по саду, он, словно запертый в клетке лангур, что-то выкрикивал и бормотал. Он был представителем последнего поколения, для которого бить себя в грудь и рвать волосы на голове считалось еще позволительным. Семья и свита, имевшие каждая собственные основания со страхом смотреть в будущее, слушали молча. Его рыдания, потрясание кулаками, инвективы, адресованные пустым, безоблачным небесам. Его жалобы на несправедливость бытия. Вина, повидавшая слишком много за свою короткую жизнь, меньше других склонна была помалкивать, и наступил момент, когда она не выдержала.

— Подите вы ко всем чертям с вашими дурацкими козами! — взорвалась она. — Возьмите да прирежьте их и пустите на мясо и шкуры.

Попугаи, которых вспугнул тембр ее голоса, поднялись с деревьев; их помет испачкал костюм Пилу, даже его всклокоченные волосы.

Наблюдавшие за этой сценой дочери Дудхвалы радостно предвкушали приступ отцовской ярости, которая обрушится сейчас на эту наглую выскочку. Но, несмотря на ее вопиющую выходку, несмотря на дождь попугаячьего дерьма, их надежды не оправдались. Как нежданный луч солнца вместо обещанной бури, на лице Пилу Дудхвалы появилась улыбка, сначала неуверенная, а затем окончательно прогнавшая с него всякие признаки гнева.

— Спасибо, мисс Америка, — произнес он. — Мясо для того, что внутри, шкуры для того, что снаружи. Неплохая идея, но, — он постукал пальцем по виску, — она навела меня на другую мысль, еще лучше твоей. Может статься, мадмазель, что ты спасла, сама того не зная, благополучие нашей несчастной семьи, — заключил он, чем поверг в смятение Халву и Расгуллу, не знавших, обижаться им или радоваться неожиданным (и, по их мнению, совершенно неуместным) похвалам в адрес семейной Золушки.

После этого удивительного разговора Пилу Дудхвала приказал забить все свои стада и раздать мясо заслуживающим этого беднякам, не придерживающимся вегетарианства. Это была королевская бойня; близлежащие канавы переполнились кровью, хлынувшей на улицы, которые стали липкими и воняли. Мухи роились так густо, что в некоторых местах ездить стало небезопасно из-за плохой видимости. Но доброе мясо было в избытке, и политические перспективы Пилу начали проясняться. Выбирайте коз! Если бы Пилу на той неделе баллотировался в губернаторы, никто не смог бы составить ему конкуренции.

Его деморализованные пастухи, видя надвигающуюся нужду так ясно словно это был северный почтовый, нуждались в срочном ободрении. Пилу объездил всю округу, нашептывая им какие-то загадки. «Ничего не бойтесь, — говорил он, — козам, которых мы станем разводить, не страшны будут никакие „Эксвайзи“ или другие абэвэгэдейки. Это будут самые лучшие козы, а вы все станете толстыми и ленивыми, потому что, получая свое прежнее жалованье, вы не будете ничего делать и на их прокорм не пойдет ни рупии. Отныне, — таинственно заключал он, — мы будем разводить не просто коз, а их призраки».

Загадка о призраках коз пусть пока остается загадкой. А мы вновь возвращаемся, сделав круг, к тому моменту, когда Вина оказалась за порогом дома Пилу. Новость о ее скандальной связи с Ормусом Камой достигла ушей ее последнего опекуна; ссора, о которой упоминалось выше, уже произошла. Я не стану подробно пересказывать оскорбления, которыми обменялись стороны, или же описывать последовавшую за ними яростную потасовку, закончившуюся бегством Вины под проливным дождем из принадлежавшего Дудхвалам особняка в Бандре к порогу нашей виллы «Фракия» на Кафф-парейд, а продолжу свой рассказ с того места, где его прервал, а именно — с появления в нашем доме Ормуса Камы, охваченного беспокойством за Вину, и последовавшего за этим явления шри Пилу Дудхвалы в сопровождении жены, дочерей и всей его свиты.

Перед этим моя мать Амир позвонила ему, чтобы сообщить, что с Виной всё в порядке и что она поделилась некоторыми семейными тайнами касательно того, как с нею обходились в доме Пилу. «Она не вернется к вам», — закончила Амир. «Вернется? — рявкнул Пилу. — Мадам, я вышвырнул ее за дверь, как обыкновенную сучку. О возвращении не может быть и речи». После этого телефонного «умывания рук» явление Пилу и К° было неожиданностью. Вина вскочила с дивана и быстро скрылась в комнате, которую выделила ей моя мать. Ормус кинулся навстречу мучителю своей возлюбленной. Моему кроткому отцу не оставалось ничего другого, как осведомиться у Пилу, зачем тот пожаловал. Молочник пожал плечами:

— Эта неблагодарная девчонка. На нее были потрачены деньги. Плата за обучение, карманные деньги. Это немалые расходы, и я остался без средств. С моей стороны справедливо потребовать возмещения.

— Вы предлагаете нам купить ее? — Моему благородному отцу понадобилось некоторое время, чтобы осознать ужасную правду.

Пилу изобразил достоинство.

— Речь не о продаже, — стоял он на своем. — Я не рассчитываю на прибыль. Но вы же честный человек, не так ли? Я уверен, вы не заставите меня нести убытки.

— Мы говорим не о товаре и не о собственности, — возмущенно начал В. В. Мерчант, но Ормус Кама перебил его. Мы стояли, окаменев, в гостиной — шок, вызванный появлением этих людей, вытеснил у нас из головы все остальное, — и взгляд Ормуса упал на колоду карт и горку спичек на столике в углу — следы партии в покер, оставшиеся с позапрошлого вечера, когда окружающий мир начал стремительно меняться. Он помахал колодой перед носом Пилу:

— Послушай-ка, я готов на нее сыграть. Что скажешь, крутой? Всё или ничего. Ну как, согласен или кишка тонка?

Амир запротестовала, но мой отец — чьей роковой слабостью станут карты — успокоил ее. Глаза у Пилу заблестели, а подслушивавшая за порогом свита разразилась поощрительными возгласами. Пилу не спеша кивнул. Он заговорил очень мягко:

— Всё или ничего? Так? Либо я откажусь от всех моих законных требований на компенсацию убытков, либо… Либо что? Что я получу, если ты проиграешь?

— Ты получишь меня, — ответил Ормус. — Я буду работать на тебя, делать все, что ты скажешь, пока не отработаю долг Вины.

— Прекрати, Ормус, — вмешалась Амир Мерчант. — Это ребячество, глупость.

— Согласен, — выдохнул Пилу Дудхвала и поклонился.

Ормус поклонился в ответ.

— Снимаем по очереди. Более крупная карта выигрывает. Масть не важна. Туз бьет все карты, джокер бьет туза. Если выпадают одинаковые карты, снимаем дальше, — предложил он.

— По рукам, — выдохнул Пилу. — Но играть будем моей колодой. — Он щелкнул пальцами. Его носильщик-пуштун торжественно прошел в нашу гостиную, неся на вытянутой правой руке в белой перчатке серебряный поднос, на котором лежала нераспечатанная колода красных игральных карт.

— Не надо, — умолял я Ормуса. — Он тебя надует.

Но Ормус взял колоду, распечатал ее и кивнул:

— Начнем.

— Не тасуем, — прошептал Пилу, — просто снимаем.

— Договорились, — Ормус снял первым. Это была двойка червей.

Пилу рассмеялся и снял. Ему досталась двойка пик. Улыбка исчезла с его губ, и носильщик вздрогнул от его свирепого взгляда.

Ормус снова снял. Десятка бубен. Пилу застыл, его рука дернулась к подносу с колодой — ему досталась десятка червей. Поднос, который держал пуштун, начал дрожать.

— Держи поднос двумя руками, — прошипел Пилу, — или найди кого-нибудь вместо себя, кто не наложит в штаны.

Оба сняли по восьмерке, затем им достались одноглазые валеты, затем валеты с обоими глазами. К шестому кругу, когда оба игрока сняли пятерки, тишина в комнате достигла такого накала, что даже Вина покинула свое убежище, чтобы узнать, что происходит. Пилу Дудхвала обильно потел, рубаха на нем прилипла к животу и к заднице. Ормус Кама, в отличие от него, был совершенно спокоен. В седьмом круге оба вытащили королей, в восьмом — девятки. В девятом снова короли, в десятом — четверки.

— Всё, хватит! — нарушил тишину Пилу. — Теперь я буду снимать первым.

В одиннадцатом круге Пилу Дудхвала вытащил туза пик и испустил глубокий вздох облегчения. Не успел он выдохнуть до конца, как Ормус снял свою карту. Это был джокер. Лицо у Ормуса оставалось непроницаемым, он спокойно смотрел на ухмылявшегося с серебряного подноса шута. Пилу Дудхвала весь как будто осел. Потом он встряхнулся, щелкнул пальцами под носом Ормуса, рявкнул: «Оставь эту сучку себе», — и вышел.

Ормус Кама подошел к Вине, которая на этот раз выглядела как испуганный двенадцатилетний ребенок.

— Ты слышала, что он сказал? Я выиграл тебя честь по чести. Теперь ты принадлежишь мне.

Ормус ошибался. Вина не принадлежала ни одному мужчине, даже ему, хотя любила его до последнего дня своей жизни. Она потянулась к нему, чтобы выразить свою благодарность. Он отступил назад, сразу став серьезным.

— Я не прикоснусь к тебе, — напомнил он, — пока тебе не исполнится шестнадцать лет и один день.

— И даже тогда вам придется сперва пожениться, — добавила моя мать, — если от меня хоть что-то будет зависеть.

Пора, однако, остановиться на позитивной стороне. Неужто нет ничего достойного похвалы в жизни великого субконтинента? Ни великих достижений, ни духовного богатства? Одно только насилие, азартные игры и мошенничество? В наше время, когда национальные чувства обострены до предела, дразнить гусей все труднее, — ведь может оказаться, что эти гуси принадлежат к параноидальному большинству (гусизм под угрозой), легко ранимому меньшинству (жертвы гусофобии), воинственным экстремистам (гусь Сена), сепаратистам (Фронт освобождения Гусистана), все лучше организованным когортам исторических изгоев общества (недогусям или неприкасаемым гусям) или верным последователям верховного гуру — Матушки Гусыни. Да и какой мало-мальски здравомыслящий человек станет их дразнить? Любители поливать гусей грязью ставят крест на своем будущем и разделяют судьбу рождественских гусей.

Поэтому, в самом конструктивном ключе, я спешу сообщить то, что всем придется по вкусу, а именно: Вина Апсара, когда-то на пляже Джуху осыпавшая оскорблениями всё индийское, теперь, живя на вилле «Фракия», постепенно влюбилась в великую страну происхождения своего биологического отца. Ормуса Каму ей пришлось ждать до своего шестнадцатилетия, но эта, другая, любовь не требовала ожидания, и Вина отдалась ей незамедлительно.

До последнего дня ее жизни я видел в ней то своенравное, неуправляемое существо, которое появилось тогда на пороге нашего дома и, казалось, готово было в любой момент убежать. Она была как утопающий, как раненый на поле битвы! Ее личность, словно зеркало, была вдребезги разбита кулаком судьбы. Ее имя, мать, семья, ее чувство места и дома, безопасности и принадлежности к чему-то, ее вера в то, что она любима, вера в будущее — выдернуты из-под ног, будто коврик. Она плавала в вакууме, лишенная происхождения, истории, цепляясь за пустоту, пытаясь хоть как-то заявить о себе. Диковинка. Она напоминала мне какого-нибудь матроса Колумба — готовая взбунтоваться, постоянно пребывавшая в страхе, что вот-вот сорвется с края земли, тоскливо глядящая вдаль из «вороньего гнезда» в подзорную трубу с надеждой увидеть землю и не видящая ничего, кроме текучей пустоты. Позже, уже став знаменитой, она сама часто поминала Колумба. «Он отправился на поиски индийцев, а нашел Америку. Я никуда не собиралась, а нашла индийцев даже больше, чем требовалось». Острый язык Вины, ее меткие словечки. Все это было у нее уже в двенадцать лет.

Она была набита, словно лоскутками, обрывками тех личностей, которыми могла бы стать. Иногда она по целым дням сидела в углу, потерянная, похожая на марионетку с обрезанными нитями, а когда снова приходила в движение, то совершенно невозможно было предсказать, что за человек под ее кожей на этот раз. Мягкий или жесткий, безмятежный или вздорный, веселый или грустный: своей непредсказуемостью она могла соперничать с Морским Старцем, что преображается снова и снова всякий раз, когда пытаешься его схватить, потому что знает: если тебе это удастся, ему придется исполнить твое самое заветное желание. К счастью для нее, она нашла Ормуса, который крепко держал ее душу. Даже не дотронувшись до ее тела, пока она не перестала преображаться — из океана в огонь, из огня в снежную лавину, из лавины в ветер; пока не стала самой собой на следующий день после того, как ей исполнилось шестнадцать, в его объятиях. Она выполнила свою часть уговора и, на одну ночь, дала ему то, чего жаждала его душа.

Она уже знала, что попала в беду. Что дерзость, презрение к окружающим, нигилизм и непредсказуемость ее никак не украшают, она уже поняла сама. Но по-своему, несмотря на все свое внешнее безразличие и вызывающее поведение, она была конструктивной личностью, и я думаю, что ее героический акт самосозидания в большой степени стал возможен благодаря жизни chez nous[68], в семье, где постоянно велись разговоры о строительстве (в те дни Виви и Амир начали работу над огромным кинотеатром «Орфей» — проектом, ставшим для них началом конца). В качестве скрепляющего вещества для своей постройки она воспользовалась тем, что было под рукой, так сказать местным, индийским, материалом. В результате получилась «Вина Апсара» — богиня, Галатея, в которую влюбится, вслед за мной и Ормусом, весь мир.

Она начала с музыки. «Вина». Она слышала, как один музыкант из свиты Пилу играл — топорно, без чувства — на инструменте, который, несмотря на такое варварское обращение, «звучал как бог, и когда я узнала, как он назывался, я поняла, что это мое имя». Музыка Индии, от северных раг, исполняемых на ситаре[69], до южных карнатических мелодий, всегда приводила ее в состояние неизъяснимого томления. Она могла часами слушать записи газелей[70] и впадала в транс от сложной религиозной музыки кваввал. Чего жаждала ее душа? Явно не индийской «аутентичности», которой она никогда не могла достичь. Скорее, вынужден я признать, — и это очень непростое признание для такого неисправимого скептика, как я, — она хотела прикоснуться к непостижимому. Музыка давала соблазнительную возможность быть унесенной на волнах мелодии за завесу майи[71], которой, как считают, ограничивается наше познание, за грань бытия, к божественной музыке сфер.

Короче говоря, ей был необходим религиозный опыт. В каком-то смысле это означало, что она намного лучше, чем я, понимала музыку, духовная составляющая которой остается главной для очень многих людей, и не в последнюю очередь — для самих музыкантов. Я же, истинное дитя своих родителей, всегда был глух к любым религиозным откровениям. Будучи неспособен принять их за чистую монету — вы что, на самом деле думаете, что там был ангел? реинкарнация — вы это серьезно? — я совершил ошибку (вполне объяснимую, если учесть, что в детстве ни разу не слышал, чтобы в нашем доме одобрительно отзывались о каком бы то ни было божестве), предположив, что и все окружающие придерживались подобных взглядов и употребляли религиозную фразеологию исключительно в метафорическом смысле. Такая позиция не всегда себя оправдывала. И все же — хотя мне прекрасно известно, что мертвые мифы были когда-то живыми религиями, что, хотя Кецалькоатль и Дионис превратились в сказочных персонажей, когда-то люди, не говоря уже о козах, умирали за них в несметных количествах, — я и по сей день не питаю доверия ни к одной системе верований. Они кажутся мне неубедительными, безосновательными образчиками того литературного жанра, что зовется «недостоверным повествованием». Вера представляется мне иронией; возможно, поэтому единственный акт веры, на который я способен, — это полет творческого воображения, литературный вымысел, не притворяющийся достоверностью и потому в итоге говорящий правду. Я всегда повторял, что все религии сходны в одном: их ответы на самый главный вопрос — откуда мы взялись — совершенно неверны. Так что когда Вина объявляла о своем обращении в очередную веру, я отвечал: «Да что ты говоришь!» И оставался при своем убеждении, что она, по большому счету, просто валяет дурака. Но я ошибался. Каждый раз у нее это было всерьез. Если бы Вина вздумала поклоняться Великой Тыкве, тогда в канун Дня Всех Святых именно ее — а не бедолаги Лайнуса[72] — тыквенная грядка оказалась бы самой настоящей.

Слово «Апсара» тоже говорило о многом, но я был тогда слишком глуп, чтобы это понять. Оно подразумевало серьезное чтение, и хотя Вина любила заявлять, что взяла это имя из журнала — то ли «Фемина», то ли «Филмфэйр», из рекламы туалетного мыла, дорогого шелкового белья или еще чего-то в этом роде, теперь-то я понимаю, что это были сплошные выдумки, чистой воды обман. Она беззаветно отдалась постижению этой удивительной, огромной страны, куда ее сослали, столь далекой от всего, чем она была, что занимало ее мысли, что было ей близко. Такой отказ от маргинальной роли изгнанницы был — теперь я это понимаю — геройством.

«Вина Апсара» казалось ей, двенадцатилетней, именем кого-то, кто и впрямь мог бы существовать. Она решила «оживить» этого человека, в чем ей должны были помочь ее любовь к Ормусу Каме, ее невероятная воля, жажда жизни и ее голос. Поющая женщина всегда может обрести спасение. Стоит ей открыть рот — и ее дух вырывается на свободу. Пение Вины не нуждается в моих панегириках. Поставьте одну из ее записей, расслабьтесь и отдайтесь потоку. Она была великой рекой, способной унести всех нас. Иногда я пытаюсь представить ее исполняющей газели. Несмотря на то что она посвятила свою жизнь совсем другой музыке, притяжение Индии — ее песен, языков, жизни, — подобно притяжению Луны, никогда ее не отпускало.

Я не льщу себе мыслью (по крайней мере, не часто делаю это), что она вернулась ради меня.

Для моих родителей Вина стала дочерью, которой у них никогда не было, ребенком, от которого они решили воздержаться, чтобы отдать все свое внимание мне и работе; она была той жизнью, для которой в их жизни не хватило места. Но теперь, когда она появилась, они были страшно рады, и друг оказалось, что времени хватит на всё. Языки она усваивала с такой же легкостью, как потом меняла любовников. Именно в те годы она в совершенстве освоила ублюдочный бомбейский язык. Она научилась говорить: «Чайниз кана кха big mood хай», когда хотела тарелку лапши, или — поскольку была обожательницей хоббитов: «Апун Дж. Р. Р. Толкин „Ангутиан-ка-сет“ ко too much admire карта чхе». Амир Мерчант, самая большая в нашей семье любительница играть словами, оказала Вине честь, включив множество ее выражений в свой лексикон. Амир с Виной были, по крайней мере в лингвистическом отношении, два сапога пара. (Кроме того, в своей новой подопечной моя мать видела глубинные отголоски собственной духовной независимости.) Амир всегда была убеждена, что в рифме и благозвучии сокрыто глубокое значение. Поддразнивая Вину, Амир любила объединять имена Ормуса Камы и Васко да Гамы, в результате чего получался «Орми да Кама, твой исследователь, открывающий тебя, как новый мир, полный диковинных специй» — а от «Гама» был всего лишь шаг до «Гана» (песня), а расстояние между Ормусом Камой и богом любви Камой было и того меньше. Ормус Кама, Ормус Гана. Воплощение любви и самой песни. Моя мать оказалась права. Ее игра слов говорила больше, чем она подозревала.

Ростом и телосложением Вина уже мало чем отличалась от моей матери, и Амир позволяла ей наряжаться не только в роскошные шелковые сари, но и в изящные узкие платья с глубоким вырезом, в которых она сама любила демонстрировать свою фигуру в местном избранном обществе. Вина отрастила длинные волосы, и раз в неделю Амир лично втирала в них свежее кокосовое масло и массировала корни. Она научила девочку сушить их старинным способом — раскинув на циновке; под циновку ставился горшок с горячими углями, на которые капали благовония. Вина научилась смешивать розовую воду с мултанской глиной и наносить на лицо маску из этой смеси. Амир натирала Вине ступни маслом из молока буйволицы, чтобы их смягчить и избавить тело от «излишней температуры» в жаркое время года. Но самое главное — она объяснила Вине, как выбирать драгоценности, чтобы они приносили счастье: у безбожницы Амир были своя слабости по части суеверий. Вине понравилось носить золотую цепочку вокруг талии. Однако она ни за что не хотела носить кольца на пальцах ног, когда узнала, что это способствует плодовитости. И до конца своих дней великая певица не приобрела ни одного украшения с драгоценным камнем, предварительно его не «обкатав»; в течение недели она каждую ночь клала его под подушку, чтобы увидеть, какое действие он окажет на ее сны. Она не раз испытывала подобным образом терпение известных ювелиров, но когда речь идет о выгодных клиентах, о звездах, люди готовы поступиться правилами.

(Если бы только она знала, что ее последний сексуальный партнер, плейбой Рауль Парамо, втайне от нее в ту ночь безумств сунул ей под подушку свой подарок, рубиновое колье, — рубины были ей абсолютно противопоказаны, о чем за много лет до того ей поведала Амир, — она бы сразу поняла, почему ей снилось кровавое жертвоприношение, и, возможно, вняла бы этому предупреждению о близости своего конца. Но она так и не узнала об этом колье. Его обнаружила полиция во время обыска, и прежде чем ей сообщили об этой находке, все было кончено.

Да и, потом, воздействие драгоценных камней — полная ерунда. Не стоит забивать этим голову.)

Наряду с хинди-урду, секретами красоты и свойствами драгоценных камней Вина жадно поглощала историю Бомбея, в особенности, к вящему удовольствию моего отца, язык его зданий. В. В. стал ее увлеченным наставником, а она — его лучшей ученицей. Мои родители только что вложили немалые деньги в отличный земельный участок неподалеку от Центрального вокзала Бомбея; на нем предполагалось построить «Орфей» — непременно, по твердому убеждению отца, в стиле ар-деко, ставшем уже визитной карточкой Бомбея, несмотря на то что такие кинотеатры строились лет двадцать назад, а теперь в моду входили более современные стили. Вина хотела знать всё. Очень скоро во время наших походов в кино на англоязычные фильмы ее стал больше интересовать сам кинотеатр, нежели то, что происходило на экране. В шедевре ар-деко, красно-песочно-кремовом «Эрос Синема» («Парамаунт Пикчерз, Дэнни Кэй в «Придворном шуте», предупреждающий, что кубок новый с кухни дворцовой коль минет вас — так в добрый час, ведь в каждой пивной есть ковш круговой с брагою хлебной, что нам потребней). Вина не запомнила сюжет фильма, но заметила, между прочим, что хотя само здание проектировал местный парень Сохрабжи Бхедвар, сногсшибательные черно-бело-золотисто-серебристые интерьеры были выполнены Фрицем фон Драйбергом, который отделывал также «Нью Эмпайр» («XX век-Фокс», Тодд-АО, Роджерс, Хаммерстайн; золотистая дымка лугов, хромированные двухместные экипажи, Род Стайгер, поющий свою жалобную песенку, — ничто из этого не заставило ее запомнить хоть слово из потрясного саунд-трека к «Ооооооо-клахоме!»). В кинотеатре «Метро» на «Скарамуше» «MGM» со Стюартом Грэнджером, во время самой долгой в истории кино сцены сабельного поединка ее внимание было приковано к стульям, коврам (американским, импортным), настенным росписям (студентов Школы искусств, которую когда-то возглавлял отец Редьярда Киплинга). А в «Ригал», во время незабываемой «Женщины-кобры» студии «Юниверсал», одержимая архитектурой Вина даже не заметила, что Мария Монтес играет двойняшек, зато шепотом отдала должное чеху Карлу Шаре за ослепительный солнечный дизайн зрительного зала. На индийских фильмах она вела себя лучше и выглядела более заинтересованной, хотя нам все же пришлось выслушать о достоинствах Анджело Молле (интерьер «Бродвей Синема» в Дадаре). Когда Вина, не проявив оригинальности, призналась в своей любви к Раджу Капуру, Ормус трогательно расстроился. Впрочем, кино стало мне надоедать. К счастью, наступил жаркий сезон, и мы отправились в Кашмир.

Расцветающая, взрослеющая Вина в этой некогда благословенной долине — одно из самых дорогих моих воспоминаний. Я помню ее в садах Шалимара, рядом с бегущим потоком; ее детская порывистость сменяется неторопливой женственной походкой, и мужчины начинают оборачиваться ей вслед. Я помню ее верхом на золотистом и белогривом пони на горном лугу Байсарана. Я помню ее в Сринагаре, приходящей в восторг от названий волшебных лавок, таких как «Моисей-мученик», битком набитых папье-маше, резной ореховой мебелью и коврами. Я помню ее едущей верхом по тропе через высокогорное селение Ару, ее негодование от того, что местные жители, услышав, как я назвал ее Вина, и решив, что мы индусы, отказались продать нам еду, и не меньшее отвращение на ее лице, когда, узнав, что мы мусульмане, эти же люди принялись угощать нас тефтелями и ширмалом и отказались взять деньги.

Я помню, как она читала — жадно, запоем, всегда на английском, потому что никогда не могла читать на языках Индии так же хорошо, как говорила на них. На цветущем лугу в Гульмарге она читала «В дороге»[73] (они с Ормусом могли цитировать эту книгу наизусть целыми кусками, и когда она доходила до элегического финала: «Я думаю о Дине… Я думаю о Дине Мориарти», — в глазах у нее стояли слезы). В лесу возле Пахальгама, среди высоких деревьев, она гадала, не здесь ли Дальнее Дерево Энид Блайтон, скрытую облаками верхушку которого, вывернув наизнанку законы перемещения в пространстве, регулярно посещали волшебные страны. Но самым пронзительным остается воспоминание о Вине на Колахойском леднике, взахлеб рассказывающей о «Путешествии к центру Земли» Жюля Верна и о своей мечте подняться на другой ледник, на Снайфедльсйёкюдль в Исландии, во время летнего солнцестояния, чтобы, оказавшись в нужном месте в нужное время, увидеть, как ровно в полдень падающая от скалы тень укажет на вход в Подземный мир — арктические Тенарские врата. Теперь, зная, что произойдет впоследствии, меня, не скрою, бросает в дрожь от этих воспоминаний.

(Во всех этих кинотеатрах идут теперь индийские фильмы, а Кашмир стал зоной военных действий. Но прошлое не обесценивается только потому, что оно уже не настоящее. Напротив, оно становится еще важнее, ибо скрыто от глаз навсегда. Считайте это моим собственным фирменным мистицизмом, одной из немногих уступок спиритуализму, на которые я готов пойти.)

Ормус Кама не сопровождал нас во время поездок, не ходил с нами в кино. В отношении необычной связи Вины и Ормуса у Амир Мерчант было свое законодательство. С превеликой терпимостью — и несмотря на шумные протесты леди Спенты Кама, с которой, как мы помним, она не слишком считалась, — она соглашалась признать это началом настоящей любви, «но все приличия должны быть соблюдены». Ор-мусу было позволено приходить к нам на чай пять раз в неделю и оставаться ровно на час. Моя мать согласилась не сообщать леди Спенте о визитах Ормуса с условием, что сама будет присутствовать при их встречах, а если это окажется невозможным в силу ее занятости, встречи будут происходить на открытой веранде. Вина согласилась без возражений. И то была уже не мятежная замкнутость Нисси По, не испуганная уступчивость девочки без будущего. Семейная жизнь благотворно подействовала на Вину, она стала обретать цельность, она охотно подчинилась Амир, ее так похожей на любовь материнской опеке. Это и была любовь; трудно сказать, которая из них больше нуждалась в другой.

(Кроме того, как впоследствии оказалось, у Ормуса и Вины был еще один нежданный союзник, благодаря которому стали возможны более уединенные свидания.)

Дня меня визиты Ормуса были самыми мучительными часами недели. В это время я старался, по возможности, отсутствовать. Если же был дома, то угрюмо уединялся в своей комнате. После его ухода, однако, «жизнь налаживалась». Она приходила ко мне. «Ну ладно, Рай, ты же знаешь, я просто убиваю время с Орми, ожидая, пока ты вырастешь и станешь моим мужчиной». Она гладила меня по щеке и даже легонько целовала в губы. Шли годы, мне исполнилось тринадцать, не за горами было и ее шестнадцатилетие, а Ормус Кама по-прежнему отказывался дотронуться до нее, независимо от того, были они одни или под неусыпным контролем моей матери. Я по-прежнему мрачно удалялся в свою комнату, а потом приходила она: «Ну же, Рай», — и ласкала меня. В легких прикосновениях ее пальцев и губ я чувствовал всю напряженность ее запретной любви к Ормусу, все невыразимое желание. Я тоже был запретным плодом, но уже из-за моей, а не ее молодости. Хотя за нами никто не надзирал — ибо мои родители были слишком невинны; им бы и в голову не пришло, что я могу стать суррогатом Ормуса, его телесным двойником, — я был готов даже на эту роль его дублера, его тени, его эха; сказать по правде, мечтал о ней. Но Вина отказывалась дать мне желаемое; уходя, она оставляла меня еще более мрачным, обрекая на ожидание.

Ждать пришлось долго. Но Вина этого стоила.

Тяга Вины к менторам, наставникам, учителям, ее пристрастие ко всякого рода колдовству — попытка спрятать под этим фиговым листком мучительные вопросы бытия — всегда позволяли Ормусу без особых усилий заявить на нее права. Но, повторяю, она никогда не принадлежала ему всецело. Несмотря на его везение в картах и всемирную известность, она вновь и вновь возвращалась ко мне.

Из Долины Смерти, самой нижней точки материковой части Соединенных Штатов, можно увидеть самую высокую — гору Уитни. Подобно этому из глубины моего отчаяния в часы, когда Ормус Кама приходил к чаю, я предлагаю бросить взгляд на те счастливые дни, когда мы с ней были любовниками.

Спустя много лет в Нью-Йорке, в моей квартирке на четвертом этаже без лифта, в доме рядом с собором Святого Марка, где проживало невероятное количество кубинских беженцев-геев, Вина скатилась с моего потного тела, едва мы кончили заниматься любовью, и закурила. (Я всегда обильно потел — легкое неудобство в повседневной жизни, но очевидное преимущество во время секса, когда разного рода скользкость, включая моральную, только приветствуется.)

— Я тебе не говорила? Он светился, — сказала она. — Я видела сияние, ауру, в тот день, в магазине грамзаписей. Может, и не так уж сильно, но определенно светился. Примерно как лампочка в сто ватт, словом — вполне достаточно, чтобы осветить небольшую комнату. Но и этого хватало.

Вина никогда не считалась с условностями сексуального предательства. Ей ничего не стоило завести разговор о своем fidanzato[74] с любовником через двадцать секунд после оргазма, который в тот период ее жизни бывал у нее ярким и продолжительным. (Позднее, после того как они поженились, она по-прежнему легко достигала оргазма, но наслаждалась всего лишь мгновение, а потом — раз — и выключалась, будто по мановению невидимой дирижерской палочки. Словно играя на этом прекрасном инструменте, своем теле, вдруг услышала невыносимо фальшивую ноту.) Я научился мириться с ее словесной бестактностью. Однако и тогда, и теперь меня выводила из терпения всякая низкопробная муть, все эти «ауры» и «сияния».

— Чушь, — огрызнулся я. — Ормус не богочеловек с портативными световыми эффектами. Твоя беда в том, что ты попала в Индию и подцепила там мудрость-Востока-манию, гурусранию, нашу неизлечимую, пожирающую мозги хворобу. Говорил я тебе — не пей сырую воду.

— А твоя беда в том, — она выпустила дым мне в лицо, — что ты целый год будешь кипятить свою гребаную воду, прежде чем ее выпить.

Она заразилась Индией, и та едва не убила ее. Вина перенесла малярию, брюшной тиф, холеру и гепатит, что ничуть не сказалось на ее жадности к этой стране. Она проглотила ее, как дешевый гамбургер в придорожной закусочной. Потом эта страна ее отвергла — так же безжалостно, как отвергли ее в Виргинии и в штате Нью-Йорк. Но к тому времени она уже достаточно окрепла, чтобы выдержать удар. У нее был Ормус, и ее будущее уже принадлежало только ей. Она могла нанести ответный удар и выжить. Но годы примерного поведения остались позади. После этого она приняла нестабильность — свою собственную и мира в целом — и постепенно выработала свои правила игры. Ничто вокруг нее уже больше не было прочным: земля содрогалась постоянно, и, разумеется, линии повреждений пронизали ее от макушки до пят, а повреждения в человеческих существах всегда рано или поздно вскрываются, подобно трещинам на взроптавшей земле.

«The Swimmer»[75], одна из последних песен Ормуса Камы, сочиненных для них с Виной, была записана на острове Монсеррат, под рокочущим вулканом. Тяжелый ритм-энд-блюзовый гитарный рифф, ведущий в этой песне, преследовал его много дней. Проснувшись от того, что он пульсировал в ушах, Ормус схватил гитару и магнитофон, чтобы успеть записать его. В то время они постоянно ссорились, и атмосфера в студии была пропитана злобой и отчуждением, чревата взрывом. В конце концов он отдался этой отравленной атмосфере, повернулся лицом к тому, что ему мешало, и смог обуздать эту стихию, укротить ее, сделать разлад темой песни — так родилось это горькое пророчество обреченной любви. Для себя он написал, пожалуй, самые мрачные свои строчки: I swam across the Golden Horn, until my heart just burst. The best in her nature was drowning in the worst[76]. Все это исполнялось томным гнусавым голосом, который смутил его поклонников и был назван одним известным своей язвительностью музыкальным критиком (не ведавшим, что он лишь повторяет сэра Дария Ксеркса Каму) предсмертной агонией старого козла — доказательство того, что он начал идти ко дну еще до самой трагедии. Но так как он все еще любил ее, что признавал даже в самые худшие моменты, ей он дал высокие, исполненные надежды строчки, контрастировавшие с его собственным отчаянием, столь же исполненные соблазна, как пение сирен; словно он был Иоанн и Павел в одном лице, словно соединил в себе горечь и сладость.

«There's a candle in my window»[77], — пела Вина — но мне не нужно вам напоминать, вы ее уже вспомнили, память о ней уже пробудила ваши чувства. Swim to me[78]. Сам я не могу ее слушать. Больше не могу.

Лучшее, что есть в нас, тонет в наших пороках. Так говорила некогда мать Ормуса. В конце пятидесятых леди Спента Кама погрузилась в глубокую печаль, под влиянием которой пришла к святотатственному убеждению, что Исчадие Лжи, Ахриман или Ангро-Майнью, начинает одолевать Ахурамазду и Свет, вопреки всему, что было предсказано в великих книгах — Авесте, Ясне и Бундахишне. В квартиру на Аполло-бандер все чаще приглашались священнослужители в белых одеждах, они приносили с собой свои огни и торжественно пели. «Внемлите ушами вашими, узрите яркое пламя глазами Лучшего Разума». Ардавираф Кама, молчащий сын леди Спенты, во время этих огненных ритуалов сидел рядом с ней с безмятежным лицом; Ормус, напротив, не удостаивал их своим присутствием. Что же до ее стареющего, спивающегося мужа, то его неприязнь к этим священнодействиям с годами только росла. «Проклятые святоши, превратили дом черт знает во что, в какую-то больницу, — ворчал он, проходя через комнату, где совершался обряд. — Кончится тем, что этот проклятый огонь спалит весь дом».

Дому Камы и впрямь угрожала опасность, но исходила она не от священного огня. В десятую годовщину независимости Индии Спента получила письмо от Уильяма Месволда, ныне ставшего пэром, высокопоставленным чиновником Министерства иностранных дел, который поздравлял своих старых друзей «со столь знаменательной датой». Однако письмо это содержало не только поздравления. «Я обращаюсь к вам, моя дорогая Спента, а не к брату Д. К. К., потому что, боюсь, у меня для вас неприятные известия». Затем следовало сбивчивое, бранчливое, с многочисленными отступлениями, описание ряда банкетов, на которых он недавно побывал, в частности одного из таких «приятных увеселений», связанного с возобновлением постановки «Двенадцатой ночи» в двенадцатую же ночь в «Миддл темпл», где «Двенадцатая ночь» была поставлена впервые, тоже в двенадцатую ночь; как бы там ни было, выбрался, наконец, лорд Месволд на финишную прямую, он сидел, по чистой случайности, рядом с известным судьей Генри Хигэмом, который оказался однокашником «брата Д. К. К.» и поведал, за стаканчиком бренди, что сэр Дарий Ксеркс Кама, хоть и обедал в «Миддл темпл» с неизменным аппетитом, не проявил такого же рвения к юриспруденции. Он провалился на выпускных экзаменах и никогда не был допущен к адвокатуре «в какой бы то ни было форме».

Лорд Месволд «нашел это обвинение лишенным всякого правдоподобия». В Лондоне он дал задание навести справки, и то, что выяснилось, повергло его в смятение. Генри Хигэм был совершенно прав. «Я могу лишь заключить, — писал Месволд, — что бумаги вашего мужа были подделкой высочайшего качества, если можно так выразиться, что он попросту пошел на блеф, рассчитывая, что в Индии никому не придет в голову его проверять; а если бы кто-то это и сделал, купить молчание этого человека, как вам хорошо известно, не составит труда и не потребует чрезмерных затрат в вашей великой стране, по которой я не перестаю испытывать самую острую ностальгию».

Леди Спента Кама любила своего мужа несмотря ни на что, а он любил ее. Ормус Кама всегда считал, что основой взаимной привязанности его родителей была сексуальная совместимость, не подверженная даже влиянию времени. «Старики занимались этим почти каждую ночь, — говорил он. — Нам приходилось притворяться, что мы ничего не слышим, что было нелегко, потому что они делали это очень шумно, особенно когда мой подвыпивший отец принуждал ее к тому, что он называл английской позой, которая, судя по всему, не рождала особого энтузиазма у матери. Крики, которые доносились к нам, не были криками наслаждения, но она готова была идти на жертвы ради любви». После того как она узнала, что сэр Дарий построил всю свою профессиональную карьеру на подлоге, что он оказался тайным слугой Лжи, леди Спента переместилась в отдельную спальню, и теперь по ночам квартира погружалась в грустное молчание их разрыва. Она так и не объяснила сэру Дарию, что заставило ее покинуть супружеское ложе. Лорду Месволду она написала, умоляя, во имя их многолетней дружбы, сохранить тайну мужа. «Он не так долго занимался адвокатской практикой, а когда это делал, то, по всеобщему мнению, справлялся со своей задачей безупречно, так что в конце концов никакой беды не случилось, так ведь?» Месволд выразил в ответном письме свое согласие, «с единственным условием, моя дорогая Спента, что вы будете и впредь писать мне, сообщая все новости, ведь теперь, зная то, что я знаю, я не могу состоять в переписке с самим Д. К. К.».

«Боюсь, что я впадаю в ересь, — признавалась Спента в следующем письме лорду Месволду. — Мы, парсы, гордимся своей верой в поступательное движение космоса. Наши слова и поступки — это пусть маленькое, но участие в битве, в которой Ахурамазда одержит победу над Ахриманом. Но как же я могу верить в грядущее совершенство мироздания, когда даже в моей тихой заводи столько скользких подводных камней? Может быть, наши друзья-индусы правы и прогресса не существует, есть только вечный цикл, а время, в которое мы живем, — это долгий век тьмы, кали-юга».

Чтобы справиться со своими сомнениями и оправдать картину мира по пророку Заратустре, леди Спента Кама погрузилась в благие дела. Под руководством Ангела Здравия она выбрала поздние посещения больниц. Маленькая, грузная, всегда спешащая куда-то Спента, в своих очках в роговой оправе, слегка клонившаяся вперед и крепко, обеими руками, сжимавшая перед собою сумочку, стала знакомой и узнаваемой фигурой в залитых неоновым светом ночных коридорах родильного дома и приюта Марии Благодатной, особенно в тех мрачных палатах и отделениях интенсивной терапии, где лежали смертельно больные, обреченные, калеки, умирающие. Медсестры и санитары этих заведений, даже грозная сестра Джон, очень скоро составили о маленькой леди высокое мнение. Казалось, она инстинктивно знает, когда нужно поболтать с пациентами, посплетничать о мелких бомбейских новостях, недавно открывшихся магазинах, последних скандалах, а когда — просто помолчать, и само ее молчание было утешением страждущим. Что касается молчания, то тут она многому научилась у своего сына Ардавирафа. Вайрус Кама тоже стал сопровождать мать в ее посещениях больниц, и его всегдашняя невозмутимость действовала на больных не менее благотворно. Глубоко потрясенная тем, что она увидела в больницах, — многочисленными случаями истощения, полиомиелита, туберкулеза и других болезней нищеты, включая телесные повреждения в результате неудавшихся самоубийств, — леди Спента стала, вместе с миссис Долли Каламанджа с Малабар-хилл, организатором и движущей силой группы таких же, как она сама, дам, ставивших своею целью облегчать страдания членов их общины, состоявшей, как ошибочно полагали многие, исключительно из богатых и влиятельных граждан, а на самом деле не обойденной горем, страданиями и даже нуждой. Сэр Дарий Ксеркс Кама, все более замыкавшийся в себе, не одобрял утренних чаепитий, за которыми дамы планировали мероприятия по сбору средств для страждущих. «Эти нищие дурни во всем виноваты сами, — брюзжал он, проходя через гостиную, подобно привидению. — Никакой твердости характера. Слабаки. Жалкие создания. Уж извините, но это так». Занятые своим делом дамы не обращали на него внимания.

Злопыхатели распускали слухи, что посещения леди Спентой больниц сами по себе были чем-то нездоровым, а ее потребность держать за руку умирающих и играть роль праведницы, великодушной гранд-дамы переходит все границы. Не могу с этим согласиться. Единственная критика, которую я допускаю в отношении энергичных усилий леди Спенты, направленных на благотворительность, это то, что благотворительность начинается в собственном доме.

В 1947 году, в возрасте пятнадцати лет, Сайрус Кама провозгласил собственную декларацию независимости. К тому времени он уже провел пять лет в известной своей жесткой дисциплиной Темпларз-скул, находившейся в южной гористой части страны, близ станции Кодайканал, куда был отправлен за попытку задушить своего брата Ормуса. В начале своего пребывания там он проявлял все признаки психической неустойчивости, был агрессивен по отношению к своим одноклассникам и персоналу школы. Однако временами он производил совершенно иное впечатление и мягкостью характера не отличался от обаятельного и располагающего к себе брата Ардавирафа. Это его второе «я» открывало перед ним возможность добиваться гораздо большего, чем удалось бы любому другому ребенку в подобной ситуации.

Сэр Дарий и леди Спента избрали для него «круглогодичное» пребывание в школе, позволявшее ему оставаться там и во время каникул. Это был вариант, к которому прибегали только в тех случаях, когда родители мальчиков были за границей или уже умерли. В самом начале школа дважды обращалась к супругам Кама с просьбой пересмотреть это решение, потому что мальчик выглядел удрученным и пребывание в домашней обстановке, несомненно, оказало бы на него благотворное влияние, но леди Спента была непреклонна. «Мальчику нужна твердая рука, — отвечала она, — и вы хвалились, что обеспечите это. Следует ли понимать, что репутация вашей школы незаслуженна?» Сэр Дарий также придерживался традиционного английского взгляда «с глаз долой». Можно, пожалуй, отнести столь радикальное решение на счет распространенного в Индии отвращения к психическим проблемам и душевнобольным, но объяснить не значит оправдать.

Так или иначе, в ответ на вызов со стороны леди Спенты администрация школы отнеслась к Сайрусу с максимальной строгостью. Телесные наказания были частыми, продолжительными и суровыми. Результаты не заставили себя ждать. Агрессивность по отношению к окружающим осталась в прошлом, а успеваемость резко пошла вверх. Сайрус — трудновоспитуемый подросток испарился, его место занял Сайрус обаятельный и легко завоевывающий симпатии людей. Вдобавок у него проявился страстный интерес к гимнастике, и вскоре он уже блистал в школьном спортзале, демонстрируя одинаковые успехи как на брусьях и кольцах, так и на «коне». Преподаватели с удовлетворением и гордостью сообщали о его успеваемости, и нет сомнения, что леди Спента все более убеждалась в правильности своего решения.

В августе 1947 года Темпларз-скул была распущена на каникулы. Сайрус Кама оставался там вместе с шестью другими мальчиками, главным образом сыновьями дипломатов, чьи отцы отправились занимать новые посты в разных странах мира. Зверское убийство этих детей, задушенных во сне в своих постелях, случись оно в другое время, привлекло бы внимание всей страны. Но среди агонии резни, сопровождавшей раздел Индии, и экстаза празднеств по случаю объявления независимости страны, в сочетании с тем фактом, что эти убийства случились не в Дели, Калькутте или Бомбее, а в отдаленном Кодайканале, общенациональные газеты обошли их вниманием, несмотря на высокое положение семей, к которым принадлежали жертвы. Исчезновение Сайруса Камы поначалу не навлекло на него подозрений. Его попытка задушить маленького Ормуса осталась делом семейным, которое супруги Кама не стали обнародовать; и теперь, узнав о случившемся, они не спешили сделать заявление полиции.

Считалось, что Сайрусу либо удалось спастись от руки злодея и он где-то скрывается, возможно раненый и наверняка до смерти напуганный, и в таком случае объявится через некоторое время (чего не произошло), либо он захвачен преступником в качестве заложника, и тогда надо ожидать требования выкупа (его не последовало). Цель, которую преследовал убийца, осталась загадкой, но то были смутные времена, и уголовно-следственный отдел Кодайканала, с его ограниченными возможностями, не смог установить мотив преступления.

«Подушечник» — прозвище, под которым впоследствии стал известен серийный маньяк-убийца Сайрус Кама, — отличался блестящим интеллектом и физической силой (именно такими сэр Дарий мечтал видеть молодых парсов) и вскоре совершил еще несколько убийств в Мисоре, Бангалоре и Мадрасе. Из-за того, что места, где они произошли, были значительно удалены друг от друга, а также из-за отсутствия централизации и всеобщего накала страстей этот момент никто не усмотрел между ними связи, хотя один и тот же способ убийства — удушение подушкой — был явной зацепкой, — и никому не пришло в голову связать их с Сайрусом. (К тому времени полиция Кодайканала склонялась к версии захвата его в качестве заложника с последующим убийством и ожидала, что тело вот-вот будет найдено.) В конце концов такая безвестность стала для Сайруса нестерпима, и он разослал начальникам соответствующих полицейских управлений типичное послание хвастливого пятнадцатилетнего юнца, в котором признавался во всех совершенных убийствах и заявлял, что таким болванам, как они, в жизни его не поймать.

Когда все это было доведено до сведения леди Спенты, та разразилась слезами негодования. «Наш мир потерял все ориентиры, — сообщила она мужу. — Все зыбко и ненадежно. Человечность — что это такое? Как противостоять этой жестокости, этим предательствам, этому страху?» Лучшее, что есть в нас, тонет в наших пороках. Затем, как было свойственно членами этой семьи, она на какое-то время погрузилась в тягостное молчание и в конце концов едва слышным голосом объявила, что у нее больше нет сына Хусро, иначе Сайруса Камы, и что его имя не должно отныне произноситься в ее присутствии, с чем сэр Дарий Ксеркс Кама мрачно выразил согласие. Их отказ от сына был зафиксирован юридически. Сэр Дарий изменил свое завещание, лишив наследства сына-убийцу. Вайрус, его брат-близнец, воспринял это молча.

Метод Сайруса Камы заключался в том, что он, воспользовавшись своим обаянием, заманивал человека к смерти. Он выглядел и держался так, словно был на несколько лет старше, и, появляясь в тех местах, где собиралась респектабельная публика — в кинотеатрах, кофейнях, ресторанах, — знакомился со своими жертвами — как правило, глуповатыми молодыми людьми из состоятельных семей, видевшими в нем чрезвычайно оригинального и привлекательного молодого человека, обладающего незаурядным интеллектом. Когда они спрашивали, что заставило его, блестящего юношу-парса, странствовать в одиночестве по Югу Индии (в то время очень немногие индийцы путешествовали по своей стране удовольствия ради, даже в Кашмир), он отвечал с хорошо поставленным произношением юноши из престижной школы, рассыпаясь в похвалах в адрес своих либеральных родителей, С. Б. и Хиби Джибибхой из Касроу-Бааг, Бомбей, которые, понимая, что молодой человек должен самостоятельно одолеть период взросления, пошли навстречу его желанию увидеть красоты только что получившей независимость Индии, совершив своего рода ятру[79], перед тем как отправиться в Оксфордский университет в Англии изучать право. Он услаждал своих жертв рассказами о великом субконтиненте, живописуя сверкающие огнями города, горные хребты, похожие на зубы дьявола, населенные тиграми дельты рек, затерянные в кукурузных полях покинутые храмы с такими красочными подробностями, что невозможно было усомниться в подлинности его вымышленных историй. К концу первого же вечера отважный путешественник умел так обольстить свою жертву, что его приглашали в дом, где он оставался жить в качестве гостя.

Затем, вечер за вечером, он гипнотизировал их своим страстным красноречием, вещая о «моральном коротком замыкании» века, о всеобщей «потере величия души», во всей полноте открывшихся ему во время скитаний по стране, о мечте сформировать «народное движение за спасение этой несчастной, утопающей в крови земли силой духовной энергии». Так сильна была его харизма и так умело он выбирал себе простофиль, что его жертвы очень скоро начинали видеть в нем нового великого вождя, гуру, а то и пророка, и добровольно вносили значительные суммы на организацию его движения и пропаганду его идей; после чего он бесшумно навещал дураков в их спальнях и позволял подушкам, которые как-то сами собой оказывались у него в руках, сделать свое дело — совершенно необходимое дело, так как глупцы недостойны жизни. Тот, кто позволяет себя убить, заслуживает того, чтобы быть убитым. (Восторженные характеристики Сайруса Камы были также обнаружены в дневниках мальчиков, убитых им в Темпларз-скул, чьими карманными деньгами он воспользовался, чтобы совершить свой первый побег.)

Тем не менее Сайрус был подвержен резкой смене настроения и время от времени погружался в безвоздушный подземный мир ненависти к себе. В один из таких периодов, в начале 1948 года, он вернулся в Кодайканал, явился в городской полицейский участок и сдался до смерти перепуганному дежурному со словами: «Пожалуй, мне стоит передохнуть, дружище». Едва достигнув своего шестнадцатилетия, он взял на себя всю вину за девятнадцать удушений, был признан судом «полностью невменяемым, лишенным понятия о нравственности, абсолютно аморальным и особо опасным» и этапирован на север, чтобы провести остаток своих дней в заключении, изолированным от общества, в камере без подушки, в отделении для особо опасных преступников тюрьмы Тихар в Дели. В считаные недели он успел произвести благоприятное впечатление на своих тюремщиков, наперебой певших дифирамбы его мудрости, учености, превосходным манерам и огромному личному обаянию.

Таков был живой скелет, спрятанный в семейном шкафу Кама, и это также роднило Ормуса с Виной. В его семье был свой серийный убийца.

Когда я думаю о трех братьях Кама, я вижу в них людей, на какое-то время подвергнутых тюремному заключению силой жизненных обстоятельств, заточенных в собственном теле. Крикетный мяч заключил Вайруса в его молчание, подушка на четырнадцать лет заглушила музыку Ормуса; отлучение от семьи и наказание заставило Сайруса спрятать свое истинное лицо под личиной, которую он позаимствовал у своего добродушного брата-близнеца. Каждый из них нашел что-то в этой внутренней ссылке. Сайрус обнаружил в себе источник насилия, Вайрус открыл природу покоя, а Ормус, поначалу гоняясь в своих снах за тенью Гайомарта, а затем последовав совету Вины — научиться слушать внутренний голос, — нашел свое искусство.

Все трое были людьми, привлекавшими последователей. У Сайруса были его жертвы, у Ормуса — поклонники. Вайрус же неотразимо действовал на детей.

Вскоре после эпохальной встречи Ормуса Камы с Виной Апсарой в магазине грамзаписей его брат Ардавираф, по своему обыкновению, прохаживался в прохладное время суток, между жарой и темнотой, вдоль моря, по направлению к Вратам Индии. Тогда за ним хвостом ходили уличные мальчишки: они не просили у него денег и не предлагали почистить ботинки, лишь широко улыбались ему в надежде (как правило, небезосновательной), что он улыбнется в ответ. Чарующая улыбка Вайруса Камы была заразительна и с огромной скоростью распространялась среди уличных попрошаек, многократно повышая их доходы. Туристы-иностранцы не могли устоять перед ее обаянием и невинностью. Даже закаленные, видавшие виды бомбейцы, давно привыкшие отвечать отказом на детские мольбы, таяли от ее тепла и раздавали пригоршнями серебряные чаванни не верящим своим глазам пострелятам.

Правда, были моменты, когда Ардавираф Кама не улыбался. Это случалось, когда его охватывали приступы клаустрофобии и такой невероятной злобы, что он внезапно садился на парапет, чтобы перевести дух. В голову невесть откуда приходили страшные мысли. «Восемь лет. Представляешь, сколько горечи может скопиться за восемь лет, проведенных в тюрьме, и какой должна быть месть, способная смыть эту боль?» Он не знал ответа на эти вопросы. Не хотел знать. Но он знал, что его брат-близнец все еще жив и безумен и мечтает только о дне своего неминуемого побега. Вайрус закрыл глаза и испустил глубокий вздох. Конец связи с Подушечником — теперь уже молодым человеком двадцати четырех лет. Он увидел вокруг себя стайки детей, улыбавшихся ему его же улыбкой. Он улыбнулся в ответ, вызвав их восторг.

«Это кто такой?» Как забыть бессмертного Гарпо и его маленьких последователей из «Дня на скачках»? Хотя обычным нарядом Вайруса Камы была цветастая спортивная рубашка и кремовые слаксы, во время своих прогулок в окружении маленьких оборванцев он напоминал мне моего любимого (и добровольно немого) гения, в его видавшей виды клоунской шляпе и лохмотьях. Шапка кудрявых волос Вайруса усиливала его сходство с мистером Адольфом Марксом… И быть может, одному из его приятелей, этих маленьких разбойников, случилось видеть кадры из старого фильма, потому что однажды он подошел к Вайрусу и с широкой ухмылкой на бесстыжей рожице без слов протянул ему деревянную флейту. Вайрус вначале ошеломленно на нее уставился, затем приложил к губам и дунул.

Рути-тут-тут! Любому из братьев Кама, не исключая и покойного Гайомарта, музыка давалась без малейшего усилия, и та ненасытность и легкость, с которыми Ардавираф играл теперь на флейте — играл по наитию, с неминуемыми паузами, но в целом мастерски, — ясно говорили, как мучительно далась ему долгая отлученность от музыки. Гуляющие замерли, услышав проникновенные и призрачные звуки вечерней раги. Дети уселись на корточках у его ног, птицы прекратили петь. Звуки флейты походили на плач души, ожидающей суда у моста Чинват. Через некоторое время, когда сгустились сумерки и зажглись уличные фонари, Ардавираф остановился; выражение лица у него было бездумное, блаженное. «Пожалуйста, мистер Вайрус, — попросил мальчик, вручивший ему флейту, — что-нибудь веселое». Вайрус снова приложил флейту к губам и с удивительным жаром исполнил «Святых». И теперь он был не только Гарпо, но и Бродячим Дудочником, уводящим детей в никуда, а потом и Микки-Маусом, подмастерьем чародея, в окружении вышедших из повиновения диснеевских метел, потому что самозабвенно пляшущие сорванцы вертелись и кружились в свете фар автомобилей и мотороллеров, впав в неистовство, пока их не рассеяли свистки полицейских, а Вайрусу, застигнутому с флейтой на месте преступления, пришлось, пристыженно повесив голову, выслушать нотацию полицейского в белых перчатках о том, какими опасными последствиями чревато несоблюдение правил уличного движения.

На следующее утро, в воскресенье, Ардавираф Кама нарушил наложенный его отцом девятнадцатилетний запрет на музыку и вернул ее в квартиру на Аполло-бандер. Когда сэр Дарий закрылся у себя в библиотеке, а леди Спента отправилась «распивать благотворительные чаи» с Долли Каламанджа, Вайрус обследовал материнский будуар; найдя то, что искал, в маленькой шкатулке для драгоценностей, стоявшей на ее туалетном столике, он постучал к своему брату Ормусу и протянул ему, не верящему своим глазам, серебряный медальон с маленьким ключиком внутри. Ормус Кама безропотно последовал за преисполненным решимости Вайрусом в гостиную, где его бессловесный брат снял чехол с запретного плода — детского рояля, своим волшебным ключом отворил волшебные клавиши, сел и исполнил один из самых популярных к тому времени риффов. Ормус в изумлении по качал головой:

— Ты-то откуда знаешь Бо Диддли? — спросил он и, не получив ответа, запел.

Явление сэра Дария, зажимающего уши руками и слегка дающего левый крен; за ним с графинчиком виски на подносе следует дворецкий Гив.

— Ты вопишь, как козел, которого режут! — накинулся он на Ормуса, неосознанно повторяя множество других отцов, в разных уголках мира занятых в этот момент тем же самым, а именно — яростно поносящих дьявольскую музыку. Но тут сэр Дарий поймал взгляд Ардавирафа и в замешательстве остановился. На лице Вайруса появилась улыбка.

— Это все из-за тебя, — сдаваясь, произнес сэр Дарий. — Из-за твоего увечья. Но, конечно, если ты хочешь, я не стану мешать — как я могу отказать тебе?

Улыбка Вайруса стала еще шире. В эту торжественную минуту, ознаменовавшую конец его патриархальной власти в собственной семье, и несмотря на обуревавшие его чувства, сэр Дарий поймал себя на том, что его мимические мышцы дернулись, — словно улыбка, подобно пауку, пыталась забраться на лицо помимо его воли. Он повернулся и обратился в бегство.

— Скажите Спенте, — бросил он через плечо, — что я отправился в клуб.

Вайрус заиграл новую мелодию. «Oh, yes, I'm the Great Pretender, — пел Ормус Кама, — pretending that I'm over you»[80].

После того как его немой брат развязал ему язык, Ормус Кама нашел наконец применение своему необыкновенному дару, ибо он был гениальным музыкантом: стоило ему взять в руки любой инструмент, и виртуозность исполнения приходила сама собой, стоило попробовать новый стиль пения, и он уже давался ему без труда. Музыка фонтанировала из него. Освобожденный, он каждый день сидел за роялем рядом с улыбающимся Ардавирафом, разучивая с ним новые мелодии. Навещая же Вину на вилле «Фракия», он перебирал струны ее старой потрепанной «трехчетвертушки» (Пилу Дудхвала прислал ее немногочисленные пожитки на следующий день после того, как Ормус побил его туза джокером), перебирал струны, брал аккорды, и наш дом тоже наполнился новой музыкой. Сначала Ормус исполнял только песни, наполовину подслушанные им у Гийомарта в видениях; непонятно откуда взявшаяся последовательность гласных складывалась в строки, или он заполнял их нелепыми словами, полностью лишавшими эту музыку сновидений ее таинственной силы:

— The ganja, my friend, is growing in the tin; the ganja is growing in the tin[81].

И затем, диминуэндо:

— The dancer is glowing with her sin. The gardener is mowing with a grin. The ganja is growing in the tin[82].

— Побойся бога, Ормус, — хихикая, взмолилась Вина.

— Но так это звучит, — сконфуженно оправдывался он. — Трудно разобрать слова.

После нескольких таких перлов он согласился придерживаться хит-парада тех дней. Однако тысяча и одну ночь спустя, когда радиоволны донесли до нас подлинную «Blowin' in the Wind»[83], Ормус кричал мне: «Ну что, видишь? Теперь ты видишь?»

Такие случаи время от времени повторялись, отрицать это невозможно, и каждый раз, когда одна из мелодий Гайомарта Камы прорывалась из мира снов в реальный мир, те из нас, кто слышал ее впервые, в искаженном виде, на бомбейской вилле на Кафф-парейд, вынуждены были признать, что Ормус и впрямь обладал волшебным даром.

Находил ли Ормус возможность играть Вине другие свои сочинения, те, на поиск которых она его отправила, — я имею в виду его собственные песни, музыку, принадлежавшую только ему, — мне неизвестно. Но в эти годы ожидания, когда он писал словно одержимый, родились те первые, беззащитные песни о любви.

I didn't know how to be in love, until she came home from Rome. And I believed in god above until she came home from Rome[84]. (На самом деле он не верил ни в какого бога, но правда принесена была в жертву рифме.) But now you fit me like a glove. You be my hawk, I'll be your dove. And we don't need no god above, now that you're home from Rome[85]. И еще больше обожания, радостного преклонения было в его песне — в этом его гимне — «Beneath Her Feet»[86]: What she touches, I will worship it. The clothes she wears, her classroom seat. Her evening meal, her driving wheel. The ground beneath her feet[87].

Такова повесть об Ормусе Каме, первооткрывателе музыки.

Материнские чувства леди Спенты Кама к Ормусу оставались, скажем так, приглушенными. Но Ардавираф был ее любимцем, поэтому, целиком разделяя мнение своего мужа о пении Ормуса, которое он называл не иначе как бормотанием и иканием, она не посмела вмешаться. Возвращение музыки в квартиру на Аполло-бандер лишь укрепило ее решимость женить младшего сына как можно скорее. С тех пор как Ормус окончил школу с позорными для семьи оценками, он слонялся без дела, не обнаруживая никаких интересов, если не считать девочек. Родители школьниц Кафидрал-скул жаловались леди Спенте, что ее сын взял привычку стоять у стены, через дорогу от школьных ворот, задумчиво ковыряя в зубах и вращая бедрами, и что вращения эти отвлекают девочек от занятий. Призванный леди Спентой к ответу, Ормус даже не пытался отрицать предъявленные ему обвинения. Чрезвычайная чувственность была дана ему от природы, он никогда не считал себя ответственным за нее и, следовательно, не мог нести ответственность за производимый ею эффект. Когда у него в голове музыка, пожал он плечами, его тело приходит в движение, он сам не знает почему. А что могут подумать об этом девочки — не его забота.

— У этого парня ни капли ответственности, — жаловалась леди Спента сэру Дарию. — Никакого честолюбия, все время дерзит, только музыка на уме. Он совсем собьется с пути, если мы не вмешаемся.

Персис Каламанджа была идеальным решением проблемы. Красивая девушка со святым характером и, неизвестно почему, без ума от Ормуса. К тому же ее родители были при деньгах. Уход сэра Дария от дел серьезно подорвал финансовое благополучие семьи, и, по крайней мере таково было мнение леди Спенты, долг Ормуса по отношению к матери и отцу заключался в том, чтобы восстановить семейное благосостояние. Патангбаз — Пат — Каламанджа и его жена Долли были из Кении, но сделали себе состояние в послевоенном Лондоне на производстве дешевых радиоприемников и будильников «Доллитон», а затем для разнообразия вложили средств в «Калатур» — туристическое агентство, занимавшееся воздушными перевозками между странами со стремительно разраставшейся индийской диаспорой. Их бизнес процветал в Британии пятидесятых, и Пату Каламандже пришлось обосноваться в Уэмбли, где он проводил большую часть года. Долли же «вернулась на родину навсегда», купила у старого мистера Эванса из «Бомбейской компании» одно из красивейших старых бунгало на Малабар-хилл и потратила целое состояние, чтобы его испортить. Развившийся у нее аппетит к респектабельности заставлял ее зариться на баронетство сэра Дария с такой же алчностью, с какой леди Спента зарилась на кошелек Пата Каламанджи.

— Ах, он хочет петь? — фыркала, обращаясь к мужу, леди Спента. — Ничего, радиоприемники «Доллитон» ему споют. Хочет танцевать до упаду? Туристический бизнес его успокоит. И потом — связи с Англией, — коварно добавила она, не сомневаясь, что этот довод произведет должное впечатление на сэра Дария с его англофилией.

Глаза у сэра Дария загорелись. Он тотчас одобрил план своей супруги.

— На родовитые семьи рассчитывать не приходится — их отпугнули ошибки сам знаешь кого, — продолжала рассуждать леди Спента (такова была самая смелая аллюзия на девятнадцать убийств, совершенных Сайрусом Камой, какую она себе позволяла), — так что эти Каламанджа просто с неба свалились, как искусно подрезанный воздушный змей.

Помехой стала Вина. После их встречи Ормус серьезно сообщил матери, что, так как он неожиданно влюбился, о помолвке с очаровательной Персис, к сожалению, не может быть и речи. Когда он назвал объект своего столь внезапно вспыхнувшего чувства, у его матери, полагавшей, что виновницей нового блеска в его глазах, новой легкости походки, новой радости, с которой он встречал каждый новый день, была Персис, — и это вполне укладывалось в ее планы, — от ярости глаза вылезли из орбит.

— Ты, дьявол! Эта двенадцатилетняя замухрышка, из ниоткуда, без гроша за душой?! — взвизгнула леди Спента. — Заруби себе на носу: этот номер у тебя не пройдет!

Леди Спента и Долли Каламанджа решили вести себя так, словно ничего не случилось.

— Он перебесится, — заверила Долли подругу. — Мужчины есть мужчины — что до, что после женитьбы, но это не мешает им быть хорошими мужьями.

Это высказывание шокировало леди Спенту, но она придержала язык.

Несколько дней спустя родители вывезли Персис Каламанджа и Ормуса Каму на семейный пикник в молочную колонию «Эксвайзи». Их отпустили побродить вдвоем среди зеленых лугов и пасущихся коров, и, отойдя подальше, красавица Персис, за которую множество молодых людей с радостью отдали бы жизнь, заговорила о своей малолетней сопернице: «Слушай, ты можешь мне сказать всё, не бойся, я не расстроюсь. Неважно, чего хотят наши матери. Любовь — слишком важная вещь, чтобы лгать». Ормус, чувствовавший себя неловко в первый и последний раз в жизни, признался, что понятия не имеет, как это случилось, но в тот день в магазине грамзаписей он встретил свою единственную любовь. Персис мужественно выслушала его, распростилась со всеми надеждами, серьезно кивнула и обещала помочь. С того момента и до дня шестнадцатилетия Вины Персис, вместе с ней и Ормусом, участвовала в их больших и мелких обманах. Для начала она заявила матери, что совсем не уверена, такой ли уж божий дар этот Ормус Кама. Она сама красивая и классная девушка и вовсе не собирается кидаться на шею первому же подвернувшемуся матери кандидату в мужья, а если им все-таки будет Ормус, ей нужно время, чтобы убедиться, взвесив все «за» и «против», действительно ли он заслуживает того, чтобы стать ее избранником. «Ох уж эти современные девушки», — вздохнула Долли Каламанджа и, возможно, проявила бы настойчивость, если бы Персис не обратилась за поддержкой к своему отцу в Англию. Патангбаз Каламанджа сказал Долли, что не потерпит, чтоб его любимую дочь сплавили кому попало, если только она сама этого не пожелает, так что Долли, хоть и брюзжа, вынуждена была согласиться на длительный «испытательный срок». Примерно раз в месяц она жаловалась, что дочь слишком тянет с решением, на что Персис неизменно отвечала, что «мужчине жена на веки дана», а «на этакий срок худое не впрок». Великая притворщица Персис. По ночам она засыпала в слезах. А Ормус и Вина были так захвачены друг другом, что совсем не замечали красивую девушку, расставшуюся ради них со своей мечтой. И все же именно Персис во многих смыслах была подлинной героиней истории их любви.

Она говорила матери, что условилась с Ормусом сходить в кафе или поесть чипсов и поплавать в клубе «Уиллингдон» или что он обещал сводить ее на один из утренних воскресных джем-сейшен, входивших тогда в моду в некоторых ресторанах Колабы, или «на хороший фильм». «Про любовь?» — жадно осведомлялась Долли, и Персис кивала, изо всех сил изображая радостное предвкушение. «Любовь прекрасна и удивительна», — отвечала она, или, в следующий раз: «Незабываемый роман». Долли кивала: «Отлично! Это то, что нужно!» После чего Персис отправлялась на своем «хиндустан-амбассадор» вниз по Малабар-хилл на свое неназначенное свидание. Она в самом деле встречалась с Ормусом в упомянутом клубе, ресторане, кафе или кинотеатре, так что, формально, не лгала матери, но несколько минут спустя появлялась Вина, и Персис молча удалялась. Те часы, когда она в одиночестве бродила по городу, пока не получала возможность вернуться домой, не разрушив алиби двух влюбленных, были как зияющие дыры в ее жизни — раны, через которые постепенно вытекала ее надежда и ее радость. «Я думаю о том времени, когда я покрывала Орми, как о романе, которого у нас никогда не было, — писала она мне. — Он был со мной, говорила я себе, был здесь, рядом, — но, конечно же, его не было, была одна только моя глупость. Не прекрасная и не удивительная. Не заслуживающая того, чтобы ее помнить. Но я — я не смогла забыть».

Меж тобой и другим, меж провидцем и психопатом, меж любовником и его любовью, меж небесами и адом — ложится Тень[88].

Время идет. В своих снах Ормус по-прежнему гоняется за Гайомартом в Лас-Вегасе Подземного мира, но все чаще, а может, даже и чаще всего оказывается лицом к лицу с самим собой на улицах неведомого, но знакомого города и слушает, что может сказать ему его собственный воображаемый образ. Он все еще молод.

Мир не цикличен, не вечен и не неизменен. Он бесконечно обновляется и никогда не возвращается назад, а мы можем помочь ему в этом обновлении.

Живи дальше, выживай, потому что земля порождает всё новые чудеса. Она может поглотить твое сердце, но чудеса будут продолжаться. Встречай их обнажив голову и очистившись сердцем. Все, что от тебя требуется, это внимание.

Твои песни — твои планеты. Живи на них, но не считай их своим домом. То, о чем ты пишешь, тебе суждено потерять. То, что ты поешь, улетает на крыльях песни.

Пой вопреки смерти. Подчини себе пустыню города.

Свобода отвергать — это единственная свобода. Свобода удерживать опасна.

Жизнь где-то в другом месте. Пересекай границы. Улетай.

Вине Апсаре нужен кто-то, за кем она могла бы следовать, и Ормус открывает для себя роль вожатого. Они вместе читают книги, ища ответы. В начале была вода и ил, читает Вина вслух. Из них родилось Время, змей о трех головах. Время создало сияющий воздух и зияющую бездну и в воздухе повесило серебряное яйцо. Яйцо раскололось, и так далее. Здесь Ормуса интересует все то, что говорит о двойственной природе человека. Титаническое и дионисийское начала в нем, его земная и божественная природа. Очищением, аскетизмом и ритуалом мы можем изгнать все титаническое, очистить себя от всего земного, физического. Плоть слаба, зла, грязна и растленна. Мы должны скинуть ее. Должны приготовиться к тому, чтобы стать богами.

— Нет! — кричит Ормус. Они в Висячих садах[89], среди подстриженного в форме слонов кустарника и пар, совершающих вечерний моцион. Его крик привлекает внимание, и он понижает голос: — Всё наоборот. Мы должны очиститься от божественного и приготовиться к тому, чтобы стать плотью. Мы должны очиститься от природного и приготовиться к тому, чтобы целиком и полностью стать тем, что создали сами, — рукотворным, искусственным, уловкой, конструкцией, трюком, шуткой, песней.

— Да, — бормочет она, — плотью, живой плотью.

Существует лишь то, что у нас перед глазами. Скрытый мир — это ложь.

Здесь есть противоречия. Хотя она верит ему, верит со всей силой своей жажды верить, своей потребности в нем, ей приоткрыта другая сторона — не только ее собственной природы, но и его тоже. Ведь она является — станет в будущем — частью дионисийской, божественной силы, и он тоже. Они будут сводить людей с ума желанием, музыкой, оставляя за собой длинный след разрушения и наслаждения. Удовольствие — это аспект разума или мечты?

— Зачем ты ищешь своего брата в этом воображаемом доме? — спрашивает она.

— Мой брат мертв! — кричит он, снова привлекая внимание. — Оставь его в покое! Моего брата Гайомарта, который даже никогда не жил.

— Дотронься до меня, — умоляет она. — Обними меня, возьми за руку.

Он отказывается. Он поклялся.

Он не может дотронуться до нее. Она не ребенок, совсем не ребенок — и вместе с тем ребенок. В своих снах и видениях наяву он видит, как растет ее тело, груди наливаются и распускаются, как цветы, на теле появляются волосы и кровь пачкает ее бедра. Он чувствует, как она двигается под его рукой, чувствует, как сам он напрягается и растет от ее резкого и нежного прикосновения. В уединенности своих мыслей он сластолюбив, необуздан, преступен, но в реальной жизни, с каждым днем становящейся все менее реальной, он впервые играет роль подлинного джентльмена.

Она, Вина, всегда будет хвастать этим. «Он ждал меня». Это позволяет ей гордиться — им, но и собой тоже. Она стоила такой любви! (Я тоже ждал ее, но этим она не хвастала.)

Синяк на его веке воспален. В нем борются его мать и отец, ангелы и мистицизм леди Спенты и хвастливый аполлонийский рационализм сэра Дария. Хотя можно сказать и так: леди Спента с ее благими делами борется с реальным миром, его болезнями, его жестокостью, в то время как сэр Дарий, погруженный в нереальный мир своей библиотеки, живет множеством вымыслов.

В нем борются и живые его братья — жестокий и безмятежный. Его мертвый близнец отступает.

Рассудок и воображение, свет и свет, не сосуществуют мирно.

Они — два мощных света. Поодиночке или вместе они могут ослепить.

Некоторые люди хорошо видят в темноте.

Вина, наблюдая за его ростом, за борьбой его мыслей, чувствуя муку его подавленных желаний, видит вокруг него свет. Возможно, это будущее. Он будет омыт светом. Будет ее совершенным любовником. Будет повелевать толпами.

В то же время он хрупок. Оставшись без ее любви даже на короткое время, он может пропасть. Концепция семьи, общины почти умерла в нем. У него есть только молчащий Вайрус и их совместное музицирование. Без этого он уподобился бы астронавту, удалившемуся от своего космического корабля. Он бездельник, слышащий лишь гласные в словах пошлых песенок, издающий бессмысленные звуки. Из него может ничего не выйти. Ему может не хватить чего-то, чтобы стать личностью.

(Предание гласит, что когда Кама, бог любви, попытался сразить могущественного Шиву стрелой любви, великий бог испепелил его ударом молнии. Жена Камы, богиня Рати, обратилась с мольбой к Шиве, прося вернуть ему жизнь, и тот смягчился. В этом вывернутом наизнанку мифе об Орфее именно женщина воззвала к божеству и вернула Любовь — саму Любовь! — обратно из царства мертвых… Так и Ормуса Каму, лишенного любви своих родителей, которых ему не удалось пронзить стрелой любви, увядавшего без тепла, возвратила в мир любви Вина.)

Он цепляется за нее не касаясь. Они встречаются, шепчутся о чем-то, кричат друг на друга и создают друг друга. Каждый из них Пигмалион, оба — Галатеи. Они единое целое в двух телах: мужчина и женщина, созданные друг другом. Ты — моя единственная семья, говорит он ей. Ты — моя единственная земля. Это тяжелое бремя, но она несет его с радостью, просит еще и обременяет его в свою очередь. Оба они были разрушены, оба воссоздают разрушенное. Позднее, войдя в мир разрушенных «я», в мир музыки, они уже будут знать, что подобное разрушение — обычное состояние жизни, так же как близость к осыпающемуся обрыву, как трескающаяся под ногами земля. И в этом инферно будут чувствовать себя как дома.

6. Потеря ориентиров

Осенью 1960 года, когда Вина Апсара была близка уже к своему магическому шестнадцатилетию, сэр Дарий Ксеркс Кама наконец-то предпринял путешествие в Англию, о котором мечтал многие годы. В эти годы — последние годы своей жизни — сэр Дарий уступил настойчивым просьбам жены и возобновил штудии в области индоевропейской мифологии. (Леди Спента надеялась, что пагубное пристрастие ее мужа к виски будет вытеснено его более ранним и более полезным увлечением.) Новое поколение европейских ученых, в том числе множество талантливых молодых англичан, лишило эту тему искусственно привнесенного нацистами смысла, выведя на новый уровень научного обсуждения то, что теперь казалось лишь первыми неуверенными опытами Мюллера, Дюмезиля и всех остальных. Сэр Дарий в своей библиотеке пытался заинтересовать леди Спенту этой новой трактовкой, существенно расширявшей и совершенствовавшей понимание «священной власти», «физической силы» и «плодородия», трех изначальных концепций индо-европейского видения мира. Однако стоило ему пуститься в объяснение сенсационного нового постулата, согласно которому каждый из членов концептуальной триады одновременно выполнял роль добавочной концепции внутри каждой категории, как тучное тело леди Спенты начинало превращаться в апатичное желе. Сэр Дарий не отступал, он продолжал настаивать, что «власть» теперь следует подразделять на «власть внутри власти», «силу внутри власти» и «плодородие внутри власти»; и «физическая сила», и «плодородие», в свою очередь, имеют тройственную природу. Но тут, сославшись на головную боль, желе поспешно удалялось.

Сэр Дарий действительно охладел к виски. Однако его отчаяние при виде того, что он называл общим упадком культуры, нисколько не уменьшилось. Предоставленный самому себе, сэр Дарий размышлял, каким образом его семья является отражением этого упадка. Как главе семьи, «власть внутри власти» принадлежала ему по праву — не только в ее магическом, устрашающем и удаленном аспекте, но и в буквальном, более привычном значении этого слова; однако хотя он действительно стал очень далек от своих детей, в нем давным-давно уже не было ни капли магического или устрашающего. Что до «силы внутри власти», интерпретируемой им как сохранение внутрисемейной солидарности и преемственности, главным образом молодыми членами семьи, ее «воинами», то об этом вообще всерьез говорить не приходилось. «Мы опустились до того, — вслух размышлял он, — что увязли в нижнем подразделе третьей концепции, „плодородия внутри плодородия“, что в применении к нам означает всего-навсего праздность, мечты и музыку».

Собственные научные изыскания сэра Дария увенчались успехом; статья, подписанная его именем, — «Изгои общества, или Существует ли четвертая функция?» — была принята к печати авторитетным изданием «Труды Общества евро-азиатских исследований», а сам он приглашен был прочесть эту статью в виде лекции на ежегодном открытом заседании общества в Берлингтон-Хаус. Темой лекции была предложенная им «четвертая концепция» — «отверженность», состояние прокаженного, парии, изгоя, необходимость существования которых он интуитивно давно уже чувствовал, а приведенные им в качестве аргументов примеры были самого разного свойства — от индийских неприкасаемых (хариджанов[90] Ганди, далитов[91] Амбедкара) до выбора Париса. Разве сам Парис в этом знаменательном мифе не был воплощением аутсайдера? Или же аутсайдером была Стрифе, богиня, создательница золотого яблока? В любом случае этот пример подходил.

Теперь, когда сэр Дарий бросил пить, его тайный страх мучил его еще сильнее как в часы бодрствования, так и в снах, где ему являлась обнаженная фигура Скандала в белом загородном особняке, и растущая уверенность, что он сам — пария, подобно объектам его научного исследования, или должен стать таковым и, весьма вероятно, станет, если его Ложь откроется, придавали его словам такую страсть, словно они были написаны огненными буквами. К этому времени он стал одиноким состарившимся человеком. Даже в масонских собраниях — последнем утешении сэра Дария — ему теперь было отказано; вместе с концом Империи рассеялись члены индийской ложи ордена, а новая ложа была столь же ничтожной и жалкой, сколь великолепна была ее предшественница, и сэр Дарий уже давно прекратил посещать ее собрания. (Последнее время он все чаще вспоминал своего бывшего приятеля, брата по ложе и партнера по игре в сквош, Хоми Катрака. Он даже выразил желание как-нибудь пригласить его к обеду, чтобы возобновить это старое знакомство, и леди Спенте пришлось осторожно напомнить ему, что Катрак умер три года назад: был застрелен вместе со своей любовницей в их гнездышке одним морским офицером — рогоносцем. Событие это не сходило со страниц газет несколько месяцев, и тем не менее сэр Дарий умудрился его не заметить.)

Приглашение в Англию означало конец этого призрачного существования, погруженности в первопричины событий, в которых сам он не участвовал. «А кроме того, мы увидимся с Месволдом, — сияя, говорил он леди Спенте. — Как славно мы проведем время! Охота на куропаток! „Атенеум“![92] Английский мед! Жаворонки!»

Леди Спента прикусила язык. Англофилия ее мужа с годами усиливалась. Он частенько превозносил «Соединенное Королевство» за достоинство, с которым оно ушло из своих колоний, и мужество, с которым эта израненная войной страна возродилась к жизни. (План Маршалла при этом не упоминался.) Индию же он, напротив, постоянно критиковал за «застой» и «отсталость». Он писал в газеты бесчисленные письма, высмеивая пятилетние планы. «Какая польза от сталелитейных заводов, если мы погружены в невежество относительно собственной природы? — грозно вопрошал он. — Величие Британии зиждется на Трех Концепциях…» Эти письма никто не публиковал, но он продолжал их писать. В конце концов леди Спента перестала отправлять их и просто сжигала втайне от мужа, чтобы не ранить его чувства.

Почему Уильям Месволд перестал писать? Сэр Дарий часто задавал себе этот вопрос, не подозревая, что леди Спента могла бы на него ответить, если б захотела. «Может быть, из-за моих исследований, — гадал сэр Дарий. — Может быть, он все еще задет тем, что нацисты сделали с этими идеями? Конечно, он государственный служащий и должен быть осторожен. Неважно! Я все объясню ему за ужином».

«Поезжай, если тебе нужно. Но я не поеду», — сказала мужу леди Спента. Не зная, как предупредить об унижении, ожидавшем его в любимой Англии, она решила, что не будет свидетельницей этого краха. Он улетел на «ВОАС Super Constellation», облаченный в рубашку из египетского хлопка с крахмальным воротничком и манжетами, которую надевал в зал суда, и костюм-тройку из тончайшей шерсти; на животе у него сверкала цепочка часов. Леди Спента прочла на его лице выражение трагической невинности, как у тех коз, что гонят на бойню. Она написала лорду Месволду, умоляя его «быть, по возможности, милосердным».

Месволд не был милосерден. Несмотря на настойчивые письма сэра Дария и мольбы леди Спенты, он не встретил своего старого друга в аэропорту Хитроу и не послал никого вместо себя, не пригласил его остановиться в своем доме и не предложил устроить в своем клубе. Леди Спента, предвидя это, попросила Долли Каламанджа, чтобы ее муж Патангбаз приехал в аэропорт, и не кто иной, как круглолицый Пат, приветствовал сэра Дария во временном зале прибытия (тогда строительство аэропорта еще не закончилось и условия для пассажиров были значительно хуже, чем в бомбейском аэропорту Санта-Круз). Сэр Дарий выглядел измученным и выбитым из колеи после изнурительного путешествия и не менее изнурительного допроса чиновников иммиграционной службы, на которых, к его замешательству, не произвели впечатления ни его объяснения, ни приглашение журнала, ни даже его рыцарский титул, сообщение о котором они встретили крайне скептически. Ссылки же на известного лорда Месволда вызывали лишь недоверчивый смех. После нескольких часов допроса сконфуженному и сломленному сэру Дарию был наконец разрешен въезд в Англию.

Пат Каламанджа жил в Уэмбли, в просторном пригородном особняке из красного кирпича, украшенном ложными белыми пилястрами и колоннами, с целью придать ему вид солидного здания в классическом стиле. Сам Каламанджа был открытым, добродушным человеком, искренне желающим угодить отцу своего будущего зятя, и предельно занятым к тому же, так что весь дом был в полном распоряжении сэра Дария, который видел хозяина лишь за столом. За завтраком Пат Каламанджа, бизнес-магнат до кончиков своих ухоженных ногтей, но не мастер поддерживать светскую беседу, лез из кожи вон, чтобы гость чувствовал себя как дома. «Наваб Патоди! Ему нет равных в крикете! А „Серебряный цветок“! Сорвиголовы! Отличная футбольная команда!» За ужином он говорил о политике. Что касается предстоящих выборов в Америке, мистер Каламанджа очень симпатизировал Ричарду М. Никсону, потому что этот джентльмен не миндальничал с русским лидером Хрущевым во время осмотра выставочного образца кухни на московской торговой ярмарке. «Кеннеди? Слишком смазлив; значит, ненадежен, как вы думаете?» Но мысли сэра Дария были далеко.

Дни проходили в бесплодных попытках связаться с его другом Месволдом; он звонил, он слал телеграммы с оплаченным ответом, которого так и не последовало. Он даже предпринял дальнюю поездку сначала на автобусе, потом на метро до дверей особняка Месволда на Кэмден-Хилл-сквер, где оставил длинное письмо, полное обиды и упреков. Наконец лорд Месволд связался с ним. В своем кратком послании он приглашал сэра Дария совершить с ним на следующее утро прогулку в «Миддл темпл», «поскольку он несомненно сохранил об этом месте множество приятных воспоминаний и, быть может, захочет их освежить».

Этого было достаточно. Сэр Дарий Ксеркс Кама всё понял. Он утратил присутствие духа, он был сломлен окончательно. Мистер Каламанджа, возвратившись вечером домой, нашел своего гостя в темной гостиной, полулежащим в кресле возле потухшего камина; рядом на полу валялась пустая бутылка из-под «Джонни Уокера». Он готов был предположить самое худшее, но тут сэр Дарий громко застонал во сне — это был стон души, схваченной раскаленными щипцами дьявола. Во сне сэр Дарий больше не отвергал объятия Скандала. Он почувствовал, как его тело вспыхнуло в огне позора и бесчестья, и издал громкий крик. Патангбаз Каламанджа кинулся к нему и стал трясти. Очнувшись, сэр Дарий, дрожащий, с налитыми кровью глазами, оттолкнул добросердечного хозяина и выбежал вон из комнаты. На следующее утро, помятый, с затравленным взглядом, он спросил Каламанджу, не может ли тот в своем туристическом агентстве переоформить его билет на ближайший обратный рейс. Он не дал никаких объяснений, а его хозяин знал его недостаточно хорошо, чтобы проявлять любопытство. Сэр Дарий улетел обратно в Бомбей, так и не встретившись с Уильямом Месволдом, не прочтя свою лекцию о Четвертой Функции, лишившись всех своих жизненных устремлений, кроме одного — спокойно умереть, чему также не суждено было исполниться. Вернувшись домой, он раскопал в стальном сейфе Годреджа свое главное достояние — бумаги, подтверждавшие его рыцарский титул, которые он полжизни хранил под замком, и вернул их в Британское консульство в Бомбее. Его история завершилась. Он заперся в библиотеке с бутылкой в ожидании конца.

Мы покидаем свой дом не только в поисках свободного пространства, но и для того, чтобы не видеть, как угасают наши родители. Мы не хотим быть свидетелями того, как их характеры и судьбы настигнут их и добьют, как захлопнется ловушка. Придет время, и наступит наш черед — мы тоже ощутим себя колоссами на глиняных ногах. Удары жизни когда-нибудь демифологизируют нас всех. Земля уже разверзлась. Она может ждать. Времени у нее полно.

Две мечты погубили мою семью: «небоскребы» моей матери Амир — гигантские восклицательные знаки из бетона и стали, навсегда уничтожившие более спокойный синтаксис прежнего Бомбея, и кинотеатр — плод фантазии моего отца. Вина Апсара на свою беду пустила у нас корни, возомнив моих родителей архитекторами счастливого домашнего очага, как раз тогда, когда наш маленький клан начал распадаться. «Рай, — как-то сказала она мне, — ты счастливый ублюдок, но и милый тоже, потому что тебе не жаль делиться своим счастьем».

Но счастье не бесконечно. Мои родители были сброшены со своих пьедесталов задолго до их ранней кончины. Перечисление их грехов не займет много места. Величайшей слабостью моего отца были азартные игры; потворствуя ей, он нес огромные убытки. К началу шестидесятых плоды этой страсти переросли горки спичек, обернувшись долгами, погасить которые было уже не так просто. Он проигрывал в карты, проигрывал на скачках, проигрывал в кости, и вдобавок попал в лапы «частного букмекера», называвшего себя Раджа Джуа — «ведь Случай правит всеми — от тех, кто лучше нас, до самых лучших» — и дававшего возможность заядлым бомбейским игрокам делать ставки на все что угодно: на исход судебного процесса об убийстве, вероятность индийского вторжения в Гоа, число облаков, которые проплывут за день в западной части небосвода, выручку, которую принесет новый фильм в первую, решающую, неделю показа, и размер бюста танцовщицы. Даже старинная игра барсаат-касатта, ставки в которой делались на время начала дождей и количество осадков, удостаивалась внимания короля букмекеров, и он готов был делать ставки на невыгодных для себя условиях. Бомбей всегда был городом, где крутились большие деньги. Однако мой наивный отец, В. В. Мерчант, не столько крутил ими, сколько они крутили им.

Что сказать о моей матери? Ее цинизм, некогда бывший лишь позой, доспехами идеалистки, защищающими ее от окружавшей порчи, в свою очередь подточил ее юношеские идеалы. Я обвиняю ее в том, что, намереваясь уничтожить красоту ради выгоды, она переименовала эти категории во «вчера» и «завтра». Она была в первых рядах строительного лобби, сделавшего всё, чтобы погубить проект «второго города», Нью-Бомбея, на другой стороне гавани в пользу суливших немедленную выгоду планов застройки на Нариман-пойнт и — да! — на Кафф-парейд тоже. Именно предлагаемое изменение облика Кафф-парейд приводило в ужас Виви Мерчанта. Всю жизнь в душе моего отца шла внутренняя борьба между его любовью к истории и красотам Старого Бомбея и его профессиональной вовлеченностью в создание будущего облика этого города. Перспектива уничтожения самого красивого участка приморского бульвара стала причиной его постоянной, но, к несчастью, молчаливой оппозиции по отношению к собственной жене. Молчаливой, потому что Амир по-прежнему не терпела никакой критики. Даже намек на то, что она вела себя не должным образом, вызывал бурю слез и ссору, которая не заканчивалась до тех пор, пока Виви униженно не признавался, что он поступил несправедливо и жестоко и что ее обида и обильные слезы были результатом его черствости. В. В. Мерчант, не имея возможности обсуждать с нею свои мрачные предположения, был вынужден вместо этого следовать зову своей природы — то есть копать.

Он мог копать в людских душах с той же легкостью, что и в песке. Пока я рос, он раскопал один из моих секретов. «Это твое фотографирование, — заметил он, вопреки обыкновению коротко и ясно, — наверняка привлекает хорошеньких девочек?» Я был слишком скрытным, чтобы сказать: «Да, отец, но не в этом дело. Твой „пэллард-болекс“, твои „роллейфлекс“ и „лейка“, твоя коллекция работ Дайала и Хейзлера — вот источники моего вдохновения. Фотография — тоже своего рода раскопки». Ничего этого я не произнес, хотя он был бы горд это услышать. Вместо этого я насмешливо сказал: «В самую точку, папуля!» Он слегка поморщился, улыбнулся неопределенной улыбкой и отвернулся.

Но когда он копал в моей матери, то не отворачивался. Он продолжал копать до тех пор, пока не выкопал то, что должно было погубить ее, тем самым уничтожив самого себя.

И этот белейший из белых слонов, кинотеатр «Орфей», куда он вкладывал свои капиталы с безрассудством и рвением, против которых даже Амир была бессильна, — не был ли он его самоубийственным ответом жене и ее картелю вандалов-футуристов? В своем воображении он видел его как храм ар-деко шестидесятых — одновременно как дань золотому веку города и денежную Мекку для многочисленных фанатов этого одержимого киноманией города. Но и здесь его ждал проигрыш. Затраты на строительство выросли до небес, проценты по кредитам вышли из-под контроля, а жулики-субподрядчики поставляли, как выяснилось, не отвечавшие требованиям строительные материалы. Подкупленные конкурентами муниципальные инспекторы создавали искусственные препятствия, не давая хода проекту. Амир, занятая другим, предоставила «Орфей» Виви и, как оказалось, сделала ошибку. В конце концов Виви вынужден был предложить Радже Джуа в качестве покрытия долгов права на новый кинотеатр. Тогда он еще не знал, на кого работает Джуа.

В день моего тринадцатилетия отец подарил мне очень хороший немецкий фотоаппарат «фойгтлендер» со встроенным экспонометром и вспышкой, и первыми моими фотографиями были снимки поющей Вины Апсары. Она пела лучше, чем «Радио Цейлон». По вечерам мы обычно собирались вместе, и она отпускала на свободу свой прекрасный голос, который с каждой неделей становился всё глубже и богаче — то порочно всезнающий, то ангельски чистый. Голос, уже нашедший дорогу к бессмертию. Если вы послушаете, как Карли Саймон поет «Bridge Over Troubled Water»[93], то поймете, каков был вклад Гуиневир Гарфункель в их партнерство. Так было в лучшие времена «VTO». Есть группы, шлепающие хиты один за другим; группы, заставившие себя уважать; группы, собирающие стадионы; группы — воплощение сексуальности; группы трансцендентальные и эфемерные; группы мужские и женские; группы трюкачей и группе неумех; группы пляжные и автомобильные; летние и зимние; группы, под которые хорошо любить, и группы, заставляющие запоминать все слова своих песен. Большинство групп ужасны, и если инопланетяне из каких-нибудь других галактик ловят наши радио- и телеволны, этот грохот, должно бы сводит их с ума. За всю полувековую историю рок-музыки наберется небольшое число групп — их можно пересчитать по пальцам, — способных проникнуть в ваше сердце и стать частью вашего видения мира, вашего понимания правды и вашей правдивости, даже тогда, когда вы уже стары, глухи и пребываете в маразме. На смертном одре вы услышите, как они поют вам, пока вы скользите по ведущему к свету туннелю: Шш… Ша-ша… Ша-ла-ла-ла-ла… Шанг-а-лаг… Шанг-а-лаг… Ш-бум… Шуп… Шуп… Шш. И все кончено.

«VTO» была одной из таких групп. У Ормуса было видение, а у Вины — голос, но всё решил именно голос, голос и всегда всё решал. Ритм заставляет обратить внимание, мелодия — запомнить, и лишь против голоса вы беззащитны; богохульный кантор, нечестивый муэдзин, сирена — назовите как хотите, — он взывает напрямую к средоточию ритма — душе. Неважно, что это за музыка. Неважно, что за голос. Когда вы слышите его, настоящий, вам конец, можете мне поверить. Finito, если только вы не привязаны, как Одиссей, к мачте вашего корабля и ваши уши не залеплены глиной. Ваша песенка? Спета.

Теперь я думаю, что именно пение Вины еще удерживало нас вместе в те дни. Она была нашей опорой, а не наоборот. В то время как В. В. Мерчант все глубже увязал в долгах, одновременно втихомолку расследуя деятельность своей жены и собирая толстое досье на ее незаконные манипуляции городскими чиновниками, ответственными за принятие решений, — короче говоря, пока бомба с часовым механизмом под нами тикала, — Вина пела нам, заставляя вспомнить о любви.

О, беспощадная острота детского видения мира! В детстве все мы фотографы, которым не нужны фотоаппараты — мы выжигаем изображение в памяти. Я помню всех наших соседей по Кафф-парейд, их претензии, их браки — счастливые и несчастливые, их ссоры, их автомобили, их солнцезащитные очки, их сумочки, их невыразительные улыбки, их любезности, их собак. Я помню выходные — наши странные, импортированные развлечения. Мои родители играют в гольф в клубе «Уиллингдон», и отец старается проиграть матери, чтобы она оставалась в хорошем настроении. Я помню, как пару раз во время Навджота мы поглощали еду, подававшуюся на банановых листьях, несколько разноцветных Холи[94] и по крайней мере одно посещение молебна на громадной площади на Биг-Эйд, застрявшее в памяти, потому что оно было редкостью. Думаю, отец хотел, чтобы я понял, от чего избавлен и почему. Я помню мою подружку, милую Нилам Нат, ставшую взрослой, чтобы разбиться вместе с детьми на самолете «Эйр Индия» у берегов Ирландии. Помню Джимми Кинга, с нездоровым цветом лица и торчащей черной челкой; он умер внезапно, во время занятий. Все двери и окна в классах были закрыты, чтобы мы не увидели, как его отец приехал за телом сына. Я помню долговязого, тощего мальчишку, вместе с друзьями карабкавшегося по камням на Скэндал-Пойнт. Он смотрел сквозь меня, как будто бы меня там не было. Постеры «Голд флейк», «Королевскую цирюльню», едкую смесь запахов гнили и надежды. К черту Мумбаи. Я помню Бомбей.

Потом мне подарили фотоаппарат, механический взгляд вместо внутреннего взгляда, и после этого большая часть моих воспоминаний — то, что объектив сумел выловить в потоке времени. Вуайерист, а не мемуарист — я помню фотографии.

Вот одна из них. Шестнадцатилетие Вины. Мы в ресторане «Гэйлорд» на Вир-Нариман-роуд, едим котлеты по-киевски. На лицах матери и отца — непривычные выражения. Он выглядит рассерженным, она — отсутствующей. Вина же, наоборот, вся сияет. Кажется, она притягивает к себе весь свет на этом снимке. Мы лишь скопления теней, вращающиеся вокруг нее, как вокруг солнца. Ормус Кама сидит рядом с ней с видом голодного пса. Здесь есть и пол-меня. Я попросил официанта снять нас, но он плохо отформатировал кадр. Неважно. Я помню, какой у меня был вид. Так выглядит человек, теряющий самое для него важное.

На безымянном пальце правой руки Вины сверкает лунный камень, подарок Ормуса ко дню рождения. Прежде чем согласиться принять его, Вина неделю спала с этим кольцом под подушкой, и в ее снах было столько эротики, что она каждую ночь просыпалась после полуночи, дрожа от счастья и обливаясь потом.

Ормус просит разрешения пригласить Вину на «концерт». В. В. и Амир избегают смотреть в глаза друг другу, они на волоске от ссоры. «„Пять пенни“», — говорит Ормус. «Возьмите с собой Умида», — махнув рукой, отвечает Амир. Глаза Вины мечут молнии, пронзающие мою тринадцатилетнюю грудь.

После шумного успеха фильма Дэнни Кэя «Пять пенни», его герой, подлинный руководитель группы Рыжий Николс, приехал в Бомбей с новой, реорганизованной пятеркой. Джаз, подогреваемый утренними джем-сейшен по выходным, все еще был на пике популярности в городе, поэтому собралось много народу. У меня есть фотографии, подтверждающие это, но где проходил концерт, я не помню. Был это Азад-майдан, Кросс-майдан, Копрейдж или какое-то другое место? Во всяком случае, под открытым небом. Так как мать послала меня с ними, Ормус взял с собой Ардавирафа. Все четверо, мы пришли туда заранее и стояли в первых рядах. Я был разочарован, когда появились «Пенни», потому что Рыжий Николс оказался совсем маленького роста и волосы у него были короткие и седые — вовсе не локоны морковного цвета, как в фильме Дэнни Кэя. Затем он взял свой рожок и заиграл. Традиционный джаз. Признаюсь, мне понравилось, что случалось не часто. Но Вина всегда говорила, что у меня дурной вкус.

Этот концерт «Пяти пенни» знаменит тем, что произошло на нем в самом конце программы, состоявшей из обычного набора композиций, не заставивших участиться ничей пульс. Когда смолкли далеко не бурные аплодисменты, квинтет в малиновых смокингах приготовился сыграть на бис. «Святых» — что же еще, но не успел Рыжий Николс назвать композицию, как один из зрителей прыгнул на сцену, размахивая индийской деревянной флейтой и улыбаясь идиотической, но заразительной улыбкой.

— О боже, — простонал Ормус и прыгнул на сцену вслед за братом.

— Подождите меня! — крикнула сияющая Вина и последовала за братьями, навстречу своей неминуемой судьбе; так что на сцене оказалось три непрошеных гостя. Что до меня, то я трус. Я остался в толпе и фотографировал.

Клик! Перекошенное лицо Рыжего Николса. Его предупреждали, что в Индии толпа в мгновение ока может стать сборищем разъяренных громил. Неужто Дэнни Кэй вернул его к жизни лишь для того, чтобы он был растоптан бомбейской толпой? Клик! Улыбка Вайруса Камы творит свои обычные чудеса, и выражение ужаса на лице старого солиста группы сменяется благодушным интересом. Клик! Какого черта! Дайте сыграть немому парню! А вы двое? Вы чем занимаетесь? Клик! Вина Апсара делает шаг к микрофону: «Мы поем».

Oh when the sun (oh when the sun)

begins to shine (begins to shine)[95].

Игра Ардавирафа была несомненно хороша, хотя его флейта звучала не к месту: то был звук в другой валюте — анна, пытавшаяся выдать себя за пенни, но и это не имело значения, отчасти потому, что он был счастлив играя, отчасти же потому, что Николс догадался отключить микрофон и его было слышно лишь в первых рядах; но главным образом потому, что как только Ормус и Вина открыли рот и запели, все остальное было позабыто. Когда они закончили, публика принялась вопить, а Николс отпустил им комплимент, сказав, что они были так хороши, что он охотно прощает им вторжение.

Концерт закончился, толпа начала расходиться, а я стоял, будто к месту прирос, продолжая фотографировать. Мир рушился. Ормус и Вина были заняты беседой с музыкантами, укладывавшими свои инструменты и покрикивавшими на местных рабочих сцены, чтобы они соображали, что делают. Мое сердце разрывалось. Пока Ормус с Виной болтали с джазменами, их руки и тела говорили друг с другом. Клик, клик! Я вижу вас обоих. Клик! Ку-ку! Вы знаете, что я вас снимаю? Вы позволяете мне наблюдать за собой, зная, что я коплю на вас компромат, здесь, в моем маленьком немецком ящичке, полном чудес? Клик! Вам уже все равно, так ведь? Вы хотите, чтобы все обо всем узнали? Клик! А как же я, Вина? Я тоже подрасту. Он ждал тебя. Почему бы тебе не подождать меня? Я хочу быть одним из них!

С самого начала мое место было где-то в уголке их жизни, в тени их достижений. Тем не менее я всегда буду считать, что заслуживаю большего. И было время, когда я почти получил это. Не только тело Вины, но и ее внимание. Почти.

Музыканты складывали свое оборудование в микроавтобус. Приглашение было сделано и принято, и оно не распространялось на меня; Ормус подошел, чтобы отправить меня домой: неистовый Ормус, полный секса и музыки.

«О'кей, Рай, — произнес он как взрослый. — Ты пойдешь с Ардавирафом, о'кей? Вайрус тебя проводит». «Кто ты такой? — хотелось мне крикнуть. — Я тебе что, маленький мальчик, которому нужен в провожатые местный юродивый?» Но он уже шел прочь, он обнимал Вину, приподнимая ее, целуя ее, целуя ее.

Небеса падали. Вайрус Кама осклабился своей улыбкой идиота.

В ту ночь они занимались любовью в номере люкс Николса в отеле «Тадж», в двух шагах от дома Ормуса Камы. Великий Корнетист заказал себе другой номер и прислал любовникам роскошный ужин и все послания им, которые начали поступать на адрес группы, потому что никто не знал, как еще связаться с двумя певцами, в том числе — приглашения выступить из самых разных мест города, начиная с того же отеля. Но, как потом всегда с гордостью вспоминала Вина, еда и напитки, равно как и письма, остались нетронутыми до утра. Им было чем заняться.

Обстоятельства дефлорации Вины Апсары Ормусом Камой общеизвестны. Вина сама давно позаботилась об этом, так что сейчас нет нужды останавливаться на таких подробностях, как доставленное ей неудобство (значительное), компенсирующая его опытность Ормуса, заядлого соблазнителя девственниц (несколько лет спустя Вина с гордостью перечислит предшествующие его победы, назвав все имена и развязав этим пандемию скандалов в бомбейском обществе), первые проблемы, с которыми они столкнулись (он был для нее слишком нежен, слишком почтителен, что ее раздражало и делало излишне агрессивной, физически чересчур грубой на его вкус), первые их находки (он ласкает маленькую ложбинку в основании ее позвоночника, кончиком языка проникает в ее ноздри, посасывает веки ее закрытых глаз, одновременно упираясь головкой пениса в пупок и проводя пальцем вдоль промежности, тогда как она, обвив ногами его шею, касается его мошонки своими ягодицами; ее щедрый рот, и в особенности обнаруженная ею необычная в мужчине чувствительность его сосков: как видите, я не забыл ничего, ни одной мелочи из их каталога страсти). Достаточно сказать, что дело было сделано; в ту ночь любовники не вернулись домой, в свои постели, так что на этот раз ночь была радостной, а утро оказалось хмурым и печальным.

Откровенность, с которой Вина Апсара публично говорила о вещах сугубо личных — катастрофе своего детства, своих романах, сексуальных предпочтениях, абортах, — была так же важна, как ее дар, — может быть, еще важнее — для сотворения того гигантского, почти подавляюще символического образа, каким она стала. Двум поколениям женщин она служила своего рода мегафоном, через который миру транслировались их общие секреты. Одни чувствовали себя освобожденными, другие — выставленными на всеобщее обозрение; и те и другие ловили каждое ее слово. (Мнения о ней мужчин тоже не совпадали, хотя все были зачарованы ею; одни страстно желали ее, другие делали вид, что им отвратительна эта шлюха; многие любили ее за ее музыку, другие ненавидели по той же причине — ведь то, что вызывает великую любовь, неминуемо вызывает и ненависть; многие опасались ее языка, другие превозносили ее, заявляя, что их она тоже освободила.) Но так как она часто меняла свои мнения, отказываясь от яростно защищаемых ею истин в пользу прямо противоположных, защищая их так же пылко и не терпя никаких возражений, многие женщины к моменту землетрясения в Мексике стали видеть в ней предательницу тех позиций, которые в свое время послужили основой их освобождения.

Если бы она не умерла, она, возможно, превратилась бы в старую, капризную, всеми игнорируемую особу, шагающую не в ногу из-за своего ослиного упрямства и тупости, тогда как некогда она одна дерзко, победоносно шагала в ногу, а другие подстраивались под нее. Однако судьба пощадила ее, и ей не было уготовано эксцентричное бессилие. Вместо этого ее смерть обнаружила всю силу созданного ею символа. Власть, как и любовь, мы окончательно познаем тогда, когда она утеряна безвозвратно.

Стоит мне все это вспомнить, и «Святые» начинают маршировать у меня в голове. Я представляю себе, как Ормус и Вина просыпаются на запачканных кровью простынях в объятиях друг друга. Я вижу, как они открывают полученные на их имя послания, понемножку позволяя себе мечтать о будущей карьере и о будущем своей любви. Я вижу, как они одеваются, прощаются с американскими музыкантами и ловят желто-черное такси до Кафф-парейд, готовясь расхлебывать кашу, которую заварили. Пока перед моими глазами проходят эти сцены, я слышу корнет Рыжего Николса, а может быть, это труба Луи Армстронга. О, когда музыканты заиграют! О, когда музыканты заиграют.

На горизонте появляется первое облачко. Ормус произносит важные слова: «Выходи за меня». Он снимает лунный камень с пальца ее правой руки и пытается надеть его на ее левую руку. «Выходи прямо сейчас».

Вина напрягается, не дает ему снять кольцо. Нет, она не выйдет за него. Она отказывает ему сразу и бесповоротно, ни минуты не раздумывая. Но она не отдает кольцо, она принимает его, она не может на него насмотреться. (Любопытный водитель такси, сикх, навострил уши.) «Почему?!» — жалобный, почти жалкий вопль Ормуса. Вина щедро вознаграждает любопытство водителя. «Ты единственный мужчина, которого я буду любить, — обещает она Ормусу. — Но неужели ты всерьез думаешь, что я ни с кем, кроме тебя, не собираюсь трахаться?»

(Вступает труба — это точно Сачмо. Инструмент Армстронга — это золотой рог опыта, рупор житейской мудрости. Она смеется — уах, уах — над худшим, что подбрасывает нам жизнь. Она уже слышала все это раньше.)

Где-то должно быть лучшее место. Все мы так думали. Для сэра Дария Ксеркса Камы это «где-то» была Англия, но Англия отвергла его, и он потерпел кораблекрушение, оказался один на необитаемом острове. Для леди Спенты лучшим местом была обитель чистого света, где находился Ахурамазда со своими ангелами и праведниками, но это было очень далеко, и Бомбей все больше казался ей лабиринтом без выхода. Для Ормуса Камы «лучшее» означало заграницу, но выбрать такую судьбу значило оборвать все семейные связи. Для Вины Апсары лучшим местом всегда было то, где ее нет. Всегда не там, где надо, всегда с сознанием утраты, она могла (да так и делала) безо всяких объяснений сесть в самолет и исчезнуть — и обнаружить, что новое место ничем не лучше прежнего.

Для Амир Мерчант, моей матери-космополитки, лучшим местом был город, который она собиралась построить. Для В. В. Мерчанта, истинного провинциала, была нестерпима мысль, что лучшее место существовало, оно принадлежало нам, мы жили в нем, а теперь его разрушают, чему в большой мере способствует и его любимая жена.

Это был год разделений, 1960-й. В том году штат Бомбей поделился пополам, и если новоявленный Гуджарат был предоставлен сам себе, то мы, бомбейцы, узнали, что наш город стал столицей штата Махараштра. Многим было трудно с этим свыкнуться. Все вместе мы стали жить в отделенном Бомбее, который еще больше выдвинулся в море, подальше от остальной страны; в то же время каждый из нас стал сам себе Бомбеем. Нельзя без конца делиться и дробиться — Индия-Пакистан, Махараштра-Гуджарат — без того, чтобы последствия этого не сказались на уровне семьи, влюбленной пары, глубоких тайников души. Все начинает делиться, меняться, отделяться границами, расщепляться снова и снова, и в результате разваливается. Центробежные силы становятся сильнее центростремительных. Земного притяжения больше нет. Люди оказываются в космическом пространстве.

Когда после концерта «Пяти пенни» я пешком вернулся на Кафф-парейд, не без труда отделавшись от Вайруса, то обнаружил, что наш дом стал зоной военных действий, а точнее — бездной безысходного отчаяния. Мои родители топтались по ковру гостиной, как борцы, или как если бы исфаханский ковер, покрывавший прочный пол из красного дерева, превратился в папиросную бумагу над бурлящей бездной. Глядя друг другу в глаза, налитые кровью, они видели нечто худшее, чем потеря будущего, чем потеря прошлого. Это была потеря взаимной любви.

Пока я отсутствовал, явился Пилу Дудхвала: не раздувшийся от самодовольства Пилу, возлежащий на облаке сатрапов, с которым мы уже встречались, но более спокойный Пилу, в сопровождении одного помощника мужского пола, которого он представил как Сисодию. Это был человек в деловом костюме, лет сорока, удивительно маленький, в очках с толстыми стеклами и намечающейся лысиной. Он чудовищно заикался и держал в руках битком набитый кожаный «дипломат», откуда извлек папку с планом застройки Кафф-парейд, среди спонсоров которой, перечисленных на обложке, значилась миссис Амир Мерчант, представляющая частную компанию ООО «Мерчант и Мерчант». Листая ее, В. В. Мерчант обнаружил, что Амир объединилась с людьми Пилу, чтобы протолкнуть этот проект. Помощник Пилу разложил на журнальном столике экземпляр официальной карты Кафф-парейд, на которой территории многих вилл были закрашены зеленым цветом, означавшим «на снос»; зелено-белые полосы на нескольких других означали: «ведется торг». И лишь совсем немногие из них были закрашены красным. Среди них вилла «Фракия», наш дом.

— Ваша достопочтенная су-су-супруга уже дала свое согласие на пра-пра-продажу, — пояснил мистер Сисодия. — Все соответствующие да-да-документы здесь. Так как недвижимость оформлена на ваше пст-пст-достопочтенное имя, необха-ха-необходима ваша от-от-подпись. Вот тут, — добавил он, протягивая авторучку «Шиффер».

Виви Мерчант посмотрел на жену. Ее ответный взгляд был тверд как камень.

— Потрясающий проект, — сказала она. — Представляется исключительный случай.

Пилу подался вперед в своем кресле.

— Много наличных, — пояснил он конфиденциальным тоном. — Хватит на всех.

Мой кроткий отец говорил кротко, но в мыслях его не было кротости.

— Я знал, что что-то готовится, — ответил он, — но это превзошло все мои предположения. Насколько я понимаю, городские власти у вас в кармане. Правила землепользования отброшены, нормы высоты зданий безнаказанно попираются.

— Всё в порядке, — любезно заверил Пилу. — Никаких проблем.

Мистер Сисодия развернул и другую карту, с планом предполагаемой застройки. Предлагался также проект обширной мелиорации.

Но Виви смотрел на другое.

— Променад, — сказал он.

— Придется пожертвовать, — ответил Пилу, скривив рот в гримасе сожаления.

— И мангровая роща? — поинтересовался Виви.

В голосе Пилу появились нотки раздражения:

— Сэр, мы же не собираемся строить тут дома на деревьях!

Виви открыл было рот, чтобы ответить.

— Прежде чем отказаться, — произнес Пилу, подняв руку останавливающим жестом, — прошу принять к сведению следующее.

Мистер Сисодия встал, подошел к двери и впустил второго помощника, которому явно было велено дожидаться своего выхода снаружи. Когда он появился в гостиной, В. В. Мерчант изумленно выдохнул и как будто сделался меньше.

Вторым помощником оказался Раджа Джуа, король букмекеров. У него в руках тоже был «дипломат», из которого он достал папку с полным списком долгов моего отца и всеми документами, относящимися к кинотеатру «Орфей», каковые передал первому помощнику.

— Из вы-вы-высокого уважения лично к вашей су-су-супруге, — произнес г-н Сисодия, — и во избежание со-со-осложнений, Пилу-джи готов забыть об этих пу-пус-пустяках. Потенциал зас-зас-застройки оценивается в больше кар-кар-кроров. Только шиш-шиш-подпишите соглашение, и все долги будут забыты.

— Права на «Орфей», — сказала Амир. — Как ты мог?

— А наш дом, — ответил В. В., — как могла ты?

Лицо Пилу омрачилось.

— Если бы я был царем из времен великих героев, — сказал он, — я бы предложил сыграть еще раз. Выиграете — и вы ничего не должны. Проиграете — и я получаю вашу супругу. — Он улыбнулся. Его зубы блеснули в свете лампы. — Но я человек простой. С меня хватит вашей чести и вашего дома. Кроме того, миссис Мерчант согласилась назначить мистера Сисодию управляющим вашим кинотеатром. Мы должны восстановить фискальную дисциплину в наших отношениях. Кино — это вторая страсть Сисодии, но первая — деньги.

В. В. Мерчант поднялся.

— Я не дам своего согласия, — сказал он, как обычно, кротко. — А теперь убирайтесь.

Амир тоже поднялась, но совсем по-другому.

— Что значит «убирайтесь»?! — закричала она. — Мы что, должны потерять всё — всё, что я построила?! Должны разориться из-за твоей слабости? Потерять кинотеатр, контроль над компанией, потерять возможность самого выгодного вложения за последние двадцать лет и жить в бедности, пока нам не придется все равно продать этот дом, чтобы не умереть с голоду? Ты этого хочешь?

— Извини, — сказал В. В. Мерчант, — но я не подпишу.

Где-то должно быть лучшее место. Самая гибельная идея! Пилу Дудхвала был единственным из нас, кто принимал эту жизнь такой, как она есть, — как данность. Он не растрачивал свою энергию на безумные утопические мечты. И совершенно естественно, что вышел победителем. Наши судьбы оказались в его власти, лежали у его ног. Иначе и быть не могло.

Пилу не только перерезал своих коз. Ему удалось убить не одного жирного тельца в разных сферах жизни. Моя судьба повела меня иной дорогой, но я никогда не забуду урока, преподанного им моему отцу, — урока, который преподала мне постигшая моих родителей катастрофа, пока в другом месте Бомбея Вина и Ормус без устали занимались любовью.

Есть только то, что есть.

Весь вечер и всю ночь мои родители вели войну. Я лежал без сна в своей комнате, уставясь в пространство немигающим взглядом, словно ящерица, и слушал этот поединок разбитых сердец. На рассвете отец лег, но Амир продолжала кружить по гостиной, как ложка, которой мешают в кастрюле, намешивая самое ядовитое на свете варево — гнев, вскипающий в теле, когда в нем агонизирует любовь. А потом появились Вина с Ормусом, и одержимая гневом Амир накинулась на свою подопечную.

Я не могу, не нарушив приличий, привести здесь оскорбления, вылитые матерью на обоих любовников, но в первую очередь на Вину. Она кричала на нее три часа и двадцать одну минуту без передышки, выплескивая все, что предназначалось Виви. Закончив, она, пошатываясь, вышла из дома, опустошенная, и рухнула в свой любимый старый «паккард». Он рванулся с места, словно лошадь, которая понесла. Минуту спустя появился мой отец с вытянувшимся лицом, нетвердой походкой направился к «бьюику» и умчался в противоположном направлении, с таким риском ведя машину, что я всерьез опасался за его жизнь. Но никто из них не ушел от своей судьбы, попав в случайную аварию. Ведь прежде чем покинуть дом, они уже испытали почти полное крушение.

Оскорбления необъяснимы. То, что постороннему наблюдателю покажется самым жестоким и уничтожающим оскорблением — шлюха! потаскуха! уличная девка! — может совсем не задеть его адресата, в то время как явно менее оскорбительные слова — Слава богу, что ты не мой ребенок! — могут пронзить крепчайшую броню и попасть прямо в сердце. Я не привожу исчерпывающего перечня всего сказанного матерью еще и потому, что мне трудно судить, подействовала на Вину та фраза или эта, тот удар или этот упрек. Что именно — сами слова или едкость этого злобного выпада — оставило и Амир, и Вину физически истощенными, подобно борцам, обессиленным и замершим в изнеможении?

Вина Апсара, молодая девушка, слишком много повидавшая, чья вера в людей была серьезно подорвана, за годы жизни на вилле «Фракия» постепенно позволила себе поверить, что у нее под ногами появилась твердая почва — наша любовь. Наша и Ормуса. Поэтому она, со своей стороны, влюбилась не только в нас, но и в то, что нас волновало, в наш город и нашу страну, к которым — как она почти уже поверила — она могла бы принадлежать. И то, что совершила в тот день моя мать, выдернуло исфаханский ковер из-под ее веры в саму любовь, обнажив под ногами пропасть.

Вина стояла, лишь наполовину сознавая происходящее, выставив перед собой ладони, глядя вопросительно и не ожидая ответа, как выживший во время резни смотрит в глаза смерти. Ормус взял ее лицо в свои ладони. Она очень медленно высвободилась и подалась назад. В тот момент его огромная любовь, должно быть, показалась ей огромной ловушкой. Попасть в нее — означало быть полностью уничтоженной в какой-то момент в будущем, когда он повернется к ней с презрительной усмешкой и ненавистью в голосе. Больше я не рискую, было написано на ее лице. С этим покончено навсегда.

Три дня спустя вилла «Фракия», прекрасный дом моего детства, сгорела дотла. И кто бы ни был в этом замешан, он постарался избежать человеческих жертв. За домом несомненно наблюдали, пока не убедились, что он опустел, после чего его подожгли со знанием дела. Один за другим, мы вернулись и собрались на променаде, стоя с поникшими головами, а вокруг падал черный снег.

Не вернулась только Вина Апсара.

Надеюсь, вы простите мне ком в горле в момент прощания с виллой «Фракия». Это была одна из небольших вилл-бунгало на старом эдвардианском Кафф-парейд. Но и семья наша была невелика, так что она нас вполне устраивала. Ее фасад представлял собой фахверк, обрамлявший створчатые окна. Остальные три стены были из кирпича, местами отделаны камнем. Над окнами — фронтоны из красной черепицы. Такой же фронтон над входной дверью формировал маленький портик. Наверху, по центру, была самая заметная деталь — несколько помпезная или, скажем так, самоуверенная четырехугольная башенка в стиле неоклассицизма, с пилястрами; завершалось все это куполом из зеленой керамической плитки и довольно-таки хвастливым мини-шпилем. В этом затейливом верхнем помещении была спальня, которую занимали мои родители на протяжении многих лет своего счастливого брака. «Все равно что спать на колокольне». — говаривала мать, а отец неизменно отвечал, пожимая ей руку: «А красавица, которая живет в этой башне, — это ты, моя милая».

Все улетучилось с дымом. Лишенные имущества, воспоминаний и счастья, мы ощущали прикосновение к своим щекам падающего пепла как прощальную ласку нашего дома. Очевидцы пожара говорили, что сам огонь полюбил умирающий дом и так крепко обнял его, что на несколько мгновений вилла «Фракия» казалась воссозданной охватившим ее пламенем. Затем дым — черный, бесчувственный дым — взял свое, разрушив эту иллюзию, и всё скрыла тьма.

Разрушение дома вашего детства — будь то вилла или город — это как смерть кого-то из родителей: это сиротство. На месте давно позабытой кремации, как надгробие, стоит небоскреб. Город надгробий стоит на кладбище, где похоронено прошлое.

Там, где когда-то стоял «Дил Хуш»[96] — роскошный трехэтажный особняк Долли Каламанджа на Ридж-роуд, Малабар-хилл, — шедевр ушедшего в прошлое архитектурного стиля, полный света, со множеством крытых галерей и веранд, с отделанными мрамором залами и второпях приобретенной коллекцией картин Соузы, Зогойби и Хусейна, а главное — со своими тропическими садами, что могли по праву гордиться старейшими в городе тамариндами, джек-фрутами[97] и платанами и прекраснейшими образцами бугенвиллеи, — вы не найдете теперь ни деревьев, ни вьюнов, ни пространства, ни великолепия. Похожий на ракету, присевшую на корточки на своем пусковом столе, небоскреб «Эверест Вилас» заполонил всю эту территорию своим серым, линялым цементом и явно не собирается в ближайшее время ее освобождать. «Эверест Вилас» — двадцать девять этажей в высоту, но, по счастью, мне не нужно рассказывать их историй. Всякий раз, когда я смотрю на Ридж-роуд, я вижу там призрак прошлого. «Дил Хуш» жив, так же как в тот день, когда сгорела вилла «Фракия» и Долли любезно предложила нам временное убежище под пологой крышей своего дома.

Тут к нам присоединился Ормус, обессиленный и обезумевший. Была поздняя ночь, но никто не ложился. Вина так и не появилась. Ормус обыскал всё вдоль и поперек, обежал все их излюбленные места, пока от пережитого волнения у него не началась рвота. Вконец отчаявшись, утратив способность соображать, он приплелся в «Дил Хуш», и при виде его обморочного, лихорадочного, неприкаянного горя Амир — которую, надо сказать, к тому времени начало снедать раскаяние — воздержалась от упреков. Уверенный, что Вина погибла в огне, превратилась в дым и была развеяна, раздавленный горем Ормус твердил, что хочет последовать за ней. Жизнь потеряла для него всякий смысл; смерть, по крайней мере, имела одно преимущество: он и его любимая могли разделить ее. Он грозил самосожжением. Ормуса успокоил мой отец, который принял его состояние близко к сердцу. «Не спеши с выводами, — сказал В. В. Мерчант, хотя нам это показалось тогда всего лишь словами утешения. — Пока что нет никаких доказательств ее гибели».

Что до Персис Каламанджа, то она вела себя как-то уклончиво, что я отнес тогда на счет явной двусмысленности ее положения; всем было ясно, что ее надежды на брак с Ормусом вдруг обрели неожиданное, хотя и трагическое, подспорье. При всем своем ангельском характере могла ли Персис не заглядывать в будущее: разве не забрезжила для нее радость на том самом пепелище, где Вина обрела свой трагический конец? Но, будучи добросердечной девушкой, она должна была тут же подавить в себе эти низменные мечты (казавшиеся еще более грешными от радостных ожиданий, поселившихся в ее душе). Опустив глаза, она присоединила свой голос к версии моего отца. Вина, возможно, вовсе не погибла, напротив, имела какое-то отношение к пожару. Она положила свою руку на руку Ормуса; он отдернул свою, глядя на нее с ненавистью. Губы у нее задрожали, и она отступила, оставив Ормуса один на один с его страхами.

Кто совершил поджог?

Утро принесло новости и двух следователей уголовной полиции — непереносимо рисовавшегося инспектора Сохраба и полную его противоположность, констебля Рустама, старавшегося держаться в тени. Эти господа сообщили, что в результате опроса соседей и неравнодушных к чужой беде прохожих, вызвавших полицию, точно установлено время возгорания — час дня. К сожалению, по словам инспектора Сохраба, «свидетели не заметили никаких злоумышленников, покидавших место происшествия». К тому времени был произведен осмотр обгорелых руин виллы «Фракия», и, к счастью, ни единого трупа обнаружено не было. (Услышав, что Вина не погибла в огне, Ормус так радовался, что моя мать сочла необходимым напомнить ему о произошедшей, тем не менее, трагедии.)

Отыскались трое живших в доме слуг — повар, посыльный и носильщик. Напутанные пожаром и тем, что их могут обвинить в поджоге, они скрывались в расположенном неподалеку поселке рыбаков-коли. Полиция, однако, не считала, что пожар произошел по вине кого-то из них. Их алиби не вызвали сомнений, невзирая на тот странный факт, что все трое отправились по своим поручениям в указанное время, оставив дом без присмотра. Вместе с тем существовали «очевидные улики, указывающие на поджог», добавил с проницательным видом инспектор Сохраб, «хотя подробности пока не подлежали разглашению». Постепенно до нас дошло, что нас подозревают в поджоге собственного дома. Елейным тоном Сохраб высказал предположение, что компания «Мерчант и Мерчант» испытывала определенные финансовые трудности, а за самим шри[98] Мерчантом, по имеющимся сведениям, водились карточные долги. Страховка пришлась бы очень кстати, не так ли? Эти «грязные инсинуации» вызвали негодование моего отца. «Спросите у тех, кому это выгодно, — с необычной для него резкостью порекомендовал он полицейским. — Навестите шри Дудхвалу и его приспешников, и вы окажетесь гораздо ближе к негодяям, могущим пролить свет на причины случившегося».

Копы ушли, а сомнения остались. Ужасная правда заключается в том, что моя разгоряченная мать почти подозревала отца в этом преступлении, и даже мой мягкосердечный отец начал, со своей стороны, терзаться подозрениями относительно Амир. Три дня после ссоры родители жили врозь: она на вилле «Фракия», он у друзей в Колабе. Пожар снова свел их вместе, пусть только из-за меня. Чтобы соблюсти приличия, они делили одну из просторных гостевых спален Долли, но их отношения были ледяными.

Я занимал соседнюю с ними комнату и ночью опять услышал, как они шепотом выясняют отношения. Амир была в такой ярости, что обвиняла мужа в попытке умертвить ее — всех нас — во сне. Он кротко заметил ей, что пожар начался средь бела дня, когда никто не спит. Она презрительно фыркнула в ответ на такую ничтожную отговорку. В. В., в свою очередь, захотел узнать, уж не пошла ли она на поджог, чтобы заставить его подписать нужный документ. „Неужели ты могла бы так далеко зайти во имя этих варварских „каффаскребов“?» На что Амир возопила на весь спящий дом: «Боже, вы только послушайте, какими грязными галис[99] он меня осыпает!»

Увы, партия Пилу действительно одержала в этой битве победу над непреклонностью моего отца. Теперь, когда от виллы «Фракия» ничего не осталось, В. В. подавленно уступил и продал Пилу за гораздо меньшую цену, чем предлагалось вначале, участок земли, на котором, как памятник идеализму, стоял обгорелый остов виллы. Колоссальный проект застройки Дудхвалы еще на шаг приблизился к успеху. Чудовищные здания, плод его воображения, заполонят город, как марсианские космические корабли в «Войне миров». Когда люди пускаются в погоню за мешками с золотом, какой-то пустячный поджог — не препятствие.

Но Пилу Дудхвала был влиятельным человеком. Влияние, согласно астрологам, это неземной флюид, исходящий от звезд и определяющий поступки подобных нам простых смертных. Скажем так, Пилу откупорил свои неземные флюиды — ибо он обладал влиянием разного рода — и позволил им свободно пролиться на все эшелоны бомбейской полиции — от самых высших до скромных следователей, которым было поручено это дело. Не прошло и нескольких дней, как эти офицеры объявили, что они «окончательно исключили» его из списка подозреваемых. В ответ на выраженное отцом удивление инспектор Сохраб раздраженно бросил: «Вы должны быть благодарны. Вы лично и ваша достопочтенная супруга также были исключены из указанного списка». Следствие было «направлено по другому, более перспективному, пути». Речь шла об исчезнувшей гражданке США, мисс Ниссе Шетти, известной также как Вина Апсара. Опрос свидетелей в аэропорту Санта-Круз показал, что мисс Апсара покинула Бомбей через несколько часов после пожара на самолете компании «TWA», следовавшем в Лондон и Нью-Йорк. Ее немотивированному бегству склонны были придавать важное значение. Дальнейшее расследование, с помощью Скотленд-Ярда через агентуру Интерпола, показало, что билет на самолет мисс Апсары был приобретен за фунты стерлингов в Великобритании и что оформлен он был через находящуюся в Лондоне и принадлежащую мистеру П. Каламандже туристическую компанию «Калатурс». Билет оплатил сам мистер Каламанджа.

Миссис Долли Каламанджа была маленькой женщиной, носившей драгоценности с крупными камнями, гранд-дамой из нуворишей, любившей «показать товар лицом». Ее волосы голубовато-стального цвета были уложены как у английской королевы, с теми же ионическими завитками на висках. Ее бюст — один сплошной валик без какого-либо намека на неровности, идущий через всю грудь «лежачий полицейский», достаточно заметный, чтобы притормозить скорость любого, кто неразумно осмелится приблизиться к ней слишком поспешно, — также напоминал Елизавету Вторую. Она обладала сильной волей и была более консервативна, чем большинство имевших широкие взгляды членов бомбейской парсской общины. Ее громкий голос не допускал неповиновения. Большая часть ее представлений о собственной жизни была вполне шаблонной, что не мешало ей подчас испытывать сильные переживания. Так как ее муж, Патангбаз Каламанджа, был ее «скала», а дочь Персис — «радость и гордость», известие о том, что Пат замешан в побеге «за границу» лица, подозреваемого в поджоге, подкосило ее. Она пошатнулась. Ей показалось, что вселенная потеряла свои очертания и смысл. Земля содрогнулась. «Скала» дала трещину. Персис подвела мать к креслу, и та рухнула в него, обмахиваясь платком.

Большая парадная гостиная «Дил Хуш», с буфетами тикового дерева и зеркалами причудливой формы, тесно уставленная диванами в стиле бидермайер и бесценными лампами в стиле ар-деко, с коврами из настоящих тигровых шкур и плохой живописью (впрочем, справедливости ради надо признать, что была и парочка стоящих картин), так же хорошо подходила для этой сцены, как салон огромного океанского лайнера, к примеру «Титаника». Оглушенная Долли чувствовала себя на борту получившего пробоину корабля. Ей казалось, что комната покачнулась и начала медленно погружаться в мрачную преисподнюю.

— Как эта девица добралась до моего Пата? — тихо простонала она. — Я немедленно закажу разговор с Великобританией! Уж я задам ему жару.

Эта была почти что сцена из детектива с Пуаро. Все мы — кто стоя, кто сидя — расположились вокруг Долли, наблюдая ее мелодраматическую истерику. Персис наливала ей стакан воды, а бравые полицейские стояли на тигровой шкуре, довольные произведенным эффектом. Однако ни самоуверенный Сохраб, ни молчаливый Рустам не предполагали, что произойдет дальше. Вовсе не обещанный звонок Патангбазу в Уэмбли. Необходимость беспокоить оператора международной связи отпала. Персис Каламанджа, сев в ногах у матери и массируя их, глядя прямо в глаза Ормусу, призналась во всем.

И не только призналась, но обеспечила Вине Апсаре стопроцентное алиби.

Когда невозможное становится необходимостью, оно бывает подчас достижимо. Спустя несколько часов после того, как сказанное Амир Мерчант уничтожило веру Вины в любовь, она позвонила Персис и попросила встретиться с ней в магазине грамзаписей (где же еще!). Ее голос звучал так необычно, так потерянно, что Персис, отложив все дела, согласилась.

В магазине они отправились в кабинку, якобы для того, чтобы послушать запись самого популярного мюзикла того года «Саут Пасифик» Роджерса и Хаммерстайна с Гордоном Макре и Ширли Джоунз. И пока мисс Джоунз пела о том, как она выбросит из головы некоего мужчину, Вина, такая удрученная и потерянная, какой Персис никогда ее не видела, отдалась на милость своей соперницы. «Я должна уехать, — сказала она, — и не проси меня объяснять почему — я не стану этого делать, и не думай, что я изменю свое решение — я не изменю. А ты должна помочь мне, потому что, кроме тебя, некому, и потому что ты можешь, и потому что ты со своей чертовой добротой не пошлешь меня подальше, и, между прочим, потому что ты этого хочешь. Ты просто мечтаешь об этом».

Все-таки она пустилась в объяснения. «Они возятся со мной, — сказала она, — они думают, что могут вложить в меня свои чувства, а потом просто выдернуть их, словно какие-нибудь марсиане. Я должна уехать». Персис спросила: «Кто — они?» — «Заткнись, — отрезала Вина. — Я сказала, что не хочу об этом говорить».

И снова в том же духе, все время, пока звучали «Бали Хай» и «Хэппи Ток» и все остальное. «У тебя есть деньги?» — спросила Персис, и она ответила: «Я достану деньги, но ты сделай мне билет сейчас, слышишь, сейчас, я не подведу, я как-нибудь раздобуду деньги».

— Она меня умоляла, она хваталась за соломинку, — бесстрашно рассказывала Персис в гостиной «Дил Хуш», — бог знает, что ее до этого довело, но кто-то должен был протянуть ей руку, поэтому я помогла ей, вот и всё. И кроме того, она была права, — добавила она, не сводя глаз с ошеломленного лица Ормуса, по-своему моля его о помощи так же бесстыдно и отчаянно, как ее умоляла Вина. Прося у него одно слово, едва заметное движение бровей или даже — почему бы нет — волшебную ласку его улыбки. Прося, чтобы ей сказали: да, теперь у тебя есть шанс. — Она была совершенно права. Я этого хотела. Поэтому я это сделала.

Персис позвонила отцу, а Пат Каламанджа никогда не умел отказывать своей малышке. «Это для подруги, — сказала она, — слишком сложно объяснять». — «Хорошо, не надо ничего объяснять, считай, что договорились, — сдался он. — Я отправлю билет сегодня через ПБС, так что ты сможешь его забрать в представительстве авиакомпании завтра, самое позднее — послезавтра».

— Поэтому вы понимаете, — сказала Персис, обращать к инспектору Сохрабу, — что он не виноват, он ничего не знал, это всё я.

ПБС значит «пассажирская билетная служба», объяснила она. Вы платите на одном конце, а билет оформляется на другом.

— Я и не ожидала, что она найдет деньги, я знала, что папа все равно оплатит счет, когда узнает, зачем мне билет, но она явилась сюда утром в день пожара с двумя набитыми чемоданами и наволочкой, полной драгоценностей, и я поняла, откуда они у нее; тетя Амир, не думайте, что я собиралась из них что-то взять, а потом все это началось, тамаша с уголовной полицией, и я испугалась, я не знала, что говорить, поэтому помалкивала, но теперь я всё сказала, простите, что не сразу это сделала. Она была у меня все время до отъезда. Я отвезла ее в аэропорт и сама посадила в самолет, она улетела и, надеюсь, никогда не вернется. Может быть, она и воровка, — сказала честная Персис, — но она ничего не поджигала.

Допрос Персис Каламанджи господами Сохрабом и Рустамом происходил за закрытыми дверями в одной из комнат ее дома, длился несколько часов, временами достигая высокого накала, но данные ею показания в ходе его не изменились ни на йоту. Допрос, однако, заполнил некоторые пробелы в этой истории. Выяснилось, что Пат Каламанджа оформил билет лишь до Лондона, а не до США. По просьбе Персис, ни о чем не подозревая, он встретил Вину в аэропорту и привез ее домой, в Уэмбли, потому что больше ей некуда было деться. На следующее утро она заняла у него небольшую сумму в английской валюте, оставила свои вещи и одна поехала в центр Лондона. В тот день она не вернулась, и обеспокоенный Пат уже собирался позвонить в полицию, но наутро она явилась, никак не объяснив свое отсутствие, вернула ему все деньги — за билет и те, что брала накануне, — сказала, что у нее «полный порядок», вызвала такси, отказалась от предложения Пата донести ее сумки, пробормотала формальное «спасибо» и исчезла. Ее местонахождение на тот момент осталось неизвестным.

Вскоре после этого Вина Апсара была официально объявлена «более не находящейся под подозрением в совершении поджога». Амир Мерчант тоже не собиралась обвинять ее в воровстве. Слушая рассказ Персис, она все больше предавалась мукам раскаяния. Она знала, что бегство Вины было ее виной, что она погубила радость в душе беглянки, и, несмотря на то что внешне она умела казаться непробиваемой, я видел за всеми ее дамбами и насыпями огромное, безбрежное горе. Оплакивая потерю девочки, которую она по-своему искренне любила, Амир меньше всего переживала из-за утраты своих побрякушек. Кража Виной драгоценностей с виллы «Фракия» в конечном счете обернулась спасением и возвратом хотя бы части семейного добра. И пусть она покинула страну с чемоданами, набитыми самыми лучшими и изящными из платьев Амир, с грудой бриллиантовых колец моей матери, сережек с изумрудами и жемчужных ожерелий, которые она, несомненно, постаралась сбыть в Лондоне, чтобы получить наличные, Амир не придала этому значения; взяла — и на здоровье, пожала она плечами, если бы несчастная девочка не подобрала их, все погибло бы в огне. Потом мать удалилась в свою комнату, чтобы долго и горько плакать о Вине, о себе и своем утраченном счастье.

Так Персис Каламанджа не только помогла Вине уехать из Бомбея, чего та хотела, но и спасла ее от несправедливого обвинения в преступлении, которого та не совершала. Полиция не смогла уличить Персис во лжи, и я тоже не выскажу тут ни малейшего сомнения в алиби, которое она обеспечила Вине.

В минуты переживаний Персис так умела скривить свои красивый рот, что казалось, будто его выкручивал дхоби[100]. Это производило невероятно эротическое впечатление. В то время целое поколение молодых людей мечтало, чтобы она скривила рот, глядя на них. Но тот, которому предназначалась сейчас эта гримаса, когда она появилась из комнаты, где ее допрашивали полицейские, чтобы подвергнуться допросу его глаз, ничуть не был ею тронут. Такова была ее награда за помощь Вине: в это мгновение Ормус окончательно стер Персис со своей личной карты мира, вычеркнул из своей судьбы. Он посмотрел на нее с неприкрытой ненавистью, затем с презрением; затем с безразличием; затем так, как будто он не мог вспомнить, кто она. Он ушел из «Дил Хуш», как покидают незнакомый дом, куда забрели по ошибке. А Персис стала с тех пор «бедной Персис», и «бедной Персис» она оставалась до конца своих стародевических дней.

Обвинение в поджоге виллы «Фракия» не было предъявлено никому. Герои-сыщики Сохраб и Рустам пришли к выводу, что «преступное вторжение» должно быть «снято с повестки дня», и закрыли дело. Во множестве бомбейских домов была старая и ненадежная электропроводка, и предположение, что причиной пожара стало короткое замыкание, выглядело, в конечном счете, весьма правдоподобно.

Особенно в свете того влияния, что продолжало изливаться с самых вершин, пока все возможные подозреваемые не были, по словам помощника Пилу — Сисодия, «опс-опс-абсолютно рееб-рееб-реабилитированы».

Потеря ориентиров — это потеря Востока. Спросите любого навигатора: восток — это то, по чему вы ориентируетесь в море. Стоит потерять восток, и вы теряете свои позиции, уверенность, знание того, что есть и что еще возможно, а быть может, и жизнь. Где была эта звезда, на которую вы шли до волнореза? Правильно. Восток, orient, — это ориентир. Такова официальная версия. Так говорит нам язык, а с языком не поспоришь.

Но все-таки допустим. Допустим, что все это — ориентация, уверенность в себе и так далее, — что все это обман. Что дом, родня и все такое — просто всеохватное, прямо-таки глобальное, многовековое промывание мозгов. Представьте, что ваша настоящая жизнь начинается только тогда, когда вы осмеливаетесь со всем этим порвать. Когда у вас кружится голова от свободы, — вы сбежали со своего корабля, перерезали канат, выскользнули из своих кандалов, ударились в бега, ушли в самоволку, сделали ноги — назовите как хотите; что только тогда вы обретаете свободу действий! Такую жизнь, где никто не говорит как, когда и зачем вам жить. Где никто не приказывает вам идти вперед и умереть во имя него или во имя Божье; не приходит за вами, потому что вы нарушили какое-то правило или потому что вы один из тех, кому, по причинам, которые, к сожалению, вам не могут сообщить, это не разрешено. Представьте, что вам предстоит пройти через ощущение потерянности, через хаос и то, что за ним; вы должны принять одиночество, панический страх от потери места швартовки, тошнотворный ужас от вращающегося, как подброшенная в воздух монета, горизонта.

Вы на это не пойдете. Большинство из вас на это не пойдет. Мировая прачечная отлично справляется с промывкой мозгов: не прыгай с этой скалы, не открывай эту дверь, не попади в этот водопад, не рискуй, не заходи дальше этой черты, не выводи меня из себя, слышишь, я говорю — не заводи меня; ты все-таки это делаешь, ты меня достал. Всё, тебе конец, у тебя нет времени даже помолиться, тебя нет, ты уже в прошлом, ты меньше чем ничто, ты для меня покойник, покойник для всей твоей семьи, твоей нации, расы, всего, что ты должен любить больше жизни, боготворить, чему ты должен повиноваться, как собака своему хозяину, — слышишь, что говорю, а впрочем, тебя уже нет, ну и хрен с тобой.

И все же представьте, что вы это сделали. Сделали шаг за край земли, шагнули в роковой водопад, и вот она — волшебная долина в конце вселенной, благословенное царство воздуха. Звучит великая музыка. Вы дышите ею, теперь это ваша стихия. Оказывается, это лучше, чем дышать «принадлежностью».

Вина была первой из нас, кто это сделал. Ормус прыгнул вторым, а я, как всегда, в последнюю очередь. И мы можем спорить всю ночь о том, почему мы прыгнули, кто нас подтолкнул, но вы не можете отрицать, что мы это сделали. Мы были тремя королями Утраченного Востока.

И я один уцелел, чтобы рассказать эту историю.

Мы, семья Мерчантов, переселились в тот же дом на Аполло-бандер, где жили Кама. Мать и отец — в двух съемных квартирах, и я между ними, как попрыгунчик, рос, постигая азы независимости, по-прежнему пряча свои карты. В то время Ормус Кама и я были близки как никогда до или после. Нас сблизила общая потеря. Думаю, каждый из нас прощал другому тоску по Вине, потому что она не досталась ни одному. Не было дня, чтобы мы оба не думали о ней, и нас мучили одни и те же вопросы. Почему она покинула нас? Разве она не была наша, разве мы не любили ее? Ормус, как всегда, имел на нее больше прав. Он выиграл ее в карты, он заслужил ее годами самоотверженного ожидания. И теперь она удалилась в необъятный подземный мир, состоящий из вещей, мест и людей, нам неизвестных. «Я найду ее, — не раз клялся мне Ормус. — Неважно, как далеко мне придется забраться — хоть на край света, Рай. И даже дальше». Всё так, думал я, но что, если ты ей больше не нужен? Что, если ты был всего лишь ее индийским увлечением юности, кусочком экзотики, щепоткой карри? Что, если ты уже в прошлом и в конце долгого пути, когда ты найдешь ее, в пентхаусе или в трейлере, она захлопнет дверь перед твоим носом?

Был ли Ормус готов погрузиться даже в это инферно, этот подземный мир сомнения? Я не спрашивал его об этом; я был слишком молод, и мне потребовалось много времени, чтобы понять, что адское пламя неуверенности в себе уже пожирало его.

В те времена нелегко было путешествовать, имея в кармане только индийский паспорт. Какой-нибудь бюрократ аккуратно вписывал в него несколько стран, которые вам дозволено было посетить, — главным образом таких, куда никому в голову бы не пришло отправиться. Все остальные — конечно же, самые привлекательные — страны были досягаемы только при наличии специального разрешения, и тогда другой бюрократ таким же аккуратным почерком добавлял их к уже имеющемуся списку. А после этого возникала проблема с иностранной валютой. Проблема заключалась в том, что ее не было. В стране дефицита долларов, фунтов стерлингов и другой конвертируемой валюты ее неоткуда было взять, а путешествовать без валюты нельзя. Если же вы все-таки покупали на черном рынке по грабительскому курсу некоторую сумму в валюте, у вас могли потребовать объяснения, как она попала к вам в руки, что еще больше увеличивало ее стоимость, потому что приходилось покупать молчание.

Этот мой ностальгический экскурс в экономику должен объяснить, почему Ормус не кинулся на поиски своей великой любви первым же самолетом. К Дарию Ксерксу Каме — больше уже не сэру, — по большей части нетрезвому, после того как его с позором отвергла Англия в целом и Уильям Месволд в частности, обращаться на предмет межконтинентального перелета было бесполезно. Миссис Спента Кама (потеря титула все еще причиняла ей жгучую боль) наотрез отказалась купить своему наименее любимому из сыновей даже самый дешевый билет со скидкой на самолет арабских авиалиний или дать ему минимальную сумму (сто) приобретенных из-под полы «черных» фунтов. «Эта девчонка не стоит и десяти пайсов, — отрезала она. — Посмотри наконец на красавицу Персис. Бедная девочка влюблена в тебя без памяти. Освободись от своих шор раз и навсегда».

Но шоры на глазах у Ормуса оставались всю жизнь. В последующие несколько лет у меня была прекрасная возможность наблюдать его характер вблизи, и под его блестящей, меняющейся внешностью, сбивающей с толку натурой хамелеона, которые вызывали у каждой девушки желание наколоть его на булавку, под его то скрытной, то открытой душой, то распахнутой настежь, то захлопнувшейся, как капкан, то зовущей, то отталкивающей, неизменно пульсировал один и тот же ритм. Вина, Вина. Он был рабом этого ритма до конца своих дней.

Хочу сразу же сказать: он не был верен ей отсутствующей, ее памяти. Он не бежал от общения и не зажигал ежедневно свечу в ее храме. Нет, господа. Вместо этого он искал ее в других женщинах, искал яростно и неутомимо, находя ее интонации в голосе одной красотки, копну ее волос — в разметанных локонах другой. Большинство женщин приносили ему лишь разочарование. В конце таких встреч он чувствовал, что даже обычная в этих ситуациях вежливость для него обременительна, и признавался в истинной причине своего влечения к ним, и иногда разочаровавшая его женщина была настолько щедра, что часами слушала, как он говорил о покинувшей его женщине-тени, пока не наступал рассвет и он не замолкал и не исчезал из ее жизни.

Было несколько таких, кто почти что смог удовлетворить его, потому что, при определенном освещении, если они помалкивали и принимали ту позу, которую он просил, или закрывали лицо кружевным платком либо маской, их ставшие анонимными тела напоминали ему ее тело — грудь, округлость бедра, изгиб шеи; тогда — о, тогда он мог целых пятнадцать или двадцать секунд обманывать себя, что она вернулась. Но они неминуемо поворачивались, обращались к нему со словами любви, выгибали обнаженную спину — освещение менялось, маска спадала, — и иллюзия была разрушена. После этого он сразу же вставал и уходил. Несмотря на его слезливые признания и рассеянную жестокость, молодые девушки, посещавшие его выступления (он начал петь как профессионал), продолжали искать этих более интимных и почти всегда ранящих свиданий.

И не надо думать, что его поиски ограничивались крутом молодых поклонниц. Список женщин, которыми он пытался заменить Вину в те годы, выглядит как срез всего женского населения города: это были женщины всех возрастов, разного рода занятий, худенькие и полные, высокие и маленькие, шумные и тихие, нежные и резкие; всех их объединяло лишь одно: в них жил какой-то кусочек Вины Апсары — или так казалось ее безутешному возлюбленному. Домохозяйки, секретарши, малярши, обитательницы мостовых, поденщицы, домашняя прислуга, шлюхи… Казалось, он может обходиться без сна. День и ночь он блуждал по улицам, ища ее — женщину, которой нигде не было, пытаясь извлечь ее из тех женщин, которые были повсюду, находя какой-то осколок, который он мог удержать, дух, который мог ухватить, в надежде, что это nuage[101] заставит ее явиться к нему во сне. Так он искал ее в первый раз. Мне в этом чудилось нечто некрофильское, вампирическое. Он высасывал кровь из живых женщин, чтобы оживить призрак Ушедшей. Часто, покорив очередную из них, он мне исповедался. Я чувствовал себя Дуньязадой, сестрой Шахерезады, сидящей в изножье королевского ложа, пока та рассказывала небылицы, чтобы спасти себе жизнь: он рассказывал, не утаивая ничего, и при этом умудрялся не выглядеть хвастуном, а я, равно зачарованный и раздраженный его страстями и подробностями, случалось, бормотал: «Может, тебе пора забыть о ней. Может, она никогда не вернется». Тогда он качал головой с отрастающей гривой: «Отойди от меня, сатана. Не ищи встать между любящим и его любовью». Меня это смешило, он же был совершенно серьезен.

Каким персонажем он был на публике! Он сверкал, он искрился. Стоило ему появиться где-то, как все фокусировалось на нем. Его улыбка была магнитом, его нахмуренные брови — приговором. Дни, когда он околачивался возле школ для девочек, остались в прошлом. Теперь он пел почти каждый вечер, играя на всех инструментах, что попадались под руку, и девчонки ходили за ним толпами. Все отели и клубы в городе, даже музыкальные продюсеры индийских фильмов наперебой пытались завязать с ним деловые отношения. Он умудрялся выступать, не подписывая никаких контрактов, не связывая себя никакими обязательствами, — ему это сходило с рук. Его вращающиеся бедра стали главным событием городских воскресных бранчей, где благодаря ему джаз постепенно вытеснялся рок-н-роллом и где местные барышни от них просто обмирали. Их матери этого категорически не одобряли, но тоже не могли оторвать от него глаз. Каждый, кто жил тогда в Бомбее, помнит молодого Ормуса Каму. Его имя, его лицо стали одной из достопримечательностей города в период расцвета. Мистер Ормус Кама, путеводная звезда наших женщин.

В разговоре, особенно когда он близко наклонялся к очередной юной красотке с длинной челкой и в разлетающейся розовой юбке, напряжение, которого достигала его сексуальность, было почти пугающим. Мы созданы для физического наслаждения, шептал он, ведь мы лишь плоть и кровь. Все, что доставляет удовольствие плоти, согревает кровь, — пРе красно. Главное — тело, а не дух. Например, я делаю так. Что ты чувствуешь? Да. Мне тоже это понравилось. А так? О, да, бэби, и моя кровь. Она тоже согрелась.

Не наши души, но мы сами… Он проповедовал свое эротическое евангелие с какой-то невинностью, с какой-то мессианской чистотой, сводившей меня с ума. Я лез из кожи вон, подражая ему все годы своего отрочества, и даже моя жалкая подражательная версия приносила неплохие результаты с моими сверстницами, но часто они просто смеялись мне в лицо. По большей части именно так и было. Я считал, что мне повезло, если у меня что-нибудь получалось с одной из десяти. Что вполне нормально, как я понял позднее, для всех особей мужского пола. Это нормально, когда тебя отвергают. Сознавая это, мы тем больше стремимся иметь успех. В этой игре мы не придерживаем карты. Те, кто в ней достаточно искусен, умеют прорезать. Ормус же, будучи художником, имел свой козырной туз — искренность. Он брал меня с собой на свои джем-сейшены и иногда даже на выступления в ночных клубах (у меня было двое родителей, соперничавших друг с другом в борьбе за мою любовь и сочувствие, поэтому мне не составляло труда обвести их обоих вокруг пальца и получить разрешение на то, о чем при других обстоятельствах я не мог бы и мечтать), и я наблюдал маэстро в деле, когда он сидел за столиком с какой-нибудь молодой особой, жадно ловившей каждое его слово. Я наблюдал за ним почти с фанатичным вниманием, твердо решив не упустить ту малейшую оплошность, то мельчайшее неосторожное движение, когда его маска спадет, и я, его последователь и соглядатай, увижу, что все это только представление, ряд тщательно продуманных аффектов, фальшивка.

Ни разу мне этого не удалось. Он не играл, он был искрен; это шло из глубины его природы, и этим он завоевывал сердца своих последователей, фанатов, любовниц; это било любую карту. Его дионисийское кредо: отвергни дух, поверь плоти, — которым он когда-то покорил Вину, теперь сразило наповал полгорода.

Лишь одну женщину он никогда не пытался соблазнить — Персис Каламанджа. Может быть, это было возмездием за то, что она помогла Вине уехать от него: не провести с ним ни одной ночи сказочных удовольствий, — а может быть, что-то иное — свидетельство его высокого мнения о ней, намек на то, что, не будь Вины Апсары, у нее мог бы появиться шанс.

Но Вина существовала, поэтому «бедная Персис» была уничтожена.

В частной жизни Ормус, каким мне довелось наблюдать его на Аполло-бандер, был совсем не похож на этого всеобщего бога любви. Синяк на веке саднил. Часто он погружался в знакомую темноту, часами лежа неподвижно, вглядываясь в нее своим внутренним оком, которому открывались столь необычные апокалиптические сцены. Он больше не говорил о Гайомарте, но я знал, что его умерший брат-близнец был там, постоянно уводя его вниз, в глубь лабиринта сознания, в конце которого его ожидали не только музыка, но и опасность, чудовища, смерть. Я знал это потому, что Ормус по-прежнему возвращался из своей «Камы обскуры» с партией новых песен. И быть может, он спускался все глубже, все больше рисковал, или же Гайомарт приближался к нему и напевал ему прямо на ухо, потому что теперь Ормус возвращался не просто с последовательностью гласных звуков или плохо расслышанными, бессмысленными строчками (хотя иногда — например, когда он впервые исполнил мне одну песню, называвшуюся «Да Ду Рон Рон», — разницы почти не было). Теперь песни доставались ему целиком. Песни из будущего. Песни с названиями, которые в 1962-м и 1963-м никому ничего не говорили. «Eve of Destruction»[102]. «I Got You Babe»[103]. «Like a Rolling Stone»[104].

Свои собственные песни Ормус любил сочинять на плоской крыше дома, где он проводил целую вечность, погруженный в себя, в поиске точек пересечения своей внутренней жизни с жизнью внешнего мира, которые он называл песнями. Только один раз он позволил мне сфотографировать себя за работой, когда наигрывал на гитаре, лежавшей у него на скрещенных ногах, — отсутствующего, с закрытыми глазами. Мой фотоаппарат «фойгтлендер» не погиб во время пожара на вилле «Фракия», потому что я был с ним неразлучен и в тот день взял его с собой в школу. В книге «Фотография для начинающих» я прочитал, что настоящий фотограф никогда не расстается со своим орудием труда, и это запало мне в сердце. Ормусу нравилось мое отношение к фотографии, он находил его «серьезным», я же, несмотря на весь запас моей ревности к нему, всегда был чувствителен к его похвалам и раздувался от гордости. В те дни он придумал для меня прозвище — Фруктик. В 1963-м он представлял меня, шестнадцатилетнего мальчишку, сомнительным девицам, ошивающимся в клубах: «Мой друг Фруктик. Вы и представить себе не можете, что это за фрукт. Повсюду видит кадры — три человека в очереди на автобус поднимают ноги в унисон, как в танце, или отплывающие на пароходе машут с палубы, и среди машущих рук одна принадлежит горилле, и тогда он вопит: „Ты видишь? Видишь?" Но, конечно, никто, кроме него, этого не видит, и что бы вы думали, все это проявляется на его снимках». Он хлопал меня по спине, а его подружки удостаивали меня взглядами, от которых у меня жгло в паху. «Самый меткий стрелок на Востоке». При этих словах я постыдно, по-мальчишески заливался краской.

И вот в ноябре 1963 года он разрешил мне сфотографировать себя за работой. Многие из песен, которые он тогда писал, были песнями протеста, идеалистическими, напористыми. Я тогда часто думал, что Ормус принадлежит к тем, кто видит этот мир более несовершенным, чем обычные люди. В этом он походил на мою мать; правда, она, лишившись своих иллюзий, решила, что ей не победить испорченность мира, и стала играть с ней в одной команде. Ормус Кама не отказался от идеи совершенствования человека и своей социальной среды. И однако в тот день на крыше с закрытыми глазами, разговаривая сам с собой, он казался озадаченным. «Здесь все не так, — то и дело бормотал он. — Все сходит с рельсов. Иногда чуть-чуть, иногда совсем. Все должно быть по-другому. Просто… по-другому».

В конце концов это стало песней: «It Shouldn't Be This Way»[105]. Но все время, пока я наблюдал за ним, стараясь быть невидимым, чтобы ему не помешать, неслышно расхаживая по крыше, я был охвачен странным чувством, что он выражается вовсе не фигурально. Подобно тому, как он удивлял глубиной своей искренности, так и его буквализм мог заставать врасплох. Я почувствовал, как зашевелились волосы у меня на затылке. Мышцы живота свело. «Все должно быть иначе, — повторял он, — так не должно быть». Словно он имел доступ к какому-то иному измерению, иной, параллельной, «правильной» вселенной, и чувствовал, что в наш век что-то оказалось расшатано. В нем была такая сила, что я невольно поверил ему, поверил, в частности, что возможна другая жизнь, где Вина никогда нас не покидала и мы все трое продолжали жить вместе, поднимаясь к звездам. Потом он тряхнул головой, чары развеялись. Он открыл глаза и лукаво ухмыльнулся, будто знал, что его мысли передались мне. Будто чувствовал свою власть. «Лучше все это оставить, — сказал он. — И обходиться тем, что есть».

Позднее, в своей комнате, перед тем как уснуть, я снова вспомнил сцену на крыше: муки творчества и внезапно овладевшую Ормусом идею, будто мир, как сошедший со своего пути товарняк, ушел в вираж и теперь громыхает, неуправляемый, по гигантской железной паутине, туда, куда переведены стрелки. Я уже задремал, когда эта мысль вырвала меня из сна: ведь если сам мир непредсказуемо меняется, значит, ни на что нельзя положиться. Чему тогда верить? Как найти якорь, фундамент, твердое направление в сломанном, меняющемся времени? Я очнулся задыхаясь, с колотящимся сердцем. Всё в порядке. Всё в порядке. Всего лишь ночной кошмар.

Мир есть то, что он есть.

Я подумал тогда, что сомнения Ормуса по поводу реальности могли быть своего рода местью духа, вторжением иррационального и бестелесного в жизнь, отданную реальному и чувственному. Он, отвергнувший непознаваемое, теперь терзался непознанным.

На следующий день после того как президент Соединенных Штатов чудом избежал смерти в Далласе, штат Техас, и стали известны имена покушавшихся на него — Освальда, чью винтовку заклинило, и Стила, которого на каком-то поросшем травой холмике одолел настоящий герой, пожилой фотограф-любитель по имени Запрудер, увидевший у него оружие и оглушивший его восьмимиллиметровой кинокамерой, — в этот памятный день Ормусу Каме предстояло узнать еще одно имя, потому что, когда он явился в кафе «Ригал» в Колабе, ему сообщили, что среди публики будут люди из Соединенных Штатов, в том числе мистер Юл Сингх собственной персоной. Даже тогда большинство проживающих в Индии любителей музыки слышали о Юле Сингхе, индийце, слепом музыкальном продюсере, основавшем в 1948 году в Нью-Йорке компанию «Колкис Рекордз» на десять тысяч долларов, взятых в долг у своего врача-окулиста. После того как компания «Колкис» сорвала куш на исполнении «этнической музыки», ритм-энд-блюза для белых радиослушателей, этот окулист, Томми Дж. Эклбург, сам на какое-то время стал манхэттенской знаменитостью. Он даже появился вместе с Юлом Сингхом на ток-шоу.

«Итак, Юл, зачем слепому нужен оптик?»

«Оптимизм, Джонни. Оптимизм».

«А зачем оптику слепой, Ти-Джей?»

«Не надо обижать моего друга, мистера Си. Он просто видит по-другому, вот и всё».

Когда в «Ригале» Ормус узнал, что будет Юл Сингх со своей командой, он нахмурился и стал жаловаться на жуткую головную боль. Он принял таблетку и прилег в гримерной с ледяным компрессом на голове, а я уселся рядом, массируя ему виски.

— Юл Сингх, — повторял он. — Юл Сингх[106].

— Большая шишка, — сказал я, гордясь своей осведомленностью. — Арета, Рэй, «Битлз». Все.

Ормус поморщился, словно головная боль у него усилилась.

— В чем дело? — спросил я. — Таблетки не действуют?

— Его нет, — прошептал он. — Этого мудака не существует.

Я не принял это всерьез.

— Ты бредишь, — сказал я. — Ты еще скажи, что Джесса Гэрона Паркера не существует.

Ему нечего было возразить, и он закрыл лицо руками, Я услышал обрывок песни:

It's not supposed to be this way

it's not supposed to be this day

it's not supposed to be this night

but you're not here to put it right

and you're not here to hold me tight

it shouldn't be this way[107].

Потом голове полегчало, — видимо, подействовали таблетки. Он сел на диване.

— Что со мной? — спросил он. — Сейчас не время раскисать.

— Ни пуха, — пожелал я ему, и он пошел петь.

После выступления, которое в честь американских гостей Ормус посвятил спасению президента Кеннеди, я был с ним в его крошечной гримерной, вместе с тремя девушками (больше туда не вмещалось). Ормус, к удовольствию дам, был до пояса обнажен. Потом в дверь постучал Юл Сингх. Ормус выставил поклонниц, а мне позволил остаться.

— Младший брат? — спросил Юл Сингх.

Ормус усмехнулся:

— Вроде того.

На Сингха стоило посмотреть. Красивее его синего шелкового костюма мне ничего не доводилось видеть; рубашки у него были с личной монограммой; при взгляде на его туфли двух оттенков кожи ноги начинали ныть от зависти. Сам он был маленький сорокалетний человечек с козлиной бородкой, и его темные очки — несомненно, произведение этого кутюрье par excellence доктора Т. Дж. Эклбурга — были такой формы, что не давали ни малейшей возможности заглянуть в его незрячие глаза, сколько ни выгибай любопытные шею. В руке он держал белую трость слоновой кости с серебряным набалдашником.

— О'кей, а теперь послушай, — он сразу перешел к делу. — Я приехал в Бомбей не в поисках исполнителей, о'кей? Я приехал навестить свою мать. Которой, благослови ее Бог, уже за семьдесят, а она еще ездит верхом. Но это тебя не касается. Так вот, я слышал твою музыку. Ты что, меня за дурака держишь? Кого, мать твою, пытаешься надуть?

Все это было сказано сквозь зубы, оскаленные в учтивейшей улыбке. Я никогда не видел Ормуса таким растерянным.

— Я не понимаю, мистер Сингх, — ответил он так, словно вдруг превратился в мальчишку. — Вам не понравилось мое выступление?

— Причем здесь понравилось — не понравилось? Я же сказал, я не на работе. Там сидит моя мать. Она тебя слышала, я тебя слышал, весь город тебя слышал. Это, значит, посвящение, так? Ладно, ты можешь это петь, ты мог бы быть одним из этих ребят. О'кей. Мне это не интересно. Ты это делаешь ради женщин, чтобы заработать немного, a? Ты получаешь женщин? Ты этого ищешь?

— Только одну женщину, — ответил Ормус слабым голосом, — он был слишком потрясен, чтобы лгать.

Услышав это, Сингх остановился и поднял голову.

— Она сбежала от тебя, a? Ты пел эти подражательные песенки, и у нее лопнуло терпение.

Ормус пытался сохранить остатки достоинства.

— Я понял, мистер Сингх, спасибо за вашу прямоту. Я не исполнял сегодня своих песен. В другой раз, может быть, попробую.

Сингх стукнул тростью об пол.

— Я разве сказал, это всё? Я скажу, когда будет всё, а оно не будет, пока ты, мальчик, не скажешь мне, как ты раздобыл последнюю песню, которую пел, какой сукин сын бутлегер надыбал ее для тебя. Так я сказал, когда ты начал петь. Видишь, что ты со мной сделал, — ты заставил меня выругаться в присутствии моей седой матери. Я никогда этого не делаю. Она вязала и потеряла петлю. Но тебя это не касается.

Последней песней была нежная баллада, медленная, полная томления: песня для Вины, подумал я, одна из тех, что Ормус сочинял на крыше, думая об утраченной любви. Но я ошибался. Песня называлась «Yesterday».

— Я слышал ее, — промямлил Ормус, и Юл Сингх опять грохнул об пол своей тростью.

— Невозможно, о'кей? Эту песню мы выпустим не раньше, чем в следующем году. Мы ее еще даже не записали. Парень только сочинил ее, он только что сыграл мне ее на своем гребаном пианино в Лондоне, о'кей, и вот я прилетаю в Бомбей повидать свою старенькую мать, которая, Боже благослови ее, сидит там не знаю сколько времени и не может понять, почему ее сын выругался при ней. Ты понимаешь, о чем я? Это не годится. Так быть не должно.

Ормус молчал, словно онемев. Разве мог он сказать: у меня есть мертвый брат-близнец, я следую за ним в мыслях, он поет, я слушаю, и последнее время все лучше разбираю слова. Всё лучше и лучше.

Юл Сингх встал.

— Я скажу тебе две вещи. Первое: если ты еще раз споешь эту песню, мои адвокаты скрутят тебя покрепче смирительной рубашки и твои яйца будут у меня на столе рядом с овсяными хлопьями в маленькой фарфоровой чашке. Второе: я никогда не ругаюсь. Все знают, что я не терплю сквернословия. Поэтому ты можешь понять, как я расстроен.

Он был уже в дверях. Я увидел двух дюжих сопровождающих в смокингах. Он повернулся, чтобы сделать последний выстрел.

— Я не сказал, что у тебя нет таланта. Разве я так сказал? Я так не думаю. У тебя есть талант. Возможно, большой талант. Чего у тебя нет, так это материала, — кроме того, который ты украл, хотел бы я знать как, но ты не скажешь. Еще у тебя нет группы, потому что с этими ребятами в розовых пиджаках далеко не уедешь, разве что домой на автобусе. Далее, мотивация. Этого, мне кажется, тебе тоже не хватает. Когда у тебя будет стоящий материал, когда у тебя будет настоящая группа — можешь ко мне не приходить. Когда у тебя будет мотивация — другое дело, если она у тебя, конечно, будет, а может, не будет никогда, но не воображай, что я собираюсь ждать. Возможно, если ты найдешь эту девчонку. Найди ее, и она сделает из тебя человека. Лично я всем обязан моей очаровательной жене, которая, к сожалению, не сопровождает меня на этот раз. Но тебя это не касается. Всего хорошего.

— Значит, его не существует, — сказал я Ормусу. — Тогда тебе повезло.

У Ормуса был такой вид, словно в него ударила молния.

— Всё неправильно, — тупо промямлил он. — Но, может быть, так и должно быть.

7. Больше чем любовь

Должен признаться, версия о том, что отсутствие паспорта / конвертируемой валюты помешало Ормусу кинуться вслед за Виной, всегда была мне подозрительна. Было бы желание и т. д., думалось мне невольно, поэтому когда Юл Сингх проницательно усомнился в наличии у данного исполнителя мотивации, я понял, что он попал прямо в точку и высказал вслух то, что я уже давно знал. И все же столь велика была внешняя уверенность в себе Ормуса, его сексуальная развязность, свобода владения своим телом и голосом, его шарм, что я позволил себе поверить (точнее, обманул себя, что верю), будто его скрытая от посторонних замкнутость и даже эти панические срывы по поводу погрешностей реального мира объясняются его обостренной чувствительностью художника, неудержимо подталкивающей к тому, что Браунинг называет опасной гранью вещей.

«Честный вор, ласковый убийца». Эти парадоксы, несомненно, интересны, но Ормус Кама стремился к куда более опасной грани — грани сознания, за которой он преследовал своего умершего брата, возвращаясь с провидческой музыкой, но каждый раз рискуя больше не вернуться. Нет ничего удивительного, думал я, исполненный самомнения подросток, что подобные путешествия в непознанное не проходят бесследно, повергая путешественника в состояние уныния и потерянности. Короче говоря, я считал, что Ормус Кама слегка тронулся, не сумев сохранить душевного равновесия после своей утраты, как это бывает с разлученными близнецами (или покинутыми любовниками). Все здравствующие на тот момент представители семьи Кама мужского пола были, каждый на свой лад, ущербны — чтобы стать рупией, им не хватало пары анн; Ормус не страдал ни тягой к убийству, ни немотой; он не погрузился в пьяный ступор поражения и стыда: он был одарен, харизматичен, а его странности только усиливали его привлекательность. Так что у меня было немало причин отбросить зародившиеся в глубине души сомнения, не признаваться даже самому себе в очевидном, а именно: что внезапный отъезд Вины, сразу же после их отложенной на столь долгий срок и подарившей им столь совершенное наслаждение первой (и единственной) ночи любви, нанес серьезный удар вере Ормуса в себя, оставив его с пробоиной ниже ватерлинии, так что ему приходилось отчаянно вычерпывать воду, чтобы не затонуть. После того как беспощадная зоркость Юла Сингха открыла мне глаза, я увидел густой туман страха, окутывавший Ормуса Каму, глубокое чувство своей неадекватности, заставлявшее его изображать бомбейского Казанову, — причину его непрекращающегося донжуанства. Если бы Афродита сошла с Олимпа, если бы Венера объявила, что ее занятие потеряло смысл, — это потрясло бы Ормуса меньше, чем отсутствие у Вины Апсары иллюзий относительно любви. Он также потерял уверенность и саму веру в идеальную Вину, в существование вечного и идеального партнера, его второй половинки, которую он мог бы любить вечно и которая, в свою очередь, подарила бы ему вечную любовь. «Я найду ее хоть на краю света», — хвалился он, но не добрался даже до аэропорта.

Он стал бояться того, чего больше всего желал. В самый важный день своей профессиональной карьеры он свалился с мигренью, после чего не посмел исполнить для знаменитого продюсера, сидевшего в зале подле старушки-матери с ее вязаньем, ни одной собственной песни. Вместо этого он пел песенки, подслушанные у Гайо, — версии тогдашних хитов, услышанные им задолго до этого в видениях, и в результате продюсер принял его за обычного провинциального подражателя. То же самое получилось у него с Виной; он утратил самообладание. Страх, что она, возможно, разлюбила его, что она захлопнет перед его носом дверь трейлера, оказался сильнее любви и удержал его дома.

За тринадцать месяцев, прошедших с того дня, как Юл Сингх обнаружил его тайную слабость, неуверенность его в себе понемногу стала очевидной для всех. Прежде оркестранты тех заведений, где он пел, — всевозможных клубов и кофеен, такие как «Розовые фламинго» из кафе «Ригал», — видели в нем полубога, одного из мифологических героев, кому на роду написано закончить свои дни, сияя на небесах. Но после того как босс «Колкис Рекордз» забраковал его, бомбейские музыканты все время давали понять Ормусу Каме, чтоб он не слишком задирал нос; что он, конечно, волен думать, будто он Бог Вог[108] (титул, дарованный ему кем-то из критиков скорее ради аллитерации), но с их точки зрения он ничем не лучше остальных — всего лишь вокалист при оркестре, а их как собак нерезаных, так что пусть держится скромнее. И в довершение всего он утратил свой дар покорять женские сердца.

Первые женщины, отвергшие его ухаживания, — старлетки Фадия Вадия иТиппл Биллимория, мигом прославились среди ресторанных завсегдатаев города как разрушительницы репутации Ормуса-сердцееда. Прошли считаные недели после этих первых отказов, и вся «армия Орми» предала его. Осталась одна Персис Каламанджа, с неземным пылом ожидавшая его в своем одиночестве в особняке матери на Малабар-хилл. Но этого звонка Ормус Кама так и не сделал. Позвонить Персис означало признать полное поражение. Это было все равно что позвонить в Башню молчания[109], чтобы забронировать там место на крыше, обсиженной стервятниками. Персис Каламанджа, со своим бесконечным терпением, — идеальная дочь для любой матери, идеальная невеста для большинства мужчин — в измученном сознании Ормуса стала аватарой Ангела Смерти.

За этот год он превратился в жалкого, несчастного субъекта, но по-прежнему не предпринимал попыток разыскать Вину. Даже миссис Спента Кама, так и не сумевшая полюбить своего младшего сына и всеми силами сопротивлявшаяся его одержимости этой малолеткой Виной, как-то раздраженно обронила: «Ну и чего ты от нее ждешь теперь, когда прошло столько времени? Чтобы она выпала на Рождество из каминной трубы в подарочной упаковке?»

Камин не украшал квартиру Кама; в семье не было принято праздновать Рождество; Вина Апсара не объявилась — ни в подарочной упаковке, ни без нее. Но кое-кто все же вернулся. И хотя после этого Рождество не стало праздником для семьи, оно стало датой, забыть которую уже невозможно.

В тот сочельник Сайрус Кама бежал из тюрьмы, переодевшись сирийским священником, убедив охранника в том, что он великий провидец, что все его убийства остались в прошлом и что он принесет гораздо больше пользы своему народу, если будет на свободе и сможет донести свое послание до всех людей. В тот момент нация и впрямь остро нуждалась в лидере. Джавахарлал Неру умер. Его преемница, Индира Ганди, была не более чем пешкой в руках кукловодов Национального конгресса — Шастри, Морарджи Десаи и Камараджа. Группа фанатичных политических экстремистов — «блок Мумбаи» — готовилась захватить власть в Бомбее, и индусский национализм захлестывал страну. Казалось, что все происходит слишком быстро; что страна, словно поезд, грохоча, несется вперед без машиниста; что решение игнорировать международную ценовую политику и отменить регулирование экономики было принято слишком поспешно. «Может быть, лет через двадцать, когда мы окрепнем, — вопрошала редакционная статья в „Индиан Экспресс“, — но почему сейчас? Что за спешка?»

В ночь побега Сайруса его брат-близнец Ардавираф внезапно проснулся, охваченный дрожью, словно некое зло легонько пробежало по его позвоночнику. Так он дрожал, сидя в постели, пока его не обнаружила мать. Она укутала его в одеяла и поила куриным бульоном, пока кровь не прилила снова к его щекам. «Он словно увидел привидение», — сказала Спента по телефону Долли Каламанджа, чья манера отметать всякую паранормальную ерунду втайне действовала на нее успокаивающе. «Бедняга, — посочувствовала Долли. — Одному дьяволу известно, какие фантазии приходят в голову этому мальчику».

Наутро стало известно о побеге Сайруса, и Спента окинула Вайруса долгим внимательным взглядом, но он лишь расплылся в своей невинной улыбке и отвернулся. Спенту охватил смутный страх. Она знала, что обсуждать эту тревожную новость с мужем, который становился все более нелюдимым, бесполезно. Вместо этого она позвонила своему ближайшему союзнику. «Что совершит мой Хусро на этот раз? — прорыдала она в трубку. — Каким позором покроет он мою голову теперь?» Но Долли Каламанджа, хорошо знавшая свою подругу, услышала в ее причитаниях нотки какого-то глубинного страха, заставившего Спенту заговорить на тему, до сей поры абсолютно запретную. Долли не была уже наивной выскочкой; она давно знала всё о заключенном в тюрьму Сайрусе. Но так сильна была ее привязанность к Спенте и так велика ее доброта (которую Персис унаследовала), что она ни разу не подняла эту тему. «Если Спента хочет, чтобы я молчала, — сказала она дочери, — я буду молчать».

У них было много планов на тот день. Сначала благотворительное чаепитие у Долли, затем благотворительный же показ мод со сбором средств под названием «Рождественская экстраваганца» в кинотеатре «Орфей», потом обход больниц. «Приходите пораньше, — посоветовала Долли Спенте. — Отвлекитесь. У нас масса дел». Миссис Спента Кама, терзаемая тревогой, тотчас же с благодарностью поспешила на Малабар-хилл и с облегчением и удвоенной энергией окунулась в добрые дела.

Ормус тоже потом говорил, что ушел из дома в состоянии крайнего напряжения; впрочем, это состояние было для него в то время обычным. Он стряхнул это чувство и отправился на работу. В тот вечер он был занят в ресторане отеля «Вселенский танцор» на Марин-драйв, где рождественский колорит был обозначен большим количеством ваты и несколькими пластиковыми деревьями. Ормуса обрядили в красный балахон, нацепили ему белую бороду и заставили исполнять все песенки, начиная с «Белого Рождества» и кончая «Санта-Бэби» Ирты Китта, невзирая на то, что последняя явно предназначалась для женского исполнения. Этот второсортный репертуар недвусмысленно говорил о том, насколько упали его акции.

Иногда, чтобы узнать путь наверх, нужно коснуться дна; уйти далеко по неверной дороге — чтобы отыскать правильный путь. Скованный инерцией, имевшей явное сходство с апатией, поразившей его отца, Ормус Кама позволил себе медленно идти ко дну. Однако в ночь убийства Дария Ормус наконец отчетливо увидел себя со стороны. Закончив выступление в отеле «Вселенский танцор» — этом чистилище, где он в течение двух часов исполнял старые песенки сквозь бороду Санта-Клауса, — и выслушав жидкие, равнодушные аплодисменты, он засмеялся. Он снял бороду и колпак и смеялся, пока слезы не полились по его лицу. Впоследствии нашлось много бомбейцев, которые клялись, что присутствовали на последнем выступлении в этом городе Ормуса Камы, — так много, что ими можно было бы не один раз заполнить стадион «Ванкеде», и они по-разному передавали его прощальные слова. Говорили, что он был в ярости; робок; высокомерен; изъяснялся по-французски. Его обвиняли в том, что он скандалил; кричал о будущем популярной музыки; бранил слушателей за пренебрежение; умолял дать ему еще один шанс, но его криками прогнали со сцены. Одни заявляли, что он выступил с политической речью, громя собравшихся посредственностей, жирных котов, погрязших в коррупции; другие говорили, что он святотатствовал, браня не только Рождество и христианство, но всех богов и обряды — эти «шарады» религии. Если послушать эти полчища самозваных свидетелей — он был великолепен или жалок, герой или клоун.

Правда же заключалась в том, что он смеялся и не мог остановиться, и единственное, что он произнес, не было адресовано никому из присутствующих. «Черт, Вина, — проговорил он, лопаясь от смеха. — Прости, что я так долго не мог сообразить».

Тем временем в квартире на Аполло-бандер дворецкий Гив накрыл ужин для Дария и Ардавирафа Камы, а затем удалился на половину прислуги, где, к своему немалому изумлению, обнаружил, что все, кто там жил, покинули дом, кроме повара, покидавшего его в этот самый момент. «Куда тебя несет?» — спросил у парня Гив, но тот лишь помотал головой и с удвоенной скоростью затопал вниз по звонкой чугунной лестнице, пристроенной к задней части дома. Очевидно, что у Гива не было никаких жутких предчувствий, потому что он улегся, как обычно, на свою койку и вскоре заснул.

Мистер Дарий Кама провел последние часы жизни в одиночестве в своей любимой библиотеке, одурманенный старостью, мифологией и выпивкой. Последнее время он был одержим идеей, что греческие образы титана Прометея («задуманного первым») и его брата Эпиметея, («бывшего дополнением первого»), сыновей «праотца» Урана, могли вести свое происхождение от героев пуран Праманту и Манту и что свастика, древний индийский символ огня, могла иметь связь с символической ролью Прометея — вора, укравшего олимпийский огонь для созданного им человечества. Нацисты украли свастику и осквернили ее, а связь с нацистами осквернила всю эту область знаний, и постаревший джентльмен-ученый в своей путаной манере надеялся, что его последние исследования, возможно, чуть-чуть реабилитируют и свастику, и само изучение арийской мифологии, очистив их от скверны, в которую их ввергла история. Однако он не способен был мыслить достаточно ясно, чтобы выстроить аргументацию. В своих набросках он отвлекся от темы, перескочив с Прометея и Эпиметея на их младшего дядю, Крона, серпом оскопившего своего отца. Последние слова, написанные Дарием Камой, совсем не соответствовали теме его научного исследования, обнажая все его смятение и боль. «Нет нужды отрезать мне яйца, — написал он. — Я всё сделал сам». Потом он склонился головой на стол, на свои записки, и погрузился в сон.

Спента вернулась домой поздно и сразу прошла в свою комнату. Сияющий Ормус вернулся за час до рассвета, распевая во все горло, и устроил настоящую иллюминацию, включив все люстры и настольные лампы. Усталую Спенту не разбудили ни включенный свет, ни пение сына. Часто моргая, словно он вышел на свет после нескольких лет, проведенных взаперти, вдали от людей, на темном чердаке, Ормус удалился к себе. Ночь он провел, бродя по улицам, смеясь, выкрикивая имя Вины, пьяный одним своим возбуждением, сжигаемый потребностью в ней. Он шумно вошел в комнату, упал на кровать и заснул не раздеваясь. Квартира погрузилась в сон, и обитатели ее не ведали о том, какая трагедия произошла в этих стенах.

Настало утро, стремительное и беспощадное, каким оно бывает лишь в тропиках. Как обычно, Спенту разбудил город — его безразличный шум: крики людей, гудки автомобилей, звонки велосипедов. Наглые вороны уселись на подоконнике и своим карканьем стали выгонять ее из постели. Но не шум поднял ее на этот раз, а непривычная тишина в доме: не хватало части утреннего оркестра. Спента набросила поверх ночной рубашки легкий шифоновый пеньюар и покинула свою комнату, но не обнаружила в квартире ни уборщицы с дочерью, которые должны были мести пол, ни слугу, который должен был вытирать пыль и полировать мебель. Кухня тоже была пуста. Гива нигде не было. Она громко позвала: «Аре, кой хай?»[110] Ответа не последовало. Такая нерадивость была возмутительна. Помрачнев, Спента ворвалась через кухню на половину прислуги, с намерением задать бездельникам жару. Мгновение спустя она вернулась бегом, зажимая рукой рот, словно хотела сдержать истошный крик. Она распахнула настежь дверь спальни Ардавирафа. Он спал, мирно похрапывая. Затем она направилась в комнаты Ормуса. Тот беспокойно пошевелился во сне и что-то пробормотал. Опочивальня Дария была пуста. Спента устремилась к библиотеке, но замерла перед закрытыми двойными дверьми, словно боялась распахнуть их, ибо увидеть то, что за ними, было выше ее сил. Положив обе руки на ручки двери, она наклонилась вперед, до боли уперлась лбом в сияющее красное дерево и зарыдала.

Говорят, что когда король-помазанник переселился в мир иной, его душа нашла прибежище в теле вороны. Не исключено также, что имя Крона, убившего отца, произошло от греческого слова «ворона», а не от слова, обозначающего время, как принято считать. И несомненно то, что, когда Спента открыла двери библиотеки, одна ворона сидела на столе ее мужа, рядом с его безответной головой. Увидев Спенту, она громко каркнула, в панике закружила по комнате, дважды наткнувшись на кожаные хребты старых томов, и вылетела через высокое окно, вопреки обыкновению широко открытое, несмотря на работающий вентилятор. Спента Кама нежно дотронулась внешней стороной ладони до мужниной щеки. Та была холодна.

Дарий Ксеркс Кама и его слуга Гив умерли в результате удушения, что было «визитной карточкой» Сайруса-Подушечника. Время их смерти было установлено приблизительно как десять тридцать вечера. Дворецкий упорно боролся с убийцей. Под его длинными ногтями были обнаружены следы крови — предположительно, крови убийцы. Дарий, похоже, вовсе не оказал сопротивления. Лицо его было спокойно, следы борьбы отсутствовали. Он словно рад был испустить дух, отдав жизнь в руки собственного сына.

Увлечение мифологией не всегда полезно для расследования. Греки пытались внушить нам, что первый из отцов был убит своим младшим сыном по наущению праматери Геи — самой матери Земли. Но в момент убийства на Аполло-бандер Ормус пел для ресторанного зала, полного равнодушных слушателей, а Спента держала за руки безнадежных пациентов в больнице.

Инспектор Сохраб из следственного отдела бомбейской полиции недоверчиво поднимал брови, выражая свое удивление тем, что ему приходится опрашивать семьи Кама, Каламанджа и (в качестве ближайших соседей, которые могли заметить нечто важное) Мерчантов так скоро после загадочного пожара на Кафф-парейд. Однако не оставалось никаких сомнений, что главный подозреваемый в этом деле — убийца-психопат, бежавший из тюрьмы Хусро, он же Сайрус Кама, группа крови которого совпадала с группой крови, обнаруженной под ногтями убитого дворецкого. Мотив убийства не имел особого значения, так как «чокнутые», по словам инспектора Сохраба, «способны на все что угодно, подвернись только случай». Он полагал, что первым был убит Гив, потому что нужно было убрать его с дороги. Настоящей же целью убийцы был Дарий Ксеркс Кама. Возможно — «это, разумеется, всего лишь догадки» — Сайрус мстил за то, что его сначала изгнали из дома, затем поощряли учителей, чтобы те его наказывали, и в конце концов юридически лишили наследства. Сохраб и Рустам смотрели на Спенту Кама с откровенной враждебностью. «Вам повезло, что вас не было дома, — ядовито заметил инспектор Сохраб, — иначе вы тоже могли получить по заслугам».

Некоторые второстепенные вопросы разрешились сами собой. Слуги вернулись и все как один с наглым и лживым видом заявили, что, будучи христианами, захотели посетить рождественскую мессу в соборе, а потом навестить свои семьи в ближайших пригородах. Как-никак Рождество, и они решили непременно его отметить, пусть даже их бессердечные хозяева отказались бы в этот вечер их отпустить. Гив христианином не был. Это объясняло остальное.

Правда, два момента, с точки зрения Сохраба и Рустама, так и остались непроясненными. Во-первых, в ночь двойного убийства на Аполло-бандер в городе Лакнау, на полпути к другому краю субконтинента, произошло убийство с удушением жертвы, причем человек, в точности соответствующий описанию упомянутого убийцы-психопата Хусро Камы, был замечен покидающим место преступления. Во-вторых, группа крови, обнаруженной под ногтями убитого Гива, соответствовала группе крови близнеца Хусро, бессловесного Ардавирафа Камы, на предплечьях которого были обнаружены царапины достаточно глубокие, чтобы кровоточить.

Вайрус сидел в углу библиотеки, уставившись на письменный стол, за которым был найден его отец. Он подобрал под себя ноги и медленно раскачивался взад-вперед, обхватив руками колени. Сохраб задавал ему вопросы, пытался давить на него, уговаривать, угрожать, — всё без толку. Вайрус не раскрыл рта. «Оставьте мальчика в покое! — взорвалась наконец Спента. — Вы что, не видите, что он страдает? Не слышите запах горя? Уходите прочь и займитесь своим делом; а когда поймаете, — тут она разразилась слезами, — когда вы найдете другого моего мальчика, стерегите его получше».

В первый день 1965 года Сайрус Кама явился с повинной прямо в тюрьму Тихар. На допросах он полностью отрицал свою причастность к убийству в Лакнау (за которое в конечном итоге был арестован и повешен другой человек, до последнего вздоха настаивавший на своей невиновности). Сайрус, однако, легко сознался в отцеубийстве и подтвердил, что смерть слуги была — здесь он процитировал Одена — «необходимым убийством». Он показал шрамы на руках — гораздо более глубокие, нежели царапины Вайруса, категорически отрицая, что нанес их себе сам, и дал описание двойного убийства с такими подробностями и в таком соответствии с известными фактами и выводами судебных экспертов, что все сомнения отпали. Его вновь заключили в одиночную камеру в особо тщательно охраняемом психиатрическом корпусе тюрьмы, и было принято решение, что его надсмотрщики будут меняться «достаточно часто», чтобы никакой другой молокосос не мог подпасть под смертельно опасное обаяние страстного, эрудированного и фанатичного Сайруса.

После пожара на вилле «Фракия» показания Персис Каламанджа сняли подозрение с Вины. Теперь настал черед Сайруса Камы оправдать брата. Все эти алиби, эти альтернативные сюжетные линии, от которых приходится отказаться! Например, история, согласно которой наш выходивший на набережную дом был уничтожен местью Вины: огонь, что сжигал этого с лихвой хлебнувшего горя ребенка, вырвался наружу, чтобы поглотить также и мое детство. Или еще более странная история о том, как Вайрус Кама, чье сознание было мистическим образом связано с сознанием его брата-близнеца, совершил за него убийства на Аполло-бандер; что Сайрус мог одновременно быть в двух местах и знать, в силу непостижимой связи с Вайрусом, своим идентичным близнецом, каждую деталь убийств, которые он заставил совершить своего молчавшего брата. Эти истории перемещаются в сферу необоснованных предположений. У нас нет никаких оснований верить в их справедливость.

И всё же, всё же. После убийства мужа Спента Кама никогда не ложилась спать, предварительно не заперев дверь. Ормус же никогда больше не музицировал вдвоем с братом, чья улыбка оставалась все такой же обаятельной.

Невозможные истории, истории, «вход» в которые «воспрещен», меняют нашу жизнь, наше сознание не менее часто, чем авторизованные версии, те, что подаются нам как правдоподобные, на которых нам предлагают или же велят основывать наши суждения и нашу жизнь.

Размах крыльев — девять футов. Стервятники парят над докхмой, Башней молчания, в садах Дунгервади на Малабар-хилл. Их кружение напоминает Ормусу воздушный парад во время похорон великих людей. Между парсом и стервятником существует великая нерасторжимая связь, которая касается самого последнего. Нам не надо спешить. Мы можем ждать целую жизнь, я — тебя, а ты — меня. Каждый из нас знает, что другой явится на свидание.

Мы проходим через залы, увешанные портретами наших знаменитых покойников, и оказываемся в длинном церемониальном зале. Священнослужитель уже здесь, и человек с сандаловым маслом, и огонь, который есть воплощение бога, но не сам бог. Здесь люди, несущие покрывала, — насса-салары. Здесь мой брат, Ардавираф Безмолвный. Держась за концы белого покрывала, мы идем во главе процессии в сад, где стоят башни. Сегодня здесь много птиц — целых тридцать, как те тридцать из великой поэмы Аттара, что совершили путешествие к Симургу и стали богом, которого искали. Тридцать стервятников, превратившихся в Стервятника. Такая мысль могла бы прийти в голову моему отцу, он мог бы отметить эту связь. Ты должен знать, кто перед тобой сегодня, о Стервятник! Я, стоящий здесь, рядом с моим безмолвным братом, перед безмолвными башнями, должен объяснить тебе молча, кем он был.

Он не был нам близок, но другого отца у нас не было. Он разочаровался в нас. Мы не оправдали его надежд. Нам далеко было до его мечты. Но он воздавал тебе хвалу, Стервятник, за твой холодный рационализм. Он восхвалял нашу последнюю встречу, обновляющую жизненный цикл. И в своих записках, над которыми он работал в момент смерти, он так писал о тебе:

«Прометей прикован к скале на кавказской вершине, где посланный Зевсом орел целый день клюет его печень. За ночь печень восстанавливается. Бесконечное наказание болью. Терзающий Прометея хищник как доказательство мстительности З. Каждый удар клюва показывает нам, почему мы должны отвернуться от богов и идти путем разума. Боги лгут, фальсифицируют обвинения. (Ср.: Прометей и его мнимая любовная интрижка с Афиной П.) Боги капризны, иррациональны, священны. За то, что мы такие, какие есть, они превращают нас в камни, пауков, растения. Мучения, которые причиняет орел, не что иное, как мука разума. Радостная мука. Она показывает Прометею, кто он, как ему жить, почему боги неправы, почему прав он. Орел, мы перед тобой в долгу. И навсегда связаны с тобой узами живой нашей крови. Которые, может статься, более могущественны, чем любовь».

Прометей, творец человечества, оградивший нас от ярости Зевса тем, что предупредил Девкалиона, и тот построил ковчег, чтобы спастись от потопа. Прометей, отец науки и знания, давший нам огонь и получивший за это орла. Будем следовать тому, что есть в нас титанического. А все олимпийское в себе искореним. Я сын своего отца. Я считал, что освободился от него, сделал себя сам, но это было лишь тщеславие. Смерть открывает нам силу кровных уз.

Я сын своего отца. Я принимаю на себя муки Прометея. О Прометеев орел разума, помоги моему отцу достичь покоя, он его заслужил.

Спента Кама сообщила о смерти Дария его старому другу лорду Месволду, продолжавшему на удивление часто писать ей. В ответ она получила длинное письмо, полное соболезнований, теплых слов о Дарии и сожалений о разверзшейся между ними пропасти. Письмо также содержало приглашение посетить вместе с сыновьями Англию. «Хотя здесь сейчас зима, другое небо, незнакомая обстановка, они, именно в силу их новизны, помогут если не утешить вас, то хотя бы смягчить боль утраты». Пока Спента Кама читала письмо, в голове у нее пронеслось несколько мыслей: что, вопреки ожиданиям, боль утраты оказалась не так уж сильна; что после многих лет затворничества Дария его смерть была для всех, в том числе и для него самого — на это косвенно указывал тот факт, что он не пытался оказать сопротивление убийце, — почти желанным облегчением; что, хотя она полжизни отказывалась разделить мечты мужа о переезде в Англию, она испытывала теперь приятное волнение, даже радость, от перспективы провести там зиму; и что ей будет очень приятно увидеть Уильяма Месволда снова через столько лет — по-настоящему приятно.

Но существовала финансовая проблема. Дарий умер бедняком, а доходы Ормуса Камы, от которых семья зависела теперь в гораздо большей степени, чем не одобрявшая его занятия мать была готова признать, резко уменьшились. За последние месяцы Спента, чтобы поддержать видимость прежнего благополучия, продала кое-какие «безделушки и побрякушки». Денежные проблемы обозначились глубокими складками на ее когда-то гладком лбу, чем привлекли внимание Долли Каламанджа. Долли не была настолько бестактна, чтобы открыто говорить о них. Вместо этого, как настоящая подруга, она находила всяческие надуманные предлоги, чтобы посылать Спенте «небольшие подарки» — шелковые отрезы на сари, корзинки с ладду[111], тележки с поздним завтраком, нагруженные самой разнообразной снедью с прославленных кухонь «Дил Хуш», — короче говоря, предметы первой необходимости. Спента, со своей стороны, принимала эти дары так, словно это были обычные знаки дружеского расположения, и не забывала, в свою очередь, время от времени посылать Долли какой-нибудь сувенир: безделушки из слоновой кости из хранившейся у нее под кроватью шкатулки с драгоценностями или выловленный из библиотеки Дария роман.

Таким образом Спента могла пользоваться щедростью подруги, сохраняя лицо. Но она достаточно хорошо знала нравы высшего общества, чтобы понимать, что вскоре ее финансовое положение станет предметом обсуждения всего города, — ведь то, что Долли понимала и держала при себе, более равнодушный взгляд заметит достаточно скоро, а злые языки не станут сдерживаться. Овдовев, Спента узнала, сколь велики были долги Дария, что усугубило и без того сложное финансовое положение семьи. Казалось, что квартиру на Аполло-бандер неминуемо придется продать, а самим перебраться в более скромное жилище, пополнив ряды обедневшей парсийской знати, чья крайняя нищета стала феноменом той эпохи и еще одной приметой гибели Империи, на которую они сделали ставку и проиграли.

В этих обстоятельствах приглашение лорда Месволда было как благословение от ее ангелов-хранителей. Спента прижала письмо к груди и тихонько засмеялась, что выглядело несколько странно для недавно овдовевшей особы. Когда к тебе проявляет интерес мужчина с приличным состоянием, это весьма поднимает дух. Леди Месволд, пробормотала Спента, но, устыдившись, покраснела и задумалась о сыновьях.

Не могло быть и речи о том, чтобы оставить дома беспомощного Ардавирафа, но когда они приедут в Англию, лорд Месволд это как-нибудь устроит; что до Ормуса, этого бездельника, этого аморального певца в ночных клубах, оказавшегося неудачником, то она не считала себя вправе, будучи женщиной честной, скрыть, что приглашение распространяется и на него. Но при этом она ясно дала понять, что принимать его он вовсе не обязан и она ничуть не удивится, если он решит, что его жизнь должна пойти в ином, более «богемном» направлении. (С каким едва заметным пренебрежением она произнесла это слово — «богемное»!) Короче говоря, она выразила со всей ясностью, на какую была способна, что не хочет брать его с собой. Однако, к ее ужасу, Ормус принял приглашение, и, похоже, с восторгом. «Мне давно пора уехать из этой дыры, — сказал он. — Так что, если ты не против, увяжусь за вами».

Спента Кама вместе с сыновьями покинула Бомбей в конце января 1965 года. Никто из троих больше не вернулся в Индию. К концу года Спента стала леди Месволд. По настоянию Месволда Вайруса Каму поместили в санаторий, где ему был обеспечен прекрасный уход и уроки игры на флейте дважды в неделю, которые давал специально приглашенный флейтист индийского происхождения. Что же касается Ормуса, то он ушел в свою жизнь, подробный рассказ о которой еще впереди. Молодожены Спента и Месволод оказались предоставлены самим себе, как тому и положено быть. Новый муж Спенты был полон раскаяния за свою холодность по отношению к Дарию во всей этой истории с фальшивым дипломом. «Он был своего рода великаном, — говорил Месволд. — Но великаном, оказавшимся не в своем времени. Век гигантов прошел, а мы, смертные, не всегда отдаем должное тем немногим из них, кто еще остался. Но мы двое можем протянуть друг другу руку в эту зиму и вспоминать». Все это говорилось холодным днем посреди огромного цветника в обширном поместье, хозяйкой которого стала Спента: белый особняк в палладианском стиле на холме над змеящейся Темзой. Ветер колыхал белые занавески на стеклянных дверях, ведущих в оранжерею. Был здесь и изобилующий богами фонтан.

Этот особняк являлся Дарию Каме в его видениях.

Смерть больше, чем любовь, или сама — любовь. Искусство больше, чем любовь, или само — любовь. Любовь больше, чем смерть и искусство, или же нет. Вот предмет для размышлений. Вот тема.

От этой темы нас отвлекают утраты. Утрата тех, кого мы любим, Востока, надежды, нашего места в повествовании. Утрата больше, чем любовь, или сама любовь; больше, чем смерть, или сама смерть. Больше, чем искусство, — или нет. «Четвертая функция» Дария Камы дополнила троичную систему индо-европейской культуры (священная власть, физическая сила, плодородие) еще одной необходимой составляющей — концепцией экзистенциального аутсайдера: отколовшегося человека, разведенного супруга, исключенного из учебного заведения школьника, изгнанного из армии офицера, лица, не имеющего гражданства, лишенного корней бродяги, шагающего не в ногу, бунтаря, преступника, изгоя, преданного анафеме мыслителя, распятого революционера, пропащей души.

Лишь тот видит целиком всю картину, кто выходит за ее рамки. Если он был прав, то это тоже тема. Если ошибался — тогда пропащие просто пропали. Выйдя за рамки картины, они просто-напросто перестают существовать.

Я пишу сейчас о конце чего-то — не просто части моей жизни, а о конце связи со страной. Страной моего происхождения, как теперь говорят; родиной, как я привык называть ее с детства; Индией. Я пытаюсь попрощаться, еще раз попрощаться, через четверть века после того, как я физически покинул ее. Это прощание выглядит здесь, в самой гуще событий моего повествования, неуместно, но без него вторая половина моей жизни не была бы такой, какой она стала. Кроме того, нужно время, чтобы свыкнуться с правдой: что прошло, то прошло. Потому что я уехал не по своей воле. Меня выгнали, как собаку. Мне пришлось бежать, спасая свою шкуру.

В конце 1960-х — начале 70-х годов в разных частях Индии были зарегистрированы слабые землетрясения: ничего серьезного, обошлось без человеческих жертв и особого материального ущерба, но и этого хватило, чтобы нам спалось уже не так спокойно. Одно из них сотрясло Золотой Храм в Амритсаре, штат Пенджаб, в священном городе сикхов, другое поскрежетало зубами в маленьком южном городке Сриперумбудуре, третье напугало детей в Ассаме. И наконец, живописные воды высокогорного кашмирского озера Шишнаг, этого небесного ледяного зеркала, замутились и вспенились.

Геология как метафора. Не было недостатка во всевозможных риши, махагуру, даже в политических обозревателях и авторах газетных передовиц, готовых — прямо-таки жаждущих — связать эту дрожь земли с такими решающими событиями тех лет, как превращение миссис Ганди в грозного лидера — миссис Движение и Потрясение и ее победа над Пакистаном в великой войне 1965 года, которая продолжалась ровно двадцать два дня и велась одновременно на двух фронтах — в Кашмире и в Бангладеш. «Старый порядок треснул!» — кричали эти господа, а когда против миссис Ганди были выдвинуты обвинения в злоупотреблениях во время предвыборной кампании — «Мрачные подземные раскаты сотрясают администрацию Ганди».

Впрочем, мне нет нужды привлекать геологию, чтобы рассказать о расколе в моей семье. Мне, Умиду Мерчанту (он же Рай), в год, когда разразилась война, исполнилось восемнадцать. Ормус уехал, о Вине остались одни бледнеющие воспоминания, а я курсировал между квартирами своих разведенных родителей, наряду с их домашней прислугой, так как прислугу они тоже поделили; и когда я бывал на них зол — а в таком возрасте это случается нередко, — я говорил, что чувствую себя одним из их плохо оплачиваемых слуг. Затем у матери обнаружили неоперабельную опухоль мозга, и через несколько недель она умерла, словно кто-то — раз! — и выключил свет, оставив меня с грузом невысказанных ласковых слов. Ей был пятьдесят один год.

Вечером после похорон матери мы с отцом поехали взглянуть на Кафф-парейд. Долгий процесс выравнивания и мелиорации почвы был почти завершен. От вилл, променада и мангровой рощи не осталось и следа, а море отступило под натиском больших машин. Перед нами простирался громадный коричневый кусок земли — чистая доска, на которой еще только собиралась писать история. Огромное пыльное пространство оживлял металлический забор, большие плакаты с запретительными надписями, бетонные и стальные фундаменты первых многоэтажных домов, копры, паровые катки, грузовики, тачки и подъемные краны. Несмотря на то что рабочий день уже кончился, вблизи и поодаль все еще виднелись группки рабочих. Мужчины прислонились к бетонным колодцам, из которых, как ветви деревьев, созданных воображением какого-нибудь ботаника-франкенштейна, торчали стальные прутья; женщины в подоткнутых сари, прижимая одной рукой к бедру металлические сосуды, в которых они носили землю, курили биди[112] под знаками «Не курить!» и визгливо смеялись беззубыми ртами, в то время как их угрюмые лица говорили, что в жизни нет ничего смешного.

Я подумал, что это не пустота голого места, а духовная пустыня.

«Нет, — сказал отец, читавший мои мысли. — Это чистое полотно, загрунтованное и ожидающее, когда его коснется рука художника. Твоя мать была провидицей. Отсюда, с этого небольшого пятачка, почвы, отвоеванной у морского дна, вознесутся ее озимандийские колоссы, и тогда великие мира сего воззрят на Бомбей и предадутся отчаянию». Он говорил о своем сопернике — единственном, кто смог разлучить двух людей, так сильно любивших друг друга, и в тот миг я не знал, ненавидеть ли мне этот город, оторвавший их друг от друга, или же, взяв пример с Виви, великодушного и ироничного даже в своем безутешном горе, простить Бомбей и даже пожалеть его ради драгоценной, потерянной любви. Я вспомнил песочные замки, мороженое, отсутствие музыкального слуха и плохие каламбуры, и по-новому увидел Вину, в которой от Амир Мерчант было больше, чем в ком бы то ни было на земле.

Стемнело, и ночная мошкара вознамерилась съесть меня живьем. «Пойдем», — сказал я, но отец меня не слышал. Теперь был мой черед читать мысли. Она стала циником, думал он, она заключила сделку с дьяволом, и тот послал в ее голову чудовище и забрал ее к себе. «Неправда, — сказал я. — Ничего подобного. Ты ведь не веришь в дьявола. Это просто дурацкая болезнь». Он очнулся от своих мыслей, такой жалкий, что я его обнял. Я был уже на шесть или семь дюймов выше его; его худая голова с растрепанными прядями седых волос уткнулась мне в грудь, и он заплакал. Огни города — Малабар-хилл вдали и «королевское ожерелье» Марин-Драйв, изгибающееся в нашу сторону, — захлестнули нас, как петля.

В то время я пристрастился к научной фантастике. Был один роман европейского писателя, кажется поляка, о планете, где мысли людей обретают плоть. Подумаешь об умершей жене — и она снова в твоей постели. Подумаешь о чудовище — и оно через ухо заберется в твой мозг. В таком роде.

Огни как петля. Эти слова пришли мне на ум, пока отец плакал у меня на груди. Мне следовало быть осторожнее в своих мыслях. В ту ночь нельзя было оставлять его одного, но мне хотелось побыть в одиночестве, хотелось посидеть и побродить в квартире Амир Мерчант, подышать прошлым, пока оно не ушло навсегда. Мне надо было задуматься, почему он попросил меня выключить вентилятор, перед тем как я ушел, оставив его сидящим на кровати в полосатой пижаме. Безлунная, душная ночь. Мне надо было остаться с ним. Городская тьма охватила его петлей.

Кто-то может спать под включенным вентилятором, а кто-то нет. Ормус Кама умел опрокидывать комнату и лежать под вентилятором, словно в механическом оазисе. Вина же как-то призналась мне, что никогда не могла отделаться от ощущения, будто эта чертова штуковина способна оторваться от потолка и подлететь к ней, пока она спит. Ей снились кошмары, в которых ее обезглавливали крутящиеся лопасти вентилятора. Лично я всегда любил вентилятор. Я устанавливал минимальную скорость и лежал, чувствуя, как привычное дуновение нежно пробегает по коже. Оно успокаивало, казалось, что я лежу у океана вблизи экватора и меня окатывают теплые волны — теплее, чем кровь. С отцом все было наоборот. «Какая бы ни была жара, — говорил Виви Мерчант, — от этого чертова сквозняка я начинаю дрожать и мерзнуть. В общем, он у меня сидит в печенках».

Зная это, я послушно выключил вентилятор и оставил его наедине с самим собой, оставил выбирать между живыми и мертвыми — выбор, который, надо полагать, оказался нетрудным, учитывая, что Амир была среди ушедших, а когорты остающихся включали всего лишь меня. Любовь больше, чем смерть, или сама — смерть. Некоторые считают, что песенный мастер Орфей был трусом, потому что не захотел умереть ради любви, не последовал за Эвридикой в загробный мир, а вместо этого пытался вытащить ее оттуда назад в жизнь, что противоречило законам природы, поэтому у него ничего и не вышло. Если принять эту точку зрения, то мой отец оказался смелее играющего на лире фракийца: ведь в своей погоне за Амир он не просил у хозяев потустороннего мира сделать для него исключение, не требовал обратного билета у чудовищ, стерегущих врата. Но Орфей и Эвридика были бездетны. В отличие от моих родителей.

Мой отец сделал свой выбор, но жить с этим выбором предоставил мне.

О, Нисси По, чья мать висела в козьем загоне в Виргинии много лет тому назад. Вина, мы связаны с тобой тем, что видели, бременем, которое должны нести всю жизнь. Они не хотели видеть нас взрослыми. Они недостаточно любили нас, чтобы подождать. А если мы нуждались в них? А еще тысяча и одно если?

Убийство — тяжкое преступление против убитого. Самоубийство — тяжкое преступление против тех, кто остается жить.

Рано утром меня разбудили слуги и отвели в его спальню. Они столпились в дверном проеме, с круглыми от ужаса глазами, почти обезумев от открывшегося их взорам зрелища, словно фигуры на шабаше ведьм у Гойи, которые зачарованно уставились на Козла. С вентилятора на потолке свисал В. В. Мерчант. Огни как петля. Орудием самоубийства послужил провод от торшера. Виви медленно вращался в потоке воздуха. Это заставило меня потерять самообладание, не позволило сохранить хладнокровие и взглянуть на все со стороны. У кого-то хватило ума, войдя сюда, включить вентилятор. «Кто это сделал?! — завопил я. — Кто включил этот чертов вентилятор?!»

«Сахиб, было жарко, сахиб, — отвечали фигуры с картины Гойи. — И потом — запах, сахиб».

Он никогда по-настоящему не верил, что они расстались навсегда, надеясь вновь завоевать ее. В один прекрасный день она проснется, думал он, удивится, что его нет рядом с ней в постели, и поймет, что была не права. Важно было, чтобы она поняла свою неправоту, потому что он хотел вернуть ту Амир, на которой когда-то женился, а не циничную поклонницу Маммоны, заключившую союз с Пилу Дудхвалой. Его собственный порок постоянно мучил его. В своей решимости избавиться от пристрастия к игре он дошел до того, что обратился за помощью ко мне. Он хотел, чтобы я стал его букмекером, и я завел тетрадь. Когда на него нападал картежный зуд, мы играли в карты. Вечер за вечером мы играли в покер на спички, и я каждый раз аккуратно записывал его спичечный проигрыш, неизменно большой. Что касается ипподрома, то ему удавалось держаться от него подальше, за исключением дней гимханы, когда туда приходили семьями. Тогда я отправлялся вместе с ним, предварительно убедившись, что у него нет при себе денег, и вместо того чтобы делать ставки, мы фотографировали приглянувшихся ему лошадей. Если лошадь, за которую он болел, выигрывала, мы сохраняли ее фотографию и вклеивали в мою тетрадь, указав количество очков; если нет — мы рвали фотокарточку и бросали в урну, словно использованный билет тотализатора. Тем не менее «проигрыш» также заносился в тетрадь. Если он хотел сделать ставку на погоду, я принимал ее. Иной раз, видя двух мух на оконном стекле, он хотел заключить пари на то, какая из них взлетит первой. Когда он бывал в городе, то часто держал пари на результаты крикетных матчей, рейтинги кинофильмов, авторство песен, но вместо того чтобы ставить деньги, звонил мне, и я заносил его ставку в тетрадь, а потом отмечал выигрыш или проигрыш. Так, очень медленно, он в конце концов излечился. Воображаемые ставки, занесенные в мою школьную тетрадь в желтой обложке с картинкой, изображающей планету в кольце Сатурна, постепенно отучили его от реального пристрастия. С каждым месяцем записей становилось все меньше, и настал месяц, когда мне не пришлось вносить ни одной ставки. Он взял тетрадь и показал ее Амир. «Всё в прошлом, — сказал он. — Почему бы нам не дать Пилу коленкой под зад и не начать всё сначала?»

«Ты прав лишь в одном, — ответила она. — Всё в прошлом, это точно». Через две недели дала о себе знать опухоль мозга. Шесть недель спустя она умерла.

Иногда все просто кончается, и с этим ничего нельзя поделать. Люди переоценивают возможность доказать что-то делом, оправдаться. Есть отвергающие, и есть отвергнутые, и если вы принадлежите к последней категории, никакие воображаемые ставки, занесенные в тетрадь, не спасут вас. Мне не раз приходилось отвергать людей (главным образом, женщин), меня же отвергали не часто. Если, конечно, не считать отца (то, что Амир его отвергла, он переживал, пожалуй, еще болезненнее, чем ее смерть), который вздернул себя, оставив меня в подвешенном состоянии. Став, таким образом, одновременно отвергающим и отвергнутым. И если не считать Вины, которая всегда отворачивалась от меня, когда ее любовь к Ормусу, ее роковая тяга к нему, ее зависимость от него этого требовали.

Но даже Ормусу Каме довелось узнать, что такое быть изгоем, «четвертой функцией», оказаться за непреодолимой чертой.

8. Решающий момент[113]

А теперь пора воздать хвалу незаслуженно позабытым. Первая настоящая фотография была сделана в 1826 году в Париже Жозефом Нисефором Ньепсом, но его место в нашей коллективной памяти узурпировал его более поздний сподвижник Луи Дагер, после смерти Ньепса продавший их изобретение, их волшебный ящичек, «камеру», французскому правительству. Поэтому нужно прямо заявить, что прославленные дагеротипы не могли быть созданы без научных знаний Ньепса, значительно превосходивших знания его партнера. Кстати, искусство фотографии было не единственным детищем Ньепса; он создал также мощный пиреолофор — двигатель внешнего сгорания. Воистину прародитель Нового.

Что же представляла собой эта Первая Фотография, предшественница Века Образа? Технически — прямое позитивное изображение на свинцовой пластине, требующее многих часов выдержки. Сюжет — ничего особенного: всего лишь вид из окна рабочего кабинета Нисефора. Стены, покатые крыши, башня с конической верхушкой и местность за ними. Все уныло, тускло, неподвижно. Никакого намека на то, что это первая тихая нота громовой симфонии — хотя правильнее было бы назвать ее оглушительной какофонией. Но (от волнения я перескакиваю с одной метафоры на другую) шлюзы были открыты, и хлынул нескончаемый поток фотообразов — незабываемых и давно забытых, отталкивающих и прекрасных, обнажающих и возвышающих, — образов, которым суждено было создать саму идею Современности, превзойти даже язык и покрыть собою, исказить, определить лицо земли, подобно воде, сплетням, демократии.

Ньепс, я склоняю перед тобою голову. Великий Нисефор, я снимаю свой берет. И если Дагер, как титан Эпиметей, открыл ящик Пандоры, выпустив на свет божий непрекращающиеся щелчки фотокамер, бесконечные вспышки и движение пленки, именно ты, великий Мятежник, украл у богов дар безграничного видения, превращения вида в память, сиюминутного — в вечное — иными словами, дар бессмертия — и преподнес его человечеству. Где ты сейчас, о титан-провидец, Прометей пленки? Если боги покарали тебя, если ты прикован к скале высоко в Альпах и пернатый хищник выедает твои внутренности, вот тебе в качестве утешения последняя новость: боги умерли, а фотография жива и невредима. Олимп? Ха! Сейчас это — фотокамера.

Фотография — мой способ познания мира.

Когда умерла моя мать, я сфотографировал ее, остывшую, на смертном одре. Ее профиль невероятно истончился, но оставался прекрасным. Ярко освещенная на фоне темноты, с глубокими, темными впадинами щек, она напоминала египетскую царицу. Мне пришла на ум женщина-фараон Хатшепсут, на которую была похожа Вина, и тогда до меня дошло. Моя мать была похожа на Вину; или на Вину, постаревшую и умершую в своей постели. Когда я напечатал самый удачный, с моей точки зрения, кадр в формате 8х10, я написал на обороте жирным черным маркером: «Шипы в суп».

Когда умер отец, я сфотографировал его до того, как его вынули из петли. Я попросил, чтобы меня оставили с ним наедине, и отщелкал целую пленку. Большинство снимков не захватывало лица. Меня больше интересовало то, как ловились тени на его свисавшее с вентилятора тело, и тень, которую он сам отбрасывал в свете раннего утра, — слишком длинная для такого маленького человека.

Я считал это данью моего к ним уважения.

После того как их не стало, я принялся бродить по улицам любимого ими — столь по-разному — города. Эта любовь часто подавляла и сковывала меня, но теперь я захотел ощутить ее сам, захотел почувствовать их присутствие, полюбить то, что любили они, и таким образом стать тем, чем они были. И фотография была для меня способом чему-то научиться у их любви. Поэтому я фотографировал рабочих на строительной площадке Кафф-парейд, уверенно, без усилий сохраняющих равновесие, когда они шли по стреле крана в сотне футов над землей. Я присвоил себе водоворот соломенных корзин на Кроуфордском рынке; я не проходил мимо неподвижных фигур, что спали, положив под голову жесткую подушку тротуара, лицом к стене, пропахшей мочой, под зазывающими афишами с грудастыми кинобогинями, чьи губы — как диванные валики. Я фотографировал политические лозунги на зданиях в стиле ар-деко и детей, ухмыляющихся из носка гигантского Старушкина Башмака. В Бомбее легко быть слоняющимся фотографом. Легко делать интересные снимки и почти невозможно сделать хороший. Город бурлил, люди в нем собирались и глазели, потом отворачивались и забывали. Показывая мне все, что я хотел, он не говорил мне ничего. Каждый раз, когда я наводил свою камеру — видишь это? видишь? — мне казалось, что я заметил что-то стоящее, но обычно это что-то оказывалось чрезмерным: слишком красочным, слишком гротескным, слишком удачным. В этом городе было что-то от экспрессионизма — он на вас кричал, сам оставаясь в черной полумаске. Шлюхи, канатоходцы, транссексуалы, кинозвезды, калеки, миллиардеры — каждый из них был эксгибиционистом и каждый был неуловим. Была захватывающая, ужасающая бесконечность толпы на вокзале Чёрчгейт по утрам, но эта же бесконечность делала толпу непостижимой; была рыба, которую сортировали на пирсе в Сассунском доке, но вся эта суета мне ни о чем не говорила, оставаясь просто суетой. Посыльные доставляли по городу коробки с завтраками, но коробки хранили свои тайны. Было слишком много денег, слишком много нищеты, слишком много обнаженных тел, слишком много притворства, слишком много ярости, слишком много алого, слишком много пурпура. Слишком много разбитых надежд и ограниченных умов. И много, чрезмерно много света.

Тогда я начал вглядываться в темноту. Это навело меня на мысль использовать визуальную иллюзию. Я комбинировал контрастные изображения, с такой маниакальной тщательностью сочетая тона, что света одного в точности совпадали с темными участками другого. В лаборатории, которую я устроил в бывшей отцовской квартире, я эти изображения совмещал. Получившиеся в результате фотографии с различными перспективами подчас бывали поразительными, часто непонятными, иногда бессмысленными. Я предпочитал комбинировать тени. Какое-то время я специально снимал только в темноте, вырывая из нее человеческую жизнь, вырисовывая ее минимально необходимым количеством света.

Я решил не поступать в колледж, а сосредоточиться на своих занятиях фотографией. Еще мне захотелось переехать. Я больше не мог жить в двух отдельных квартирах под одной крышей, в шизоидном пространстве рокового разлада моих родителей. К тому же значительно большая квартира семьи Кама была выставлена на продажу фирмой «Кокс энд Кингз», действующей в интересах новоиспеченной леди Месволд, которая не собиралась в нее возвращаться. Я взял ключи и пошел взглянуть. Закрыв за собой дверь, я какое-то время не включал свет, позволяя темноте принимать любые очертания. Когда глаза у меня привыкли, я различил мягкие Гималаи зачехленной мебели, с едва уловимыми полосками света, подло прокравшегося в дом между неплотно закрытыми ставнями. В библиотеке я постоял рядом с окутанными саваном телами письменного стола и кресла Дария, разглядывая полки обнаженных, уставившихся на меня книг. На первый взгляд именно книги здесь показались мне мертвыми, словно засохшие листья. Мебель, под снежным покровом чехлов, как будто только и ждала возвращения весны. Неожиданным было то, что квартира меня нисколько не взволновала; даже эта комната, где кончился целый мир, не способна была меня тронуть. Мне уже доводилось видеть подобные комнаты. Я настроил фотоаппарат и очень быстро, чувствуя, что меня охватывает рабочая лихорадка, сделал несколько снимков.

Однако после переезда в эту квартиру именно книги ожили и завели со мною беседу. Ученость, которой Дарий посвятил целую жизнь, не представляла серьезного интереса для его сыновей, несмотря на возвышенные мысли, посетившие Ормуса Каму во время похорон отца, и высокий, хоть и извращенный, интеллект Сайруса; поэтому она — то бишь библиотека, не успокоившаяся тень старика, — усыновила меня. Что-то заставило меня купить ее вместе с квартирой, и я начал читать.

Какое-то время я фотографировал уходы. Снимать похороны незнакомцев совсем не просто. Это раздражает людей. Но меня неудержимо притягивали индийские похоронные обряды, потому что в них откровенно проявлялась физическая природа мертвого тела. Тело на погребальном костре, или докхме, или в тесном мусульманском саване. Только христиане прятали своих мертвецов в ящики. Я не задумывался почему, но я видел, как это выглядит. Гробы препятствовали прямому контакту. В моих уворованных снимках — ведь фотографу приходится быть вором, приходится красть мгновения чужих жизней, чтобы создавать свои крошечные островки вечности, — я искал именно прямого контакта, близости живых и мертвых. Секретарь не сводит горящих скорбных глаз с охваченного пламенем тела своего великого хозяина. Сын, стоя в выкопанной могиле, поддерживает ладонью обернутую саваном голову отца, нежно укладывая ее в землю.

Во всех этих ритуалах присутствует благоуханное сандаловое дерево. Палочки из сандалового дерева в мусульманских могилах, в парсском огне, на погребальном костре индусов. Запах смерти — это уже чрезмерная близость. Но у камеры нет обоняния. Обходясь без бутоньерок, она может сунуть свой нос так далеко, как ей позволят, она способна вторгаться. Зачастую мне приходилось спасаться бегством, а вслед мне летели камни и проклятия. «Убийца! Душегуб!» — кричали пришедшие проводить в последний путь своих близких, словно я был повинен в их смерти. И в этих оскорблениях была своя правда. Фотограф стреляет. Как снайпер, подстерегающий премьер-министра у калитки его сада, как наемный убийца в вестибюле отеля, он должен сделать меткий выстрел, он не должен промахнуться. У него есть цель и крест окуляра в объективе. Ему нужен свет его объектов, он берет у них свет и тень, иными словами — жизнь. И все же я рассматривал эти снимки, эти запретные образы как дань уважения. Уважение фотоаппарата не имеет ничего общего с серьезностью, освященностью традицией, неприкосновенностью частной жизни и даже вкусом. Здесь важно внимание. Важна ясность — сущего или воображаемого. Есть также вопрос честности — добродетели, которую мы все привычно превозносим до тех пор, пока она не оказывается обращена, со всей беспощадной силой, против нас самих.

Честность не лучшая политика в жизни. Разве что в искусстве.

Конечно, уход — это не обязательно смерть. Взяв на себя роль фотографа уходящих, я стремился запечатлеть и более банальные ситуации. В аэропорту, подсматривая горечь расставаний, я выхватывал из плачущей толпы одного-единственного человека с сухими глазами. Стоя у выхода из какого-нибудь городского кинотеатра, я изучал лица зрителей, после мира грез собиравшихся окунуться в жестокий мир реальности, и еще успевал уловить в их глазах остатки иллюзии. Я пытался отыскать истории и тайны в лицах входящих в роскошные отели и покидающих их. Через некоторое время я уже перестал понимать, зачем я все это делаю, и именно тогда, как мне кажется, мои снимки обрели новое качество, потому что говорили уже не обо мне. Я научился быть невидимкой, растворяться в работе.

Это было поистине удивительное свойство. Теперь, в поисках уходов, я мог, например, подойти вплотную к могиле и запечатлеть спор между теми, кто желал осыпать тело умершего цветами, и теми, кто полагал, что такие упаднические вольности противоречат религии; или мне случалось подсмотреть семейную сцену в порту и дождаться момента, когда новобрачная — юная дочь престарелых родителей, отказавшаяся от подысканного ими жениха ради «брака по любви», — после бурного расставания с недовольной матерью взойдет на борт парохода, прижимаясь к своему «кошмарному» мужу — смущенно ухмыляющемуся тонкоусому юнцу, унося с собой в новую жизнь вечное бремя раскаяния; или поймать исподтишка одно из тех тайных мгновений, которые мы ото всех скрываем, — последний поцелуй перед разлукой, последнее пипи перед началом — и радостно смыться. Я так ошалел от этой обретенной мною власти, что меня не слишком заботил моральный аспект ее использования. Совестливому фотографу, думал я, следует убрать подальше свой фотоаппарат и никогда больше не снимать.

Будучи единственным наследником своих родителей, я стал состоятельным молодым человеком. Семейный бизнес, компанию «Мерчант и Мерчант», имевшую внушительный пакет архитектурных контрактов и долю в застройке на Кафф-парейд и Нариман-пойнт, я продал за круглую сумму строительному консорциуму во главе с Пилу Дудхвалой. От процветающего под новым управлением кинотеатра «Орфей» я также отделался, продав его лоснящемуся мистеру Сисодия, к тому времени арендовавшему большую часть Филм-сити и основавшему киностудию «Орфей», которая принесла ему в дальнейшем известность и богатство. «Здесь вы все-всегда лаж-лаж-желанный гость», — заверил меня мистер Сисодия, когда я подписывал документы. Но я умыл руки, я больше не хотел иметь отношение к старым историям. На прощание я щелкнул Сисодию — темные очки в толстой оправе, зубы как у мертвеца, месволдовская лысина; безжалостный, обаятельный, неискренний — будущий киномагнат до кончиков ногтей, — и поспешил откланяться.

К началу 1970-х годов воздух в городе подвергся сильному загрязнению, и политические комментаторы, всегда склонные к аллегориям, посчитали это признаком разложения национального духа. Врачи с тревогой отмечали рост числа страдающих мигренью; по свидетельствам окулистов, многие пациенты стали жаловаться на двоение в глазах, хотя не могли припомнить, чтобы ударились головой, и не выказывали других симптомов сотрясения мозга. Куда бы вы ни пошли, везде мужчины и женщины, стоя на улице, хмуро почесывали головы. Людей все больше охватывало ощущение беспорядка, хаоса, словно все неслось в тартарары. Так не должно быть.

Бомбей стал Мумбаи по велению его правителей, «блока Мумбаи», главным спонсором и ставленником которого во властных структурах оказался не кто иной, как шри Пилу Дудхвала. Я зашел к Персис Каламанджа пожаловаться на новое название. «И как теперь называть Тромбей? Трамбаи? А Бэк-бей? Бэк-баи? И что делать с Болливудом? Или он теперь Молливуд?» Но у Персис сильно болела голова, и ей было не до смеха. «Что-то должно случиться, — серьезно сказала она. — Я чувствую, что земля начинает колебаться».

Персис исполнилось тридцать. Ее женская красота, достигнув полного расцвета, стала в то же время какой-то странно асексуальной, бесполой, как мне казалось — из-за появившейся у нее загадочной полуулыбки, которую я находил почти невыносимо добродетельной. Но, оставив в стороне сарказм, следует сказать, что ее святой характер и рвение, с которым она вместе с матерью предалась благотворительности, заслужили ей уважение всего города, а ее затянувшееся безбрачие, вызывавшее поначалу смешки и пересуды, потом жалость, внушало теперь большинству из нас пусть не благоговейный, но все же трепет. В ней появилось нечто потустороннее, и меня нисколько не удивило, что мистическая сторона ее натуры, которая у всех нас спрятана глубоко в подсознании, подобно чувству вины, начала проявляться в ней, и она принялась предрекать нам мрачное будущее. Она сидела в простом домотканом платье среди роскоши «Дил Хуш» и пророчествовала, и если она действительно была нашей Кассандрой, тогда — но только тогда — Бомбей, как Троя, находился на грани падения.

Наша близость представляла собой случай довольно редкий — союз полных противоположностей, скрепленный общей потерей. Оставшись без Вины и Ормуса, мы с Персис испытали взаимное притяжение, как ученики, потерявшие своих наставников, как отголоски умолкнувшего звука. Но с годами мы превратились друг для друга в дурную привычку. Я не одобрял ее позы самоотречения. Кончай ты со старой девой, поди переспи с кем-нибудь, говорил я ей со всей небрежной опытностью, на какую был способен; хватит разливать горячий суп для бедных, пора тебе самой на чем-нибудь обжечься. Она, со своей стороны, пилила меня за мои постоянные любовные неудачи, и таким странным образом мы привязались, пожалуй слишком привязались, друг к другу. В ее поведении не проскальзывало даже намека на то, что наши отношения могли бы стать чем-то иным, кроме отношений брата и сестры, и, к счастью, этот ее рот Мадонны, эта улыбка, подобная священному мечу, обрубила мое собственное желание на корню.

В тот день был праздник воздушных змеев. На крышах домов собралось множество детей и взрослых, запускавших в воздух свои разноцветные ромбы. Я явился в «Дил Хуш» с собственной коллекцией змеев и мотками манджа, в том числе специальной бечевы для боевых змеев — она представляла собой резиновую трубочку, обработанную раствором со стеклянной крошкой. Кала манджа. «Как могла семья, чьи предки, судя по их фамилии, должны были когда-то торговать этим грозным оружием, этой водородной бомбой в мире воздушных змеев, произвести на свет такую размазню, как ты? — спросил я Персис, пребывавшую на редкость в дурном расположении духа — настолько, что она даже не захотела одарить меня своей сводившей скулы улыбкой. «Видно, для этого достаточно глядеть мимо грязных змеев в чистые небеса», — огрызнулась она, не на шутку рассерженная. Она была чем-то встревожена — встревожена даже больше, чем признавалась себе.

В комнату вошла Долли Каламанджа вместе с гостившим у нее французом — высоким сутулым человеком лет шестидесяти в нелепой фетровой шляпе, натянутой на глаза почти до самого носа. Француз вооружился маленькой карманной «лейкой», и ему не терпелось подняться на крышу. «Персис, ну что же ты! — воскликнула Долли. — Так и собираешься здесь сидеть?» Персис упрямо покачала головой. Мы поднялись наверх без нее.

Над нашими головами шел яростный воздушный бой. Я выпустил своих воинов и стал поражать врагов — одного, другого, третьего. В небе стояла такая толчея, что невозможно было разобрать, чьи змеи атакуют, чьи сражены. Они стали неопознанными летающими объектами. Они не воспринимались как чья-то собственность. Это были уже независимые существа — странствующие рыцари, сошедшиеся в смертельном поединке.

Пока мы поднимались на крышу, Долли наполовину представила мне француза, назвав его просто «месье Аш», чтобы продемонстрировать начатки знания французского. «Notre très cher Monsieur H.»[114]. Я отметил с некоторой досадой, что он почти не смотрит вверх, в небо, и совсем не следит за моими победами. Его вниманием всецело завладели сами крыши — плоские и покатые, остроконечные и куполообразные, но все до одной заполненные людьми. Он передвигался маленькими шажками, сначала туда, потом сюда, пока наконец не находил подходящее место. Тогда, наклонившись вперед и замерев в такой неудобной позе, он ждал с «лейкой» наготове. Его терпение, его неподвижность были нечеловеческими, хищными. Я понял, что наблюдаю за работой человека-невидимки, художника, оккультиста. У меня на глазах он умудрялся полностью раствориться, исчезнуть, до тех пор пока маленькая сцена, за которой он охотился, не удовлетворяла его, и тогда — клик! — он выстреливал единственным кадром и вновь материализовался. Он, должно быть, и в самом деле отличный стрелок, подумал я, если ему достаточно одного кадра. Затем он вновь начинал переступать с места на место, как в танце, снова замирал, снова исчезал: клик! — и так далее. Наблюдая за ним, я потерял своего любимого змея. Его подсек чужой кала манджа. Но мне было все равно. Я видел достаточно, чтобы догадаться, кто этот француз.

И тут произошло землетрясение. Когда я почувствовал толчок, моей первой мыслью было, что это невозможно, что это «понарошку», какая-то ошибка, потому что в Бомбее никогда не бывало землетрясений. В те годы, когда многие части страны начало трясти, для бомбейцев стало предметом гордости, что в их городе все спокойно. Хорошие межобщинные отношения и хорошая, твердая почва, хвастали мы. Никаких подземных аномалий. Но теперь ребята Пилу Дудхвалы из БМ разожгли костры междоусобиц, и город начало трясти.

Случилось то, что предсказывала Персис. Без сомнения, у нее развилось своего рода шестое чувство, какая-то сверхъестественная восприимчивость к вероломству судьбы. В Китае предсказывали землетрясения, наблюдая за поведением коров, овец и коз. В Бомбее, очевидно, нужно было просто не выпускать из виду Персис Каламанджа.

По правде говоря, не такое уж это было страшное землетрясение — несколько баллов по шкале Рихтера, и продолжалось оно недолго. Но разрушения были повсюду, так как оно застало город врасплох. Рухнуло много лачуг, хибарок, лепившихся друг к другу халуп-джопадпатти и трущобных нор, а также три многоквартирных чаулз и пара заброшенных вилл на Кумбалла-хилл. На стенах больших зданий, в том числе на фасаде кинотеатра «Орфей», появились трещины, пострадали дороги и канализация, было много поломанной мебели и разбитых стекол. Произошло несколько пожаров. Прорвало дамбу на Хорнби-веллард, и впервые за сто с лишним лет волны хлынули в Большой Разлом, затопив ипподром Махалакшми и поле для гольфа клуба «Уиллингдон», где морская вода стояла почти по колено, пока брешь не заделали. Отступив, море оставило людям свои тайны: диковинных рыб, пропавших детей, пиратские флаги.

Неуточненное число строительных рабочих и тех, кто пускал в этот день змеев, упало с крыш и разбилось насмерть. С десяток жителей города были погребены под рухнувшими стенами. Трамвайные рельсы вздыбились, словно обезумев, и их после этого вообще выдрали из дорожного покрытия. На три дня город почти замер. Учреждения стояли закрытые, чудовищные дорожные пробки исчезли, на улицах попадались только редкие одинокие пешеходы. И лишь на открытых местах собирались толпы людей, которые старались держаться подальше от зданий и в то же время бросали тревожные взгляды на землю майданов, словно она обратилась вдруг в их врага — злобного, коварного.

В последующие несколько месяцев, когда диктаторски введенное госпожой Ганди чрезвычайное положение сжимало свою хватку, в обществе воцарились уныние и страх. Но самые вопиющие крайности чрезвычайного положения имели место в других районах; в Бомбее же люди запомнили землетрясение, выбившее нас из колеи, подорвавшее нашу уверенность в самих себе, в той жизни, которую мы для себя избрали. Один из политических комментаторов местной «Таймс оф Индия» даже высказал предположение, что страна разваливается в буквальном смысле. «Много геологических эпох назад, — напомнил он, — Индия двинулась навстречу своей судьбе, оторвавшись от огромного южного протоконтинента Гондвана и соединившись с северной частью материка Лавразия. Свидетельством той встречи стали Гималаи, они — поцелуй, что скрепил этот союз. Но не оказался ли сей поцелуй напрасным? Не являются ли новые движения земли прелюдией титанического развода? Не начнут ли Гималаи мало-помалу исчезать?» Восемьсот слов вопросов без ответов; посттравматических предсказаний, что Индия станет «новой Атлантидой», когда воды Бенгальского залива и Аравийского моря сомкнутся над Деканским плато. Сам факт, что газета опубликовала столь паникерскую статью, свидетельствовал о том, какой степени достигла тревога бомбейцев.

На крыше, в течение нескольких немыслимо долгих секунд землетрясения, великий французский фотограф Анри Юло[115], вопреки всякой логике, обратил свой фотоаппарат к небу. Все, кто был в тот день на крышах, в панике выпустили из рук катушки с бечевой. Небо кишело погибающими змеями: змеями, вверх тормашками устремившимися вниз; змеями, столкнувшимися при падении с другими змеями; змеями, разорванными в клочья неистовыми ветрами и дионисийским безумием своего внезапного освобождения — той роковой свободы, что обретается во время катастрофы и почти тотчас же отбирается неуловимым гравитационным притяжением раскалывающейся внизу земли. Клик! — еще раз сказала «лейка». Результатом стал знаменитый снимок «Землетрясение 1971 года», на котором один-единственный, взрывающийся в воздухе змей дает полное представление о том, что творится в это время внизу. Воздух стал метафорой земли.

Особняк «Дил Хуш» был построен основательно, его фундамент уходил в глубь природной скалы, поэтому он дрогнул, но выстоял. Один из резервуаров для воды, находившихся на крыше, все же раскололся, и я оттащил Юло в сторону от хлынувшего потока, которого он, казалось, просто не видел. Долли Каламанджа уже бежала вниз, выкрикивая имя дочери. Француз учтиво поблагодарил меня, коснувшись шляпы, затем, пожав плечами, виноватым жестом дотронулся до своего фотоаппарата.

Внизу, в доме, Персис сидела посреди осколков битого стекла и безутешно рыдала, как принцесса в домотканом наряде посреди рассыпанных драгоценностей, как покинутая женщина среди руин своих воспоминаний. Землетрясение возмутило те чувства, которые она столько времени в себе скрывала, и теперь они изливались свободно, как вода из лопнувшего резервуара. Долли беспомощно суетилась вокруг нее с большим носовым платком, пытаясь вытереть ей глаза. Персис отмахнулась от матери, словно от мошки.

— Все бегут, — рыдала она. — Все они уезжают, а мы остаемся здесь, чтобы чахнуть и умирать. Что ж тут удивляться, что все распадается, рушится, что все мы здесь рассыпаемся от старости и одиночества.

Месье Юло прочистил горло и робко протянул к ней руку, не решаясь коснуться; его пальцы беспомощно затрепетали над ее плечом. Еще одна мошка, которую вежливость не позволила ей отогнать. Он призвал на помощь всю свою галантность:

— Поверьте, мадемуазель, единственный испорченный плод здесь вывезен из Франции.

Она рассмеялась несколько безумным смехом:

— Вы ошибаетесь, месье. Пусть вам уже за шестьдесят, но мне — мне пять тысяч лет, пять тысяч лет застоя и умирания, и вот теперь я распадаюсь на мелкие кусочки, а они все уезжают. — Она молниеносно обернулась в мою сторону, пригвоздив меня к месту полным ярости взглядом. — А ты — почему ты все еще здесь? Он уже сколько лет пытается уехать! — с неожиданной страстью крикнула она смущенному Юло. — Все время фотографирует отъезды. Что это, как не репетиция собственного отъезда? Единственная его мечта — это сбежать в свою обожаемую Европу, в свою Америку, да только кишка тонка.

— Вы занимаетесь фотографией? — спросил меня Юло.

Я тупо кивнул. Я и вообразить не мог, что у меня появится возможность говорить о своем увлечении с таким человеком. И вот она появилась, а я не смел воспользоваться ею из-за того, что Персис Каламанджа понесло.

— Живет в этой квартире мертвых, немых, убийц и беженцев, — громким срывающимся голосом продолжала глумиться надо мною Персис. — Для чего? Чтобы стать их потерянной тенью, подпевалой, как одно из тех ископаемых, что носили за англичанами клюшки, а теперь сидят и ждут, что они вернутся?

— Какие далеко идущие выводы можно сделать из перемены адреса, — сказал я, пытаясь свести к шутке ее враждебность, то, что выплеснулось из глубины ее сердца и обратилось против меня, потому что я был я, а не другой — не тот, кто прежде жил в этом доме.

— Тебе дано было все, — неистовствовала она, окончательно утратив над собой контроль, — и ты все это выбросил. Семейный бизнес, всё. Скоро ты и нас выбросишь! Можно не сомневаться! Ты уже не здесь, но ты так всё запутал, что сам этого не понимаешь. Ходишь по улицам со своим дурацким фотоаппаратом и думаешь, что тебе удалось увидеть все это впервые, а на самом деле — это твой последний взгляд, одно долгое «прощай». Аре, ты так запутался, Умид, что мне тебя жаль. Ты так нуждаешься в любви, но не знаешь, как сделать, чтобы люди тебя любили. Чего ты хочешь, а? Много-женщин-мешки-денег? Белых пташек, черных цыпочек, фунты стерлингов, американские зеленые? Этого тебе надо? Тебе этого не хватает?

Несмотря на то что она произнесла непроизносимое, непростительное, я уже тогда готов был забыть ее слова, простить ее, потому что знал: все сказанное предназначено другому. Меня поразило, что это почти те же самые вопросы, какие Юл Сингх задал Ормусу Каме несколько лет назад. И я знал, что мой ответ совпадает с ответом Ормуса. Я не мог заставить себя произнести его, но она прочла его на моем лице и презрительно фыркнула:

— Вечно на вторых ролях! А если ты ее так и не получишь? Что тогда?

На этот вопрос у меня не было ответа. К счастью, мне и не пришлось отвечать.

Месье Юло изъявил желание посмотреть мои работы, и мы сбежали. Я повез его через хаос, в который превратился город — поваленные деревья, провалившиеся балконы, похожие на солдатские шевроны, обезумевшие птицы, вопли, — на нынешнюю свою квартиру. Он, как ни в чем не бывало, говорил о своей технике; о «предварительной» композиции кадра, которая возникает в воображении, затем — о полнейшей неподвижности в ожидании решающего момента. Он процитировал мысль Бергсона о том, что «я» — это «чистая длительность», оно более не пребывает под знаком постоянства cogito, но интуитивно эту длительность постигает.

— Как японские художники, — сказал он. — Они проводят час перед чистым холстом, вглядываясь в пустоту, а потом в три секунды наносят мазки — паф, паф! — точные, как уколы фехтовальщика. Вы хотите уехать на Запад, — продолжал он, — а я почти всему научился у Востока.

Меня удивило, что такой непритязательный, подчеркнуто обыденный человек, как он, так много говорит о сверхъестественном, о «душе реальности», — оксюморон, напомнивший мне «чудо разума» Дария Камы. Еще Бальзак, говорил он, заметил Надару, что фотография крадет у человека его личность. Идея фотосъемки всегда была тесно связана с более древней, но во всем ей подобной идеей призраков. И фотосъемки, и тем более — киносъемки.

Он восхищался одним японским фильмом — «Угетсу» режиссера Мидзогути[116]. Бедного человека берет к себе знатная дама; он живет в роскоши, которая ему и не снилась, но она — призрак. «Кино легко убеждает нас в невероятном, потому что на экране все — привидения, все одинаково нереальны». Совсем недавний фильм Жана-Люка Годара «Карабинеры» развивает точку зрения Бальзака. Два молодых деревенских парня, уходя на войну, обещают своим девушкам привезти домой все чудеса света. Они возвращаются без гроша в кармане, с одним видавшим виды чемоданом — свидетелем их приключений. Но девушки требуют обещанных чудес. Солдаты открывают чемодан, и — voilà! — Статуя Свободы, Тадж-Махал, Сфинкс, не знаю какие еще бесценные сокровища. Девушки удовлетворены; их поклонники сдержали слово. Потом солдат убивают: из автомата в погребе. Все, что от них остается, это привезенные ими сокровища. Чудеса света.

— Почтовые открытки, — рассмеялся он. — Души вещей.

В бывшей библиотеке сэра Дария Ксеркса Камы, на столе, за которым сэр Дарий и Уильям Месволд предавались штудиям, я разложил перед Юло свое портфолио. На полу валялись осколки вдребезги разбитой люстры и упавшие с полок книги. Я стал подбирать их, чтобы чем-нибудь занять себя, пока Юло рассматривает фотографии. К тому времени я уже одолел некоторые из этих старых текстов и комментариев к ним. Книги на греческом и санскрите были, должен признаться, мне недоступны; но те, что я смог прочесть, пленили меня, втянув в свой космос первобытных божеств, рока, которого нельзя избежать и который нельзя смягчить, а можно лишь героически встретить, потому что судьба человека и его природа — это не две разные вещи, а два разных слова, используемых в отношении одного феномена.

— Вы заглядывали в прошлое?

Занятый рассыпанными книгами, я не сразу понял вопрос. Потом, опомнившись, сбивчиво забормотал что-то об отцовской коллекции фотографий, о Хейзлере и Дайале. Я понимал, как провинциально это звучит, поэтому, словно старательный отличник, упомянул и более космополитичные имена Ньепса и Тальбо, дагеротипы и калотипы. Я говорил о портретах Надара, лошадях Мейбриджа, Париже Атже, сюрреализме Мэн Рэя, — обо всем, вплоть до журналов «Лайф» и «Пикчер Пост».

— Вы действительно такой серьезный молодой человек? — поддразнил он меня с невозмутимым видом. — Вы никогда не смотрите грязные картинки и не заглядываете в порножурналы?

Однако, вогнав меня в краску, он снова заговорил серьезно и изменил мою жизнь, — точнее, заставил меня поверить в то, во что я прежде не осмеливался верить: в возможность жить той жизнью, о которой мечтал.

— Вы поняли кое-что относительно внимания и удивления, — сказал он, — кое-что о двойственной природе фотографа, безжалостного убийцы tant-pis[117] и дарителя бессмертия. Но существует опасность маньеризма, как вы полагаете?

Конечно же, спасибо, маэстро. Маньеризм, разумеется, серьезная опасность, страшная вещь. Можете быть уверены, маэстро, я буду его остерегаться. Спасибо. Внимание и удивление. Именно так, отныне это мой девиз. Можете не сомневаться.

Он отвернулся от моего детского лепета, чтобы взглянуть через высокое окно на Врата Индии, и сменил тему.

— Ваша подруга Персис напоминает мне многих выдающихся людей, которых я повстречал в Азии, — заметил он. — Ее предсказание подземного толчка. Поразительно, не правда ли? Вероятно, это результат ее аскетизма. Она провидица без камеры, illuminée решающего момента. Ничего удивительного, что у человека, совершившего такую необыкновенную вещь, произошел эмоциональный срыв. — Он неожиданно обернулся, чтобы увидеть реакцию, и, успев заметить на моем лице гримасу, расхохотался.

— Ого! Вам это не нравится, — заметил он.

Мне надо было что-то ответить, и поскольку я не в состоянии был объяснить поразительную способность предвидения, которую обнаружила Персис, я ударился в сугубый рационализм:

— Прошу прощения, месье, но набожность, маскирующаяся под добродетель, — это здешнее проклятие. Мы находимся в пожизненном заключении у сверхъестественного. И очень часто наша глубокая духовность заставляет нас резать друг друга, словно мы дикие звери. Извините, но некоторым из нас это не по душе, некоторые пытаются вырваться на свободу, в мир реальности.

— Хорошо, — мягко произнес он. — Хорошо. Найдите своего врага. Когда узнаете, против чего вы, то сделаете первый шаг к пониманию того, за что вы.

Он собрался уходить. Я предложил ему свои услуги в качестве водителя, но он отказался. Он хотел побродить по сотрясенному городу, поискать кадры, предварительно уже скомпонованные его воображением. На прощанье он дал мне свою визитную карточку.

— Позвоните, когда приедете, — сказал он. — Возможно, я смогу оказать вам какую-нибудь помощь.

Месье Юло рассказывал мне истории о привидениях: призрак японки, открытки погибших карабинеров. Образы на пленке были призраками из машины[118]. Через три дня после этого и мне довелось увидеть призрак — не на пленке, а настоящий — призрак прошлого. Я был у себя на Аполло-бандер — разбирал груды битого стекла и свалившихся книг. Телефон не работал, электричество подавалось с перебоями, чтобы «разгрузить линию». Потный, раздраженный, не представляя, кому понадобилось так громко колотить в парадную дверь, я с угрюмым видом пошел открывать и оказался липом к лицу с призраком Вины Апсары, потрясенной, казалось, не меньше моего.

— Неправильно, — сказала она, схватившись за лоб, словно у нее вдруг заболела голова. — Это должен быть не ты.

Оказалось, что призраки могут взрослеть. Она была на десять лет старше по сравнению с тем, какой я видел ее в последний раз, и в свои двадцать шесть сногсшибательна. Ее волосы стояли на голове торчком, образуя огромный нимб (я впервые видел прическу в стиле «афро»), на лице было всезнающее, без тени наивности выражение, характерное для «альтернативных» женщин того времени, в особенности политически ангажированных певиц. Но Вина всегда умела подавать неоднозначные сигналы. Наряду с черной перчаткой черных американских радикалов на правой щеке у нее красовался алый знак Ом[119], а ее платье из английского бутика «Полет ведьмы» представляло собой характерные для того времени темные лоскутки оккульт-шик-кутюра с индийским поворотом, слегка прикрывавшие часть ее статного тела. Ее темная кожа лоснилась и как будто сияла. Тогда я еще не знал, что это лоск, оставленный восторженным взглядом всеобщего признания, что слава уже лизнула ее своим шершавым тигриным языком.

— Ты опоздала на несколько лет, — заметил я с ненужной жесткостью. — Никто не ждет вечно, даже тебя.

Оттолкнув меня, она вошла в квартиру как к себе домой. Явившись ниоткуда, не имея за душой ничего, кроме того, чем она стала, она научилась вести себя так, будто весь мир был ее собственностью, и я, подобно остальным смертным, безропотно подчинился, признав ее власть над собою.

— Словно крушение поезда, — сказала она, оглядывая следы разрушения. — В живых кто-нибудь остался?

Она произнесла это невозмутимым тоном видавшего виды человека, но голос ее дрогнул. Только тогда я понял, что землетрясение стало толчком, заставившим ее осознать свою неутраченную связь с Ормусом, который по-прежнему оставался для нее единственным мужчиной, и страх за его жизнь перевесил всю ту неуверенность, что вынудила ее в свое время бежать от него и сотворить для себя эту непроницаемую маску. Землетрясение бросило ее в самолет и привело обратно в Бомбей, к его порогу, только за этим порогом его не оказалось. Иные катастрофы поместили меня на его место. Я сварил ей кофе, и постепенно, словно возвращаясь к оставленной привычке, она перестала позерствовать и снова превратилась в девочку, которую я когда-то знал и — проклятие! — по-прежнему любил.

За спиной у нее был период ученичества в кафе-барах и клубах Лондона — от простых пивнушек, где собирались битники, вроде «Джампиз», до психоделической атмосферы «Средиземья» и «НЛО», после чего она перебралась в Нью-Йорк. Там она направилась прямиком в тупиковый Фолк-вилль, где успешно соперничала с Джоан Баэз, но чувствовала себя чужой и не в своей тарелке. Затем, к разочарованию и возмущению своих фанатов, оставила «фолк», чтобы пополнить ряды «мейнстрима», и отработала сезон в облегающей расшитом блестками платье (одном из тех, что когда-то украла у моей матери) на Копакабане, желая быть первой темнокожей женщиной, выступившей в поддержку первых чернокожих женщин, экзальтированно исполнявших консервативный джаз. К тому же она хотела переплюнуть Дайану Росс, и это ей удалось. Затем она вновь сменила направление, одной из первых проторив дорогу, ведущую от «Непутевого кафе» к «Острову удовольствий Сэма» и «Бойне» Амоса Войта, где артистическая и музыкальная богема встречалась и трахалась, а Войт невозмутимо и безжалостно наблюдал.

Она начала приобретать известность как бесстыдная эксгибиционистка — репутация, которую ее довольно условное платье от «Ведьмы» вполне подтверждало. Разгуливать в таком наряде по Бомбею совсем небезопасно, но Вине было наплевать. Она была своенравной скандалисткой и регулярно появлялась на обложках андеграундных журналов — совсем недавних трещин на информационном фасаде, что возникли в результате потрясений, вызванных западными молодежными революциями. Изливая в этих журналах, с их наркотическими текстами, свою ярость и страсть и позируя для их откровенно порнографических иллюстраций, она стала одним из первых священных монстров альтернативной культуры, агрессивным иконоборцем, полугениальной-полупомешанной эгоцентричной особой, никогда не упускавшей возможности погорланить, освистать, покрасоваться, сплотить, разагитировать, опрокинуть, изменить, похвастать и поскандалить. На самом деле эти ее нездорово-шумные, докучливо-несносные выходки вовсе не шли на пользу ее карьере певицы. Сегодня такая беспардонная — да пошли вы все! — агрессия стала почти данью условностям, но в то время никому еще не удавалось выйти из этой битвы победителем. Люди вполне могли обидеться — и обижались. Подобное поведение могло выйти боком.

Так что, хотя ее чудный голос обеспечивал ей полный ангажемент, часть контрактов она теряла из-за своей стервозности. Ее выступления на Копакабане, к примеру, были прерваны через неделю, когда она походя назвала свою чопорную аудиторию «мертвыми Кеннеди». Соединенные Штаты, тогда еще воюющие и сами с собой, и в Индокитае, погрузились в глубокий траур после чудного двойного убийства президента Бобби Кеннеди и его старшего брата и предшественника на этом высоком посту экс-президента Джека, сраженных одной пулей, выпущенной маньяком-палестинцем. То была так называемая волшебная пуля, с гудением обезумевшего шмеля скакавшая по вестибюлю отеля «Амбассадор», пока не выбила сразу две цели. В этой атмосфере всеобщего горя, когда сотни тысяч американцев жаловались на убийственную мигрень и приступы головокружения и люди на улицах останавливались в оцепенении, бормоча про себя: «Так быть не должно», — Вине, надо думать, крупно повезло, что ее острый язык стоил ей лишь работы. Ее вполне могли вывалять в дегте и перьях и выгнать из города. Ее могли линчевать.

Она успела между делом выйти замуж и развестись, и ее любовные связи составляли весьма внушительный список. Стоит, однако, отметить, что, хотя она неоднократно намекала на свою бисексуальность, имена в этом списке были исключительно мужские. Свободная от условностей в профессиональной сфере, в этом отношении была Вина консервативна, хотя беспорядочность ее половой жизни казалась чрезвычайной даже по меркам того времени.

Когда Вина появилась на моем пороге, ее популярность еще не вышла за пределы ограниченного круга ее почитателей и, хотя недавно она наконец-то подписала контракт с «Колкис» Юла Сингха, молва о ее таланте еще не успела дойти обратно на Восток. Никому не известная, в смятении чувств она прилегла на одном из моих диванов и закурила сигарету с марихуаной. К стыду своему должен сознаться, что до того дня мне никогда не приходилось пробовать так называемый «косячок», и действие, которое он на меня оказал, было скорым и сильным. Я лег рядом с ней, и она придвинулась ближе. Мы долго лежали так, ожидая, чтобы далекое прошлое обрело связь с настоящим, чтобы молчание стерло вклинившиеся между ними годы. Стемнело. Электричество дали, но я не зажигал свет.

— Теперь я не слишком маленький для тебя? — сказал я наконец.

— Нет, — ответила она, целуя меня в грудь. — А я не слишком старая?

Потом мы занимались любовью в постели, на которой был зачат Ормус Кама. Она плакала, заснула, проснулась, плакала снова. Подобно многим женщинам в то время, она использовала аборт, если не помогали противозачаточные средства, и на четвертый раз — об этом она только что узнала — дело кончилось бесплодием. Лишившись возможности иметь детей, она, по своей привычке делать универсальные выводы из сугубо личного опыта, начала кампанию против западных методов контроля за рождаемостью: принялась клеймить научное манипулирование женским телом ради удовольствия мужчин, высказав по этому поводу немало горьких истин, и до небес превозносить женщин Востока, использующих «естественные» способы предохранения. В какой-то момент той ночью, когда, признаюсь, я был сосредоточен совсем на другом, она принялась лепетать о том, что вернулась, главным образом, с целью отправиться в глухие деревни и разузнать там у индийских женщин о естественных способах предохранения. То, что сказано это было вполне серьезно, рассмешило меня. Несомненно, марихуана все еще действовала, потому что я смеялся и никак не мог остановиться — смеялся так, что слезы текли у меня по лицу.

— Они подождут, пока ты закончишь хвалить их за мудрость, за то, что они используют ритмический метод и прерванное сношение, — с трудом выдавил я, — и спросят, не найдется ли у тебя лишней диафрагмы и пары резинок.

К тому времени, как я закончил фразу, Вина уже была полностью одета и направлялась к выходу.

— В любом случае, ты явилась сюда не за этим, — громко хихикнул я. — Мне жаль, что ты зря приехала.

Уже с порога она швырнула в меня чем-то бьющимся, но собирать осколки тарелок и стаканов мне было не привыкать.

— Ты мелкий подонок, Рай, — прошипела она.

Тогда я еще не знал этой ее черты: легкие победы неминуемо заканчивались у нее желанием жестоко уязвить партнера. Я решил, что опять принимаю на себя чужие пинки и меня наказывают за то, что я оказался на месте, предназначенном другому.

Ее уход меня отрезвил. Когда женщина, целиком овладевшая вами, сурово вас осуждает, это способно задеть очень глубоко. И если подвернется случай ее суждение оправдать, возможно, вы его не упустите, возможно, вы поступите соответственно ее невысокому о вас мнению и проведете остаток жизни с этим уже-не-подлежащим-обжалованию приговором, застрявшим в сердце, словно нож.

После единственной ночи, проведенной с Ормусом Камой, Вина улетела на десять лет. После единственной ночи со мной она снова поднялась в воздух. Одна жалкая ночь, и — пу-уф! Теперь вы понимаете, почему она показалась мне призраком, почему ее посещение напомнило мне призрачных сестер из «Рукописи, найденной в Сарагосе», которые занимались любовью с героем исключительно в его снах? И все же эта ночь, после которой она ушла, не успев прийти, всё изменила. Этой ночью сбылось предсказание Персис, и я, в свою очередь оторвавшись от Индии, начал от нее удаляться.

Прерванный акт — излюбленный метод профилактики беременности в индийских деревнях, помогающий контролировать безудержный рост населения Индии, — Вина Апсара впоследствии рекомендовала своим американским и европейским сестрам в нескольких противоречивых выступлениях. Я, по крайней мере, могу подтвердить, что сама она всегда оставалась верна этому искусству, почти достигнув в нем виртуозности.

Официальная версия кратковременного, всего на одну ночь, возвращения Вины в Бомбей — не затем, чтобы спеть или потрепаться, а лишь снова раздуть пламя угасшей любви, потом плеснуть на него холодной воды и улететь, оставив его притушенным, трепещущим, — была несколько иной. История, которую она потом всю жизнь рассказывала — может быть, даже Ормусу Каме, — была следующей. Узнав о бомбейском землетрясении, она действительно тут же помчалась в аэропорт, внезапно осознав, что любовь к человеку, с которым она не виделась десять долгих лет, нисколько не потускнела. «Это мое везение, — говорила она. — Совершить самый романтический поступок за всю мою жизнь и даже не застать его там».

Но тридцатишестичасовой перелет был предпринят не зря. По счастливому стечению обстоятельств в своем гостиничном номере она познакомилась с самой великой индийской матерью Терезой, настоящей святой, и та целиком поддержала взгляды Вины. Была также организована встреча с лидерами индийских феминисток. Эти достойные женщины рассказали ей о готовящейся, по слухам, мистером Санджаем Ганди принудительной стерилизации населения. Вина нанесла упреждающий удар, который должен был на корню пресечь это варварство. «Снова западные технологии и медицина идут рука об руку с угнетением и тиранией, — заявила она на знаменитой пресс-конференции. — Наш долг — не позволить этому человеку покорить утробы индийских женщин». В то время роман Запада с индийским мистицизмом был в самом расцвете, поэтому ее заявление нашло широкую поддержку.

Возвращаясь к личному — к истории любви, которой весь мир готов наслаждаться тысячу и один раз, истории рождения бессмертной группы «VTO»: в конце ее короткого пребывания в Индии (рассказывала Вина) с ней произошло своего рода чудо. Перед тем как отправиться в новый международный аэропорт «Сахр», так как у нее оставалось несколько свободных минут, она включила радио, чтобы поймать «Голос Америки». Вдруг она услышала знакомый голос. «Мое сердце остановилось и одновременно рванулось, как лошадь, которая понесла, — объясняла она, обаятельно противореча самой себе, и продолжала в том же духе: — Я не могла пережить, что песня сейчас закончится, и я не в силах была ждать, пока она кончится и я узнаю, что скажет о ней ди-джей». Песня называлась «Beneath Her Feet», половина одной стороны пластинки (на обороте была запись песни «It Shouldn't Be This Way», вытягивавшая диск на первое место в хит-параде). Группа называлась «Ритм-центр», запись студии «Колкис».

«Правда смешно? — за многие годы повторила она тысяче и одному журналисту. — Через столько лет оказалось, что мы записывались в одной студии. Думаю, мы оба должны быть по гроб благодарны мистеру Юлу Сингху».

Персис жаловалась, что Ормус изъял ее из своих воспоминаний; я мог бы сказать, что Вина так же поступила со мною. Но была и разница. Действительно, я не мог излечиться от Вины, так же как Персис — от своего чувства к Ормусу, Но Ормус забыл Персис Каламанджа, в то время как Вина, что бы она ни говорила и о чем бы ни умалчивала, все время возвращалась ко мне. Я был ее любимой занозой; она не могла выдрать меня из своей кожи.

Возможно, она действительно услышала Ормуса по радио. Я готов в это поверить: какого черта, я тоже люблю сказки. Она услышала, как он поет о любви к ней, услышала его голос, обращавшийся к ней с другого конца света, и почувствовала, как стягивается петля времени. Почувствовала, что возвращается на десятилетие назад, приближаясь снова к тому перекрестку, на котором уже побывала; или, подобно поезду, — к знакомой стрелке. В прошлый раз она выбрала один путь. На этот раз она сменит колею и окажется в другом будущем, от которого некогда по глупости отказалась. Представьте себе Вину в отеле «Тадж»: она смотрит на бомбейскую гавань и слушает песню своего возлюбленного. Она снова выглядит на шестнадцать лет. Она зачарована музыкой. И на этот раз выбирает любовь.

А теперь настало время спеть последнюю в моей жизни песнь Индии — ибо мне предстоит покинуть родные края навсегда. Ирония судьбы, над которой впору покачать головой или горестно усмехнуться: связь со страной моего рождения оборвалась в тот момент, когда я глубже всего ощутил свою близость, познал свое кровное родство с нею. Что бы ни говорила Персис, годы, проведенные с фотоаппаратом в руках, открыли мне глаза на эту страну, и она навсегда вошла в мое сердце. Я начал с поисков того, что видели в ней мои родители, но очень скоро стал смотреть на нее собственными глазами, создавать собственный ее портрет, свою коллекцию из явленного ею ошеломляющего многообразия и богатства образов. Пережив вначале период странной отчужденности — словно это было не что-то избранное мною, а просто данность, — я, мало-помалу, через объектив фотоаппарата, увидел возможность стать «настоящим» индийцем. Но именно то, что приносило мне наибольшую радость, — мое ремесло фотографа — стало причиной моего изгнания. На некоторое время это вылилось для меня в проблему ценностей; я утратил критерий правильной мысли, правильного поступка. Я больше не знал, где земля, где небо. И то и другое казалось мне одинаково нереальным.

Вы еще не забыли коз Пилу? Они довольно долго были предоставлены самим себе. Теперь мне придется вернуться к этим призрачным животным. Пришло время исполнить свою козлиную песнь.

В то время, когда произошло землетрясение, в воздухе носилось множество странных слухов. Те, что касались миссис Ганди — ее подтасовок во время выборов, за которые аллах-абадский окружной суд запросто мог отстранить ее от должности, — были настолько сенсационными, что полностью поглощали внимание большинства. Уйдет ли премьер-министр в отставку или удержится у власти? Невероятное стало реальностью. За каждым обеденным столом, у каждого колодца, в каждой дхаба, на каждом углу люди спорили о политике. Каждый день появлялись новые слухи. В Бомбее в результате землетрясения уровень всеобщей истерии вырос еще больше. В такой обстановке, следует признать, никому не было дела до коз.

На следующий день после выбившего меня из колеи мимолетного посещения Вины мне позвонила Анита Дхаркар, талантливый молодой редактор из «Илластрэйтед Уикли», время от времени публиковавшего мои снимки и фотоэссе.

— Ну как, хочешь последнюю фишку про Пилу? — осведомилась она. Она знала, как я ненавижу человека, разрушившего брак моих родителей.

Найди своего врага, посоветовал мне Анри Юло. Я знал, кто мой враг. Но до звонка проницательной Аниты не знал, как я могу ему отплатить.

(Должен признаться, что между мною и Анитой кое-что было. Так, случайная связь между коллегами, достаточно, впрочем, серьезная, чтобы заставить меня скрыть замешательство, в котором я пребывал после визита, нанесенного Виной. Мое давнее умение не открывать карты здесь очень пригодилось. Не думаю, чтобы Анита что-нибудь заподозрила.)

— Пилу? А что, земля разверзлась и поглотила его? — спросил я оптимистично. — Или он, как все остальные проходимцы, пытается забраться в потайной карман миссис Г.?

— Что тебе известно о его фермах по разведению коз? — не обращая внимания на мои слова, спросила Анита.

Официально Пилу больше не занимался производством молока, благородно уступив дорогу своим конкурентам из «Эксвайзи». Вместо этого он с большим размахом занялся производством баранины и шерсти. «Почему бы тебе просто не превратить их в мясо и шкуры?» — раздраженно бросила однажды Вина. Именно так он и поступил. Его фермы были рассеяны по всему штату Махараштра и штату Мадхья-Прадеш, от выжженных солнцем равнин в русле реки Годавари до горных отрогов Центральной Индии, от горного хребта Харишандра, плато Аджанта и холмов Эллора до холмов Сирпур и плато Сатмала на востоке и холмов Мирадж около Сангли на юге. Бесстрашный Пилу держал огромные стада вблизи кишащих бандитами горных ущелий Мадхья-Прадеш и Андхра-Прадеш. Он стал одним из самых крупных в стране владельцев скотоводческих хозяйств, чьи высокие гигиенические стандарты производства и контроль за качеством продукции были отмечены национальными премиями и обеспечивали ему, помимо обычных государственных субсидий на приобретение кормов из расчета на каждую единицу поголовья животных, существенные налоговые льготы и гранты, предусмотренные для таких прогрессивных сельских предпринимателей.

— Достаточно, — ответил я. — Тебя-то почему это занимает? Ты же вегетарианка, на мохер у тебя аллергия.

Мне нравилась Анита. Нравились ее роскошные внешние данные, ее певучий голос — лучший из тех, что я слышал со времени бегства Вины. Нравилось мерцание ее темного обнаженного тела, его черное свечение, его определенность, его бесстрашие. Мне нравилось, что она ценит мои снимки и предпочитает их работам других фотографов «Уикли».

— А если я скажу тебе, — продолжала Анита, — что этих коз не существует?

Великий аферист обладает воображением высшего порядка; оно не может не вызывать у нас восхищения. Какая сюрреалистическая смелость отличает его творческие замыслы; с какой акробатической дерзостью, с каким мастерством иллюзиониста он их воплощает! Мошенник-маэстро — это супермен нашего времени, презревший все нормы поведения, пренебрегающий условностями, парящий высоко над гравитационным полем правдоподобия, отряхнувший с себя пуританский натурализм, сдерживающий большинство простых смертных. И если в конце концов его ожидает провал, если его мошенничество лопается как мыльный пузырь, тает, как крылья Икара, — тогда мы любим его еще больше за его человеческую уязвимость, его неизбежное падение. Провал только усиливает нашу к нему любовь и обнаруживает ее вечную природу.

В Индии мы имели редкую возможность наблюдать совсем близко самые лучшие — лучшие из лучших — экспонаты мошеннического зала славы. Так что теперь на нас не так-то легко произвести впечатление; мы требуем высокого уровня мастерства от наших жуликов государственного масштаба. Мы повидали слишком много, но нам по-прежнему хочется, чтобы нас рассмешили и заставили недоверчиво покачать головой; мы ожидаем от наших виртуозов жульничества, что они вернут нам способность удивляться, притуплённую избытком повседневности.

После подвигов первопроходца Пилу мы изумлялись афере с «народным автомобилем» в конце 1970-х (огромные суммы общественных средств испарились из проекта, возглавляемого Санджаем Г.), афере со шведскими пушками в 1980-х (огромные суммы общественных средств, предназначенных на закупку оружия за границей, не дошли по назначению, что подмочило репутацию Раджива Г.) и биржевой афере 1990-х (энергичные усилия были предприняты для поддержки определенных ключевых ценных бумаг, опять-таки с привлечением огромных сумм из государственной казны). И все же когда исследователи этой темы собираются вместе, то бишь когда двое или более индийцев встречаются, чтобы поболтать за чашкой кофе, они обычно соглашаются с тем, что пальма первенства остается за Большой козьей аферой. Подобно тому как «Гражданин Кейн» всегда лидирует во всех опросах в качестве лучшего фильма за всю историю кино, как «Квакершейкер»[120] («How the Earth Learned to Rock & Roll»[121]) группы «VTO» неизменно оставляет за собой «Сержанта Пеппера», отодвигая его на второе место среди лучших музыкальных альбомов; как «Гамлет» — лучшая в мире пьеса, а Пеле — лучший в мире футболист, а Майкл Джордан — самый красивый парень в баскетболе, а Джо ДиМаджио — лучший американец на все времена, пусть даже ему пришлось объяснять знаменитую строчку из знаменитой песни, потому что он думал, что его передразнивают, не понимая, с каким благоговением к нему относятся, — так Пилу Дудхвала по праву стал известен в Индии как Жулик-Баба Великолепный.

И человеком, который возвел его на этот пьедестал, был я.

Мошенничество с кормами для животных выглядит, на первый взгляд, не столь романтично, как мошенничество с закупками оружия или биржевые махинации. Козы, как известно, всеядны, поэтому дотации фермерам невелики: порядка ста рупий на одну козу в год, то есть три доллара. Из этого вы можете сделать поспешный вывод, что корм для козы = корм для цыпленка. Не тот размах. Какое уж тут мошенничество века! Сомневающийся, отбрось свои сомнения. Не все то золото, что блестит. Именно смехотворность фигурировавших здесь цифр позволила Пилу развернуть свою знаменитую аферу, а банальность замысла долгие годы служила ему защитой от слишком пристального внимания со стороны общественности. Лишняя сотня «деревянных», конечно, сущая безделица, но все же эта сотня у вас в кармане, если учесть, что ваши козы — из породы несуществующих. А так как несуществующие козы быстрее плодятся и требуют меньше внимания и места, чем любая другая порода, то что может помешать энергичному фермеру увеличивать их поголовье с бешеной скоростью почти ad infinitum?[122] Ведь несуществующие козы никогда не болеют, никогда не подводят, никогда не умирают, если этого не требуется, и — самое главное — размножаются темпами, которые задает им владелец. И впрямь — это самая удобная и симпатичная порода: никакого шума от них, даже дерьмо не надо убирать.

Масштабы Козьей аферы были просто непостижимы. Пилу Дудхвала с гордостью мог назвать себя обладателем ста миллионов полностью вымышленных коз, высокопородистых животных со сказочно шелковистой шерстью и баснословно нежным мясом. Покладистость несуществующих коз позволила ему пренебречь вековыми традициями их разведения. Он совершил невозможное, разводя в самом сердце Центральной Индии, на знойных равнинах, первоклассных кашмирских коз, которым, как исстари считалось, нужны были высокогорные пастбища. Не стали для него препятствием и общинные традиции. Принадлежащих ему коз мясной породы запросто могли разводить вегетарианцы, чья работа с этими волшебными созданиями не влекла за собой потерю касты. Это была на редкость красивая операция, не требовавшая ни малейшего труда, если не считать усилий, затраченных на то, чтобы поддерживать видимость существования коз. Финансовая схема предусматривала значительные расходы на подкуп тысяч и тысяч деревенских жителей, государственных инспекторов и других чиновников и на отступные пограничным бандитам, но они не превышали разумных пределов, если рассматривать их как процентные отчисления с оборота, смягченные к тому же (см. выше) налоговыми льготами и солидными субсидиями в придачу.

Сто миллионов, помноженные на сто, это десять миллиардов рупий, сто тысяч кроров. Двести миллионов фунтов стерлингов. Триста миллионов долларов в год, свободных от налогообложения. Деньги, уплаченные за молчание и охрану, ежегодные выплаты сельским жителям, нанятым ухаживать за несуществующими козами, и непредвиденные расходы составляли в совокупности меньше пяти процентов от этой кругленькой суммы и были не более чем крохотной родинкой, своего рода финансовой мушкой, на бесконечно очаровательном лице этой великолепной аферы, которую Пилу проворачивал без помех — более того, при горячей поддержке многих важных лиц штата Махараштра — на протяжении почти пятнадцати лет.

Триста миллионов, помноженные на пятнадцать, это четыре с половиной миллиарда долларов. Один с половиной миллион кроров рупий. За вычетом расходов, разумеется. Не стоит преувеличивать. Скажем, четыре миллиарда долларов чистыми.

Я отправился в редакцию, чтобы обсудить детали. Анита Дхаркар задумала сатирический разворот: слева — заброшенные «ранчо» Пилу, справа — более привычные взгляду фермерские хозяйства.

— Представляем невидимых коз Пилу, — со вкусом импровизировала она. — Вы можете убедиться, что они не видны на этом снимке. В отличие от обыкновенных коз, которых, как видите, можно увидеть.

Мне, гордившемуся своим талантом становиться невидимкой, предстояло сфотографировать эти принадлежащие Пилу фантомы коз. Анита хотела получить его волшебные стада на пленке.

— Пилу защищен не только коррупцией, — уже серьезно сказала она. — Здесь срабатывает еще и безграничное индийское равнодушие. Чалта-хай: мир так устроен. Мы ожидаем от наших Пилу разных подвохов и отворачиваемся, пожимая плечами. Может быть, если у нас будут фотографии, служащие неопровержимым доказательством, что-то сдвинется с места.

Она раздобыла полный список всех зарегистрированных хозяйств Пилу по разведению коз.

— Как тебе это удалось? — изумился я.

Но она вовсе не собиралась раскрывать свой источник информации, даже мне.

— Правда всегда выйдет наружу, — ответила она. — В конце концов обязательно найдется какой-нибудь честный индиец, если хорошо поискать. Даже в Индии.

— Или же, — не столь идеалистично заметил я, — Пилу забыл кого-то купить.

— Или же, — подхватила Анита, — это просто в природе вещей, что тайное всегда становится явным, потому что единственный способ сохранить тайну — никому не говорить о ней, так что я не намерена отвечать на твой бестактный вопрос о моем источнике информации. А тайна Пилу была известна слишком многим. Удивляться надо тому, что это не выплыло раньше, много лет назад. Должно быть, Пилу чертовски хорошо платит.

— Или же, — немедленно откликнулся я — твой источник в своем роде патриот. Люди ведь всегда жалуются — да? — что Индия по-обезьяньи копирует Запад. А это наш собственный, национальный талант; несомненно, его оценят. По части мошенничества нам не у кого учиться. Мы сами кого угодно научим. Честное слово, я даже горжусь Пилу. Ненавижу этого ублюдка, но он провернул красивую аферу.

— Да уж, — сказала Анита. — Вот и постараемся оказать ему соответствующие почести. Падмашри или даже Бхарат Ратна[123]. Нет, этого недостаточно. Как насчет пары парадных портретов в фас и в профиль плюс костюм в полосочку и табличка с именем и личным номером, если получится?

Эта идея мне нравилась.

— Главное — добудь фотографии, Рай, о'кей? — сказала она и вышла.

Она не рассказала мне о том, другом фотографе, посланном ею до меня и не вернувшемся обратно, — не потому что не хотела меня пугать, а потому что знала: я обижусь, узнав, что был вторым. Кроме того, она хотела поехать со мной и всё спланировала заранее. Мы должны были долететь до Аурангабада, изображая молодоженов, проводящих медовый месяц подальше от фотокамер. Для пущей убедительности и по ряду других соображений мы должны были остановиться в отеле «Рамбагх Палас» и всю ночь заниматься любовью. Чтобы все поверили, что у нас медовый месяц, — ведь мы вторгались на территорию Пилу, где каждый швейцар, каждый чапрасси[124] мог оказаться его осведомителем, — мы должны были отправиться в Аджанту и постоять в темных пещерах, где экскурсовод включает и выключает свет и перед вашим взором появляются и исчезают шедевры буддийской живописи — бодхисаттвы, розовые слоны, полуобнаженные женские фигуры в форме песочных часов с правильными полушариями грудей. Тело Аниты ничуть не уступало изображенным на фресках, и перспектива была заманчива, но я уехал из Бомбея, ничего не сказав ей, и двинулся прямиком в суровое сердце Индии, намереваясь сделать то, за что высмеял Вину, то, что городские жители в этой стране делают крайне редко. Я отправился в сельскую Индию, но не затем, чтобы узнать все про ритмический метод и прерванный акт, а чтобы добраться до моего друга Пилу.

Мне надо было уехать после той невероятной единственной ночи с Виной. Конечно я ничего не поджигала. Ты что, думаешь, я сожгла твой дом? И твоя мать тоже так думала? Ну спасибо. Украсть я могла, но я же не сумасшедшая. Она думала встретиться с моей матерью, чтобы предложить ей возмещение убытков. Новые драгоценности взамен старых. Но для этого было уже слишком поздно. Невозможно было заделать появившиеся в нашем мире трещины; что разбилось вдребезги, нельзя снова собрать. Мертвая мать; отец, медленно вращающийся вместе с лопастями вентилятора, распространяющий невыносимый запах. Невиданный плод. Я пытался представить себе, как отнеслась бы Амир Мерчант к возвращению Вины. Думаю, она просто обняла бы ее и вновь открыла бы для нее свое сердце.

Мне тяжело было вернуться к тем дням — Амир, В. В., пожар, утраченная любовь, упущенные возможности. Представшая передо мною пустынная местность, ее суровые очертания, ее ожесточенность — вот что мне нужно было сейчас. Двигаясь по ее бескрайним пыльным просторам, совершенно к тебе безразличным, восстанавливаешь свое чувство пропорции; вновь становишься собою. Я вел свой джип — нагруженный консервами и концентратами, канистрами с бензином и водой, запасными шинами, моими любимыми походными ботинками (с тайничками в каблуках), даже небольшой палаткой — на восток, к дальней границе штата Махараштра. Я находился в империи Пилу и теперь искал ее черный ход.

Я всегда был из тех, кто является с черного хода.

Путешествие к центру земли. Воздух становился горячее с каждой милей, ветер все яростнее обжигал лицо. Здешняя мошкара показалась мне более крупной и ненасытной по сравнению со своими городскими родичами, а обедала она, разумеется, мной. Дорога все время была запружена: велосипеды, запряженные лошадьми повозки, стреляющие глушители, гудки автобусов и грузовиков. Люди, люди. Гипсовые святые на обочине. На заре мужчины, встав кругом, мочатся на древний памятник — надгробие какого-то умершего правителя. Бегают собаки, медленно бредет скот, лопнувшие покрышки венчают груды обломков, ожидающих тебя повсюду, подобно будущему. Группы юнцов с оранжевыми повязками на головах и с флагами. Политические лозунги на стенах. Чайные. Обезьяны, верблюды, дрессированные медведи на поводке. Человек, который при вас гладит вам брюки. Желтый как охра дым из фабричных труб. Аварии. Кровать на крыше — две рупии. Проститутки. Вездесущие боги. Мальчишки в рубахах из вискозы. Повсюду вокруг меня жизнь кипела, бурлила. Тараканы, вьючные животные, тощие попугаи дрались за пищу, кров, право увидеть завтрашний день. Молодые люди с волосами, смазанными маслом, выступали самодовольно, словно тощие гладиаторы, а старики ревниво наблюдали за своими детьми, ожидая, что их бросят, отпихнут в сторону, столкнут в какую-нибудь канаву. Это была жизнь в чистом виде, жизнь, единственной целью которой было выживание. В той вселенной, какую представляла собой дорога, инстинкт самосохранения был единственным законом, напористость — единственным правилом игры, в которую приходится играть, пока не упадешь замертво. Попав сюда, я понял, что делает Пилу Дудхвалу столь популярным. Это была сверхнапористость, избавлявшая его подданных от ежедневной борьбы, до срока сводившей их в могилу. Он был волшебником, пророком. Будет нелегко сбросить его с пьедестала.

Мой план действий — не столько обдуманная стратегия, сколько смутное представление — заключался в том, чтобы свернуть с проезжей дороги и отъехать от нее как можно дальше. Согласно списку Аниты, многие из принадлежавших Пилу ферм-призраков находились в самых удаленных частях штата, доступ в которые был очень затруднен ввиду полного отсутствия дорог. Любой фермер, занимавшийся разведением на самом деле существующих коз, столкнулся бы с непреодолимыми трудностями и понес невосполнимые убытки, даже просто отправив их на бойню или на стрижку. С несуществующими козами, естественно, таких проблем не было, а труднодоступность «ферм» чрезвычайно способствовала конспирации. Я собирался сыграть на самоуверенности прихлебателей Пилу, которые меньше всего ожидали увидеть там фотографа из «Илластрэйтед Уикли».

В это время проходило сопровождавшееся большой шумихой трансиндийское ралли, и я намеревался выдать себя за его участника, который сбился с пути и колесит в поисках воды, пищи и крова. Я надеялся, что это позволит мне провести несколько часов с призраками Пилу. А дальше все зависит от моей способности превращаться в фотографа-невидимку. Усталый и грязный, я свернул с шоссе на проселочную дорогу и направился в сторону гор.

Через два дня я подъехал к реке — небольшой ручеек бежал посредине ее высохшего каменистого русла. Как тому и следовало быть, мне повстречался крестьянин с палкой на плече, на обоих концах которой висело по кувшину с водой. Я спросил его, как называется река, и, услышав в ответ «Вайнганга», испытал странное ощущение, что свернул не там, где нужно, попав из реального мира в мир вымышленый. Словно, оставив позади штат Махараштра, я оказался не в Мадхья-Прадеш, а в параллельном мире. В современной мне Индии те горы, что лежали передо мной, — невысокий хребет, ущелья которого заросли джунглями, — были бы хребтом Сеони, но в сказочном пространстве, где я очутился, они все еще носили древнее название Сионийские горы. В этих джунглях я мог повстречать сказочных зверей — несуществующих говорящих животных: пантеру, медведя, тигра, шакала, слона, обезьян и змею, созданных писателем, который населил ими эти далекие края, где никогда в жизни не был. А высоко на горных склонах я ожидал в любую минуту увидеть силуэт мальчика — Несуществующего Мальчика, плод писательского воображения — танцующего с волками человеческого детеныша.

Вот мрак, что возвещает Манг,

Несет на крыльях Чиль[125].

Я достиг цели своего пути. Глубокая колея, отходившая от проселочной дороги, вела прямиком к тайнам Пилу Дудхвалы. Все еще под впечатлением нереальности происходящего я двинулся навстречу своей судьбе.

Все это время я не переставал удивляться тому, сколько неисследованных мест осталось в глубине Индии. Стоило свернуть на проселок с большой дороги, и вы сразу ощущали себя первопроходцем — Каботом или Магелланом на суше.

Здесь полифоническая реальность дороги исчезала, уступая место тишине и безмолвию, бескрайним, как сама земля. Это была бессловесная правда — та, что предшествовала языку: существование, а не становление. Ни один картограф не нанес подробно на карту эти бесконечные пространства. В этих дебрях были деревни, где понятия не имели о Британской империи; деревни, жителям которых ничего не говорили имена народных вождей и отцов-основателей, хотя Варда, где Махатма[126] основал свой ашрам[127], находилась всего в сотне с лишним миль оттуда. Отправившись по одной из проселочных дорог, вы попадали в прошлое, на тысячу лет назад.

Городским жителям постоянно твердили, что сельская Индия — это Индия «настоящая»: место, где время остановилось и где обитают боги; где существуют нравственные устои, и естественное право, и вечные ценности: каста, вероисповедание, пол и класс; землевладельцы, издольщики, крепостные, рабы. Такая точка зрения предполагает неизменность, непреложность и осязаемость реальности. Между тем самый очевидный урок, который можно было вынести из этого перемещения между городом и деревней, между многолюдной улицей и чистым полем, заключался в том, что реальность ненадежна. Там, где встречались пласты разных реальностей, были разломы и трещины. Открывались бездны. И запросто можно было расстаться с жизнью.

Я пишу о путешествии в сердце страны, но и это лишь еще один способ сказать «прощай». Я выбрал кружной путь, потому что никак не могу просто уйти, покончить с этим, повернуться лицом к новой жизни, просто удовлетвориться выпавшей мне удачей. Америка: везет же людям.

А кроме того, вся моя жизнь держится на том, что там произошло: на берегах реки Вайнганги, в виду Сионийских гор. То был решающий момент, когда появился мой тайный образ, скрытый ото всех, мой тайный автопортрет, мой призрак из машины.

Теперь большую часть времени я могу вести себя так, словно этого никогда не было. Я счастлив, я могу кидать палку своей собаке на американском пляже и мочить в водах Атлантики отвороты своих серых хлопчатобумажных брюк, но иногда ночью я просыпаюсь оттого, что прошлое повисло передо мной, медленно вращаясь, а вокруг меня — рычащие звери джунглей; умирает пламя костра, и они подходят всё ближе.

Вина: я обещал открыть тебе сердце, я поклялся, что ничего не утаю. Поэтому я должен найти в себе мужество рассказать и об этом, о самом ужасном, что я про себя знаю. Я должен признаться в этом и предстать беззащитным перед судом любого, кто удосужится взять на себя роль судьи. Если такой еще найдется. Ты знаешь эту старую песню: Бывает, даже президент Соединенных Штатов показывается голышом.

Или: Я вымыл руки в мутной воде, я вымыл руки, но чистыми они не стали.

В определенный момент я оставил джип, спрятав его в стороне от дороги, и пошел пешком. Я крался к своей цели, чувствуя приятное волнение — нет, то был не просто кайф, то было исполнение желаний; я не сомневался, что нашел то, что мне нужно было больше всего на свете. Больше, чем деньги, больше, чем слава, быть может даже больше, чем любовь.

Посмотреть в глаза правде и не опустить перед ней взгляд. Увидеть, как это было, и именно так показать. Сорвать все завесы и превратить грохочущее светопреставление в совершенное молчание зримого образа — и так завладеть им; положить тайные чудеса света в свой чемоданчик и привезти домой с войны единственной на земле женщине — или даже фоторедактору, с которой спишь дважды в неделю.

Но в этом мире не было шума. Его тишина была неестественной — большей, нежели безмолвие природы. Я вступил на территорию священного козла стоимостью в четыре миллиарда долларов, а козел, как известно, с древности был воплощением дьявола. С вашего позволения допустим, что эта оккультная тишина заставила меня почувствовать страх и беспомощность.

То — нам пора, чтоб до утра

Мы рыскали в ночи[128].

Впереди я увидел несколько построек. Хижины, загоны для скота, но где стада? От обманных хлевов Пилу исходило еще больше тишины, не менее красноречивой, чем львиный рык. Я тронул накладной карман на правой брючине и ощутил успокоительное присутствие изящной маленькой «лейки», приобретенной в честь знакомства с великим Анри Юло. Тут же меня окружили словно выросшие из-под земли люди с мотыгами, и по крайней мере с фотографией на этом было покончено.

Они заметили меня за добрую милю, что само по себе было не так уж важно. На протяжении своей долгой и пестрой профессиональной жизни мне случалось с помощью подкупа и заговаривания зубов проходить через блокпосты на дорогах Анголы и бывшей Югославии. Я сумел проникнуть на двадцать семь различных революций и войн и вернуться обратно. Кордоны секьюрити на показах мод в Милане и Париже, концентрические круги вооруженных и невооруженных охранников, что сопровождают мужчин и женщин, обладающих подлинной властью, метрдотели модных манхэттенских ресторанов, ха! Кого я только не водил за нос. Уже тогда, будучи абсолютным новичком в этом деле, я был уверен в своей способности обвести вокруг пальца эту деревенщину и добыть материал о мошенничестве с несуществующим поголовьем.

Если, конечно, это и впрямь была деревенщина. А не члены какой-нибудь банды головорезов, действующей в этой глуши. Если Пилу не использовал бандитов, чтобы обеспечить безопасность своих махинаций. И в таком случае меня убьют без разговоров, а мое тело достанется охочим до падали воронам и стервятникам.

Как выяснилось, мы лишены были возможности понимать друг друга. Они говорили на местном наречии, из которого я не знал ни слова. Потребность в диалоге, однако, быстро отпала. Отняв фотоаппараты, пленки, ключи от джипа и все деньги, они отвели меня туда, где обитали воображаемые козы. Здесь я встретился с другим журналистом, о существовании которого до тех пор не знал. Он ожидал меня в одном из сараев, свисая с низкой балки и медленно вращаясь в потоках горячего воздуха. Одет он был почти так же, как я. Такие же накладные карманы на брюках, такие же походные ботинки. У ног — такой же пустой футляр от фотоаппарата. Он был мертв достаточно давно, и едва начав блевать, я уже понял, что мои сказки о трансиндийском ралли здесь, скорее всего, не пройдут.

Почему они не вздернули меня сразу? Не знаю. Наверное, от скуки. В этой дыре совсем нечем себя занять: нет даже настоящих коз, чтобы их трахать. Приходится растягивать удовольствия. А что может быть приятнее предвкушения удовольствия? Крокодилы поступают так же. Они сутками не съедают свои полуживые жертвы, оставляя их на потом. Так говорят.

Скука и лень спасли мне жизнь. Эти люди, разводившие фиктивных козлов и коз, уже полтора десятка лет зарабатывали на свое противозаконное существование ничегонеделанием. Если это были бандиты (в чем я все больше сомневался), то они давно утратили квалификацию. Среди них было немало людей тучных и мягкотелых, что не характерно ни для крестьян, ни для разбойников. Их тела заплыли жиром, а души разъела коррупция. Они связали меня и бросили, предоставив мне выворачиваться наизнанку из-за вони, исходившей от моего покойного коллеги, а также на милость мириад ползучих тварей, устроивших пир на мертвом теле.

Ночью пастухи-призраки напились в другом сарае, и доносившийся оттуда гвалт стих лишь тогда, когда все они впали в беспамятство. Мне удалось высвободиться из плохо завязанных веревок, после чего я оставался в коровнике всего несколько мгновений. Джип был там, где я его бросил, разграбленный, но с достаточным количеством бензина в баке, чтобы доехать до города. Мне удалось включить зажигание и уехать с максимально возможной на тех дорогах скоростью. Фары я не включал. К счастью, ярко-желтая, почти полная луна освещала мне путь.

— Слава богу, — сказала разбуженная мною Анита, когда я добрался до телефона и позвонил за счет получателя звонка. — Слава богу.

Я пришел в ярость от этих слов и накричал на нее. Страх, опасность, паника, бегство, стресс имеют порою странные, нелогичные последствия.

Слава богу? Нет, нет и нет. Нет необходимости изобретать столь жестокое, порочное, мстительное, нетерпимое, лишенное любви, аморальное и высокомерное существо, как бог, чтобы объяснить, почему тебе вдруг крупно и незаслуженно повезло. Никому — ни многорукому Вселенскому Танцору, ни седобородому Невыразимому, ни в разных обликах насилующему девиц Громовержцу, ни истребляющему людей огнем и потопом Маньяку не обязан я тем, что спас свою шкуру. Никто ведь не спас того, другого парня. Никто не спас индокитайцев, ангкорцев, братьев Кеннеди, евреев.

— Не обязательно оглашать весь список, — сказала Анита.

Я начал приходить в себя.

— Ну ладно, — пробормотал я, чувствуя неловкость, — мне просто нужно было выговориться.

Фотоснимки, с которыми я вернулся в Бомбей, произвели громкую сенсацию, хотя с чисто эстетической точки зрения они были такими же скучными и лишенными вдохновения, как сама Первая Фотография — это старинное монохромное изображение стен и крыш, что видны были из окна рабочего кабинета Жозефа Нисефора Ньепса. Они запечатлели пустоту загонов и пастбищ, хлевов и сараев, где не видно было скотины; заборы, ворота, поля, лавки. Фотографии отсутствия. Зато предательские трафаретные надписи фирмы «Дудхвала Индастриз» видны были повсюду: на стенах, заборах, разбросанных там и сям средствах передвижения — на телеге, на грузовике. Подобно тому как банальность кормов для коз позволила Пилу выстроить свою великую аферу, банальность этих снимков, запечатленное на них, если так выразиться, «решающее отсутствие» стало причиной того, что она рухнула. Через несколько недель после их публикации уже полным ходом шло расследование мошеннической деятельности, а через три месяца был выдан ордер на арест Пилу Дудхвалы, большей части его «презентативного сопровождения» и нескольких десятков мелких сообщников, разбросанных по территориям двух штатов.

Из-за своей необычности этот скандал широко освещался зарубежной печатью. Фотографии появились во многих журналах, в результате чего я получил от месье Юло короткую, написанную от руки записку с поздравлениями по случаю моего scoop de foudre[129] и приглашением на работу во всемирно известное фотоагентство «Навуходоносор», основанное им в год моего рождения совместно с американцем Бобби Флоу, англичанином «Чипом» Болейном и еще одним французским фотографом, Полем Вили. Я чувствовал себя так, словно Зевс похлопал меня по плечу и предложил присоединиться к нему и другим обнаженным всемогущим проказникам, обитавшим на знаменитой горе.

Это стало началом той жизни, которую я веду по сей день, как принято говорить, — настоящей мужской жизни. Тем не менее внимательный читатель уже заметил: что-то в этой истории определенно не сходится.

Теперь, через много лет, пришла пора ответить на некоторые вопросы.

Рай — вот первый вопрос — как можно отснять целую пленку, когда руки и ноги у тебя связаны? Как можно снять «ферму по разведению коз», на которой ты никогда не был (поскольку на фотографиях были представлены как минимум два таких хозяйства в разных районах страны)? И, что самое загадочное, как можно снимать, когда всю фотоаппаратуру у тебя отобрали?

Я мог бы сказать, что другой заряженный фотоаппарат был спрятан у меня в джипе, под рамой заднего колеса, и эти ублюдки его не заметили. Я мог бы сказать, что, проведя целый день в компании повешенного, на котором были такие же, как у меня, одежда и ботинки, чье распухшее, почерневшее лицо носило — или так мне казалось в эти мучительные часы — отнюдь не отдаленное сходство с моим собственным, я нашел в себе силы на страстные, отчаянные поступки. Я сделал это ради него, мог бы я сказать, — ради моего убитого, смердящего товарища, mon semblable, mon frère.[130] Я сделал это ради моего мертвого брата-близнеца, о чьем существовании не подозревал.

Я был осторожным, осмотрительным. Ночью нашел себе укрытие, из которого мог снимать днем. Я стал невидим, недвижим, неуязвим. Я добыл снимки. Вот они. Эти ублюдки отправились в тюрьму, так? Что еще вам от меня нужно? Что еще вы хотите знать? Как? Что вы сказали?

Почему ты не купил еще пленки?

О, сколько же можно повторять. Меня ограбили. У меня не было ни гроша.

А потом приехала Анита и отвезла тебя домой.

Всё правильно.

Когда же ты успел съездить в то, второе место, далеко в горах Мирадж?

Позже. Я был там позже. Что вам еще надо?

В таком случае почему ты не купил еще пленки?

Вы что думаете — легко было сделать эти фотографии? Пять-шесть снимков — это, считайте, уже чудо. А там была целая пленка.

Расскажи про ботинки, Рай. Ты ничего не сказал о походных ботинках.

Всё, хватит. Заткнитесь. Я не могу.

Но ты обещал.

Ладно: была одна маленькая хитрость в этих особенных импортных походных ботинках: если чуть ослабить винтик в каблуке, можно было повернуть каблук, и тогда в нем открывалась небольшая полость. Как раз такого размера, чтобы туда поместилась фотопленка. Я проделывал этот трюк несколько раз, например когда снимал демонстрации, организованные «блоком Мумбаи». Между прочим, так же я сделал и на этот раз. Когда я покинул джип и отправился охотиться за «призраками коз», у меня в каждом каблуке было по запасной пленке.

Я довольно долго оставался с повешенным наедине. Его ноги болтались перед самым моим носом, и, да, я подумал про его каблуки, да, освободившись от веревок, я заставил себя подойти к нему близко, да, вонь была еще та, и меня жрали насекомые, да, я весь обблевался, и глаза вылезали из орбит, и все-таки я проверил его каблуки, сначала один, потом другой, да, я отвернул левый, а он оказался пустым, но правый не подвел, пленка выскочила мне прямо в ладонь, и, да, я положил на ее место пустую, достав ее из собственного каблука, да, его запах бил мне прямо в нос, и сердце бешено колотилось, и когда я убегал, судьба Пилу была у меня в руках, так же, как мое блестящее будущее, да, и пошли вы все, я сказал да, я запросто мог оказаться на его месте, так что да, да и еще раз да.

Я посмотрел этот японский фильм, «Угетсу», — картину, о которой так высоко отзывался Юло. Я смотрел его, наверное, раз десять. Это не просто история о привидениях — там есть еще и скрытый сюжет. Бедняк хочет стать великим самураем. Однажды он оказывается свидетелем гибели одного знаменитого воина. После чего похваляется тем, что это он победил героя. На этом держится его репутация. До поры до времени.

На самом деле я никогда не говорил, что сделал эти снимки. Я просто проявил и отдал то, что получилось, Аните, в редакцию «Илластрэйтед Уикли», позволив всем думать, что это целиком моя заслуга. Но я ничем не похвалялся.

Кого я обманываю?

Ну вот. Теперь маска снята, и вы видите меня таким, каков я на самом деле. В это зыбкое, ненадежное время я построил свой дом — в нравственном смысле — на зыбучих индийских песках. Terra infirma[131].

У Пилу Дудхвалы была своя афера, а у меня, как видите, своя. Он сделал на ней четыре миллиарда долларов. Я сделал себе имя.

Я вытащил на свет эту пленку, но отснял ее не я. Без меня она бы так и осталась там, но это была не моя работа. Если бы не я, Пилу, возможно, никогда не привлекли бы к суду, не посадили бы в тюрьму и он спокойно продолжал бы зарабатывать козьи миллиарды до конца своих дней. Но фотографии были не мои. С тех пор минуло больше четверти века, я добился признания, я заработал свою чертову репутацию, ничего не досталось мне даром. Но снимки, которые сделали мне имя, которые заставили меня заметить? Они не мои, они не мои, они не мои.

Слишком человек, чтобы жить в волчьей стае, слишком волчонок, чтобы ужиться с людьми, Маугли в Сионийских горах решил охотиться в одиночку. Неплохое решение и для фотографа. После того, что я пережил на берегах Вайнганги, я решил следовать обету Человеческого Детеныша.

Еще одна горькая пилюля: Пилу был разоблачен и оказался в тюрьме, но это не уничтожило его, напротив — он стал еще сильнее. Размах демонстраций в поддержку Пилу в сельских районах Махараштры и Мадхья-Прадеш произвел впечатление на властную элиту Бомбея и Дели и встревожил ее. Судебное преследование Пилу преподносилось как акт мести со стороны «английских прихлебателей», либеральной элиты, направленный против человека из народа, сына земли. Не успели его арестовать, как он объявил о своем намерении баллотироваться на пост мэра, и скоро стало ясно, что его предвыборной кампании ничто не в состоянии воспрепятствовать. Бомбейская тюрьма стала королевским двором Пилу. Его камера была обставлена как тронный зал, а Голматол и дочери заботились о том, чтобы его обеденный стол ломился от яств. Могущественные люди приходили к нему засвидетельствовать свое почтение. Шишки из «блока Мумбаи» поддержали его кандидатуру, и через шесть месяцев после заточения он был избран. Было подано прошение о помиловании, каковое президент Индии ему незамедлительно даровал по настоятельному совету все больше входившего в силу Санджая Ганди, которого прочили на место очередного премьера. Были назначены всеобщие выборы, и Конгресс Индиры, при поддержке своих новых союзников — индусских националистов во всех уголках страны, в том числе «блока Мумбаи» в Бомбее и Махараштре, победоносно вернулся к власти. Чрезвычайное положение закончилось. В нем больше не было нужды: электорат благословил тиранию и коррупцию. Чалта-хай.

Вот так вот.

Большая часть всего этого — торжество Пилу, повсеместная победа ценностей пилуизма над всем тем, что я научился любить в Индии, — случилась уже после моего отъезда. Поверьте: получив приглашение от агентства «Навуходоносор», я уехал бы в любом случае, но сохранил бы связь с родиной; подобно Юло, я сделал бы ее одним из своих сюжетов, потому что она была во мне, заполняла каждую мою клеточку; это была почти наркотическая зависимость, уничтожить которую возможно лишь ценой смерти наркомана, — во всяком случае, так я наивно полагал. Вместо этого Аниту Дхаркар избили и изнасиловали в ее собственном доме глубокой ночью в следующий выходной после заключения Пилу под стражу, и нападавшие, которые не удосужились даже скрыть свои лица, заверили ее, что следующим их клиентом буду я, только со мной они не станут так нежничать и церемониться.

«Ты можешь куда-нибудь уехать?» — спросила она. Я хотел прийти к ней, но она сказала — ни в коем случае: ее семья заботится о ней, у нее все будет в порядке. Я знал, что ничего у нее не будет в порядке. «Тебе нужно уехать из страны, — сказала она. — Все станет намного хуже, прежде чем станет лучше». Я спросил, поедет ли она со мной. Когда она говорила, чувствовалось, что губы у нее распухли, а ее тело — я не мог заставить себя подумать о том, что они сделали с ее телом. Но уехать она отказалась. «Они покончили со мной, — сказала она. — Так что нет проблем». Она хотела сказать, что Индия по-прежнему оставалась для нее единственной страной, где она чувствовала себя на своем месте, несмотря на всю продажность, бесчестность, бессердечие и жестокость. Это была ее страна; оптимизм и надежда все еще были живы в ней, несмотря на кошмар, который ей пришлось пережить. Она нигде больше не мыслила себя, нигде не видела себе применения, потому что корни, которые она здесь пустила, были слишком глубокими и слишком разветвленными.

Что-то требовало моего отъезда. Что-то другое требовало, чтобы она осталась. В моей истории, которая есть также история Ормуса Камы и Вины Апсары, Анита Дхаркар — ироничная, милая, сладкоголосая Анита, наказанная за преступление, заключавшееся в цельности и чистоте ее натуры, Анита-фоторедактор, патриотка, героиня — это лодка, плывущая против течения, твердо держащая курс в сторону, противоположную приливу.

Она жила мечтой об Индии, которая заслуживала бы ее, которая показала бы, что она не ошиблась, оставшись здесь. Есть такие благородные женщины, которые по очень похожим причинам терпят побои от своих грубых мужей, но не уходят от них. В своих мужчинах они видят добро, а не зло.

Разумеется, мне было куда пойти. Я запер дом, уволил прислугу и отправился к Персис. Достань мне билет, Персис. Воспользуйся своими связями в авиакомпаниях, чтобы я мог улететь под чужим именем. Не спрашивай меня почему, Персис. Ты не желаешь этого знать. Ты всегда говорила, что я уеду, вот я и уезжаю. Спасибо. Прости меня. Прощай.

Персис, хрупкая привратница наших судеб. Она стояла у реки, разделявшей два мира, и помогала нам пересечь ее, но сама не могла этого сделать.

Даже после нападения на Аниту, покидая свою квартиру на Аполло-бандер, я не догадывался, что больше сюда не вернусь, что никогда больше не пройду по этим комнатам, по этой улице, где приходится отбиваться от беспризорного воинства Вайруса Камы; не увижу ни этого города и его скачка в небо, ни какой-либо другой части Индии, хотя она остается частью меня — столь же необходимой, как рука или нога. Индия, земля, где лежат мои родители, где запахи — это запахи дома. Горя от нетерпения, я бросился в новую жизнь, ту, которую я для себя выбрал, но у меня не было чувства, что я сжигаю за собой мосты. Конечно же, я вернусь. Все уляжется. Пилу, который сейчас пошел вверх, свалится оттуда рано или поздно. В любом случае, все быстро забывается, и когда я вернусь известным фотографом, меня примут с распростертыми объятиями, все двери распахнутся передо мной. Конечно, так и будет. Настоящая жизнь не похожа на землетрясение. Трещины иногда появляются, но чаще всего это поправимо. Не то что бездна в научно-фантастических фильмах, которую невозможно преодолеть. Просто конец первой части и начало части второй, вот и всё.

Но пилуизм восторжествовал — пилуизм и санджаизм, его делийский брат-близнец. Когда-то Дели и Бомбей ненавидели друг друга. Люди Бомбея с презрением смотрели, как люди из Дели лижут задницу власти, а потом, повернув к себе другой стороной, сосут ей вялый член. Делийцы издевались над стремлением бомбейцев заграбастать как можно больше денег. В новом альянсе объединились темные стороны тех и других. Коррупция денег и коррупция власти объединились в сверхкоррупцию, которой ничто уже не могло противостоять. Я этого не предвидел, а вот леди Спента Кама давным-давно интуитивно это постигла.

Лучшее, что в нас есть, тонет в наших пороках.

Этой паре все было нипочем. Закон был бессилен против Пилу, да и Санджай тоже казался неуязвим. Даже когда его спортивный самолет заглох в воздухе, потому что он, как круглый дурак, делал мертвую петлю над официальной резиденцией своей матери, он умудрился совершить аварийную посадку. О, это варварство Калигулы, процветавшее в Индии во время консульского правления двух жутких близнецов! Нападения, запугивания, аресты, избиения, поджоги, запреты, подкуп, продажность, бесстыдство, бесстыдство, стыд.

Я знаю, что теперь всё иначе. Четверное покушение. Знаю. Люди скажут, что я слишком долго отсутствовал, что не понимаю ситуации: она не такая, какой я ее изобразил, она никогда не была такой, а была в чем-то лучше, в чем-то хуже.

Но я скажу, как это видится мне теперь, через столько лет. Как если бы что-то вдруг кончилось на середине моего жизненного пути. Необходимое окончание, без которого вторая его часть была бы невозможна. Значит, свобода? Не совсем. Не освобождение, нет. Скорее, развод. Развод, в котором я не был стороной, стремившейся к разрыву отношений. Я просто сидел и ждал, говоря себе, что все наладится: она одумается и вернется ко мне, и все-все будет хорошо. Но она не вернулась. А теперь слишком поздно, мы оба постарели, связующие нас нити не оборвались — они просто давным-давно истерлись. В конце любого брака настает момент, когда нужно отвернуться от жены, от невыносимо прекрасных воспоминаний о том, как это было, и повернуться лицом к тому, что впереди. Вот кем я был на данной стадии моего повествования. Определенно — пострадавшей стороной.

Итак, прощай, моя страна. Ты можешь быть спокойна: я не постучу больше в твою дверь. Не стану будить тебя ночными звонками и вешать трубку. Не пойду следом за тобой по улице, когда ты появишься с кем-нибудь другим. Мой дом сожжен, родители мертвы, а те, кого я любил, по большей части разъехались. Тех же, кого я до сих пор люблю, я должен оставить навсегда.

Я живу — я охочусь — в одиночку.

Индия, я купался в твоих теплых водах и бегал, счастливый, по твоим высокогорным лугам. Ну почему все, что я говорю, рано или поздно начинает звучать как филми-гана — пошлая песенка из болливудского фильма. Ладно: я бродил по твоим грязным улицам, Индия, я переболел всеми болезнями, какие могут вызвать твои микробы. Я ел горький хлеб твоей независимости и пил тошнотворно сладкий чай в придорожных чайных. Долгие годы потом твои малярийные комары продолжали кусать меня, где бы я ни оказался, и во всех пустынях, во всех полуденных странах этой земли меня безбожно жалили кашмирские пчелы. Индия — моя terra infirma, мой водоворот, мой рог изобилия, мой народ. Индия — мое чересчур, мое все разом, моя сказка, моя мать, мой отец и моя первая правда. Возможно, я недостоин тебя, ведь я сам не без греха, я это признаю. Возможно, мне не постичь того, что с тобой происходит, что, быть может, уже произошло. Но я достаточно стар, чтобы сказать: эту новую твою ипостась у меня уже нет охоты — и потребности — понимать.

Индия, источник моего воображения и моей ярости, земля, разбившая мне сердце.

Прощай.

9. Мембрана

Одна вселенная сжимается, другая расширяется. Ормус Кама в середине 1960-х покидает Бомбей и направляется в Англию. Он вновь обрел себя, он чувствует, что его жилы снова наполняет подлинная его суть. Самолет отрывается от родной земли, и так же взмывает его душа: он без малейшего сожаления сбрасывает старую кожу, пересекает эту границу, словно ее не существует, — как змея, как трансформер. Рядом с ним пассажиры третьего класса прячутся в кокон безразличия; в тесноте салона их жизни соприкасаются с жизнями незнакомцев, но они упорно ничего не видят вокруг, чтобы убедить себя, что сами невидимы. Вырвавшись на волю, личность Ормуса не может принудить себя к таким условностям. Его «я» обрело крылья. Оно сбросило с себя оковы. Он открыто и подолгу вглядывается в своих соседей, чтобы их запомнить; эти люди вместе со мной отправляются в Новый Свет; он даже заговаривает с ними, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой.

«Добро пожаловать на „Мэйфлауэр“»[132], — приветствует он их, хватая за руки проходящих мимо его кресла: испуганных одуревших крестьян из дальних деревень, направляющихся в неведомые царства; покрытых капельками пота служащих в дешевых костюмах; хмурых дуэний, сопровождающих молодую невесту в чадре, еле живую в своем розовом гхарара, слишком обильно украшенном золотой тесьмой; беспечного школьника, впереди у которого четыре года жалкого существования в английском пансионе, — и детей. Дети везде. Дети бегают по проходам, изображая летящий самолет, к неудовольствию команды лайнера, или же стоят неподвижно с серьезным видом на своих сиденьях, лучше взрослых сознавая важность этого памятного дня; или же вопят, протестуя против ремней безопасности, как умалишенные, на которых надели смирительную рубашку. На детях живописные мешковатые шерстяные свитера практичного серого и синего цвета; сама их одежда кричит об отчужденности от нового дома, которого они еще не видели, о том, как трудно им будет приспосабливаться к жизни в северных краях, где так мало света.

Мы — дети-пилигримы, думает Ормус. Первый камень, на который мы ступим на новой земле, мы назовем Бомбей-Рок[133]. Бум-чикабум, чикабум-бум.

Сам он тщательно оделся в это путешествие, облачившись в неформальный костюм американца; на нем бейсболка с надписью «Янки»[134], визитка поколения битников — белая футболка с небрежно отрезанными рукавами, часы с Микки-Маусом. Есть и кое-что от Европы, а именно — черные хипповые джинсы, которые он буквально стянул с зачарованного итальянского туриста у Врат Индии: впечатлительный малый, один из первых длинноволосых европейцев, явившихся сюда ради океанских пляжей и духовного просветления, оказался совершенно не готов противостоять потрясающей способности Ормуса Камы к внушению и остался стоять столбом, сжимая в правой руке солидную пачку денег, а на загипнотизированной левой повис подарок Ормуса — аккуратно сложенная лунги[135].

Хотя Англия — конечный пункт моего путешествия, она не является моей целью, говорит костюм Ормуса, старушка Англия не сможет удержать меня: как бы она ни вертелась, по мне так она уже отбросила коньки. История движется дальше. Сегодняшняя Англия — это эрзац Америки, ее отдаленное эхо, Америка с левосторонним движением. Конечно, Джесс Гэрон Паркер — белая американская шваль и ему хочется петь как черные мальчики, но «Битлз», прости господи, «Битлз» — это белая английская шваль, и они пытаются петь как американские девочки. Кристалз-Ронеттс-Ширелз-Чантелз-Чиффонз-Ванделлаз-Марвеллетс — почему бы вам, ребята, не надеть платья с блестками и не уложить ваши симпатичные патлы в «воронье гнездо», а еще лучше сделать операцию по изменению пола — идти до конца.

Так он размышляет, не побывав еще ни разу ни в Англии, ни в Америке, ни в какой другой стране, кроме той, где он родился, которую покидает теперь навсегда без малейшего сожаления, даже не оглянувшись назад: я хочу в Америку, где все такие же, как я, ведь все откуда-то приехали в эту страну. Все эти истории, гонения, преследования, резня, пиратство, рабство; все эти тайные ритуалы, повешенные ведьмы, плачущие деревянные девы и упрямые рогатые боги; все эти страсти, надежды, жадность, излишества, которые складываются в немыслимую, шумную, лишенную истории, создавшую самое себя нацию, результат смешения и встряски; все эти разнообразные формы искаженного английского, которые вливаются в самый живучий в мире английский; и наконец вся эта контрабандная музыка. Барабаны Африки, когда-то отбивавшие сообщения на безграничных просторах, где даже деревья рождали музыку, например поглощая воду после засухи. Прислушайтесь, и вы услышите: йикитака — йикитака — йикитак. Польские танцы, итальянские свадьбы, греческая цитра. Пьяные ритмы святых сальсы. Спокойная музыка сердца, исцеляющая наши страждущие души, и горячая демократичная музыка, заставляющая наши ноги пускаться в пляс. Но завершит американскую историю не кто иной, как этот юноша из Бомбея, который возьмет музыку и подбросит в воздух, и ее падение вдохновит целое поколение, два поколения, три. Эй, Америка! Играй ее, она твоя.

Пока пассажиров просят оставаться на своих местах, он, как на троне, восседает в узком кресле, умудряясь раскинуться в этом ограниченном пространстве с совершенной, даже царственной непринужденностью. В странах, над которыми он пролетает, другие цари заняты своими делами. Король Афганистана выступает в роли гида для богатых путешественников, а в магазинах на главной улице его столицы продаются блоки гашиша с подтверждающим его сорт и качество государственным клеймом; шах Ирана занимается любовью с женой, чьи стоны наслаждения смешиваются с воплями тысяч людей, сгинувших в застенках САВАК; королева Англии обедает с Львом Иудейским[136]; король Египта лежит на смертном одре. (Так же, как в Америке — волшебной стране, медленно, но верно приближающейся к кроне личного Дальнего Дерева Ормуса, — Нэт «Кинг» Коул.)

А земля продолжает непредсказуемо, беззаконно вращаться.

Не все, кто летит на Запад, этому рады. Вайрус Кама сидит в напряженной позе между матерью и братом; он чувствует, как увеличивается расстояние между ним и заключенным в тюрьму Сайрусом, и по мере того как натягивается нить, связующая двух близнецов, его пустое лицо все больше искажается скорбной гримасой. Розовая невеста тихонько плачет под своей чадрой, а ее потная охрана не обращает на нее никакого внимания. Спента Кама погружена в молитву; она скрестила пальцы, направляясь на свидание с Уильямом Месволдом: сейчас на карту поставлено ее будущее.

Ормус закрывает глаза; его относит все дальше от покинутого сознания, в сторону тревожного авиационного сна. В коридорах Лас-Вегаса своей души он преследует дракона, который есть одновременно и сгусток небытия, и его брат-близнец Гайомарт. Прошлое исчезает. Вина покинула его только вчера и теперь ждет его впереди, она — его единственное будущее. Качай меня, все глубже погружаясь в сон, обращается Ормус Кама к Судьбе. Укачай меня, как дитя, в объятиях музыки. Тряси меня, словно погремушку; тряси меня, но не сломай; и кати меня, кати, кати — будто гром, будто камень.

Когда они пролетают над — что там внизу: Босфор? Золотой Рог? или это одно и то же? — Стамбулом, Византией, чем бы то ни было, то, одуревший от перелета, оторванный от равнодушной земли, он чувствует некое сопротивление воздуха. Что-то сдерживает поступательное движение лайнера. Как будто поперек неба натянута прозрачная мембрана, эктоплазменный барьер. Стена. А там, на вершинах облачных столбов, — не вооруженные ли молниями призрачные пограничники, готовые открыть огонь? Но выбора нет, это единственный путь на Запад, так что вперед, неси этих отбившихся от матери жеребят вперед. Но она пружинит, эта невидимая завеса, она толкает и толкает самолет назад — бо-инг! бо-инг! — и наконец «Мэйфлауэр» прорвался сквозь нее! Он прорвался! Солнечные лучи, отражаясь от крыла самолета, слепят, заставляя глаза слезиться. И когда он пересекает эту невидимую границу, то в какой-то миг, пораженный ужасом, видит в месте разрыва чудеса — видения, которые не описать словами, тайны основ бытия, подобные элевсинским мистериям[137], ослепительные, невероятные. Он чувствует, что каждую косточку его тела облучает нечто, исходящее из небесной прорехи, что он мутирует на уровне клетки, гена, частицы. Что из самолета он выйдет другим — не тем, или не вполне тем, кем вошел в него. Он пересек временную зону, перешел из вечного прошлого детства и юности в неизменное «теперь» взрослой жизни: настоящее время присутствия, которое станет разновидностью претерита — прошлым отсутствия, когда он умрет.

Мгновенное видение застает его врасплох и лишает самообладания. Через несколько секунд небеса смыкаются; остаются только колонны облаков, след самолета, анахронистичный силуэт луны и бесконечность со всех сторон. Он чувствует, что у него дрожат пальцы; биохимические колебания пронзают его тело, как бывает, когда тебе дают пощечину, унижают твое достоинство или просто какой-нибудь пьяный наклоняется близко к твоему лицу и обзывает тебя задницей, — так бывает, когда ты оскорблен. Ему не нужно этого избранничества; он предпочел бы, чтоб мир оставался реальным: тем, что есть, и не более, но он знает за собой это свойство — ускользать за грань вещей. И теперь, когда он поднялся в воздух, чудесное захватило его, хлынув через расколотое небо, и он приобщился его тайн. Солнечный свет окутывает его, как мантия. «Оставь меня, — просит он. — Я просто хочу петь свои песни». Его правая рука, пальцы которой еще дрожат, касается левой руки матери и сжимает ее.

Спента потрясена неожиданными словами Ормуса, которые не может не отнести на свой счет, и сбита с толку противоречащим им пожатием. Физические проявления привязанности нечасты и нехарактерны для Спенты и Ормуса. Она чувствует головокружение и краснеет, как молоденькая девушка. Она поворачивается, чтобы взглянуть на сына, и сразу в животе у нее что-то обрывается, как будто самолет упал в воздушную яму глубиной в несколько тысяч футов. Лучи солнца освещают Ормуса, но она чувствует присутствие и другого света — исходящего от него сияния той же природы. Спента, большую часть своей жизни проводящая в обществе ангелов, как будто впервые видит своего сына. И это его она хотела отговорить ехать с нею в Англию; он — последняя плоть от плоти ее, а она готова была порвать их кровные узы. Ее охватывает раскаяние. Боже мой, думает она, мой сын уже не просто мужчина, он почти что юный бог, и в этом нет моей заслуги. Неумело накрывая другой рукой его руку, она спрашивает:

— О чем ты думаешь, Орми? Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Он качает головой с отсутствующим видом, но она настаивает, движимая нахлынувшим чувством вины:

— Ну хоть что-нибудь, я ведь могу тебе чем-нибудь помочь.

Словно очнувшись от сна, он говорит:

— Мама, ты должна меня отпустить.

Оставь меня. Значит, это все-таки было прощание, думает она, и глаза у нее вдруг наполняются слезами.

— Что ты говоришь, Орми, разве я не была тебе…

Она не может закончить фразу, потому что уже знает ответ: нет. Хорошей матерью? Нет, нет.

Охваченная стыдом, она отворачивается. Она сидит между сыновьями. Ардавираф Кама застыл в своем кресле у иллюминатора — он покоен, безмолвен, на лице — отрешенная улыбка. Блаженная гримаса идиота. Мы сейчас переходим воздушный мост, понимает Спента. Мы тоже держим путь из одного мира в другой; в прежнем мы уже умерли, в новом еще не родились, и эта воздушная парабола — наш мост Чинват. С той минуты, как мы поднялись на борт самолета, нам остается только двигаться вперед путем нашей души, чтобы познать, что есть лучшего и худшего в человеческой природе. Нашей собственной природе.

Она решительно поворачивается к Ормусу и продолжает уговаривать его: возьми хотя бы немного денег.

Он соглашается принять пятьсот фунтов. Пятьсот фунтов — большие деньги, на них можно скромно жить полгода, а то и больше. Он берет их, потому что знает, что дарителем здесь выступает он. Предметом этой сделки является ее, а не его свобода. Он уже свободен. А теперь она покупает у него свою свободу, и он позволяет ей это сделать. Цена более чем справедливая.

Он прошел сквозь мембрану. Теперь для него начинается новая жизнь.

Европа расстилается под ним волшебным ковром и нежданно-негаданно дарит ему Клеопатру. Рядом с ним вдруг оказывается девушка-индианка; она сидит на корточках в проходе, рядом с его креслом. Ее длинные распущенные волосы падают на длинную рубашку и черные леггинсы — униформу эстетствующих битников метрополии. Она обращается к нему доверительно, страстно. Это я, милый, говорит она, ты не ожидал меня увидеть? Он признается, что да, действительно, он малость сбит с толку. Не дразни меня, восклицает она, состроив капризную гримаску. Ты не был таким сдержанным в гостиничном номере, когда играл моим умащенным и благоуханным телом и наши громкие стоны тонули в шуме морских волн в час прилива, освещенных лунным сиянием. Ты обрушивался на меня, словно прибой. Ты говорил, что я самая красивая девушка на свете, на вершине страсти ты поклялся, что я твоя единственная, et cetera[138], что же ты удивляешься, что я здесь, лечу тем же рейсом, как мы договорились, и будем жить счастливо в старом добром городе Лондоне, et cetera, et cetera, et cetera.

У него хорошая память, но он ее не помнит. Она называет гостиницу и номер, в котором они были, и он понимает, что она врет. Он не забыл — разве мог он забыть — себя в костюме Санта-Клауса, во «Вселенском танцоре» на Марин-драйв; но он никогда не брал номер в этом отеле, ни с видом на море, ни без. Женщина садится на подлокотник кресла и предается воспоминаниям: я любовалась тобою спящим, и даже твое дыхание было музыкой, я наклонялась к тебе, мое нагое тело в одном такте от твоего, и т. д., чувствовала кожей мелодию твоего прикосновения, и т. п. Я вдыхала твой аромат и упивалась ритмами твоих снов. И далее в том же духе. Как-то раз, когда ты спал, я приставила нож к твоему горлу…

Спента, которая слышит каждое слово — все пассажиры на шесть рядов вокруг слышат каждое слово, — чувствует себя не в своей тарелке; на ее бульдожьем лице застыла гримаса негодования. Ормус спокоен, он начинает осторожно вразумлять незнакомку: это явно какая-то ошибка.

К ним торопливо подходит другая женщина, постарше, в очках, одетая в сари, и строго выговаривает девушке: Мария, как тебе не стыдно приставать к джентльмену? Ты достаточно умна, ты прекрасно всё понимаешь. Сейчас же возвращайся на свое место! Да, мисс, послушно отвечает девушка-битник. Затем она быстро целует потрясенного Ормуса в губы, просовывая между ними проворный и длинный язык. Я буду всеми женщинами, которых ты когда-либо пожелаешь, шепчет она, женщинами всех рас и цветов кожи, самых неожиданных наклонностей и предпочтений. Буду тайными и невыразимыми желаниями, спрятанными в самом дальнем уголке твоего сердца, и т. д. Иду, мисс, добавляет она совсем другим, умиротворяющим, тоном и уходит. Уже в проходе она без тени смущения бросает через плечо: ищи меня в своих снах, и т. д. И позови меня, когда настанет час.

Пассажиры начинают роптать. Помахав ему рукой, она уходит.

Вторая женщина задерживается. Она обращается к Ормусу застенчиво, но решительно: господин Кама, извините за бесцеремонность, но вы позволите задать вам пару личных вопросов?

Она представляется как бывшая учительница молодой девушки из София-колледжа. Моя самая талантливая ученица, говорит она, это так досадно. Такой экспрессивный ребенок, вы просто не представляете. Но у девочки проблемы с психикой, какая трагедия, это просто сводит меня с ума… Она говорит, что везет свою протеже в Лондон, походить по музеям и театрам. Такое сильное творческое начало в этом ребенке, вздыхает она, но, увы, она живет фантазиями.

Набравшись смелости, она задает вопрос: господин Кама, она была на вашем выступлении и теперь только о вас и говорит. Но ее любовная история… Для меня важно кое-что выяснить. Вы были знакомы с ней там, дома? На нашей родине?

Она говорит так, словно ее Бомбей, ее Индия как-то отличаются от моих, думает Ормус, но вслух этого не произносит. Возможно, она была на том выступлении, отвечает он, но ее лицо мне совершенно незнакомо.

Такое случается, говорит он леди в сари. Он только начал карьеру, он только слабенькая лампочка на фоне ослепительных огней настоящей славы, но даже у него это не первый подобный случай. Была еще русская девушка, дочь аккредитованного в Бомбее чиновника русского консульства. Она прислала ему семнадцать пронумерованных писем, написанных по-английски, и в каждом было по стихотворению на русском языке. Каждый день по письму, а на восемнадцатый день стихотворения не оказалось, наступило грустное прозрение. Я поняла, что ты не любишь меня, поэтому мои девственные порывы я буду посылать отныне великому поэту А. Вознесенскому. В самолете, следующем в Лондон, одетая в сари учительница понимающе кивает; мне просто надо было это выяснить. Я не знала, что думать. Такая одержимость! С таким обилием подробностей, что я засомневалась: может быть, за этими фантазиями что-то стоит, но, разумеется, это не так. Не сердитесь. Вы, должно быть, в бешенстве. Просто пожалейте ее. Когда такое одаренное дитя не в себе, это потеря для всех, не правда ли? Впрочем, не обращайте внимания, к вам это не имеет отношения. Мы не вашего круга. И все равно — большое вам спасибо.

Ормус задерживает ее, чтобы в свою очередь задать вопросы.

Учительница отвечает уклончиво. Да, к сожалению, это продолжается уже довольно долго, подтверждает она. Из ее слов явствует, что у вас любовное гнездышко в Ворли, что, разумеется, неправда. И она утверждает, что вы хотите жениться на ней, но она не хочет связывать себя никакими узами, несмотря на то что между вами существует гораздо более глубокая связь, непостижимая для обычных людей, это брак на мифологическом уровне, и когда вы умрете, то обретете покой среди звезд, и тому подобное. Но, конечно, вас все это не касается, она оказалась в вашей сумеречной зоне, которая стала для нее более реальной, чем ее собственная. Но она не реальна. Я хочу сказать, что она реальна для вас, но не для нее.

Опять-таки, как странно она это формулирует. Здесь какая-то тайна.

Она сочиняет стихи, продолжает учительница, пишет картины, знает все слова ваших песен. Ее комната стала храмом вашей несуществующей любви. При этом следует учесть, картины хороши, стихи тоже отмечены талантом, у нее сильный голос, который может звучать обворожительно. Может быть, как-то после своего выступления вы бросили ей ласковое слово. Может быть, вы улыбнулись ей и коснулись ее руки. А когда мы садились в самолет, вы сказали: добро пожаловать на «Мэйфлауэр». Это было опрометчиво, лучше бы вы не говорили этих слов. И этот самолет называется не «Мэйфлауэр». Он называется «Вайнганга». Впрочем, какая разница, как он называется.

Так ее зовут Мария, спрашивает Ормус. Он вертится в своем кресле, пытаясь увидеть, где она сидит. Учительница качает головой. Лучше обойтись без имен, говорит она уходя. Больная незнакомка и ее подруга, этого достаточно. К чему имена? Вы нас больше никогда не увидите.

Но, глядя вслед поспешно удаляющейся учительнице, Ормус слышит, как Гайомарт шепчет ему на ухо: имя одержимой тобою женщины вовсе не ненужная подробность. Она не из прошлого. Она — будущее.

— Мистер Джон Малленз Стэндиш XII, известный под именем Малл, радиопират, — рассказывает мне Ормус Кама годы спустя, в то время, которое мы с ним про себя называли P. V., то есть эпохой «пост-Вины», — был первым по-настоящему влиятельным человеком, взявшим меня под свое крыло. Предприниматель с железной хваткой, с редкими качествами лидера, своеобразным жестоким шармом, глубокий мыслитель, первый настоящий джентльмен, встреченный мною по пути на Запад, — и кто же он был? Обыкновенный разбойник, сорвиголова, человек, которого через пару часов после нашей встречи вполне могли арестовать прямо в аэропорту Хитроу. Это, однако, ничуть меня не останавливало. Совсем наоборот. С детства моя голова была забита морскими бандитами. Капитан Блад, капитан Морган, Черная Борода, корсары Барберри, капитан Кидд. Великий Бриннер, с волосами и усами, в роли Жана Лафита в фильме Куина и Де Милля о битве при Новом Орлеане. Романы Рафаэля Сабатини, похождения елизаветинских каперов. В моем детстве тоже не было недостатка в этих историях. Ты, Рай, со своим мрачным взглядом на мир, в котором слишком много вселенского ужаса, — тебе этого не понять. Как можно находить привлекательность в гангстерах морского побережья, на котором мы выросли. А они были там все время, занимались своим ремеслом прямо у нас под носом. Глядя на море с Кафф-парейд или Аполло-бандер, мы — ты и я! — мы видели арабские дау, грязные рыбацкие моторные суденышки. Их силуэты на горизонте, красные паруса в закатном огне. Перевозившие бог знает какое добро бог знает куда…

— Оставь эту чепуху для журналов, — перебиваю я его. На самом деле контрабанда наркотиков — не такое уж романтическое занятие. Та же мафия.

Он не слышит меня, погрузившись в свою риторику.

— Что, если б Дрейк не разгромил Армаду и испанцы, а не англичане завоевали бы Индию? Небось тебе бы это понравилось.

В такие моменты, когда англофильская ксенофобия сэра Дария Ксеркса Камы звучит из уст его сына, мне всегда становится жутковато. Я нарочно его завожу:

— Британцы, испанцы, какая разница?

— Ну знаешь, — глотает он наживку, — если б ты… — потом понимает мою игру и ухмыляется. — В любом случае, — пожимает он плечами, — когда Стэндиш предложил мне работать на него, это было как если бы сам Ясон пригласил меня на борт своего «Арго», чтобы отправиться вместе за золотым руном. И все, что от меня требовалось, — это моя музыка.

Они уже в воздушном пространстве Германии, когда появляется стюардесса — Ормус, что вполне простительно, учитывая время, когда это происходит, и его бомбейский английский, по-прежнему про себя называет ее бортпроводницей — и приглашает мистера Каму в салон первого класса. Малл Стэндиш поднимается, чтобы приветствовать его: высокий бостонец, в свои неполные пятьдесят уже с благородной сединой, сановитый; от него разит не сегодня и не вчера нажитыми деньгами; на нем шелковый костюм с Севил-роу и кожаные туфли от Лобба.

— Пусть вас не обманывает моя наружность, — первым делом говорит он Ормусу и одновременно, не спрашивая, протягивает ему скотч с содовой. — Это всё липа. Вы убедитесь, что я самый настоящий жулик.

— Я видел, какой номер вы откололи тогда, в наряде Санты, — продолжает он, и глаза его поблескивают. — В мой прошлый приезд. Это было бесподобно.

Ормус пожимает плечами, ему не по душе эти совпадения: снова отель «Вселенский танцор». Словно Натараджа, древний бог танца[139], и впрямь существует, являясь хореографом его ничтожной человеческой судьбы.

— У меня был трудный период, — отрезает он. — Теперь я выправился.

Он не добавляет, что предвкушение Англии, по мере того как она приближается, переполняет его, словно он — бомбейская улица с перекрытыми водостоками во время сезона дождей. Впрочем, Стэндиш, человек искушенный, видит это и сам: возбуждение Ормуса, его готовность ко всему. Его, так сказать, протагонизм.

— Вы жизнелюб, — отмечает он. — Это хорошо. В этом, как минимум, мы с вами схожи.

Жизненная энергия самого Стэндиша так велика, что, кажется, он вот-вот вырвется из костюма и туфель, как попавший в город Тарзан. Это человек, который не оставляет мир в покое, который ждет, что события будут развиваться согласно его планам. Актер и творец. Его руки с безупречным маникюром и не менее безупречная прическа говорят о некотором amour propre[140]. В конце длительного перелета он свеж как огурчик. Это не дается просто так. Это требует напряжения воли.

— Что вы хотите мне предложить?

Вопрос Ормуса вызывает у Стэндиша аплодисменты.

— Вы спешите даже больше, чем я предполагал, — делает он комплимент молодому человеку. — А я-то думал, что на Востоке время отсутствует, это мы, заатлантические крысы, курсируем безостановочно с земли в преисподнюю и обратно.

— Нет, — отвечает Ормус, — вся экзотика, все необыкновенное и невероятное — на Западе. Мы живем в Подземном мире… — Но тут он понимает, что Стэндиш его не слушает.

— Мистер Кама, — сухо, почти скучающе говорит американец, — не исключено, что какое-то время мы будем работать вместе, и нам предстоит научиться откровенно высказывать то, что на душе. Даже на пирата распространяются права, гарантированные Первой поправкой[141], с чем, надеюсь вы согласитесь. — В его глазах снова пляшут искорки.

Он окончил Кембридж, Кембридж в Англии, два года пробыл в аспирантуре. Тогда он был блестящим синологом, мечтал после окончания учебы учредить свой собственный научный центр. Все сложилось не так, как он думал. Сперва ранний неудачный брак с женщиной из мира моды; впрочем, прежде чем он распался, она успела родить ему двоих сыновей; они остались в Англии вместе с его озлобленной и затаившей обиду бывшей женой, когда он пересек Атлантику в обратном направлении. Некоторое время он преподавал китайский язык в Амхерст-колледже. Затем, недовольный тем, что его академическая карьера застопорилась, он принял странное и неординарное решение. Он будет несколько лет водить фуры через всю Америку, будет работать как вол, скопит денег и откроет китайскую школу, о которой мечтал. Из преподавателей — в дальнобойщики: эта метаморфоза отразила первую стадию его становления как личности, его американского пути. Он ушел без иллюзий и сожалений.

Он цитирует наизусть Сэла Парадиза[142]: Так началась та часть моей жизни, которую можно назвать жизнью в дороге. До этого я часто мечтал о том, чтобы отправиться на Запад, повидать страну, всегда строил неопределенные планы, но так и оставался на месте.

— Два, а может, три года — время тогда было какое-то растяжимое — я колесил по Америке, доставляя ее продукцию тем, кто нуждался в ней, кто не мог жить без нее, как какой-нибудь наркоман; кому так долго внушали, что он в ней нуждается, что он уже не мог жить без этого внушения. Смертельно усталый лихач, ненасытный до расстояний, музыки и жестокой, голодной свободы. Разумеется, никаких денег я не скопил, тратил их сразу же на женщин и дурь, а большую их часть я оставлял в Вегасе, куда меня неизменно привозили мои колеса — крутящиеся рулетки моих громадных фур.

Стэндиш весь ушел в свои воспоминания. Ормус, потягивая скотч, понимает, что его собеседник, в доказательство честности своих намерений, полностью разоблачается перед ним, что он намерен быть откровенным до конца. Слушая его, Ормус на миг закрывает глаза и видит собственный Вегас, тот слепящий свет, сквозь который мелькает его умерший брат. Стало быть, у них еще есть общее — Лас-Вегас.

Подобно Байрону, Талейрану… (Я не побоюсь, говорит мне Ормус P. V., сравнить с ними Малла Стэндиша; он сам себя с ними сравнивал, а в наше время то, как человек называет себя, моментально подхватывается всеми: Принц-клоун, Сестра Милосердия, Честный Джон — зачем же отказывать Стэндишу в его любимых сравнениях…) Подобно джойсовской Навсикае, Герти Макдауэл, американец хромает. Обувь от Лобба, сшитая по индивидуальному заказу, призвана обеспечить хромой ноге максимальный комфорт. Что же касается сексуальной привлекательности, всем известно, что ни Талейрану, ни Байрону их хромота нисколько не мешала одерживать победы над женщинами. Однако в те далекие годы, о которых Малл Стэндиш решил поведать Ормусу, молодой Малл больше походил на Герти: хромота подрывала его уверенность в себе. Потом, пока он проигрывал свою заначку в первом круге чемпионата мира по покеру, к нему обратился молодой человек, который выразил восхищение его физической красотой и предложил за приличную сумму провести с ним время в номере люкс отеля «Тропикана». Стэндиш, без гроша в кармане, смущенный и польщенный одновременно, согласился, и эта встреча полностью изменила его жизнь.

— Это стало началом пересечения границы, которую я считал навсегда для себя закрытой. — Его голос становится томным, тело мечтательно и лениво вытягивается, вспоминая былые радости. — Сквозь эту щель в железном занавесе между гетеросексуальностью и гомосексуальностью я увидел блеск величия. После этого я забыл о своих фурах и осел на несколько лет в Вегасе в качестве активного гея.

Проституция дала ему возможность ощутить себя красивым и желанным, она позволила ему мечтать, создать того Малла Стэндиша, который не побоялся окунуться в дух времени и дать ему хорошую встряску. Следующим предсказуемым после Лас-Вегаса шагом стала Сорок вторая улица в Нью-Йорке, и именно здесь ему привалила классическая для Америки и лишь там возможная удача. Рядом с ним остановился лимузин, стекло плавно поехало вниз, и оттуда высунулся не кто иной, как малыш из «Тропиканы», его ангел преображения. Бог мой, я разыскиваю тебя уже несколько месяцев. Господи боже! Выяснилось, что мистер Тропикана а) получил наследство и б) пришел к выводу, что Малл Стэндиш был его единственной настоящей любовью. В знак этой любви он подарил Маллу доходный дом из коричневого известняка на улице Сент-Марк. В один миг полуночный ковбой стал уважаемым представителем имущего класса, членом Большой готэмской[143] лиги бизнесменов-геев и столпом общества. С тех пор Стэндиш выгодно вложил свою первую удачу в то, что стало основой его ошеломляющего порт-фолио недвижимости, и благодаря своей прочной связи с малышом Тропиканой — назовем его Сэм — был принят в узкий круг истинных Первых Семей Нью-Йорка — великих строительных династий, гениев застройки, определявших настоящее время высотной грамматики города.

— Мэры, банкиры, кинозвезды, известные баскетболисты, конгрессмены, — говорит Малл Стэндиш, и впервые Ормус слышит в его словах нотки хвастовства, — все эти люди частенько бывали, скажем так, в моем распоряжении.

Америка, в конечном итоге, не так уже отличается от Индии.

— Почему же вы там не остались? — Ормусу тоже не откажешь в проницательности. Тут какая-то недоговоренность, что-то утаено в этой истории. Малл Стэндиш поднимает свой стакан, отдавая должное его вопросу.

— У меня возникли трения с налоговыми органами, — признается он. — Я не был ангелом в бизнесе. Сейчас мне лучше временно пожить в Англии. В стране, где гомосексуализм все еще вне закона. А что касается Индии, там я удовлетворяю свои духовные потребности. Я вижу, вам это не по вкусу. Что тут сказать? Вы всю жизнь прожили в лесу, поэтому не видите деревьев. Чтобы обеспечить планету чистым воздухом, нам даны тропические леса Амазонки. А для удовлетворения духовных потребностей планеты существует Индия. Туда отправляешься как в банк, пополнить бумажник души. Прошу прощения за вульгарность метафоры. Внешне я весьма изыскан, но в глубине я совсем другой. Трусы из кожи леопарда под строгим костюмом. Во время полнолуния во мне пробуждается ликантропия. Своего рода loucherie[144]. Что не мешает мне иметь духовные потребности, испытывать духовный голод.

Стюардесса говорит, вы называли этот самолет «Мэйфлауэр», вам по душе такая шутка. Известно ли вам, что Стэндиш — фамилия одного из переселенцев со знаменитого «Мэйфлауэр»? Подозреваю, теперь уже никто не читает Лонгфелло, тем более в Бомбее. В этой поэме более тысячи строк ужасной тягомотины. Майлз Стэндиш, профессиональный солдат, страдающий присущим солдату косноязычием, хочет жениться на некой пуританской барышне, Присцилле Малленз или Молинез, и совершает то, что можно назвать ошибкой Сирано — посылает своего друга Джона Олдена, чтоб тот попросил за него ее руки, потому что сам он язык проглотил. Юный Олден, бондарь, один из тех, кто подписал Мэйфлауэрское соглашение[145], основатель плимутской колонии, человек, обладающий счастливой наружностью и приятными манерами, на беду влюблен без памяти в ту же самую девицу, однако во имя дружбы соглашается выполнить эту просьбу. И что же? Мистресс Молинез или Малленз выслушивает его, а затем, глядя ему прямо в глаза, задает вопрос: «Почему ты не говоришь этого от своего имени, Джон?» Несколько сотен скучных строк спустя они женятся, а угрюмому старому солдату, моему затерянному в прошлом далекому предку, остается лишь смириться. Я рассказываю вам это, потому что, хоть во мне и нет ничего пуританского, слова барышни Присциллы стали моим девизом. Я ничего не прошу ради других, но я без устали и не ведая стыда преследую свои интересы. И сейчас, сию минуту, я делаю вам предложение.

Ормус краснеет, а Стэндиш хохочет, заметив его смущение.

— Нет, нет, секс здесь ни при чем, — успокаивает он его. — Речь идет о пиратстве в бескрайних морях.

Англия летит к ним, она все ближе, — и вдруг останавливается. Воздушная пробка даже тогда, в 1965-м. Не имея возможности пойти на посадку, они кружат в воздухе. Внизу под ними собрался пиратский флот, вторжение идет полным ходом. Вот списанный старый пассажирский паром с развевающимся на флагштоке Веселым Роджером, пришвартованный в Северном море. Это «Фредерика». Вот еще один, «Джорджия», кинувшая якорь у берегов Эссекса, подле Фринтона. Взгляните на дельту Темзы: видите эти три крошечные точки? Это тоже часть принадлежащей головорезам флотилии. Ормус, усталый, возбужденный, пребывает в состоянии духа, типичном для долгого перелета: все вокруг призрачно, нереально, и ему трудно сосредоточиться. Малл Стэндиш совершенно невозмутим, он рассказывает теперь о своем детстве.

— У меня в спальне, на подоконнике, стоял тяжелый стеклянный шар. У отца была привычка вертеть его так, что он ловил и преломлял свет. В нем были пузырьки воздуха — словно галактики, словно мечты. Какие-то мелочи из нашего детства бесконечно трогают нас, а почему — мы никак, ну никак не можем понять. С тех пор как я завел этот пиратский флот, тот шар все время стоит у меня перед глазами. Может быть — это невинность, свобода. Трудно сказать. А может быть, это связано с прозрачностью мира: через него виден свет. А может быть, это просто стеклянный шар, но почему-то он не дает мне покоя, заставляя меня делать то, что я делаю.

Пока Стэндиш говорит, Ормусу приходит в голову, что он дает слишком много объяснений тому, что делает: приводит слишком много причин существования чисто коммерческого предприятия, молва о котором уже достигла Индии. В период расцвета британской музыки программы британского радио чудовищно скучны. Ограничение на трансляцию музыки означает, что вам хочется послушать последние хиты — «Satisfaction» Джона Леннона, «Pretty Woman» Кинксов или «Му Generation» новой супергруппы «High Numbers», называвшейся раньше «The Who» и оказавшейся на волне успеха сразу после изменения названия, — а вместо этого вы слышите Джо Лосса или Виктора Сильвестера, музыку для покойников. Но коммерческие радиостанции нельзя запретить, если они не базируются на суше, поэтому пиратские корабли дали наконец молодым ребятам то, что они хотят. Музыкальное вещание и рекламу. Привет, поклонники поп-музыки, говорит «Радио Фредди», слушайте нас на волне 199 метров… Это «Радио Гага»… Это «Биг Эм». Пираты ведут прицельный огонь по Британии, и страна сдается. А Малл Стэндиш — предводитель музыкальных разбойников.

Он продолжает множить причины. Возможно, он потому в Англии, что, честно говоря, его отношения с любовником, Сэмом Тропиканой, уже не те, что были раньше, пора расцвета миновала. А возможно, ему просто наскучил строительный бизнес, все эти каски, балки, все эти пустые комнаты, которые должны заполниться чужими жизнями. А возможно, виновато ЦРУ, поскольку было дело, с ним несколько раз беседовали; специалисты по китайскому языку там очень высоко котируются, их стараются завербовать, пока «желтая опасность» не добралась до них первой и не переманила на вражескую сторону; и когда он во второй раз отказался — человек по имени Майкл Бакстер или Бакстер Майклз предложил ему сотрудничество прямо в фойе «Шерри Недерлэнд» — его обвинили в предвзятости и пригрозили аннулировать паспорт. После этого я пересек какую-то черту, Америка стала для меня другой, и я задумался об отъезде. Ну и, разумеется, — странно, что он упоминает об этом только теперь, — идет война, Америка воюет. Избирательные урны ломятся от бюллетеней голосующих за президента Кеннеди; война всегда выгодна для действующего президента — число его сторонников выросло по сравнению с тем небольшим перевесом, который позволил ему обойти Никсона в 1960-м, он получит еще четыре года власти и приапизма на Пенсильвания-авеню; а теперь тех, кто за него голосовал — молодежь, солдат-избирателей, брошенных в болота, в джунгли, в этот непостижимый кошмар Индокитая, — в невероятных количествах запихивают в ящики и отсылают обратно по разным адресам, не столь престижным, как DFK[146]. И число их все время растет.

Малл Стэндиш против войны. Но он не это хочет сказать. Он хочет сказать — сейчас его глаза сверкают, он источает энергию с устрашающей, удвоенной силой, — что война обратила его к порожденной ею музыке, потому что в эти смутные времена только рок-музыка в этой стране способна художественно осмыслить гибель ее детей: это не просто умиротворяющая музыка, некое психотропное средство — это музыка ярости, ужаса и отчаяния. И еще это музыка юности — юности, выживающей вопреки всему, вопреки крестовому походу детей, который разносит ее в клочья. (Мина, снайпер, удар ножом в темноте: горький конец детства.)

— Вот когда я по-настоящему влюбился в рок, — Стэндиша явно понесло, — я восхищался им: тем, как человечно, как демократично, с какой духовной полнотой он откликнулся на происходящее. Это было не то же самое, что сказать: «Пошел ты, дядя Сэм», или: «Дайте миру шанс», или: «Я чувствую, что пора все это кончать». Это все равно что заниматься любовью в зоне военных действий, не давать забыть о красоте и невинности в годину смерти и преступления; он ставил жизнь выше смерти, предлагал ей брать свое: давай потанцуем, моя радость, на улице, по телефону и поймаем кайф-кайф-кайф за час до конца.

Его манера разительно меняется: из патриция-бостонца он превращается в ярого борца за мир, и Ормус, наблюдая за этой трансформацией, начинает понимать, кто он такой на самом деле. Невзирая на все его объяснения, он просто-напросто еще один из нас, хамелеонов, еще один зеркальный трансформер. Не только воплощение аргонавта Ясона, но, возможно, и Протея, изменчивого Морского Старца[147]. Научившись однажды менять кожу, мы, протейцы, иной раз просто не можем остановиться, мы мечемся между своими воплощениями, пытаясь не выскочить за ограничительную линию и не разбиться. Малл Стэндиш тоже скользит по самому краю, понимает Ормус: он тот, кто меняет обличье, кто знает, каково это — проснуться однажды гигантским жуком[148]. Вот почему он выбрал меня: он видит, что мы с ним принадлежим к одному племени, одному подвиду человеческой расы. Как инопланетяне, мы можем распознать друг друга в любой толпе. Сейчас, на этом третьем от солнца камне, мы приняли облик людей.

Стэндиш, этот новый, возвышенный, высоко парящий, как воздушный змей, Стэндиш, говорит:

— Я отправился в Англию, чтоб убраться из воюющей страны. Через месяц после моего приезда новое лейбористское правительство решило присоединиться к американцам и отправить своих детей умирать. Британских мальчиков и девочек тоже начали присылать домой бандеролями. Я не мог в это поверить; будучи американцем, я чувствовал, что я за это ответствен, словно я нарушил карантин и ввез сюда смертельную заразу. Я чувствовал себя переносчиком блох. Чумным псом. Это ломало все мои планы. Утратив почву под ногами, я улетел в Индию, как делаю всегда, когда мне необходимо восстановить душевное равновесие. Между прочим, тогда я и стал свидетелем вашей выходки во «Вселенском танцоре».

После Бомбея Стэндиш отправился в Бангалор посидеть у ног юного махагуру, потом в Дхарамсалу, чтобы провести некоторое время в буддийском храме Шагден. Еще один пример — ловлю я себя на мысли, пока Ормус мне все это рассказывает, — еще один пример одержимости гедонистического Запада аскетическим Востоком. Последователям теории линейности бытия, мифа о прогрессе нужна от Востока лишь его пресловутая неизменность, его миф о вечности. Ответ на свои вопросы Малл получил от мальчика-бога.

— В его юном теле живет душа старца, — благоговейно рассказывает Малл. — Это тантрический мастер в последней своей инкарнации. Я всё открыл этому мудрому ребенку: свою отчужденность, свою вину, отчаяние, — а он одарил меня чистейшей улыбкой и сказал: «Музыка — это стекло, это стеклянный шар. Пусть он сияет».

Я понял, что ограничение на трансляцию музыки — это и есть мой враг. Что это подручный генерала Вперед-по-выжженной-земле, шлюха генерала Хейга. Пора кончать с биг-бендами и людьми в белых смокингах с бабочками, которые притворяются, что ничего не происходит. Пора сказать им: пошли вон. Воюющий народ заслужил право слушать музыку, идущую mano a mano[149] с военной машиной, музыкантов, засовывающих цветы в жерла пушек и подставляющих грудь ракетам. Умирая, солдаты поют эти песни. И они не могут быть похожи на те, что пели когда-то, идя в бой, обманывая себя, что бог на нашей стороне; это не патриотическая мура, призывающая дать отпор врагу. Наоборот, эти ребятки своими песнями в защиту правды и естества отрицают противоестественную ложь войны. Песни — знамя их обреченной юности. Не morituri te salutant[150]. Но morituri видали тебя в гробу, Джек. Для этого я и купил корабли.

Он почти обессиленно откидывается на спинку кресла. Он продал приличную часть своей американской недвижимости, чтобы приобрести и оснастить эти две едва держащиеся на воде небольшие посудины и подобрать персонал. Его план — полностью окружить Англию и Шотландию, если позволят навигационные условия.

— Сейчас мы обрушиваем на них свой материал круглосуточно, — говорит он. — Хендрикс, Джоплин и Заппа, объявившие поход против войны. Ну и, конечно, лохматые симпатяги. Еще мистер Джеймс Браун, чувствующий себя секс-машиной, Карли Саймон и Гуиневир Гарфункель «feeling groovy»[151] и т. д. Жаль только, что мы не можем бросить якорь на Темзе, против Парламента, установить гигантские громкоговорители на палубе и смести этих преступных ублюдков с их насиженных мест. Впрочем, еще не вечер: такой проект рассматривается. Ну так как? Вы с нами или нет?

— Он совершенно сбил меня с толку, хотя бы тем, до чего сильно я был ему нужен, — рассказывает Ормус P. V. — Я созрел для приключения, и он взял меня приступом.

Пилот объявляет, что получено разрешение на посадку. Подходит стюардесса и просит Ормуса занять свое место. Ормус, поднимаясь, спрашивает Малла Стэндиша:

— Почему именно я?

— Можете считать это интуицией, — отвечает тот. — Или нет, назовем это вдохновением. Я льщу себе мыслью, что знаю людей. То, как вы сорвали тогда с себя бороду Санта-Клауса… Было в этом что-то — есть в вас что-то — э-э…

— Пиратское? — подсказывает ему Ормус.

— Эмблематичное, — находит нужное слово Малл Стэндиш, и его шея над полужестким воротничком рубашки от Тернбэлла и Ассера, похоже, розовеет. — Я, признаться, навел о вас справки. Вы способны привлекать последователей. Люди пойдут за вами. Может быть, вам удастся заставить их слушать нас.

— Но я собираюсь стать певцом, а не диджеем на сыром и холодном корабле, — отчаянно пытается удержать свои позиции Ормус. Открывающаяся перспектива уже захватила его воображение, и Стэндиш знает это.

— Вы им станете, — обещает Стэндиш. — На самом деле — уже стали, и, смею заметить, хорошим певцом. Да, сэр. Даже сейчас, в эту минуту — если прислушаться, — даже сейчас, клянусь, вы поете. Я слышу вашу песню.

Когда самолет касается земли, голова у Ормуса уже раскалывается от боли. Что-то такое есть в этой Англии, куда он только что прибыл. Что-то, не внушающее доверия. Вновь на поверхности видимого мира появляется прореха. Неуверенность обрушивается на него, ее темное свечение открывает ему глаза. Как только нога его ступает на землю Хитроу, он отдается во власть иллюзии, что все ненадежно, ничего не существует, кроме того места на бетонной дорожке, куда ступает его нога. Возвратившиеся домой пассажиры ничего не замечают — они уверенно направляются куда-то, снова попав в рутинную колею, но новоприбывшие с опаской смотрят на разжижающуюся под ногами землю. Они переходят сушу словно реку. По мере того как сам он осторожно продвигается вперед, он чувствует, как кусочки Англии затвердевают под его шагами. Его следы — единственное, что есть твердого в его вселенной. Он ищет глазами Вайруса: тот невозмутим, безмятежен. Что касается Спенты Кама, то она вглядывается в приветственно машущую толпу встречающих высоко над ними, пытаясь отыскать там знакомое лицо, и ей некогда смотреть под ноги. Никогда не смотри под ноги, думает Ормус. Тогда не увидишь опасность, не провалишься сквозь обманчивую пелену очевидного в пылающую бездну под ней.

Так, шаг за шагом, нужно все сделать настоящим, говорит он себе. Этот мираж, этот призрачный мир становится настоящим только под нашим волшебным прикосновением, под нашими шагами, бережными, как поцелуй влюбленного. Нам приходится восстанавливать его силой нашего воображения, начиная с самой земли.

Но для начала он окажется в море, там, где земля будет для него недосягаема, хоть и видна; а она будет жадно ловить его голос, исполненный соблазна и мечты.

За ограждением их ждут Уильям Месволд и Малл Стэндиш, там два больших пальца розовеют над шумной толпой индийцев. Дети земли бегут со всех ног встречать своих двоюродных братьев и сестер, спустившихся с неба; вслед им несутся зычные окрики пожилых женщин в очках с массивной оправой и бордовых пальто поверх ярких сари и нагоняй от пожилых мужчин с оттопыренной нижней губой, поигрывающих ключами зажигания. Молодые женщины, на самом деле ничуть не застенчивые, изображая застенчивость, жмутся друг к другу; они не поднимают глаз, шепчутся, делано хихикают. Молодые люди, и вполовину не такие развязные и озорные, какими кажутся, тоже собираются группками, хлопают друг друга по спине, кричат, шутят, подталкивают друг друга локтями. Очутившемуся в Англии Ормусу на какое-то мгновение кажется, что он снова в Индии, от эха родного дома у него кружится голова. Он поддается ностальгии, но через миг стряхивает ее с себя. В воздухе слышна новая музыка.

Среди этого сборища эмигрантов — новый способ стать британцами — двое белых мужчин возвышаются, подобно Альпам. Месволд — ходячая развалина; испещренная пятнами кожа обтягивает голый, не прикрытый париком череп, делая его похожим на карту лунной поверхности с ее морями недвижных теней, ее кратерами и подобными венам линиями. Кожа висит складками над воротничком рубашки, слишком свободным нынче для его шеи. Он ходит с палочкой и, как радостно отмечает, увидев (а точнее, узнав) его, Спента, испытывает не меньшее, чем она, удовольствие от этой встречи. Что же до Малла Стэндиша, ареста он на этот раз явно избежал. Может быть, налоговая полиция не так уж рьяно за ним охотится, а что касается его пиратских кораблей — формально они не нарушают закон, хотя правительственные юристы и лезут вон из кожи, чтобы найти предлог их запретить.

Кама останавливаются. Они на перепутье. Их судьбы влекут каждого из них в свою сторону.

Ну ладно, говорит Ормус матери.

Ладно, отвечает она приглушенно.

Ладно, Ормус хлопает по плечу Вайруса.

Вайрус чуть поводит головой в сторону.

Ладно, еще увидимся, повторяет Ормус. Никто не держит его, и все же он чувствует — что-то его не отпускает. Он пытается вырваться из этого силового поля, разворачивается плечом и тянет на себя.

Ладно, увидимся: Спента, кажется, способна лишь вторить ему, как эхо; она уже только один из бесчисленных голосов, что перекликаются под гулкими сводами, постепенно слабея.

Ормус направляется к Стэндишу, он уходит не оглядываясь. Хотя последнее, что он видит, — ее дрожащие губы и прижатый к уголку глаза кружевной платок, в зеркальце заднего вида своей души он читает на ее лице облегчение. Будущее бриллиантом сверкает на ее челе: огромная усадьба, серебряная нить реки, приятный зеленый ландшафт. Хотя он терпеть не может сельскую местность, он рад за нее. Она дала ему, что смогла, хоть так его и не полюбила. По обычным меркам недостаточно, но он готов принять и это. В каком-то смысле именно этот недостаток эмоционального накала, отсутствие безоговорочной любви подготовили его к его великому будущему, вывели, так сказать, на взлетную полосу, как готовый взмыть в воздух реактивный самолет. А она сейчас ищет мужа, являя собой рыболовную флотилию в составе одного корабля. В ее интересах прибыть сюда как можно менее обремененной. Стоящий рядом со Спентой Вайрус беззвучно ухмыляется приближающемуся к ним английскому милорду, а Ормус предпочитает испариться. У Спенты, уже приготовившей улыбку для Месволда, нет времени на сентиментальное прощание. Мать и сын отправляются каждый своей дорогой: она — в объятия старой Англии, он — в новую страну, еще только зарождающуюся. Судьба призывает их обоих, разрывая кровные узы.

Звучит музыка; она доносится из потрескивающего транзисторного приемника. Мягко и вкрадчиво шепчет барабан, слышны приглушенные басы, визжит, надрываясь, невидимый кларнет. Все, что требуется от певицы, — подхватить какую-то из этих нот и не жалеть своих сил. Вот она, ее блюзовая колоратура спиралью обвивает джазовые ритмы. Вина! Похоже, это ее голос, тонущий в хрипах приемника и гвалте зала прибытия аэропорта, но высокий и сильный, — так кто же это может быть, кроме нее? Как она в один прекрасный день услышит его по радио в Бомбее, так сегодня, в самом начале его пути назад, в ее сердце, ему кажется, что он слышит ее, и даже когда после их воссоединения она поклянется ему, что этого не могло быть — тогда, в шестьдесят пятом, ее еще никто не записывал, — он откажется признать свою ошибку. Терминал дальних рейсов в тот день стал комнатой шепотов, и среди них он различил ее голос — эхо, возвратившееся из будущего, чтобы воззвать к его любви.

Он ставит перед собой ясную цель: приложить все усилия, чтобы снова стать достойным ее. И когда он будет готов, он найдет ее; его прикосновения, ласки и поцелуи сделают ее реальной, а она сделает то же самое для него. Вина, я стану землей под твоими ногами, а ты, в этом счастливом финале, станешь моей единственной планетой.

Он идет к ней, удаляясь от матери, идет в музыку.

Скорое разочарование Ормуса Камы в созданном его воображением Западе, которое сформировало его как художника и едва не погубило как человека, начинается в тот момент, когда он впервые видит «Радио Фредди» — эту ржавую посудину водоизмещением в семьсот тонн, неуверенно оседлавшую морские волны, словно престарелый участник родео — мустанга. Сердце у него падает. В его мысленном путешествии от периферии к центру не было ни этих холодных и сырых равнин Северного Линкольншира, ни этой поездки в открытое море под пронизывающим юго-западным ветром. Он чувствует себя «выброшенным с земли»: сухопутной версией выброшенной из воды рыбы. На какой-то миг у него возникает желание повернуть обратно, но ему больше некуда податься, иного пути для него нет. Завербованные на Маврикий рабочие-индийцы, навсегда изымавшие из своего словаря такие слова, как «возвращение» и «надежда», чувствовали бы себя на месте Ормуса ничуть не менее порабощенными.

Стэндиш, напротив, застыл с гордо поднятой головой на носу моторной лодки, несущей его в его владения; лицо с орлиным носом и летящими по ветру седыми волосами, кажется, излучает сияние. Человек, обремененный миссией, опасен, думает Ормус, впервые за время их краткого знакомства испытывая нечто вроде страха. Стэндиш поворачивается к нему; он сияет, он указывает вперед.

— Вон они! — кричит он. — Хук и Сми[152]. Двое Твидлов[153]. Разумеется, они меня ненавидят; впрочем, вы скоро сами увидите. — В голосе странная смесь печали и гордости. — Мистер Натаниэль Готорн Кроссли и мистер Уолдо Эмерсон Кроссли, — заключает он, приветственным жестом поднимая руку, — ваши новые коллеги. Мои сыновья.

Молодые люди, стоящие у поручней «Фредерики», не отвечают на его приветствие.

Готорн Кроссли — он в пальто и вельветовых джинсах, на шее длинный шелковый шарф, одна подметка отваливается — унаследовал внешность отца и его непринужденность. Он носит фамилию матери, но он Стэндиш, переведенный на английский, полный алкоголя и желчи; ему года двадцать три — двадцать четыре.

— Приветствую тебя, Стэндиш, — издевательски говорит он, когда Ормус вслед за Маллом поднимается на борт «Радио Фредди», — герой-первопроходец, открыватель новых земель, покоритель народов. Так, должно быть, выглядели строители империи во дни своей славы, а, Уолдорф? Мой младший братишка, — поясняет он Ормусу. — Назван не в честь великого философа, как пытается внушить всем мистер Стэндиш, а в честь гребаного салата, съеденного его ныне разведенными родителями в ночь его зачатия.

Уолдо, со слезящимися глазами, ростом пониже брата, с лохматой головой, в кожаном пиджаке, маменькин сынок в очках а-ля Леннон, ухмыляется, кивает, чихает. В его личной вселенной Готорн — ярчайшая звезда.

— Приветствую тебя, Стэндиш, — с готовностью подхватывает Уолдо.

— Вспомните отважного Кортеса из поэмы Китса — хотя на самом деле это был Бальбоа, — узревшего воды Тихого океана, — продолжает Готорн. — Представьте себе Клайва Индийского на поле боя у Плесси, капитана Кука, заходящего в сиднейскую гавань. Исламских завоевателей из Аравии, рвущихся помериться силами с непобедимой Персией и обнаруживших некогда могущественную сверхдержаву в упадке и разложении. Они смели ее, как кучку песка. Именно это Стэндиш собирается сделать с программой легкой музыки на Би-би-си.

— Почему один из вас не в студии? — ласково перебивает его Малл Стэндиш.

— Мы решили проиграть весь гребаный флойдов альбом, — отвечает Готорн, — всё до последнего бульканья и визга. Так что на несколько часов мы свободны. Ино доверено перевернуть диск, пока мы будем здороваться с нашим стариком.

Он достает из кармана пальто початую бутылку бурбона. Малл Стэндиш берет ее, обтирает горлышко и подносит ко рту.

— Роберт Джонсон был отравлен владельцем театра, подозревавшим, что он трахает его цыпочку, — задумчиво произносит Готорн. — Сонни Бой Уильямсон, пытаясь спасти его, вырвал у него из рук бутылку. «Никогда не пей из открытой бутылки, — сказал он. — Откуда ты знаешь, что в ней». Джонсону это не понравилось. «Никогда не вырывай у меня из рук бутылку виски», — ответил он и выпил из другой открытой бутылки и — о-па! Конец истории.

Малл Стэндиш пьет, возвращает бутылку, представляет Ормуса.

— А, тот самый индийский соловей, — говорит Готорн. (Пошел дождь — мелкая ледяная морось проникает между телом и одеждой, между Ормусом и его счастьем, между отцом и сыновьями.) — Золотой голос Бомбея! Значит, он все-таки тебя отыскал. Давно пора. И теперь ты бриллиант Кохинор, его гребаный алмаз в заднице. Немного староват для этого, на мой взгляд. Все, что могу сказать, — надеюсь, ты вымоешь рот перед тем, как поднести его к моему гребаному микрофону.

— Готорн, ради Христа! — Низкий голос Стэндиша звучит угрожающе, и молодой человек прикусывает язык. Слишком поздно, слово не воробей. На вопрос Ормуса, почему именно он, Стэндиш ответил: «Можете назвать это вдохновением». Но, конечно, вдохновение здесь ни при чем. Это любовь.

Стоящий под дождем с непокрытой головой Малл Стэндиш, изобличенный, пристыженный, извиняется перед Ормусом Камой и признаётся:

— Я был не совсем откровенен. Я уже говорил, что наводил о вас справки. Мне следовало признать, что здесь не обошлось и без моих личных чувств. Рвение. Рвение, с которым я это делал. Об этом я умолчал, я виноват перед вами. Однако я могу дать вам тысячепроцентную гарантию, что это не создаст вам проблем…

Готорн фыркает невеселым смешком. Уолдо со своим насморком, стараясь ни в чем не отстать от брата, фыркает вслед за ним. Из носа у него вылетают сопли, наподобие клейкого флага. Он вытирает их тыльной стороной покрытой цыпками ладони.

Ормус снова слышит отголоски. В Готорне Кроссли он видит воскресшую Вину, Вину времен Нисси По, чья семейная история так похожа на историю этого дерзкого, обозленного мальчика из разрушенной семьи. Он также понимает, что пространные воспоминания Малла Стэндиша о своем любовнике Сэме Тропикана, который охотился за ним много месяцев, наконец нашел и разом изменил его жизнь, были притчей, смысл которой заключался в следующем: Это то, что я могу сделать для тебя. Это правда: я преследовал тебя, я был одержим любовью к тебе. Но сейчас я могу изменить твою жизнь, настал мой черед дать что-то другому, одарить, как когда-то одарили меня. Я ничего у тебя не прошу, только разреши мне быть для тебя Санта-Клаусом.

— Я ничего у вас не прошу, — произносит раздавленный Малл Стэндиш. — Но я очень многого хочу для вас.

— Выпустите меня отсюда, — требует Ормус, и Малл Стэндиш, уже не находя больше слов, лишь мокнет под дождем, умоляюще протянув к нему дрожащие руки. Его пустые ладони смотрят вверх.

Готорн Кроссли смягчается.

— Да оставайся ты. Окажи такую гребаную любезность. Хотя бы ради того, из-за чего мы тут сидим. Тут есть выпивка и музыка; нет дури — увы! — представители закона нас время от времени навещают, надеются найти хоть какой-то предлог, чтобы нас поиметь; но единственное, что нам тут действительно угрожает, это что однажды бог морских пучин распахнет громадную пасть и проглотит нас. Тогда как там, — он показывает быстро пустеющей бутылкой виски в сторону берега, — там до того страшно, что нет никаких гребаных слов.

— Там, — поясняет Уолдо, — епископы-извращенцы и протухшие яйца по-шотландски, «чоп сьюи»[154] навынос и продажные копы, куклы вуду и напалм. Там анаболики, коровы и противопехотные мины к северу от ДМЗ[155]. А также Байд-форд-Парва, и Пиддлетрентайд, и Эшби-де-ля-Зук, и фермеры в резиновых сапогах, и дельта Меконга, где не спасают никакие резиновые сапоги, и Тет[156] — не место, а дата, как Рождество, — это все тоже там. Там клуб «Арсенал», и Ринго женится на своей парикмахерше, и Гарольд Уилсон, и русские гуляют в космосе. И убийцы с топорами, и насильники матерей и отцов.

— А также призыв, — рыгнув, вносит свою лепту Готорн. — Вот что нам несет этот ветер. Остается надеяться, что, если мы не отступим и будем продолжать в том же духе, понемножку подливая масла в огонь и создавая им проблемы, они решат, что мы не достойны быть призванными в армию, слишком аморальны для этого. Так что если нам повезет, нам не доверят взрывать женщин и детей. Возможно даже, что наш моральный облик не позволит послать нас на смерть.

— Как Арло Гатри, — качнувшись, объясняет Уолдо. (Они прикончили бутылку «Бима».) — А тем временем совсем не те люди избегают пули. Проваливается покушение на короля Бутана Джигме Вангчука. Автоматная очередь, выпущенная в иранского шаха, не достигает цели. Президент Сукарно переживает коммунистический путч.

— Расовые волнения в Уоттсе, — подхватывает Готорн, — Эдвард Хит избран лидером тори. Арестованы двое подозреваемых в муарских убийствах[157]. Умер Черчилль. Умер Альберт Швейцер. Умерли Т. С. Элиот и Стэн Лорел. Британцы верят в бога, но предпочитают телевизор, как показывают результаты социологических опросов. Китай создал атомную бомбу. Индия и Пакистан на грани войны. А Англия раскачивается, как чертов маятник. Это пугает меня до гребаной смерти и обратно.

— Оставайся, — повторяет Уолдо, оскалившись в улыбке и протягивая Ормусу бутылку шерри «Харвиз Бристол Крим». — Лучшее, что у нас есть на сегодняшний день. Добро пожаловать на волну 199.

Ормус берет бутылку.

— А кто такой Ино? — спрашивает он. — Еще один шут гороховый?

— Насчет Ино можешь быть спокоен, — пожимает плечами Готорн. — Таких как Ино — один на миллион. Иголка в стоге сена. Ино парень что надо.

Дождь усиливается. Малл Стэндиш собирается уходить. Сыновья не обращают на него ни малейшего внимания.

— Его настоящее имя Инок, — объясняет Готорн, поворачиваясь вымокшей спиной к отцу. — Последнюю букву он отбросил, чтобы звучало не так по-расистски[158]. Как цветного, его можно понять. Представь себе, что еврея случайно назвали Гитлером, и он решил, что будет называть себя Гитом. Или, если тебе не повезло и тебе на твою беду дали имя Сталин, а ты сократил его до Стар.

— Мао — тоже ничего себе имечко, — поддакивает Уолдо. — Но можно отзываться на Дуна.

— Дело в том, что он знает, как работает вся эта гребаная аппаратура, — доверительно сообщает Готорн, — а мы в этом ни хрена не понимаем.

— Дело в том, что он такой немногословный, — вставляет Уолдо.

— В любом случае, когда поближе с ним познакомишься, называй его Али. Ино Барбер, Али-Баба[159]. Тебе должна понравиться эта шутка. По-моему, это шутка с культурным подтекстом, который ты сможешь уловить.

— До него не доходит, — пыхтит Уолдо. — Он слишком трезвый.

Готорн наклоняется к Ормусу, обдав его парами виски.

— Слушай, Маугли, — не без угрозы в голосе произносит он, — ты здесь, на хрен, в гостях или как? Тебе никогда не понять гребаной местной культуры, если ты собираешься предаваться воздержанию, если ты, как упрямый сукин сын, отказываешься в нее интегрироваться.

— Может, для него недостаточно хороша наша компания, — вслух размышляет Уолдо. — Недостаточно хорош «Харвиз Бристол Крим». Недостаточно хорош лучший британский шерри, какой можно купить на деньги нашего папани.

Малл Стэндиш с помощью капитана моторного катера покидает «Фредерику».

— Ну что ж, ребятки, теперь, когда вы так славно поладили, — говорит он, — станцию, вне всякого сомнения, ждет небывалый успех.

— Боже, храни королеву, — торжественно откликается Готорн Кроссли, — да и присмотреть за этой Елизаветой Виндзор ему тоже не мешало бы.

В классическом рок-н-ролльном хите Ормуса Камы «Ooh Таг Baby»[160] — этом зашифрованном воспоминании о годах, проведенных в Англии, исполнявшемся кислым-кислым, похабным голосом крутого парня, который еще долго потом копировали мужчины-исполнители нью-йоркского андеграунда, — «липкая малышка» — это сама Англия. Англия похищает людей, будет он говорить, когда, уже в конце своего творческого пути, окажется здесь в рамках гастрольного тура и впервые в жизни нарушит правило не встречаться с журналистами. Англия хватает тебя, говорит он, и уже не отпускает. В этом есть что-то сверхъестественное. Вы оказываетесь здесь проездом, на пути к своему будущему, но берегитесь — вы можете застрять здесь на долгие годы. Эта «липкая малышка» такая; вы с ней вежливо здороваетесь, а она и не смотрит на вас; вы рассыпаетесь в любезностях, а она грубит в ответ, пока не заведет вас настолько, что вы просто дадите ей в рожу, — и всё, вы влипли. Стоит вам поднять на нее руку, и вы оказываетесь в ее власти. Это странная любовь: вы словно увязаете в ней, но рыпаться бесполезно. Вы просто глупый кролик — и если б только у вас хватило ума из нее вырваться! А через некоторое время вам даже начинает казаться, в ней что-то есть, но потом вас посещает тревожная мысль, что где-то поблизости, в кустах, притаилась голодная лисица и сторожит свой ужин.

Ooh Tar Baby yeah you got me stuck on you. Ooh Tar Baby and I can't get loose it's true. Come on Tar Baby won't you hold me tight, we can stick together all through the night. Ooh Tar Baby and maybe I'm in love with you[161].

10. Сезон ведьмы[162]

Поначалу его привлекает только музыка. У Малла Стэндиша XII, лично составляющего плей-листы для всех своих кораблей, хороший слух и верное чутье. По мере знакомства с выбранными Маллом записями Ормус втайне признаётся себе, что не стоило так огульно отвергать рок, написанный по эту сторону Атлантики. Это золотой век британского рок-н-ролла. Третья революция в музыке после Синатры и Паркера.

Малл навещает свои корабли раз в две недели. (Диджеи на борту «Радио Фредди» работают посменно — две недели через две.) Он появляется там с холщовой сумкой, побрякивая последними пластинками, и дает распоряжения относительно последовательности, в какой они должны быть представлены на суд публики в ближайшие две недели: вот эту запустите в первую очередь, привлеките внимание к тому диску, а эту проигрывайте время от времени, и только потому, что без нее, к сожалению, не обойтись, и, парни, обязательно прислушайтесь к этой записи, этот малыш далеко пойдет. Им явно удается создать свою аудиторию, и это действует на нервы большим шишкам там, на суше. О чем свидетельствуют полицейские рейды — все чаще и чаще на судне ищут наркотики. Во время первой рабочей смены Ормуса полиция появлялась там дважды, при этом перевернули всё вверх дном, раздели донага и обыскали всех, кто был на борту, всласть покуражились, поиздевались и в итоге убрались восвояси.

— Моя гребаная прямая кишка уже так привыкла к этим пальцам в резиновых перчатках, — заявляет Готорн, — что мне это даже начинает нравиться.

Уолдо мрачно соглашается:

— Наверное, что-то в генах.

Ормусу, однако, совсем не до смеха. Он стоит раздетый и беззащитный перед стражами закона, униженный их грубыми шутками, и его трясет от ярости и стыда. Это та Англия, о которой его отец ничего не знал, о существовании которой он даже не подозревал.

Капитан Пагвош (имя вымышленное) и команда «Фредерики» почти не общаются с ребятами, работающими на радиостанции, разве что во время обысков. Они живут отдельно, лишь изредка перекидываясь парой слов. Но полицейские рейды, как ни удивительно, способствуют возникновению своего рода дружбы между двумя лагерями. Нападки синих мундиров превращаются в некую укрепляющую единство силу. Налеты и издевательства на время стирают пропасть между мировосприятием моряков и радио-выскочек, сглаживают классовые различия между ними. После одного из рейдов сам Пагвош, угрюмый ворчун с пивным животом и соответствующими его облику пиратскими усами, смягчается до такой степени, что обращается к Готорну Кроссли с одобрительной тирадой: Так держать, парень, а? Покажи им, где раки зимуют. Потом постепенно все возвращается к неизбежному противостоянию.

Таковы ударные силы наступления Малла Стэндиша, стоящего во главе флотилии мира и музыки, которой, согласно пиратской стратегии главаря, должна неминуемо покориться вся Англия. Несмотря на восхищение, в которое его неожиданно приводит музыка, Ормус чувствует себя в Англии неуютно. Под ногами хлюпает вода. Всё зыбко. Ему говорят, что дети в восторге от «Фредди», но Англия, которую он видит на горизонте, всего лишь еле различимая темная полоска под низким серым небом, от которой веет отстраненностью и безразличием.

Кое-как, в пьяном угаре станция проживает свои дни и ночи. Погода неизменно отвратительная: дождь, ветер, снова ветер и опять дождь. «Фредерику» качает и бросает. Уолдо Кроссли часто тошнит, и не всегда за борт. С трудом, но все-таки удается поддерживать минимальный уровень гигиены, так что во время проверок санитарные инспекторы не обнаруживают никаких нарушений и, злые и разочарованные, покидают корабль ни с чем. Ормус, постигая искусство супердиджея, постепенно понимает, что Ино, цветной парень, является здесь ключевой фигурой. Он всегда в безупречно белом, на голове — кремовая фетровая шляпа «борсалино». Ино — это замкнутая вселенная, не желающая иметь ничего общего ни с диджеями, ни с командой. Кажется, что он не ест, не пьет, не спит и (назло братцам Кроссли с их голубыми шуточками) не писает и не какает. В корабельной студии он все приводит в движение, не выходя из-за своего пульта, который, с иголками рычагов и переключателей, похож на электрического ежа. Он проводит все время в застекленном углу — Али-Баба в пещере Аладдина. А на стене, за его спиной, висит табличка: «Знай свое место».

— Ино сторонник апартеида, — объясняет Готорн, — а значит, это относится и к тебе. Знаешь, в Южной Африке негры ненавидят индийцев еще больше, чем белых.

— Он что, из Южной Африки? — заключает Ормус.

Уолдо мрачно качает головой:

— Нет. Он из Стокуэлла.

Невероятная музыка. Тихие причитания гитары, старые мудрые голоса до смешного молодых блюз-рокеров, надрывное развратно-рок-н-ролльное пение женщин и нежные, неземные, хрустальные голоса девственниц, психопатическая реакция аудитории, баллады о войне и любви, галлюцинации великих трубадуров. Музыка — единственное, что связывает Ормуса с реальным миром. Музыка раскрывает уже известные ему истины. Музыка — это величественная дикая птица, взывающая к своей сестре, которая до поры до времени сокрыта, словно в яйце, у него в горле, в его адамовом яблоке, и ждет, пока не придет время вылупиться из него.

Ормус, Готорн и Уолдо спят по очереди. Они работают в тесной студии по двое: Ормус и Готорн, Готорн и Уолдо, Уолдо и Ормус. Время тянется бесконечно, земля исчезает, словно видение; в коконе дождя и алкоголя им кажется, что они разговаривают сами с собой. Между песнями в эфире звучат их внутренние монологи, изливаясь мутными потоками их больного сознания, пропитанного усталостью и виски.

В конце одной из ночных смен, на рассвете, когда всюду чудятся крадущиеся чудовища, Ормус замечает, что Уолдо заснул. Шепотом, как будто разговаривая с любимой наедине, он взывает к Вине. Ино, бесстрастно сидя в своем углу, никак не реагирует. Он весь поглощен своими электрическими датчиками и переключателями, его интересует лишь непрерывность сигнала и чистота звука. Возможно, он просто не слышит плача Ормуса, воспринимая лишь высоту и тембр его голоса; он щелкает кнопками, не спуская глаз с индикаторов, колкое мерцание которых отражается в его глазах.

«Слышишь ли ты меня, любовь моя, — шепчет Ормус. — О, моя давно утраченная любовь. Своим недоверием ты нанесла мне глубокую рану, гордыня обуяла меня, и я позволил тебе уйти. Теперь я должен доказать, что стою тебя. Я должен совершить подвиги, отправиться в странствия, принять на свои плечи все тяготы этого мира».

По корабельному радио приходит срочное сообщение от Малла Стэндиша. Первый помощник, он же радист, расшифровывает текст, и капитан Пагвош, внимавший монологу Ормуса, тронут настолько (на самом деле он жутко сентиментален), что лично передает послание Стэндиша Ино, а тот, в свою очередь, прикрепляет его к стеклу своей кабины. «Это вдохновение, — читает Ормус. — Кто она? Она действительно существует? Или ты ее выдумал? В любом случае, ее поиски не должны завершиться слишком быстро. Продолжай в том же духе. Говори с нею каждую ночь. Это привлечет внимание слушателей. Страдающий Ромео средь волн поет для своей непреклонной возлюбленной. Ты мечтаешь о карьере певца? Ты только что нашел дверь, которая к ней ведет. Это создаст тебе имидж, привлечет внимание. Это сделает тебе имя».

Вина Апсара не слышит призывов Ормуса. Она в Америке и не знает о том, что он дрейфует у берегов сырой Англии, тоскливо выкрикивая ее имя.

Никто ей об этом не скажет. Еще не пришло время.

Мучают мигрени. Они становятся всё тяжелее. Иногда он вообще не в состоянии заснуть в свободное время. Он берет в руки одну из оставленных в его каюте книг в мягкой обложке, — должно быть, их приносит на корабль Малл Стэндиш в надежде вложить хоть частичку культуры в своих сыновей; они же регулярно забрасывают их в свободную каюту, куда сами никогда не заходят, а для Ормуса она стала маленьким убежищем. Это книги известных американских писателей, оды жажде странствий Сэла Парадиза, «Карновский» Натана Цукермана, научная фантастика Килгора Траута, пьеса «Фон Тренк» Чарли Ситрина, написавшего впоследствии сценарий к блокбастеру «Кальдофреддо». Поэзия Джона Шейда. Есть и европейцы: Дедалус, Мацерат. Единственный и неповторимый «Дон Кихот» бессмертного Пьера Менара. «Заводной апельсин» Ф. Александра[163].

Здесь же нашумевший фэнтези-триллер «Уотергейт», в котором будущий президент Никсон (президент Никсон! К что за дикая фантазия!) вынужден уйти в отставку после попытки установить подслушивающие устройства в офисе демократов; обвинение в конечном счете оказывается правдой, к тому же в результате совершенно невероятного поворота событий выясняется, что Никсон также прослушивал и записывал самого себя, — ха-ха-ха, чего только не придумают эти ребята, чтобы нас рассмешить.

Но каждый раз, когда он берет в руки одну из этих книг, у него начинает кружиться голова, стучит в висках, и он вынужден отложить ее, не прочитав. В голове у него полная сумятица, и когда он закрывает глаза, то видит, что поведение его умершего брата-близнеца Гайо уже изменилось. Гайомарт больше не убегает, он подходит к нему близко, пристально смотрит Ормусу прямо в глаза, словно вглядываясь в свое отражение. «Ты стал другим, — усмехается Гайомарт Кама. — Может быть, это Гайомарт там, а ты здесь, застрял в нереальном мире. Может, это я вижу тебя во сне». Ормуса охватывает ужас от сияющей враждебностью ухмылки Гайомарта. «За что ты меня ненавидишь?» — спрашивает он. «А ты как думаешь? — отвечает брат. — Ведь умер я».

Чтобы не подпускать к себе Гайо, он не должен закрывать глаза. Он настолько устал, что поднимает тяжелые веки руками. Он включает монитор в своей тесной каюте и пытается сосредоточиться на эфире, слушая, как братья Кроссли отрабатывают свою смену.

«Если ты слышишь нас, Антуанетт Коринф, ты, не знающая сна ведьма, — а я уверен, что слышишь, потому что ты всегда нас слушаешь, — то следующая песня для тебя. Ее с любовью шлет тебе Готорн. Уолдо тоже присоединился бы со своим личным приветствием, но увы, сейчас он, в некотором роде, нездоров и не расстается с ведром. Эта песня — в честь твоего гения. О королева черной магии, принцесса пентакля, баронесса Самеди[164], жрица культа Викки[165], хранительница секретов Великой пирамиды, дарительница всех благ, создательница искусных одеяний, о Мать, вскормившая нас. Мы назвались твоим именем, а ты тотчас же избавилась от него, следуя благородной коринфской традиции. О Мать, прости нас за то, что мы — полные придурки. Прости нас, Мать, за то что мы взяли у него шиллинг, обидев тебя. Тебе хватило душевных сил преодолеть свои праведный гнев по отношению к нему, не выплеснуть наружу всю свою горечь, так не вноси же нас в свой черный список, если есть хоть малейшая надежда на прощение, — ведь нам так нужны были монеты, наличные, бабки, хлеб, хлеб. Прости нас, Мать, мы всего лишь солдаты Ее Величества и нашего Отца, вы слушаете волну 199, „Радио Фредди“, для всех вас, ночные совы, и для нашей милой мамы Манфред Манн поет о том, что Бог на нашей стороне».

Тирада Готорна напоминает Ормусу о хорошо известной неприязни Санджая Ганди к своей матери Индире из-за того, что она покинула Фероза, его отца. Малл Стэндиш — это метаморфоза Индиры, думает он, она была бессильна против ярости собственного сына — ярости, заполнившей всю его жизнь.

— А есть ли Бог? — задается вопросом Уолдо Кроссли между Манфредом Манном и «Сёчерз».

Серьезный вопрос. Так сразу и не ответишь.

— Если Бога нет, тогда почему у мужчин есть соски? — парирует Готорн между «Сёчерз» и «Темптейшнз».

— С другой стороны, если Бога нет, это объясняет, зачем нам нужны Петр, Павел и Мария, — убедительно рассуждает Уолдо между «Темптейшнз» и «Райтшес бразерз».

— Если Бога нет, то кто тогда оставил незакрытым кран там, наверху?! — вопит Готорн в конце «Unchained Melody»[166], стуча кулаком по столу студии. Шах и мат. Я полагаю.

Поют «Мираклз». Дождь все идет.

После первых двух недель братья Кроссли привозят Ормуса домой к своей матери, там ему отведена свободная комната. Дом — это квартира над принадлежащим матери магазином одежды в одном из выстроившихся в ряд зданий из красного кирпича в сонном царстве не самой фешенебельной части Челси, между газовой компанией и Уондзуорт-Бридж-Роуд; и все же кажется, что время клубится и пенится вокруг этого места, здесь ощущается разница между размером и массой. Только по-настоящему сильные могут сдвинуть его с мертвой точки. Здесь, в лимбе, время обрело мощную гравитационную силу, превратившись в ненасытную черную дыру.

Вина однажды была здесь. Она купила летнее платье.

Бутик — новое слово, которое долго не проживет, — называется «Ведьма летает высоко», и он уже оброс легендами: то есть знатоки сходятся во мнении, что именно здесь будут судить о Zeitgeist, духе времени, — еще одно модное выражение, которое долго не протянет. Будущее «Ведьмы» уже освящено поцелуем вечности. Она затягивает город в свое гравитационное поле, формирует каждое мгновение по своей прихоти. Ее вотчина неподвластна законам Вселенной. Здесь царит тьма. Антуанетт Коринф — ее единственный закон.

Ходят слухи, что эти платья — бархат с кружевами — носит Мик Джаггер. Каждую неделю у дверей магазина останавливается белый лимузин Джона Леннона, и шофер увозит целый ворох одежды на примерку гению и его жене. Немецкие фотографы привозят сюда своих моделей с каменными лицами, чтобы на фоне окон «Ведьмы» снять их для журнальных разворотов. Бутик знаменит своими расписными окнами, на которых изображена Злая Ведьма Запада из страны Оз. С хохотом пролетает она над Изумрудным городом. Ее дымящаяся метла выписывает в небе: Сдавайся, Дороти. (Невежественные и далекие от мира моды личности путают надпись с названием магазина. Таким вход в него воспрещен. Антуанетт Коринф терпеть не может Дороти Гейл, ее собаку и всех обитателей Канзаса, Канзаса-метафоры, плоского, пустынного и ничуть не крутого. Антуанетт Коринф — это мисс Галч[167].)

Антуанетт, пышная особа в черном кружевном платье, едва прикрывающем зад, с шалью под цвет платья на плечах, освещенная желтоватым светом уличного фонаря, лениво подпирает дверь бутика, беседуя с денди в жилетке, оказавшимся знаменитым кутюрье и ее первым спонсором Томми Джином. Она позволяет сыновьям ткнуться носом в щеку, игнорируя вежливое приветствие Ормуса. Джин его тоже в упор не замечает. Ормус входит в бутик следом за Готорном и Уолдо.

Внутри — тьма кромешная. Вы проходите сквозь тяжелые, обвешанные бусинами занавеси и моментально слепнете. Воздух насыщен тяжелым ароматом благовоний и масла пачули, а также запахом субстанций, запрещенных на борту «Радио Фредди». Ваши барабанные перепонки терзает психоделическая музыка. Через некоторое время вы замечаете идущий откуда-то снизу лиловый свет, в котором едва различимы несколько неподвижных силуэтов. Вероятно, это платья, скорее всего предназначенные на продажу. Вопросов задавать не хочется. «Ведьма» — жуткое место.

В глубине бутика едва ощутимо чье-то присутствие. Это Она. Она управляет магазином, по сравнению с ней Твигги[168] — довольно пухлый подросток. Она очень бледна, — возможно потому, что жизнь ее протекает в темноте. Ее губы блестящего черного цвета. Она тоже одета в черное платье-мини, но не кружевное, а бархатное. Она в урбанистическом образе вампира. (Другой ее образ — это черный комбинезон и густо намазанные черным глаза, — Антуанетт Коринф называет его «мертвое дитя».) Она стоит в соответствии с модой: колени внутрь, ступни развернуты, образуя крошечную яростную букву «Т». На пальцах — огромные серебряные кольца-кастеты, в волосах — черный цветок. Наполовину дитя любви, наполовину зомби. Она — знамение времени.

Ормус представляется, пытаясь очаровать ее, объясняет, что он в Англии недавно, что-то бормочет о своей первой рабочей смене на борту «Радио Фредди», но, поймав взгляд ее блестящих глаз василиска, глядящих на него из лиловой дымки, осекается на полуслове и замолкает.

— Разговорному радио конец, — говорит она. — Диалог мертв.

Это ошеломляет. В пяти словах выносится приговор неокантианскому и бахтинскому определению человеческой природы, согласно которому мы ежесекундно меняем друг друга путем диалога, интерсубъективностью, творческим взаимодействием наших недостатков. Аполлонический по своей сути мир коммуникации уступает надменной силе ее дионисийского поствербализма. Прежде чем до Ормуса доходит смысл этих революционных перемен, в магазин врывается Томми Джин, преследуемый улюлюкающей Антуанетт Коринф.

— Послушай, парень, извини меня, — просительно обращается он к Ормусу Каме, хватая его за руки, — это всё Ведьма, она обожает так шутить. Ты ведь из Индии, я люблю Индию. Махариши и Будда, бог Кришна. Это прекрасно.

— И Рави Шанкар[169], — подсказывает ему Ормус, стараясь быть приветливым.

Но Томми Джин уже истощил свой запас индийских имен и лишь исступленно кивает в ответ.

— Да, да, — кивает он, радостно сияя.

— Да, — соглашается Ормус Кама.

— Но о чем я говорил… — Джин снова начинает извиняться. — Слушай, парень, я был груб с тобой, но это все потому что она любит пудрить людям мозги, — можешь себе представить, она мне сказала, что ты еврей. Чуешь, что я имею в виду, каково, а? Но это не так, ты никакой не еврей. О, вау!

— Эй, индус! — кричит Антуанетт Коринф, размахивая косячком в длинном мундштуке. — Может, научишь меня нескольким — как они там у вас называются — трюкам с веревкой? Ведь это же вы озадачили королеву, если я не ошибаюсь[170].

В присутствии Джина и Антуанетт Ормус Кама не может отделаться от ощущения, что он находится рядом с самим злом. Джин не в счет, он просто пустое место, всего лишь глупый пустомеля. Но от Антуанетт Коринф веет откровенной и мстительной злобой. Это совсем не та мудрая женщина, не позволяющая горечи завладеть ее душой, воспеваемая сыновьями на пиратских волнах. Эта женщина настолько переполнена жаждой мести, что, даже зная, что у нее нет никаких причин направлять свой яд против него, Ормус физически ощущает опасность. Он начинает неосознанно отступать назад и в темноте на что-то натыкается. Стойка с висящими на ней платьями шумно падает на пол.

— Ха! Ха! (Смех Антуанетт Коринф похож на тяжелый кашель курильщика.) Бедный малыш. Да он просто до смерти перепуган. Ормус, мальчик, добро пожаловать на Анфолд-роуд.

Малл Стэндиш звонит тем же вечером:

— Всё в порядке? Она нормально себя ведет? — И прежде чем Ормус успевает ему ответить: — По поводу твоей музыкальной карьеры. Я над этим работаю. План почти готов. Ты знаешь, что записи Джорджи Фейма запрещали крутить на Би-би-си, а теперь благодаря нам они третьи в хит-параде? Это большой шаг вперед. И лишний раз доказывает нашу пиратскую мощь. А следующим аргументом будешь ты. Потому что если мы сможем проделать то же самое с никому не известным артистом, это будет означать, что нам нет равных. Нам нужно обсудить материал, обсудить состав музыкантов. В общем, нужно обо всем поговорить. Точка. Не спрашивай когда. Я этим занимаюсь. Я уже многое предусмотрел. Я уже почти у цели. Будь готов.

Сейчас, оглядываясь назад, нет сомнений, что Малл Стэндиш был влюблен в Ормуса Каму: он втюрился в него, идиот, как сопливый подросток. Но это не мешало ему оставаться порядочным человеком, человеком слова. Никогда а все годы его партнерства с музыкантом, ставшим благодаря ему суперзвездой, он не позволил себе ни малейшей попытки сексуального домогательства по отношению к своему протеже. Если бы не Малл Стэндиш, который собрал группу, обеспечил ее инструментами, снял на свои деньги студию да к тому же еще был и промоутером, никогда бы не было никакого «Ритм-центра». А без «Ритм-центра» не было бы и «VTO».

В тот первый вечер в квартирке над «Ведьмой» разговаривающий с ним по телефону Ормус настроен скептически:

— Чего ты от меня хочешь?

Голос Малла едва заметно дрожит, теряя присущее ему богатство тембра.

— Мои сыновья, — бормочет он. — Замолви за меня словечко перед ними.

Что совсем не просто. Вырвавшись на свободу с «Радио Фредди», Готорн и Уолдо Кроссли заняты расширением сознания. В мамочкиной норе — знаки зодиака на потолке, астролябии, ароматические палочки, постеры с рекламой тибетского горлового пения, кошка, метла, платья — они в полном отрыве, спасибо мамочке.

— Они не могут без сладкого, — радостно сияет Антуанетт Коринф. — После двух недель на корабле они сами не свои. А ты, мой восточный принц? Тебе сколько — один кусочек сахарку или два?

Несмотря на то что Ормус прожил целую жизнь на считающемся экзотическим Востоке, он не знает, как вести себя с ведьмами. Сидя на афганском ковре, неуклюже скрестив ноги и ерзая оттого, что они у него затекают, он отказывается от предложенного наркотика. Украдкой вглядываясь в темноту жилища Антуанетт, он различает там попугая в клетке, мексиканскую фигурку чак-мула[171], бразильские барабаны. Книги о древних религиях, практиковавших кровавые человеческие жертвоприношения. Чародейка с латиноамериканским уклоном. Ормусу все труднее воспринимать ее всерьез. Это ведь представление, поза, игра. В этой «культуре» у людей есть время для игр. Может быть, они так никогда и не вырастают из игры. Это «культура» взрослых детей.

Бактерии на предметном стекле микроскопа.

Антуанетт отмечает интерес Ормуса к своей атрибутике, но чувствуя его скепсис, пускается в многословные объяснения: «Люди ищут чего-то лучшего, — оправдывается она. — Им нужна альтернатива. А здесь бездна запретного знания, безупречная логика, фантастическая эрудиция, тайные изыскания человечества, и все это — за границами респектабельности. Почему? Да это понятно. Они не хотят, чтобы мы получили доступ к этой власти. К ядерной мощи тайного знания».

Это лишь немногое из сказанного ею. Ормус видит и слышит ее всё яснее. Она просто демагог, уверенная в своей правоте ханжа, Истинная Верующая. Она явно пытается что-то скрыть, используя плохо усвоенную риторику сумасшедших маргиналов, чтобы немного расцветить историю своей жизни, беспросветная банальность которой, похоже, пугает ее. Кто она по большому счету? Портниха, преуспевшая в своем ремесле, но потерпевшая крах в любви. Двое взрослых сыновей и холодная постель. Ормусу кажется, что она намеренно обращается с сыновьями как с маленькими детьми и дает им наркотики, чтобы они как можно дольше оставались по-младенчески беспомощными и зависимыми от нее. Возможно, охваченный чувством отвращения к тошнотворному духу времени, Ормус не видит в Антуанетт ничего привлекательного: дерганая, склонная к лицедейству, крикливая.

Он спрашивает, можно ли сыграть на барабанах. Уносясь вместе с кольцами дыма все дальше от реальности, она неопределенно машет рукой. Из-под его пальцев текут, переплетаясь, мягкие, настойчивые, шелковистые ритмы. Барабаны словно давно ждали возможности поговорить с ним, а он мечтал о разговоре с ними. Он думает: наконец-то у него здесь есть друзья.

«Чертов рай», — резко комментирует Антуанетт Коринф и отключается. Ормусу все равно; он весь в самбе, карнавале звуков, исторгаемых ударами его летающих рук.

Потом, много позже, после того как он уляжется спать этажом ниже, Ормус слышит, как она проснулась и шумно ходит наверху. Он слышит странное пение, позвякивание цимбал, женский голос, воющий на луну.

Эта Англия, забивающая себе голову мистицизмом, завороженная таинственным, в парах психотропных веществ, любящая чуждых ей богов, начинает наводить на него ужас. Эта Англия — зона бедствия, где старики уничтожают молодых, посылая их умирать на далеком поле боя, а молодые в ответ уничтожают самих себя. В высшей степени консервативную реакцию вызывает у него не только война, но и противонаправленный ей дух наплевательства, laissez-faire, и эта его реакция лишь усиливается по мере знакомства со страной. Ему отвратительны разрушение, расточительство, членовредительство, дешевые пиджаки бедноты, проглатываемая с готовностью тарабарщина, заменившая собою гимнастику ума, страсть к гуру и другим псевдовождям, бегство от здравого смысла в преисподнюю привилегий.

Со временем он напишет об этой зоне бедствия песни, эти песни разнесут в пух и прах поколение, затерянное в космосе, они будут полны негодования, которое — культура знает подобные примеры — сделает их гимнами тех самых людей, против которых был направлен его гнев. Умирающее, уносимое волнами, сломленное поколение, баюкающее себя ложью, будто оно воплощает надежду и красоту, услышит правду в потрясших землю песнях Ормуса Камы; увидев свое нелестное отражение, они познают самих себя. Ормус Кама найдет свой западный голос, осознав, по выражению месье Анри Юло, против чего он. А Вина, его единственная любовь, будет олицетворять то, ради чего он живет.

Когда сэр Дарий Ксеркс Кама вернулся из сломившей его дух поездки в Англию, дворецкий Гив учинил ему допрос об этой стране. Он слышал о ней всякий вздор, слишком абсурдный, чтобы это могло быть правдой, но хотел, чтобы сэр Дарий подтвердил, что это ложь: «Говорят, сэр, что в Великобритании, если у человека нет работы, правительство платит ему деньги. Если у него нет дома, государство дает ему настоящее жилье, не какой-нибудь навес-джопадпатти посреди улицы, а прочное строение. Если он или его семья заболеет, государство платит за лечение в больнице. Если он не может послать своих детей в школу, государство делает это бесплатно. А когда он становится старым и ни на что не годным, государство платит ему просто так каждую неделю наличными до конца его дней».

Сама мысль, что государство может вести себя подобным образом, казалось, оскорбляла представление Гива о естественном устройстве мира. Когда сэр Дарий в общем и целом подтвердил правдивость этих утверждений, дворецкий Гив не мог в это поверить. Лишившись на мгновение дара речи, он ударил себя по лбу, покачал головой, а затем спросил: «Если это так, могут ли люди быть несчастными в этой стране?»

Как можно быть несчастным в этом привилегированном уголке земного шара? Ну хорошо, война, соглашается Ормус. Но может ли это всегда служить оправданием? Неужели из-за этого люди должны пустить свою жизнь под откос и называть это миром? Неужели из-за этого люди могут перерезать все связующие вселенную нити — «внемли, что за раздор пойдет[172]», — и называть это свободой?

Его ужас, дурные предчувствия, ожидание Судного дня и неминуемой гибели — трещины в мироздании, бездны, четыре всадника, весь анахронизм аппарата тысячелетней Эсхатологии — усугубляются осознанием его непрошеного дара предвидения, его способности просверливать отверстия из одной реальности в другую, ту, которой он противится, хотя она и притягивает его; переход в нее — он знает это — будет почти сумасшествием. Не это ли его провидческое безумие, которого он в себе боится больше всего, наиболее созвучно тому новому миру, в котором он оказался?

Она приходит к нему под утро, ложится рядом, как ни в чем не бывало, без каких-либо эмоций, явно под действием какого-то наркотика. Их секс в часы после холодного рассвета, полные несвежего дыхания, с красными глазами, неубедителен, короток, лишен чувства; бессмысленная фрикция тел, словно пустая обязанность. Как конец секса: последнее сухое соитие супругов-стариков. Обессиленные, они засыпают. Через две недели он вернется на корабль, и если здесь будет спать кто-то другой, Она, возможно, так же, не просыпаясь, придет и к нему.

В небе над ними майор Эд Уайт[173] плывет в открытом космосе. Он вышел за рамки. В течение четырнадцати минут он — полный аутсайдер, единственное способное к ощущениям живое существо, висящее над Землей, за пределами космического корабля «Джемини-4». Его космический близнец, напарник-астронавт, едва сумел уговорить пребывающего в экстазе Эда вернуться обратно на корабль.

По телевизору показывают коня по кличке Мистер Эд[174], и в сознании засыпающего Ормуса Камы эти двое сливаются в одно. Первый кентавр в космосе. Или Пегас, последний из крылатых коней, вернувшийся в наше постклассическое время всеобщего разложения.

Она ведет его в клуб «НЛО», где люди могут удовлетворить свою потребность веры в иных, нежели майор Эд и даже Мистер Эд, космических существ. Яркие картины маслом, зажатые стеклами, пульсируют в такт музыке. Как собачки на лобовом стекле автомобиля, кивают в унисон лохматые головы. В воздухе висит пряный запах дыма. Что он делает здесь, в этом бессмысленном мраке, в то время как где-то далеко его ждет Вина? Или не ждет. Рядом с ним, замкнувшись в молчании, Она машинально обводит на салфетке буквы, составляющие название улицы: аНфоЛд-рОуд. Благодаря ее каллиграфическим ухищрениям в названии улицы прочитывается название клуба — «НЛО».

Даже здесь, под землей, он чувствует себя астронавтом, парящим вовне, наблюдающим сверху. Охваченным экстазом. Ожидающим преображения.

Днем он гуляет по улицам города в поисках других Англий, более древних, стараясь сделать их реальными. ОН отвергает помощь наркотиков. Он пьян уже оттого, что здесь находится, от потрясающей, столь привычной неизведанности места. Заблудиться меж знакомых зданий, не иметь ни малейшего представления о плане города, целое хранилище образов которого скопил, как тебе казалось, за долгие годы, — одного этого достаточно, чтобы чувствовать себя как в бреду. Тут никакой косяк не нужен. Болтаясь без дела, восторгаясь великой грязной рекой и тусклыми рассветами, Ормус Кама, застигнутый врасплох, готов продать душу за аромат свежего дрожжевого белого хлеба.

В Бомбее был дрожжевой хлеб, точнее — его жалкое подобие: сухой, крошащийся, безвкусный — всего-навсего бледная копия его бездрожжевого собрата. Он был «ненастоящий». «Настоящим» хлебом был продававшийся с пылу с жару чапати или фулка, тандури нан или его более сладкий приграничный вариант, пешавари нан; роскошью считались решми роти, ширмал и парата. В сравнении с этими аристократами дрожжевой белый хлеб из детства Ормуса был незаслуженно бедным, как сказал бессмертный персонаж Шоу, мусорщик Альфред Дулиттл, о людях, подобных ему самому. Этот хлеб не выдерживал никакого сравнения с роскошными буханками, пышными и манящими, выставленными на продажу в витринах многочисленных булочных столицы — в магазинах сети «ABC», а тем более в «Булочных Челси». Ормус Кама ныряет с головой в этот новый мир, предавая без оглядки легендарный хлеб родины.

Каждый раз, проходя мимо булочной, он чувствует непреодолимую потребность зайти туда. Ежедневная покупка и потребление большого количества хлеба — это в некотором роде его первое эротическое впечатление от лондонской жизни. Как мягок и упруг он между зубами! Твердая хрустящая корочка и мягкая середина: какое чувственное наслаждение дает этот контраст! О белые хрустящие буханки 1965 года, нарезанные и целые! О большие и маленькие булки, датская выпечка, обсыпанные мукой шотландские булочки! О райское наслаждение, хлеб дрожжевой, накорми меня досыта! В публичных домах булочных Ормус без единого возражения платит за возможность аморального наслаждения буханкой. Она может достаться кому угодно, но как только монеты Королевства переходят из рук в руки, эти лакомые кусочки, эти любовные покусывания — его и только его. Восток есть Восток, думает Ормус Кама, а настоящий дрожжевой хлеб есть только на Западе.

Стэндиш купил ему гитару. Набив карманы свежими булочками, Ормус сидит в парках, пробуя разную технику игры, в поисках нового голоса, который бы соответствовал его новому бытию в этом новом для него мире. Первичный результат отличается от неистового хард-рока, которому он когда-то отдавал предпочтение и к которому он всегда будет возвращаться, если того запросит душа. Его новый голос, однако, нежнее, выше, тексты песен длиннее, мелодии сложнее, они пересекаются, взмывая вверх и обвивая друг друга, как танцоры. Малл Стэндиш выбрал одну из них для записи: «She (The Death of Conversation)»[175].

(Переговариваются барабаны: ракатака-такатак. Энергичная гитара. Рожки. Уаа ууп-ууп уаа, уаа ууп-ууп уаа. Насыщенный, сочный звук, ничего похожего на характерные для того времени скрежет и громыхание. Это звучит ново. Также, как и этот голос, который говорит о чем-то необъяснимо личном, но каким-то неведомым образом делает слушателя своим собеседником. A girl lies down in darkness, she asks why am I right on the floor, why am I right on the floor here, when the rest of my life is so wrong. I need a carnival costume, I want my day in the sunlight, don't want to be a black cat in a back catalogue[176].

Ормус снова пользуется успехом у дам. Сраженные его красотой, грациозностью его походки, они не дают ему прохода на улице. Одинокий город широко открывает перед ним свои двери. Иногда он признается, что он тот самый новый парень с «Радио Фредди», и ощущает первые, изумляющие его, ласковые прикосновения западной славы, к которым так легко привыкаешь.

Вскоре ему уже не верится, что он когда-то был индийцем, с семейными связями и глубокими корнями. В раскаленном зное настоящего времени все эти вещи увяли и отошли в прошлое. Сама принадлежность к конкретной расе уже не кажется такой уж постоянной. Он убеждается в том, что людям трудно определить, кто он. Он однажды уже сошел за еврея, а теперь, когда на него стали обращать внимание девушки на мопедах, мотоциклах, за рулем «бабблов»[177] и «Мини»[178], девушки с приклеенными ресницами, в высоких сапогах, резко тормозящие и предлагающие подвезти его, — эти девушки принимают его за итальянца, испанца, цыгана, француза, латиноамериканца, индейца или грека. Он не принадлежит ни к одной из этих национальностей, но он ничего и не отрицает; во время этих кратких, обыденных встреч он принимает защитный окрас, предлагаемый ему его визави. Если ему задают прямой вопрос, он всегда говорит правду, но его все больше смущает то, что люди, особенно молодые женщины, находят его подлинную национальную принадлежность сексуально привлекательной по каким-то глупым, нелепым причинам. О, это так возвышенно, щебечут они, выскальзывая из одежды. Так возвышенно, повторяют они, объезжая его, как жеребца. Так духовно, виляют они задом, становясь на четвереньки. Уязвленный, он все же не в силах отказаться от их приглашений. Высокодуховный индиец, восходящая звезда, покоряет плоть Запада.

Здесь он — на границе кожи. Они встречаются с Маллом Стэндишем за чашкой кофе в кафе «Брак»[179] в Челси. «Мы ничего не собираемся скрывать, — заявляет Стэндиш. — Мы просто не будем раздувать это, иначе ты до конца дней застрянешь в музыкальном этническом гетто. Кроме того, мы соврем насчет твоего возраста. Почти тридцатник — не самый подходящий возраст для начала музыкальной карьеры. Это страна наэлектризованного детства».

Поглощая чудесный белый хлеб с маслом, порции которого под белой салфеткой приносят мрачные официанты «Брака», все больше раздражаясь и не скрывая своего презрения, Ормус раздумывает над тем, как связаны между собою факт отказа от своей расы и успех, и убеждает себя, что нет ничего недостойного в том, чтобы взять сценическое имя. Слышал ли кто-нибудь когда-либо об Иссуре Даниеловиче, не говоря уж о Мэриан Монтгомери, Арчибальде Личе, Берни Шварце, Стэнли Джефферсоне, Аллене Кёнигсберге, Бетти Джоан Перске, Камилле Джавал, Грете Густавсон, Диане Флак, Фрэнсис Гамм или бедняжке Джулии Джин Милдред Фрэнсис Тёрнер, пока они не сменили свои имена? Эрте, Эрже, Эллери Куин, Уиги… Вся история псевдонима служит ему оправданием. И все же в конце концов он понимает, что не может этого сделать. Он останется Ормусом Камой, но пойдет на компромисс. Группа не будет называться его именем, хотя подобранные Стэндишем музыканты работают в разных местах и приходят только на репетиции и запись. Он назовет свою первую группу в честь того места, где он впервые встретил Вину. «Ритм-центр». «She» в исполнении «Ритм-центра». «Мне это нравится, очень нравится, — говорит Малл Стэндиш, потягивая кофе и поглаживая набалдашник трости. — Да, в этом есть свой кайф».

«И слава богу, — добавляет Стэндиш. — А то я боялся, что ты захочешь назвать группу „Белый хлеб“».

Когда будет уже слишком поздно что-либо изменить, Ормус обнаружит, что Стэндиш издал липовую биографию новой звезды, где будет всё: «плавильный котел» и «лоскутное одеяло», сказка о смешении генов, упор на полные тяжких испытаний годы, проведенные в притонах европейских городов, всех, кроме Гамбурга (чтобы избежать сравнения с «Битлз»). Бедность, отчаяние, преодоление, сотворение себя. Когда Ормус узнает об этом, он попытается призвать к ответу ни в чем не раскаивающегося Стэндиша, и тот объяснит ему непреложный закон: правда никому не нужна, а такое резюме дает ему возможность далеко пойти. Очень далеко. Сказочно далеко. «Ты только пой свои песни, сынок, и предоставь дяде Маллу делать бизнес».

Много позже Ормуса Каму будут забрасывать колкими обвинениями в том, что он отрекся от своих корней. Но к тому времени Малл Стэндиш уже будет в мире ином.

Стэндиш спрашивает о своих мальчиках, и весь его облик меняется. Пробивной, всё повидавший на своем веку человек уступает место более уязвимому и нерешительному.

— Что они говорят? — пускает он пробный шар, чуть поморщившись, скрестив слегка приподнятые над столом руки, будто готовясь к удару. — Что они говорят обо мне? Она травила их своим ядом два десятка лет, настраивая против меня. Безопасно ли там для них? Бог знает. Она сумасшедшая, ты знаешь, ты это сам поймешь. Но им все равно. Она всегда была с ними, а у меня нет оправдания. Я ушел, бросил их, сменил свою, как это теперь называется, ориентацию. Мое увлечение Востоком. Я ничего не могу с этим поделать. И вот теперь я здесь, хотя, возможно, уже слишком поздно, и у меня не получится стать… я хочу стать хорошим, настоящим…

— Отцом, — говорит Ормус. — Вот слово, которого вы избегаете.

— Значит, они меня ненавидят, да? Можешь сказать прямо, я выдержу. Нет, лучше соври.

Ормус рассказывает ему о своей беседе с Антуанетт Коринф. «Тебе это может показаться странным, но я хочу, чтобы они сблизились с ним, — сказала она. — Но он сам должен завоевать их расположение. Бог свидетель, он начал поздно, но я вижу, что он действительно этого хочет. Пусть так. Я хочу, чтобы они наладили отношения с отцом. Я даже хочу, чтобы они полюбили его. Я хочу, чтобы он почувствовал, что значит быть любимым своими сыновьями, чтобы он полюбил их так глубоко, что уже не мог бы обходиться без их любви. Я хочу этого ради него самого, почему бы нет?»

Он качает головой, он не может в это поверить. Это ее слова?

— Она сказала, что ждет, когда это случится, — вспоминает Ормус.

— Что это значит?

— Наверное, в том смысле, что она на это надеется. (Ормус пытается быть беспристрастным, не принимать ничью сторону.) Может быть, ты видишь призраки там, где их нет. Может быть, на самом деле в ней больше благородства, чем ты готов признать.

— Да, и, может быть, луна сделана из сыра, — саркастически замечает Стэндиш. — Эй, посмотри! Там, в небе, над Птичником, это не свинка ли пролетела?

Земля, вода, вода, земля. Время вытекает по капле, уплывает, тянется, сжимается, проходит мимо. История создания первой пластинки «Ритм-центра», ее пиратское происхождение, Стэндиш, обивавший пороги магазинов во всех уголках страны, выпрашивая, умасливая, угрожая, умоляя, — все это хорошо известно. Запись имеет успех, но не оглушительный успех. Ночные эфирные обращения Ормуса к потерянной возлюбленной привлекают гораздо больше внимания, чем его музыка. Но Вина его не слышит. Она далеко, за океаном, поет вместе с Дайаной Росс в «Рейнбоу Рум», встречается с Амосом Войтом и другими и не слышит призывов своего страждущего поклонника.

Идет война, люди протестуют против войны. Новое поколение учится маршировать, устраивать волнения, изобретать лозунги; скандируя их, молодежь создает толпы, наводящие страх на правительство. Чего мы хотим, когда мы этого хотим? Раз-два-три-четыре, два-четыре-шесть-восемь. Хо-хо-хо!

Невоенные новости звучат странно, оторванно от жизни, словно повисая в воздухе. В Испании группа аристократов не смогла выйти из салона городского особняка после роскошного банкета. Ничто не мешает им, но выйти они не могут. В воротах ограды, окружающей особняк, возникло невидимое препятствие, не позволяющее никому войти. Зеваки, обслуга, службы спасения, пресса — все столпились у открытых ворот, но не могут сделать ни шагу. Говорят о божественном проклятии. Некоторые заявляют, что слышали над головой биение крыльев ангела Азраила. Его темная тень проплывает над ними, словно облако.

Польский патриот Збигнев Цибульский убит на заднем дворе дома, между раздувающимися на ветру вывешенными для просушки простынями. Кровь, бьющая из его диафрагмы, пропитала белую простыню. Старая жестяная кружка, выпавшая из его рук, стала символом сопротивления. Нет, больше того — это реликвия, достойная почитания. Склоните головы.

Американская девушка в Париже становится объектом поклонения. Кое-кто называет ее воплощением девственницы с мечом, святой Жанны. Зарождается новый культ.

Это не время для мирских событий. В делах мирских только бомбы и смерть. Секс и музыка против них, похоже, бессильны.

Трагически умерла великая кинозвезда. Она любила двух друзей, говоривших ей, что ее лицо и улыбка напоминают им древнюю камею. Они поссорились из-за нее. В конце концов после ланча в маленьком кафе она поехала с одним из них кататься на машине и нарочно съехала по уходящему в воду мосту в море. Оба погибли. Второй же так и остался сидеть за столиком кафе, наблюдая, как его друг и возлюбленная уходят в небытие.

Незадолго до смерти актриса записала хит, аккомпанируя себе на акустической гитаре. Теперь эта запись звучит со всех сторон, это первая французская песня, поднявшаяся на вершину британских чартов и проложившая дорогу Франсуазе Харди и другим. Ормус, с его слабым французским, с трудом разбирает слова.

Все, кто ему нравится, кружатся, кружатся в водовороте жизни?

И это всё?

На борту «Фредерики» Ормус Кама замечает, что надпись на стене кабинки Ино изменилась. Соблюдай дистанцию. После этого он более внимательно следит за табличками, и перемены не заставляют себя долго ждать. Одну неделю висит предупреждение: Не подходи слишком близко. На следующей: Не отгораживайся от других. Затем: Не люби, чтобы не быть нелюбимым. Следующая надпись гласит: Откажись от сладкого. Сохранишь не только зубы. А еще одно длинное послание было написано белым стихом:

Родина, дом отцовский, о, пусть,

Пусть никогда не стану

Города я лишенной…

Злее нет горя в жизни

Дней беспомощных.

Смерти, о, смерти пускай

Иго подъемлю, но только

Дня изгнанья не видеть…[180]

— У Али крыша поехала, — говорит Готорн Кроссли. — Должно быть, недосып.

— Это всё шляпа, — считает Уолдо. — А он случайно не нелегал?

— Если бы он был нелегальным иммигрантом, они бы давно уже нас закрыли, — рассуждает Готорн.

Ормус воздерживается от каких бы то ни было высказываний по поводу последнего стиха. Он понимает, что послание Ино адресовано именно ему. Содержащаяся в нем критика больно задевает его, и он пытается заглянуть инженеру в глаза. Но у Ино абсолютно отсутствующий вид.

Пройдет много лет, прежде чем Ормус узнает, что создателем этих длинных строк был не Ино Барбер, а Еврипид. Авторство более коротких текстов, однако, принадлежит самому Ино.

Берегите свои задницы. Берегите головы. А эти послания? Кому предназначены они?

В «Ведьме» Ормус тоже получает послания. Она, повинуясь капризу, все еще иногда приходит к нему в постель. Диалог закончен, они больше не разговаривают. Они здороваются, трахаются и молча расстаются: совокупление призраков. Но иногда она тоже оставляет ему записки. Некоторые из них меланхоличны, туманны. Если бы музыка могла излечивать печаль, она была бы бесценна. Но никому еще не приходило в голову использовать песни и струны, чтобы избавиться от горечи и боли. Большинство посланий, однако, об Антуанетт, чья властная натура, похоже, полностью подчинила Ее себе. Трудная жизнь Антуанетт, ее тяжелые времена. Сначала ее богатая семья отказалась от нее из-за того, что она вышла замуж за хромоногого Стэндиша, а потом этот ублюдок бросил ее с двумя маленькими детьми без всяких средств к существованию. Она смогла выжить и не опуститься только благодаря своим талантам и круглосуточной работе. Она страшная женщина; ни одному ее врагу не удастся одержать над ней легкую победу.

Записки противоречивы. Иногда в них звучит страх перед яростью Антуанетт, иногда в них восхваляется ее щедрая любовь. Они неизменно сверх всякой меры враждебны по отношению к Томми Джину, с его космами начесанных рыжих волос, его цветастыми жилетками, его самолюбованием и фанатизмом. Он считает, что это он придумал ее; он считает, что он изобрел всё: одежду, музыку, аттитюд, марши протеста, символ мира, женское движение, лозунг «Черное красиво», наркотики, книги, журналы, целое поколение. Похоже, что, если бы не он, мы были бы совсем пустоголовыми. Но на самом деле он не имеет никакого значения, он просто ничтожное дерьмо, которое умеет обратить на себя внимание, а она — настоящий художник, ей нет никакого дела до всего этого мусора, создаваемая ею красота возникает из глубин ее раненой души; и вот посмотрите, она не сегодня завтра порвет с ним, она вычеркнет его из своей жизни, Ведьме не нужен Волшебник; а когда она пошлет его подальше, он скукожится и отдаст концы, как вампир на солнце. Похоже, что Она, молчаливая, скопила внутри себя немало слов. Там скрыт Аполлон. За темными дионисийскими облаками, окутывающими эту молодую женщину, бог солнца, источающий свет, пытается вырваться наружу. Ормус быстро понимает, что Она глубоко влюблена в свою хозяйку. Мужчины приходят и уходят, а эти две смуглые леди, одна большая, яркая, наверху, и вторая маленькая, накачавшаяся наркотиков, обитающая в лиловой темноте внизу, — они здесь надолго.

Сбитый с толку этим своим открытием, Ормус, возможно, не улавливает смысла того, что ему говорят, на суше — Она, на море — Ино Барбер. Он не видит, что возникла и неуклонно приближается опасность. Что земля под ногами начинает дрожать. Как большинство главных действующих лиц, он глух к предупреждениям хора. Даже увидев кошмарный сон, в котором мальчишки скатываются в доме с лестницы и головы у них взрываются, словно консервные банки, он не придает особого значения этому дурному знаку. Он пытается сдерживать свою склонность к предвидению, в окружении этой каббалистической чепухи он старается не замечать страшных предзнаменований и держаться за реальность, концентрируясь на музыке и живя сегодняшним днем этой английской жизни.

Он пытается удержать в себе ощущение восторга, принесенную с собой радость, чувство обновления.

Его мысли все чаще и чаще обращаются к Вине. Существующая лишь в его воображении Вина ближе ему, чем любое другое живое существо, но в его же воображении она сталкивается с другой Виной, с ее взрослой, незнакомой ему сестрой-близнецом. Прожитая ею жизнь превратила ее в незнакомку. Новая жизнь — и вечно преследующее ее прошлое. Погибшая семья, забитые козы, мать-убийца, висящая под потолком в хлеву. Пилу, Чикабум — они тоже, но самое главное — мертвая, висящая мать и Нисси, сидящая рядом, не зовущая на помощь, в страхе, что это настоящее станет предсказанием ее будущего. Болтающиеся колени, длинные голые икры — копия ее собственных.

К Ормусу постепенно возвращаются его старые страхи, он представляет себе, как Вина смотрит на него пустым взглядом, говоря: Нет, теперь и это — прошлое, и уходит в какой-то чужой закат, опустошив его жизнь, лишив ее смысла. Но этим темным фантазиям не удается овладеть им. Он полон света, радуется открывшимся возможностям. Он опустился на самое дно во «Вселенском танцоре» и узрел свой путь наверх. Теперь он парит в небесах, его корабли не подведут и в назначенный срок он отыщет ее, возьмет за руку, и они полетят вдвоем над ярким сиянием ночного города. Как эльфы, как длиннохвостые кометы. Как звезды. Это его история, написанная им для себя, и реальность должна ей подчиниться, она не имеет права его подвести.

Но сегодня он оказался частью другой истории. Говорят, что новая галактика сейчас вторгается в Млечный Путь, цепляясь своей чуждостью за наше знакомое окружение и вплетая свою историю в нашу. Она мала, мы — относительно — велики; мы разнесем ее в мелкие кусочки, уничтожим ее солнца, разрушим ее атомы. Прощай, малая галактика, всего хорошего, малышка, аминь.

История Ормуса тоже переплетается с историей Ведьмы, Летающей Высоко. Какая из них разорвет другую на части?

Или еще хуже: превратятся ли они в конечном итоге в одно и то же?

Я раздумываю над тем, что можно было бы определить как «проблема Медеи». Я имею ввиду г-жу Коринф — даму, в которой бесспорно есть что-то от ведьмы; сыновья и покинувший их отец тоже наличествуют. Невозможно отрицать сходство, особенно учитывая то, что Антуанетт сама решила подчеркнуть его, отказавшись от фамилии Кроссли в пользу Коринф. Чего она хочет? Напугать людей? Или только Малла Стэндиша? Она и в самом деле способна на трагедию, способна выйти так далеко за пределы материнства и перешагнуть границы безумия, что ее поступки возвысятся до судьбы? Она во власти рока? Антуанетт сначала показалась Ормусу злобной, но постепенно стала видеться не то фальшивой позеркой, не то чокнутой экстремисткой, скорее нематериальной, чем исполненной темного содержания, ведьмой-модельером, использующей нумерологию для выбора любовников, а оккультные знаки — для украшения своих кошмарных черных детско-кукольных платьев, и вовсе не для общения с демонами. В отличие от авторов посланий, Ее и Ино, он на это не купится. К тому же эти двое, добровольно давшие обет молчания, — личности, собственное странное существование которых подрывает доверие к ним как к аналитикам. И в конце концов, Ормус Кама не может поверить, что он вышел на сцену, где представляют некую страшную современную «козлиную песнь». Антуанетт Коринф не может, не будет влиять на его судьбу.

Мы недооцениваем своих собратьев, потому что мы недооцениваем самих себя. Они — мы — способны на гораздо большее, чем кажется. Многие из нас в состоянии ответить на самые темные вопросы жизни. Мы просто не знаем, сможем ли найти ответ на загадку, пока нам ее не загадают.

Трагедия произойдет. Антуанетт Коринф не будет признана виновной.

Малл Стэндиш не отступается от своего намерения завоевать расположение детей, и Готорн и Уолдо понемногу сдаются. По мере того как сменяющиеся циклы их пиратского существования складываются в год жизни, а затем в два года, их добродушное подтрунивание над ним приобретает черты настоящей привязанности. Жесты любви обнаруживают себя: рука на плече, игривый сыновний щипок за щеку, переходящий в быстрое поглаживание кончиками пальцев. Зов крови сближает их. Наступает день, когда один из них, Уолдо, — конечно же, наименее защищенный из двух — случайно называет Стэндиша «папа», и, несмотря на то что Готорн еще долго потом уничтожает его насмешками за это непроизвольно вырвавшееся слово, Стэндиш тронут до слез. Да и Готорн вовсе не сердится. «Папа» кажется вполне подходящим словом даже для него. После всех этих долгих лет.

Невзгоды тоже, разумеется, играют в этом свою роль. Вступают в силу законы, заставляющие свернуть пиратскую деятельность. Непогода, когда-то разгромившая и превратившая в обломки Непобедимую армаду, столь же безжалостна и к пиратскому флоту Стэндиша. Это старые и дыряввые посудины. Побитые штормами, они угрожают пойти ко дну. Возникают проблемы со страховкой. Корабли, вне всякого сомнения, ненадежны.

Появилась новая наземная радиостанция «Радио-1». Она переманивает самых талантливых дикторов Стэндиша. Его корабли один за другим прикрывают свою лавочку. Вскоре остается лишь «Радио Фредди» — первым начавшее трансляцию и последним прекратившее ее.

Ржавеющая «Фредерика» знает, что дни ее сочтены.

«Ритм-центр», первая группа Ормуса, имела определенный успех и попала в списки первых пятидесяти групп, но шансов подняться выше, хотя бы до первых сорока, у нее не было. В какой-то мере ее неспособность совершить прорыв объясняется тем, что группа не играет в клубах, ведь Стэндиш убежден, что клубная аудитория «не поведется» на них. Его стратегия — таинственность, создание культа, невидимый глазу рост популярности. Дело затруднено еще и тем, что записывает их малоизвестная маленькая компания «Мэйфлауэр», арендуемая Стэндишем на основе франшизы. Отсюда все проблемы с дистрибьюторами, ограниченный бюджет для раскрутки. Сообщается о смерти американского диджея Алана Фрида, — пьянство преждевременно свело его в могилу, но он успел дать жизнь новому слову «платиола» — «плати» плюс «Виктрола». Фрид умер, но практика взяток, которые нужно давать, чтобы ваши записи проиграли на радио, жива. Малл Стэндиш, может, и богат, но до крупных воротил этого бизнеса ему далеко. Его пираты согласны крутить сорокопятки «Ритм-центра», но другие — нет. А Би-би-си… Еще никто не сумел доказать, что Би-би-си подвержена коррупции, но и в их плей-листе Ормуса нет. Несмотря на его заметный успех. Би-би-си сама принимает решения, она не идет на поводу у толпы. Что? Они должны позволить детям решать, что пойдет в эфир? Ради бога!

За пределами Англии — нечего и мечтать, шансы нулевые. Даром никто тебя крутить не будет. Вина в Америке, а голос Ормуса застрял в ловушке на другой стороне Атлантики. Она не слышит его призывов.

Настоящая проблема заключена в самих песнях. Что-то не сходится при их написании. В Ормусе живет слишком много людей, в нем поселилась целая группа музыкантов; они играют на разных инструментах, создают разную музыку, и он еще не понял, как ими управлять: он то влюбленный, тоскующий по утраченной любви, с замиранием сердца взывающий к Вине в ночной тьме Северного моря; то он сомнамбула, которая следует за своим умершим братом-близнецом, внимает его песням будущего, а иногда — обыкновенный рок-н-ролльщик, влюбленный в колотящийся, как сердце, бит; или озорной комик, пишущий иронические оды хлебу в стиле псевдокантри; а то и негодующий моралист — он в пух и прах разносит безмозглый век, его лживость, пьяную тягу к самоуничтожению; и наконец, невольный провидец, узревший фрагменты другой вселенной, которые он предпочел бы никогда не видеть.

Он еще не понял, как сделать так, чтобы это разнообразие увеличивало мощь воздействия, а не рассыпалось на слабые мелкие кусочки. Как свести в песне все эти многочисленные «я» в единое многоликое целое. Чтобы получилась не какофония, а оркестр, хор, ослепительное многоголосие. Он переживает, как и Стэндиш, из-за того, что уже немолод; он еще не понял, что не в этом дело, что это вообще не имеет значения. Короче говоря, он все еще пытается найти тот единственный, истинный путь. Все еще ищет твердую почву под ногами, ядро своего творчества.

Решающие перемены наступают, как известно всем преданным фанатам Ормуса, в середине 1967 года. Все происходит на студии звукозаписи в Бейсуотер, где-то на задворках, за универмагом «Уайтлиз». Едва ли нужно напоминать хорошо известную всем историю о том, как была записана песня Ормуса Камы «It Shouldn't Be This Way» и что потребовалось долгих три года, чтобы обеспечить ее коммерческий выпуск. Эта версия событий вполне правдива, и даже если бы это было иначе, стоит последовать совету редактора газеты «Дикий Запад».

Если факты расходятся с легендой, печатайте легенду.

Малл Стэндиш ждет у пульта микширования, появляется мрачный Ормус: «О'кей, я готов, — заявляет он. — Музыкантов гони». Стэндиш весь напрягается. «Что, всех?» — с замиранием сердца спрашивает он. «Всех до единого, — отвечает Ормус, рухнув на мягкий угловой диван и закрыв глаза. — Разбудишь меня, когда они уйдут», — добавляет он.

Теперь «Ритм-центр» — это Ормус, и только Ормус. В студии он один на один с гитарами, клавишными, барабанами, трубами, деревянными духовыми инструментами, контрабасом и первой версией синтезатора «Моог». Он садится за барабаны и начинает играть.

«Ты что, собираешься играть на всех инструментах? — осведомляется звукооператор. — И что мне с этим делать? У меня здесь всего четыре дорожки».

(Кто ты такой? — хочет сказать он. Мы живем в реальном мире, парень; шестнадцать, тридцать две, сорок восемь дорожек — это всё фантазии, это будущее, а здесь передо мною пульт микширования, а вовсе не машина времени.)

«Просто придется сводить дорожки по ходу дела», — огрызается Ормус. На него как будто что-то нашло сегодня. Не стоит с ним спорить. «Будем сводить, — говорит аудиоинженер. — Договорились, почему бы нет».

Дорожки сводят в одну, если нужны свободные. Две из них объединяют и переносят микшированный звук на третью. Затем можно снова использовать первые две, чтобы записать еще две части музыки и свести их на четвертой, свободной, дорожке. Таким образом получается два трека, на каждом из которых записаны миксы с двух других. Если нужно записать еще несколько частей, можно соединить эти два трека в один, и получится одна запись с миксом из четырех частей и еще три свободные дорожки.

И так далее.

Проблема в том, что после этого разделить дорожки уже невозможно. Полученный микс — окончательный вариант. Нельзя разделить музыку на части и продолжать работать с записью. По ходу дела приходится принимать окончательные и бесповоротные решения. Это прямой путь к катастрофе, если, конечно, тот, кто этим занимается, не гений.

Ормус Кама — гений.

После записи каждой дорожки — он играет на любом из имеющихся в студии инструменте лучше, чем только что уволенные им ребята, — он идет в кабину, ложится на диван и закрывает глаза. Звукооператор двигает свои рычажки, нажимает на кнопки, а Ормус направляет его, пока музыка, звучащая в наушниках, не сливается с тайной музыкой, звучащей у него в голове. «Подтяни это выше, задвинь это обратно, командует он. — Это усиль, это приглуши. О'кей, всё в порядке. Это то, что нужно. Ничего не меняй. Вперед».

«Ты уверен? — спрашивает аудиоинженер. — Это всё. Обратной дороги нет». — «Вперед, прыг-прыг», — ухмыляется Ормус, и инженер смеется и подпевает ему в ответ.

And like a rubber ball I come bouncing back to you[181].

Звук нарастает, становится густым, волнующим. Аудио-инженер — крупный, невозмутимый парень, ему платят, ему не о чем переживать. Он знает свое дело, он уже со многими успел поработать, его ничем не удивишь. Но вы только посмотрите! Его плечи задвигались — бум-бом — в такт музыке. Этот индийский тип, бегающий туда-сюда по студии, дующий в рожок, микширующий его, сводящий дорожки, потом хватающийся за струнные, потом за булькающий электробит, он не лишен слуха, в нем что-то есть.

Вперед, давай-давай!

Пора записывать вокал. But you're not here to put it right, and you're not here to hold me tight. It shouldn't be this way[182].

Когда все готово, звукооператор встает и протягивает ему свою гигантскую лапищу. «Желаю тебе всего наилучшего с этой записью, — говорит он. — Я сегодня поработал в кайф».

Ормус с Маллом Стэндишем стоят лицом к лицу. Он еще не успокоился.

«Ну, — спрашивает он с тихой яростью, — теперь я готов?» Стэндиш кивает: «Готов».

Но эта знаменитая сцена произошла после той, другой, о которой обычно не говорят.

В последний вечер вещания «Радио Фредди», во время трогательной церемонии закрытия на борту бывшего парома, капитан Пагвош и его ребята-пираты до слез взволнованы судьбой их любимого ржавого корыта.

«Послушайте, — причитает Пагвош, словно у смертного одра своей возлюбленной, — вы всего лишь уходите из эфира, а ее, бедняжку, списали на берег». Да, для «Фредерики» все кончено, впереди лишь живодерня. И ничего не поделаешь, остается только напиться.

Выпито немало. Ино Барбер сидит за своей стеклянной перегородкой с бутылкой рома. Надпись на стене позади него гласит: Пошли вон. Готорн и Уолдо распевают школьные спортивные гимны. На фоне всеобщего помутнения рассудка этот удивительный факт потери ими самоконтроля проходит незамеченным и даже сближает их с командой Пагвоша, охотно присоединившейся к ним. Дайна, Дайна, покажи нам свою ножку, ярдом выше колена. Если бы я был из тех, кто женится, но я, слава богу, не из тех. Непристойные, хвастливые, мужские, абсолютно невинные песни.

Ормус ссорится с Маллом на палубе. Оба пьяны. Малл пытается удержаться на ногах, опираясь рукой на плечо Ормуса. Певец сбрасывает ее — Малл покачнулся, но снова обрел равновесие. «Ты, ублюдок, — говорит Ормус, — ты не давал мне ходу. Два гребаных года. Что мне делать? Сколько мне еще ждать? Оптимизм — это топливо для искусства, так же, как и экстаз, и воспарение души, и их запас не бесконечен. Может быть, ты этого просто не хочешь. Ты хочешь, чтобы я был однодневкой, даже не музыкантом в прошлом, а так и не состоявшимся исполнителем, всем тебе обязанным прихлебателем, мухой, застрявшей в твоей паутине».

Малл Стэндиш сдерживается изо всех сил. «Да, это правда, — мягко говорит он. — Я мог бы сделать больше. Но у меня маленькая фирма, а не известный лейбл», и т. д. «Ты считаешь, я не даю тебе ходу, — хорошо, согласен. Я не даю тебе ходу. А делаю я это потому, что выпусти я тебя сейчас, ты провалишься, грохнешься оземь. Ты боишься взлета. Может быть, ты никогда не взлетишь. Дело не в технике. Ты беспокоишься, есть ли у тебя крылья? Оглянись через плечо. Они там, где им положено быть. Проблема, приятель, не в крыльях, ты просто не мужик. Может, ты просто евнух и так и будешь спать на матрасе в „Ведьме“ до конца своей кастрированной жизни».

Корабль раскачивается на волнах, и они качаются вместе с ним. Ормусу Каме преподнесли великий дар. Прозвучали слова, которые заставят его заглянуть в самого себя.

«Можешь болтать о себе все что угодно, — продолжает Стэндиш. — Ты говоришь, у тебя в голове умерший брат-близнец, слушающий песни из топ-чартов завтрашнего дня, — мне наплевать. Ты говоришь о знаках и предзнаменованиях, малыш, — мой ответ таков: следуй за этой звездой до самого Вифлеема и проверь, есть ли в яслях младенец, на месте ли он. Так нет же, ты бежишь от всего этого, тебя нет в твоей музыке. Это всё липа. И люди это чувствуют. Вот что я тебе скажу: шел бы ты куда подальше, понял? Передо мною потенциал, который так до сих пор и не реализовал себя. Мне такой инвестор не нужен. Все, что я знаю, это то, что музыка льется изнутри, из нутра, из самого тебя. Le soi en soi. Словно шелк по шелку, как каламбурили мы в моей франкоязычной юности».

Дыхание Стэндиша учащается. Все его существо под большим напряжением пытается выйти из границ тела. Как огни святого Эльма, очень похоже. Именно из любви к этому человеку он напрягает все свои физические силы, чтобы указать ему правильный путь. «Тебе нужна Вина? — рычит он. — Тогда найди ее, а не скули в микрофон на раздолбанной посудине. Найди ее и спой ей свои песни. С какой опасностью ты боишься столкнуться? Иди ей навстречу. Где ближайшая пропасть? Прыгни в нее. Хватит. Я всё сказал. Когда будешь готов, если ты вообще когда-нибудь будешь готов, позвони мне».

Из каюты вырывается громкое пение. I'll come again, you'll come again, we'll both come again together. We'll be all right in the middle of the night, coming again together[183].

Проходит неделя. Ормус звонит: «Заказывай студию. Я готов. Заказывай».

А потом, после записи, с драгоценной пленкой в руках, они стоят лицом к лицу, не зная, набить ли друг другу рожу или расцеловаться.

«Я хочу, чтобы из моей музыки было ясно, что мне не нужно делать выбор, — наконец говорит Ормус. — Я хочу, чтобы тому, кто меня слушает, было понятно, что мне не надо задумываться, каким быть: таким или другим, здешним или пришедшим с другой стороны, моим двойником, живущим внутри меня, которого я называю своим близнецом, или кем-то еще, где бы он ни был — там, в разрывах небес, они иногда раскрываются передо мной; или просто стоящим сейчас перед тобой парнем. Я буду всеми ими, я это могу. Добро пожаловать всем, понятно? Вот откуда взялась эта идея игры на всех инструментах. Я хотел доказать свою точку зрения. Ты был неправ, говоря, что проблема не в технике. Проблемы искусства всегда решаются с помощью технических средств. Обретение смысла — технический процесс. Это как стук сердца».

«Технически, — говорит Малл Стэндиш, — я не должен прикасаться к тебе, потому что я обещал, но сегодня, когда ты сделал меня счастливым, ты позволишь тебя обнять?»

Выход в свет этой песни вернет к нему наконец Вину Апсару и станет началом их почти пугающей тотемной известности. Но это произойдет не раньше, чем через три года.

Счастье Малла Стэндиша (с Ормусом, с сыновьями) — это то, чего так ждала Антуанетт. Что она имела в виду под этим и виновна ли она в последующих событиях — решать читателю.

Проходит несколько недель. Квартира над магазином «Ведьма».

Должно быть, это суббота, всего лишь около полудня, так что вполне естественно, что все еще спят, а магазин закрыт. Звонок — в квартиру, не в магазин — звонит так долго и непрерывно, что, оставив Ее в полубессознательном состоянии на матрасе, с лицом, испачканным пеплом от сигарет, Ормус с трудом натягивает свои красные бархатные брюки клеш и, спотыкаясь, бредет вниз, к двери.

На пороге чужой: человек в деловом костюме, с усами под цвет костюма, с кейсом в одной руке, в другой — глянцевый журнал, открытый на странице, где модель демонстрирует одно из последних предложений «Ведьмы».

— Добрый день, — говорит пришелец на превосходном английском. — Я являюсь владельцем сети магазинов в Йоркшире и Ланкашире…

Она, голая, в одном безнадежно неуместном халате, с выпадающей изо рта сигаретой, раскачиваясь и держась за голову, спускается по лестнице. Чужак багровеет, и его взгляд начинает беспокойно шарить по сторонам. Ормус отступает.

— Да? — спрашивает Она.

— Добрый день, — повторяет свою попытку незнакомец, уже не так бойко. — Я владею сетью магазинов по продаже женской одежды в Йоркшире и Ланкашире, и представленный здесь наряд вызвал мой чрезвычайный интерес. С кем я могу обсудить вопрос первого заказа на шесть дюжин этих платьев, с правом сделать повторный заказ?

Это самый большой из заказов, когда-либо сделанный «Ведьме». На первом пролете лестницы материализуется внушительная, облаченная в черный с золотом восточный халат фигура Антуанетт Коринф. Невозможно отгадать ее мысли. Ормусу кажется, что в воздухе витает дух перемен, это переломный момент. Незнакомец терпеливо ждет, пока Она обдумывает его предложение. Затем директриса кивает несколько раз, нарочито медленно, очень манерно.

— Мы закрыты, — говорит она и захлопывает дверь.

Антуанетт Коринф спускается и целует Ее в губы. После чего, все еще в объятиях Антуанетт, Она поворачивается к Ормусу и, что уж совсем неожиданно, произносит еще несколько слов:

— Настоящая, е-мое, художница. Она просто прекрасна.

В этот момент — снова звонок. Она разворачивается и направляется обратно, вверх по лестнице, на этот раз вместе с Антуанетт. Она явно не собирается возвращаться к Ормусу, на его скромный матрас. Впереди ее ждут подушки и шелка, экзотические украшения и драпировки логова Антуанетт. Ормус стоит, глядя на закрытую дверь.

Опять звонок. Он открывает дверь.

На пороге, с плетеной корзинкой, полной разнообразной выпечки, самой лучшей из того, что можно купить за деньги, стоит не кто иной, как владелец «Колкис», слепой ангел зукозаписи Юл Сингх собственной персоной, на фоне лимузина длиной в половину улицы.

— Вот видите, господин Кама, вы способны заглядывать в будущее. Теперь, когда вы готовы — с чем вас и поздравляю, так как я этого совсем не ожидал, — а также после того как я прослушал вашу запись, которую мне принес этот ваш господин Стэндиш — с которым, позвольте заметить, вам очень повезло, — и имея уши, чтобы слышать, я услышал именно то, что услышал, — оказывается, вам совсем не нужно было искать встречи со мной, чего, насколько я помню, я посоветовал вам ни в коем случае не делать. Все сложилось так, как сложилось, и я ничего не имею против, ведь мы живем в забавном мире, и вот, господин Кама, с вашего позволения, я сам пришел к вам.

«Лорелея» из первого альбома группы «VTO», так и названного — «VTO» («Колкис», 1971):

Certain shapes pursue me, I cannot shake them from my heel. Certain people haunt me, in their faces I will find the things I feel. Uncertain fate it daunts me, but I'm gonna have to live with that raw deal. No authority's vested in me, on what's good or bad or make-belive or even real. But I'm just saying what I see, because the truth can set you free, and even if it hasn't done too much for me, well I still hope it will. And I can feel your love, Lorelei. Yes, I can feel your love pour on me. Oh I can feel your love, Lorelei[184].

Летом 1967 года Ормус вместе с друзьями Готорном и Уолдо Кроссли едут в выходной день за город отметить его контракт со студией звукозаписи «Колкис». Они едут на принадлежащей Готорну «Mini Cooper S» (с редфордовским откидным верхом). Антуанетт Коринф в несвойственном ей порыве материнской любви сама укладывает им всё для пикника — термос с чаем и бутерброды.

«Я так рада за тебя, — великодушно сообщает она Ормусу. — И за Малла тоже очень рада: к тебе пришел успех, а мальчики наконец полюбили его. Думаю, он никогда еще не был так счастлив. Ни облачка на горизонте, только синяя гладь небес. Пока, миленькие мои. Счастливо вам».

Сначала кажется, что все идет как по маслу. Они проезжают труппу белолицых мимов, которые в замедленном ритме играют в теннис без мяча, останавливаются, чтобы, потягивая чай из термоса, понаблюдать за их все более ужесточающимся состязанием. Они говорят о разном, упоминают самоубийство менеджера «Битлз» Брайана Эпштейна, расовые волнения в Америке, отказ Кассиуса Клея воевать в Индокитае, лишение его чемпионского титула и превращение его в Мухаммеда Али и даже musique concrète Штокхаузена. Но в основном они говорят о поездке на антивоенный музыкальный фестиваль в Вуберн-Эбби, несмотря на то что все опасаются возможных волнений. Войска и вооруженная конная полиция уже дислоцированы в окрестностях Вуберн-Эбби, и правительство предупредило, что и музыканты, и слушатели должны равно воздерживаться от подстрекательских речей и мятежных призывов. В ответ многие музыканты поклялись вести себя как настоящие бунтари. Ходят слухи о возможных газовых атаках, даже о применении оружия.

(В воздухе пахнет грозой, так что когда одна из ежедневных газет, реагируя на набирающее силу движение хиппи, но не связывая их призывы к миру с чудовищным фактом эскалации войны, называет это лето «летом любви», публика воспринимает это как смехотворную пропаганду правительства.)

Однако случившаяся катастрофа никак не связана с движением протеста или силами, призванными подавить его. Ормус Кама известен своим отрицательным отношением к решению правительства Уилсона послать британские войска в Индокитай — Ну почему лейбористские лидера всегда хотят доказать, что у них кишка не тонка ввязаться в войну? — но его не останавливают ни на одном из армейских постов, не привлекает он и внимания конной полиции.

Произошедшее аполитично: это дорожная авария.

За рулем Готорн Кроссли, возможно он едет слишком быстро, он явно все менее сосредоточен на дороге, он заметно устал и выглядит рассеянным, и в сонной английской деревушке, съехав с M 1, «Mini Cooper» сталкивается с огромным грузовиком, перевозящим тяжелый и вонючий груз — сельскохозяйственные удобрения. Готорн Кроссли погибает на месте, Уолдо получает травму головы с тяжелейшим, необратимым повреждением мозга; Ормус, сидящий на заднем сиденье, тоже серьезно ранен. Они засыпаны горой навоза. Спасательные службы вынуждены откапывать машину, чтобы добраться до них в этой горе экскрементов. Рандеву с кучей дерьма на колесах: все это было бы смешно, если б не было так грустно.

Ормус на заднем сиденье машины. Он на мгновение закрывает глаза, в ужасе от обступивших его потусторонних видений, от его зрачков отделяются, радужными спиралями уносясь ввысь, иные вселенные, он не знает о содержащихся в выпитом чае примесях и уверен, что это исключительно его собственные галлюцинации. Поэтому он крепко смыкает веки, чтобы не видеть посылаемых ему братом-близнецом видений, которые цепко обвивают его своими стеблями, а когда вновь открывает глаза, то весь мир сведен в одно — грузовик. Раздается невероятно громкий скрежет металла о металл. Тиканье отсчитывающих секунды часов замедляется, становясь похожим на обреченные приглушенные удары похоронных барабанов. Когда вы на маленькой машине врезаетесь в большой грузовик, вспоминает он где-то слышанные слова, самая большая опасность заключается в том, что вы можете оказаться под ним и будете обезглавлены или раздавлены. Тяжелый металл проносится мимо, отгородившись от настоящего стеной звуков. Они отскакивают от заднего колеса грузовика, переворачиваются и, ударившись обо что-то еще, дом или дерево, останавливаются. Никто не пристегнул ремень безопасности. Ормус, которого швыряет из стороны в сторону на заднем сиденье машины, замечает, что Уолдо тряпичной куклой с открытым ртом развалился на переднем сиденье; затем в его поле зрения медленно вплывает сидящий за рулем Готорн Кроссли — его голова с вытаращенными глазами движется к лобовому стеклу. Готорн отчаянно выдыхает воздух, это похоже на смех безумца — хахааа, — и Ормус видит, как маленькое белое облачко вылетает у него изо рта, на мгновение словом-пузырем повисает в воздухе и растворяется в нем. Затем, словно выныривающий на поверхность воды пловец, Готорн головой разбивает стекло и проходит сквозь него, и это всё. Как только Ормус вновь обретает способность вспоминать, перед его глазами встает момент, когда жизнь Готорна покинула его тело, — и что все это значит, в конце концов? Значит ли это, что душа действительно существует, что она живет во плоти, но не является ее частью, что человек, эта «мягкая машина», управляем духом? Это то, над чем он будет ломать голову в другое время, а сейчас ни о каких усилиях не может быть и речи, потому что нечто тяжелое, словно кулак, ударило его в левый глаз.

Время ускоряет свой бег по мере того, как замедляется движение автомобиля. На них вываливаются удобрения. Больше он ничего не чувствует.

Вот что писали в прессе. Жертвы автокатастрофы отправлены в ближайшую сельскую больницу. Вскоре прибывает американский менеджер Ормуса, «хромой, похожий на мага Свенгали» Малл Стэндиш, вместе с главой звукозаписывающей компании Юлом Сингхом, экипированным в дорогой темно-синий костюм, солнцезащитные очки, как у Рэя Чарльза, и черные кожаные перчатки, и сопровождаемым, на манер Пилу Дудхвалы, помощниками и телохранителями. Стэндиш, абсолютно раздавленный случившимся с его сыновьями, беспомощно рыдает у их коек. Говорят, что именно команда сикхов Юла Сингха тайком уносит певца через черный ход, несмотря на всю серьезность его повреждений, и увозит его в секретное место, где ему обеспечивают частный уход. Говорят, что Ормуса прячут в какой-то деревушке на границе с Уэльсом, или на шотландском высокогорье, или в одном из пригородных районов Эссекса. Его видят в Париже и Швейцарии; в Венеции (на карнавале масок) и Рио-де-Жанейро (где он танцует, снова на карнавале, среди столь любимых бразильскими мужчинами женщин с маленькой грудью и пышными ягодицами), в Флагстаффе, Аризона, и конечно же в Вайноне, где он ловит кайф на 66-й трассе. Говорят, что он ужасно изуродован, ходят слухи, что у него порвались голосовые связки; «полное и окончательное» расследование, проведенное газетой «Сандэй», установило, что он навсегда покончил с карьерой певца, принял ислам и вступил в загадочную секту «Коты Аллаха», базирующуюся — трудно поверить — в самом сердце еврейской общины пригорода Хемпстед-Гарден. Чаще всего всё же сходятся на том, что он лежит в реанимации, в глубокой коме, в строго засекреченном месте, в стеклянном гробу, как спящая Белоснежка.

В течение более чем трех лет Ормус будет находиться в изоляции, вдали от посторонних глаз. Ни студия звукозаписи «Колкис», ни его представители в принадлежащей Маллу Стэндишу компании «Мэйфлауэр» не сделают никаких заявлений.

Циркулируют самые разнообразные слухи, и нет смысла спорить с ними. Кое-что вполне соответствует действительности, не считая, конечно, появления в разных частях света человека, нежданно обратившегося в невидимку, и это исчезновение — горькая ирония — возносит его от уровня третьеразрядной поп-звезды до статуса знаменитости. Чем дольше он остается вне поля зрения, тем больше растет его слава. Возникает культ, его последователи верят, что Ормус Кама проснется, чтобы вывести их из дебрей этого тревожного времени, из юдоли печали к благому искуплению. Вновь издаются его записи, как сделанные «Мэйфлауэр», так и подпольные, времен его первых выступлений в Бомбее; они хорошо продаются, легенда набирает силу. Люди, будучи людьми, цинично говорят о рекламном трюке. У Юла Сингха репутация хитрого пройдохи, а Стэндиш хоть и менее известен, не менее хитер.

История о коме, однако, соответствует действительности. Ормус не умер, он заснул.

Слухи набирают такие обороты, что человеческий аспект этой трагедии почти стирается. Люди, имеющие к ней отношение, уже не воспринимаются как живые, чувствующие существа, они превратились в абстракцию, в кусочки головоломки, бездушной игры. В пустые сосуды, наполняемые домыслами толпы.

Некоторые факты остаются неизвестными. Юл Сингх и его близкое окружение делают все возможное, чтобы скрыть их, и, как ни смешно, циркулирующие слухи им в этом помогают.

В крови братьев Кроссли и Ормуса Камы врачи обнаружили высокий уровень галлюциногена — диэтиламида лизергиновой кислоты, ЛСД-25. Эти данные медицинских исследований, однако, не предаются гласности. Полиция также не предпринимает никаких шагов.

На месте аварии «Mini Cooper» найден термос. Каким-то образом этот термос не попал в руки полиции и не был никем обследован. По какой-то причине он попал в руки «друга семьи». Этот друг так никогда и не объявился, термос тоже исчез бесследно.

Так что нет никаких доказательств, что в чае был «сахар».

В час величайшего несчастья становится понятно, чего на самом деле стоит человек. На что мы годимся, когда все козыри розданы? Пускаем ли мы пыль в глаза окружающим, или мы настоящие, как мечта алхимика? Все это вопросы, на которые, к счастью, большинству из нас никогда не придется давать ответ.

Достоинство, с которым Малл Стэндиш встретил эту трагедию, хоть и нисколько не удивило знавших его людей, все же является примером для всех. Выйдя из сельской больницы с сухими глазами, он посвящает себя заботе о благополучии живых. Заслуживает всяческого восхищения его лихорадочная энергия, с которой он в последующие недели находит и нанимает для Уолдо лучших врачей. Уолдо излечится физически. В течение последующих лет он будет находиться под наблюдением специалистов, усилиями которых он вернется к ограниченному определенными рамками, но воспринимаемому им с удивительно спокойным одобрением существованию в этом мире.

Люди Юла Сингха следуют указаниям Стэндиша. Ормуса Каму перевозят на попечение его матери, в белый особняк на холме с видом на Темзу, где легкий бриз колышет белые шторы на французских окнах. По крайней мере хоть одни разорванные отношения в этом мире имеют шанс наладиться. Спента принимает своего раненого ребенка, громко плача и укоряя себя, тратит целое состояние на то, чтобы устроить настоящий санаторий в просторном и солнечном помещении бывшей оранжереи, и принимает твердое решение самой выходить Ормуса, вернуть его к жизни. Она не отходит от его постели, хотя иногда усталость берет свое, и она урывками спит по несколько часов. Лорд Месволд недавно умер. Мирно скончался во сне, не оставив потомства, и жена — единственная и неоспоримая наследница его впечатляющего состояния. Этот особняк за городом теперь принадлежит ей, так же как и дом на Кэмпден-Хилл-сквер и внушительные банковские счета, вложения в золото и «голубые фишки»[185]. В общем, кругленькая сумма. Бывшая леди Спента Кама приняла известие о свалившемся на нее состоянии как предупреждение, посланное ей высшими силами. Мирское богатство ниспослано ей, чтобы она осознала всю глубину своей духовной нищеты. Из трех ее сыновей один сидит в тюрьме за убийство, второй отправлен (о бессердечная мать!) в пансион, чтобы не беспокоить ее престарелого супруга. С младшим давно потеряна связь, он убежден, что лишен ее родительской любви, а теперь он в таком тяжелом состоянии. Она, считающая себя набожной и благочестивой женщиной, не сумела выполнить свои духовные обязанности.

Тайком от слабеющего Месволда она настраивала свой приемник на «Радио Фредди», таким образом не теряя из виду сына и следя за его работой. Она тяжело пережила закрытие станции; это было еще одно расставание, второй разрыв. Ее письмо Ормусу, полное слез и извинений, адресованное ему через пиратскую радиостанцию, попало в руки Стэндиша в день той несчастной поездки за город. Так что не кто иной, как Стэндиш, вернул Ормуса в лоно семьи. (Вайрус Кама тоже дома, уход из жизни его отчима освободил его из заключения.)

Благородно выполнив эту миссию, Малл Стэндиш возвращается в Лондон. Он направляется в крематорий Уондз-уорт — пора было предать огню его сына.

В крематории, опершись на трость, он закрывает глаза и сразу видит, как огромные языки пламени вздымаются вокруг тела молодого человека, очищая его от него самого. Несмотря на то что он американец и прожил по-настоящему американскую жизнь, Малл не плачет. Он открывает глаза. Антуанетт Коринф и Она, обняв друг друга, вытирают платками перепачканные тушью лица, спрятанные под черными кружевными вуалями. Теперь мертв не только диалог. Стэндиш снова закрывает глаза и видит будущее Уолдо Кроссли. Уолдо, лишенный разума в результате аварии, радостно улыбается осенним листьям, накалывая их на палочку посреди роскошного цветника. Сверху из окна большого белого дома на него глядит мать Ормуса. Она мечтает лишь о вечном искуплении за то, что всю жизнь была плохой матерью. Она будет ухаживать за Уолдо, как если бы он тоже был ее любимым сыном.

Все кончено. Никто больше не плачет. Стэндиш направляется вдоль прохода, чтобы негромко поговорить со своей бывшей женой.

— Я уверен, что это твоя работа, — мягко говорит он. — Я не думал, что ты способна на это, но теперь не сомневаюсь, что ты это сделала. Бремя твоей ненависти безмерно и не поддается воображению. У меня в голове не укладывается, что можно так долго носить в своем сердце столько яда. Убить своих детей назло их отцу. Это прямо как сюжет из книги.

— Ты любил их, и они в конце концов полюбили тебя. — Она говорит ледяным голосом. Зубы злобно сверкают. — Вот что для меня источник радости и утешения.

— Убийца, — говорит он. — Детоубийца. Да проклянут тебя боги.

Она напускается на него:

— Они были неуравновешенными детьми, с тех пор как ты бросил их. Они пустились во все тяжкие, только чтобы спрятаться от правды. Потому что их педик папочка быстренько слинял. Когда они были маленькими, они готовы были съесть банку ваксы, чтобы забыться хоть на час. Они литрами пили микстуру от кашля. Клей, таблетки, пластиковые пакеты — вот через что они прошли. Так что заткнись, Малл. А потом ты объявился, как всемогущий господь, дал им работу, наконец решил полюбить этих маленьких ублюдков. Вот из-за чего они пили и всё остальное. Работа была для них как наркотик. Как будто ты сам не видел. А потом ты закрыл станцию, забрал ее у них и даже продемонстрировал несчастным малышам, что любишь какой-то мешок с дерьмом больше, чем их. Ты просто ничего не понимаешь. Ты никогда не понимал. Они боялись тебя, они боялись, что ты снова слиняешь. Они потеряли голову от страха. Что теперь, когда они полюбили тебя, ты удерешь вместе со своим индийским принцем.

Он не позволит ей увидеть, как его охватывает дрожь, он берет себя в руки и снова бросает ей в лицо обвинения.

— Ты готовила еду для пикника, — говорит он. — Ты заранее спланировала их всех убить.

— О, — парирует она, — они сами добавили это в чай. Чтобы умереть и забрать с собой твоего любовника. Бедняги. Даже этого не смогли.

Малл Стэндиш в одиночестве ждет, когда принесут прах Готорга. В этом пепле — вся его жизнь. Нужно принимать решение: быть или не быть. Ты смело смотришь жизни в лицо, ты делаешь все что можешь, ты принимаешь ее со всей открытостью и человечностью, на которую только способен, и вот что получаешь взамен. Один мальчик — в подобии греческой урны, другой — оболочка без содержания. Это совсем не то, что должно было произойти.

Он обнимает урну и целует, целует ее: «Это мой любимый сын, которым я горжусь».

Маленькая галактика, пересекающая большую галактику моей истории, разлетается на кусочки, гибнет. Антуанетт Коринф и Она закрывают «Ведьму» и, одетые в огненно-красные тропические цвета, отправляются на тихоокеанское побережье Мексики, сменив мрачную тишину на яркий свет и шум. Никто не собирается предъявлять им никаких обвинений. А нам, каждому, нужно решить, какую правду выбрать: правду трагедии, книжную правду Медеи, которой придерживается Стэндиш, или обвинительную версию Антуанетт, или более трезвую правду Закона. Невиновен, пока не доказано обратное, и т. д.

Ни одна из этих истин не нужна ни Готорну, ни Уолдо.

Вскоре после отъезда женщин на Анфолд-роуд происходит пожар, и магазин выгорает дотла. Подозревают поджог, но доказать не могут, и спустя какое-то время страховые компании выплачивают компенсацию. Г-н Томми Джин, вложивший в магазин большую часть средств, получает львиную долю выплат, но и на прекрасный морской курорт Зопилот в мексиканской провинции Оаксака, что на берегу залива Техуантепек, отослан чек на очень заметную сумму. Чек обналичивают — это все, что известно об Антуанетт Коринф и ее подруге. Они исчезли, отправившись туда, куда наша история пути не знает.

Некоторые события повторяются, кажутся неизбежными. Огонь, смерть, неопределенность. У нас из-под ног вырывают ковер, и на том месте, где должен быть пол, нашему взору открывается бездна.

Дезориентация. Потеря Востока.

Позднее, в период так называемых потерянных лет, после выхода из долгой комы, Ормус Кама спорадически ведет дневник, — это случайные записи, поток сознания, полный сумасшедшего бреда, «поэзии», видений, разговоров с умершими, и многочисленные наброски песен.

В одной из ранних записей он опишет галлюцинацию, увиденную им на заднем сиденье роковой «Mini Cooper», — по всей вероятности, непосредственно перед столкновением с грузовиком с удобрениями: «Моя макушка раскрыта, ее просто сорвало, как взрывом, и он вылез и убежал. Теперь он больше не приходит ко мне, зачем ему, он свободен, он больше не бегает по коридорам и лестницам казино в поисках выхода, он спасся, он где-то в другом месте. Если встретишь его, помни, что это он, а не я. Он просто похож. Он — не я».

А вот еще одна из ранних записей: «Вина, теперь я знаю тебя лучше. Любимая, я встретился с твоей смертоносной матерью. Я видел ее в мире ином и выжил».

11. Высшая любовь[186]

Сначала, пока санаторий в оранжерее еще не был готов, Ормуса уложили в кровать Спенты, установив вокруг всевозможные капельницы и мониторы. Эта часть дома — старая и странная, как и сама Англия. Морось из мельчайшей гипсовой пыли медленно оседает на щеках Ормуса. Сидящая рядом Спента стирает бледные крапинки пестрым шелковым платком. Вернувшийся домой Вайрус Кама сидит тихонько, сложив руки на коленях, в углу хозяйской спальни на резном складном стуле из черного тикового дерева, служившем Коллекционеру-путешественнику в его странствиях вдоль Вайнганги и по Сионийским горам, — теперь это территория штатов Махараштра и Мадхья-Прадеш. Спента вглядывается в своих сыновей: Сон и Молчание; она склоняет голову и в сто первый раз дает себе слово загладить свою вину перед этими потерянными мальчиками, излечить их своей запоздалой любовью. Может, еще не поздно, искупление возможно — для них и для нее. Она молится своим ангелам, но они больше не отвечают. Теперь сыновья — ее единственные ангелы.

Но Сайрус! — беззвучно скорбит она. Слишком поздно.

Повсюду вещицы, напоминающие о Британской Индии. Над шезлонгом с длинными подлокотниками висит чхатри[187]. Школьные групповые фотографии, раскрашенные гравюры Даньелла. Серебряный чайный сервиз, каменная голова бога, снимки, сделанные в чудесные дни охоты на птиц и диких животных, тигровая шкура, каменные шкатулки, инкрустированные серебром, — бидри, комодик для благовоний, фисгармония, ковры и ткани. Вставленное в рамку письмо от Моргана Форстера с описанием пещер в поросшем кустарником холме, где живет странное эхо.

Появляется медсестра-индианка.

Лишь спустя некоторое время, когда Спента вспоминает, кто она и где она ее раньше видела, они понимают, что никто не впускал эту девушку в дом. Кажется, что она материализуется из ниоткуда, озабоченно выглядывая из-за плеча Спенты и Стэндиша; на ней непорочно-чистая, накрахмаленная бело-голубая униформа, на груди приколоты маленькие часики. «Меня прислало агентство», — неопределенно бросает она, занимаясь полотенцами и простынями, одновременно читая табличку в ногах лежащего в коме певца. Спента и Стэндиш совсем выдохлись. Сказываются шок и безмерная усталость, поэтому даже когда Вайрус Кама встает со стула Коллекционера и тревожно дергает мать за рукав, Спента лишь отмахивается от него и, сжав голову руками, падает в кресло. Стэндиш тоже на грани срыва, с момента катастрофы он почти не спал. Индийская медсестра приглушает свет в спальне и приступает к своим обязанностям, ее компетентность не вызывает сомнений. Это привлекательная девушка с хорошо поставленной речью, прекрасно осведомленная о жизни бомбейского высшего общества. Она рассказывает Спенте о своей работе в госпитале вместе с сестрами Марии Благодатной, хотя, торопливо добавляет она, сама она не монахиня. Возможно, поэтому Спента, мысли которой витают где-то далеко, называет незнакомку Марией, и та с готовностью отзывается на это имя. «Отдыхайте», — говорит Мария, и Стэндиш со Спентой покорно уходят; за ними следует, покачивая седеющей головой и оглядываясь на медсестру, Вайрус Кама.

Оставшись наедине со спящим Ормусом, медсестра заговаривает с ним голосом, полным тайны и томления. Наконец-то, моя любовь. Пусть это не наше милое гнездышко в Ворли, ничего, где бы ты ни был, мое место рядом с тобой — и так далее; твое ложе — единственное желанное место для меня — и дальше в том же духе; и даже когда ты умрешь, моя любовь, я последую за тобой в могилу, и по ту сторону могилы — и так далее и тому подобное.

Затем она напоминает лежащему без сознания мужчине о том, как они занимались любовью, о всем том прекрасном, что было между ними, о величайших проявлениях их страсти, физической мощи и гибкости, не говоря уж о чувственной власти некоторых умащений. Ее продолжительная речь — эротический шедевр, который был бы навсегда утрачен, если бы не магнитофон «Грюндиг», установленный Стэндишем под кроватью Ормуса на случай, если он вдруг ненадолго придет в себя, когда ни его, ни Спенты не будет рядом, и скажет что-нибудь — неважно что. Ормус хранит молчание, но тонкая коричневая пленка флегматично впитывает все слова Марии, подслушивая ее интимные признания, как те, другие, вымышленные, пленки запечатлевали слова созданного писательским воображением президента Никсона в романе «Уотергейт». В какой-то момент она переходит от слов к делу, она подробно и недвусмысленно рассказывает Ормусу, что собирается пробудить его ото сна, апеллируя к его плотским желаниям, слышится позвякивание стеклянных флаконов, затем скользкий звук растирающих масло ладоней, прикасающихся к спящему телу.

Качество записи очень высокое. Каждый слушающий ее может легко представить себе, как Мария забирается на кровать (скрип матрасов), и так как человеческое воображение заходит слишком далеко, я должен сразу перейти к ясно различимым звукам широко распахивающейся двери и полных ужаса голосов врывающихся в комнату Спенты и Стэндиша. Спента наконец припоминает нимфоманку на борту самолета, которым они летели в Лондон.

Они приказывают индийской медсестре тотчас же слезть с кровати, одеться и убираться вон, — как она посмела, она начисто лишена каких-либо представлений о приличиях! Они позаботятся о том, чтобы ее отстранили от обязанностей медсестры, она должна сейчас же, сию же минуту, прикрыть свою грудь и гениталии, а самое главное — прекратить этот дурацкий смех, сейчас же, это совсем не смешно, через пять секунд они вызовут полицию!

Она уходит, пленка наполняется ее смехом.

Сон Ормуса не прерывается, он безмятежен и, несмотря на все усилия Марии, если верить очевидцам, не испытывает никакого возбуждения.

Она продолжает появляться. Ормуса перевели в другое помещение — бывшую оранжерею, но уже на следующую ночь она снова там. Спента выходит в туалет и, вернувшись, обнаруживает в комнате Марию: на ней нет ничего, кроме черного головного убора; сбросив с Ормуса простыни, она склонилась над его обнаженным членом, движения ее полных губ наполовину скрыты черной вуалью. Она действительно очень красива, очень распущенна и очень безумна, думает Спента, но все это совсем не объясняет, как девушка попала в дом. Спента приказывает слугам установить круглосуточное дежурство, нанимает охранника, на ночь спускают сторожевых собак. И все же Мария находит способ проникнуть в дом. Однажды ночью у постели Ормуса дежурит Стэндиш, коротая ночные часы за чтением описаний последних похождений Йоссариана[188], и, несмотря на весь комизм описываемых автором событий, он умудряется задремать, — как ему кажется, не более чем на пару минут. Очнувшись, он с изумлением обнаруживает ее в комнате, она материализовалась вновь, голая, умащенная, в одной вуали, несмотря на всех сторожевых собак, замки, решетки и сенсорные системы сигнализации: на этот раз она сидит верхом на Ормусе, неутомимо двигаясь вверх и вниз, объезжая, как коня, его мягкий член. Вы никогда не разлучите меня с ним, каркает она. Я его судьба, его вожделение — и так далее. Эта женщина (она имеет в виду Вину) никогда не сможет дать ему того, что он хочет, я знаю о его желаниях лучше, чем он сам, я готова исполнить их раньше, чем он об этом попросит, — и дальше в том же духе. Я пришла из его тайного мира.

Кто ты? — щурясь, спрашивает Стэндиш. Он очень хочет спать, на нем его очки для чтения, поэтому все, что находится на расстоянии более полуметра от него, расплывается и кажется нереальным.

Пока он пытается повнимательнее всмотреться в нее, она исчезает. Кажется, что воздух расступается, она делает шаг и скрывается из виду.

Просто поразительна человеческая способность находить всему рациональное объяснение. Мы не верим собственным глазам. Так как увиденное Стэндишем представляется ему невозможным, он приходит к выводу, что он этого не видел. Она, должно быть, выскользнула за дверь, пока он еще полностью не проснулся, заключает Стэндиш. Он встает и осматривается вокруг, но ее нигде нет. Стэндиш отмечает, что сигнализация опять не сработала, и подозревает, что девушке помогает кто-то из домашних. Возможно, чокнутая девица приплачивает кому-нибудь из прислуги, садовнику или разнорабочему. Кто-то тайком помогает ей пробраться в дом, явно пользуясь взамен ее сексуальными услугами, которые она готова раздавать налево и направо. Это надо выяснить. Пока что ничего страшного не случилось. Стэндиш возвращается к своей книге.

Ормус продолжает безмятежно спать.

Малл Стэндиш, человек современный, ищет ответы на свои вопросы в повседневности. Спента столь же естественно обращается к паранормальному; опасаясь преследования духов, она призывает из Лондона священников-парсов и местного англиканского викария. Они торжественно исполняют ритуалы экзорцизма и священнодействуют с огнем. После этого наступают периоды, иногда очень продолжительные, когда индианка не появляется. Это отсутствие, так же как и ее появления, необъяснимо; Спента, однако, склонна связывать их с действиями служителей Ахурамазды и христианского Бога.

Затем Мария является снова, и ритуал очищения повторяется.

Бывают дни, когда Спента чувствует, что до смерти напугана. Покинутая ангелами, она страшится, что теперь она и ее семья стали добычей демонов. В такие минуты она обращается за утешением к Стэндишу. Безупречно ухоженный, одетый в дорогое пальто из верблюжьей шерсти с шелковым воротником или норковую шубу, вызывающе жующий сигару, Стэндиш в это ужасное время твердо стоит на ногах, хоть и на шаткой почве, он человек с глубокими и сильными корнями, дерево, не собирающееся рухнуть в ближайшее время. Его уверенный голос, серьезность, гладко зачесанные волосы — все это действует на Спенту успокаивающе, и в ее глазах возгораются искры, несмотря на то что она старше его на семь лет и, если мыслить реально, шансов у нее никаких. Тем не менее она уделяет больше внимания своей внешности, строит глазки, флиртует. Стэндиш знает, что не способен ответить на эту любовь, но он достаточно привязался к Спенте, чтобы не мешать ей мечтать.

Несмотря на бесспорную стабильность его положения, для Малла Стэндиша это период неудач. Сначала внезапно обрушилось здание офисного центра в Ньюарке, для которого его американские дочерние компании поставляли кондиционеры, затем его строительный бизнес как-то постепенно стал терять свою репутацию. Его отношения с Сэмом Тропиканой закончились, и семья его бывшего любовника принялась усердно очернять Стэндиша, из-за чего муниципалитет Нью-Йорка стал с недоверием смотреть на его проекты и участие в тендерах. Проблемы с IRS[189] удалось уладить, но пришлось выплатить всю задолженность плюс пени. В Британии конец эры музыкального пиратства нанес ему не только финансовый ущерб; из его жизни ушло то, что даровало ему истинную радость. Он прикрыл свою фирму звукозаписи, и теперь хлеб с маслом ему обеспечивают дальновидно сделанные им во времена пиратского бума инвестиции в недвижимость.

Как и любой деятельный предприниматель — а это определение ему подходит вне всяких сомнений, — он, естественно, продолжает строить планы и мечтать. Хиппи на Слоан-сквер продают йо-йо, они светятся, прыгая вверх-вниз. У него есть доля в этом бизнесе; доход ему приносят и многочисленные лавочки на Карнаби-стрит, втридорога продающие безвкусные безделушки, украшенные британским флагом. Его способность чувствовать дефицит на рынке — выражаясь языком маркетинга, нюх на «незанятые ниши» — позволила ему выпустить справочное издание «Где это». Эта неудобного формата брошюра-путеводитель для молодежи, где перечислены все удовольствия — от традиционных до «альтернативных», быстро превратилась в очень доходный еженедельный журнал. Для простых смертных все вышеперечисленное было бы уже достаточным доказательством его богатырского здоровья, но осознание собственной физической мощи сейчас важнее всего для Стэндиша, на это направлены все его старания, и в свои пятьдесят с лишним он все еще полон сил и энергии. И все же это человек с разбитым сердцем. Если сравнить его с мощным деревом, то можно сказать, что изнутри его что-то подтачивает. В один прекрасный день вдруг, без всякого предупреждения, оно может упасть. И только тогда прохожие узнают о болезни и всё поймут.

Когда он прогуливается с Уолдо Кроссли в поместье Месволда по берегу реки, радуясь ловкости, с которой сын научился накалывать листья и прочий мусор, и делая ему комплименты по поводу прекрасно сидящей на нем униформы, которую носит вся прислуга Месволда, вознаграждаемый трогающей до слез широкой, счастливой идиотской улыбкой сына, или когда он дежурит у постели Ормуса Камы, видя в коматозном певце тень своего умершего Готорна, — в эти мгновения спина Стэндиша прямее, чем когда-либо, челюсть тверже, а глаза суше. Но он приговорен, это очевидно. Есть опасность, что, если Ормус не проснется, Стэндиш тоже уснет последним сном. Их судьбы неразрывны. По мере того как проходят месяцы и годы, Стэндиш теряет надежду, тонкие нити сплетенного им покрывала самодисциплины начинают изнашиваться. У него появляется нервный тик, глаз иногда подергивается. В иные дни из его некогда густой копны волос выпадают целые пряди. Когда он поднимается со стула, Спента замечает первые признаки сутулости.

— Будь я немного помоложе, — говорит она, взяв его под руку, когда они как-то вечером прогуливаются по цветнику, — я, возможно, заставила бы вас побегать за собой.

В ее голосе он слышит эхо одиночества женщины, стоящей в пустой комнате собственного будущего, и приходит к выводу, что ему не остается ничего другого, кроме как быть откровенным.

— Я принадлежу к тем, — говорит он, и впервые язык у него поворачивается с трудом, произнося эти слова, — для кого любовь женщин никогда не была внжна.

— Прекрасно! — хлопает она в ладоши. — Я тоже не считаю это важным в нашем возрасте. Это будет партнерство, правда? Вступая в сумерки нашей жизни, мы способны предложить друг другу хотя бы это.

Стэндиш не находит, что ответить.

Мария больше не появляется; возможно, она уже не верит, что у Ормуса есть перспективы. Ни Спента, ни Стэндиш не произносят этого вслух, но оба думают, что ее отсутствие — дурное предзнаменование.

Они заговаривают о том, что запрещено допускать даже в мыслях, — об отключении его от поддерживающей его жизнь аппаратуры. Более трех лет Ормус Кама нуждался в мониторах, капельницах, плазме. Бывали моменты, когда было необходимо оборудование для искусственного дыхания. Его мышцы атрофировались, он слабее младенца. Он не может прожить без аппаратуры, медсестер и санитаров. Спента спрашивает Стэндиша о том, о чем нельзя спрашивать:

— Если говорить начистоту, как вы думаете, он проснется?

И Стэндиш больше не способен уверенно отвечать «да».

— Можно было бы организовать несчастный случай, — говорит он. — Перебой в электроснабжении с одновременным отключением запасного генератора. Или трубка может случайно выпасть из носа спящего, или дающая жизнь игла не попасть в вену. Может быть, это было бы… как это лучше сказать… — запинается Стэндиш, — …милосердно.

— И все же я верю! — упрямо кричит Спента. — Я не знаю во что — в чудо! В благословение свыше. В то, что называется высшей любовью.

«Колкис Рекордз» выпускает двойной диск, «сорокапятку» «Beneath Her Feet» и «It Shouldn't Be This Way», ушедшей в небытие группы «Ритм-центр», это задумано как прощальный жест, примирение с неизбежным.

Все время, прошедшее после аварии, Стэндиш был непреклонен: Ормус поправится и возобновит свою музыкальную карьеру, а до этого времени выпуск каких бы то ни было его дисков будет иметь мрачный оттенок и только навредит делу.

Юл Сингх согласился с этой точкой зрения в своей обычной двусмысленной манере:

— Если таково ваше пожелание, господин Стэндиш, я предпочел бы не высказывать своего мнения, пусть будет по-вашему, вам решать. Если передумаете, приходите ко мне. Этот бизнес развивается с огромной скоростью, мне нет нужды вам это объяснять, так что обсудим это, когда будет нужно. Бог даст, я никуда не денусь и, может быть, смогу вам помочь.

Приходит время, когда и Стэндиш, и Спента понимают, что они снова хотят услышать пение Ормуса, в последний раз перед тем как он будет отключен от медицинской аппаратуры и уйдет навсегда. Стэндиш просит Юла Сингха выпустить музыку на свободу; это просьба, которую свирепый властитель «Колкис», несмотря на всю жесткость его выражений и суровость предостережений, не может не выполнить, понимая, что она является своего рода смертным приговором. Ко всеобщему изумлению, пластинка становится хитом. И Вина Апсара в номере бомбейского отеля слышит пение Ормуса, летит обратно в его жизнь — и спасает ее.

Вот она у его постели, шепчет ему что-то на ухо. Здесь же Спента, не знающая, бояться ее, как очередного пришествия демона, горевать ли вместе с нею об их общей утрате или надеяться. Здесь же и Малл Стэндиш, затаивший дыхание. Здесь же над больным вьется ястребом доктор, рядом — медсестра и санитар.

В дверях, со шляпой в руке, слепой Юл Сингх.

— Ормус, — шепчет она. — Ормус, это я.

И он открывает глаза — вот так, просто. Губы у него вздрагивают. Она наклоняется ближе, чтобы расслышать, что он говорит.

Но тут налетает доктор, плечом отталкивая ее в сторону:

— Извините, пожалуйста, мы должны установить степень повреждения.

Повернувшись к Ормусу, поблескивая зубами, он спрашивает:

— Кто я?

— Торговец наркотиками.

Голос удивляет всех своей силой и явно различимыми сардоническими нотками. Доктор указывает на стоящего в дверях Юла Сингха.

— А он, кто он?

— Комиссар.

Затем на санитара, держащего чистые простыни и полотенца.

— Не имеет значения.

— А как насчет вас? — вопрошает доктор. — Вы знаете, кто вы? Вы знаете, чего хотите?

— Вина, — зовет он.

Она подходит ближе, берет его за руку.

— Да, — отвечает он. — Теперь знаю.

Как нам воспеть воссоединение влюбленных после долгой разлуки, расставшихся из-за глупого подозрения на целых с печальных десять лет, — влюбленных, которых наконец-то соединила музыка? Скажем ли мы (ведь в песне мы свободны от мрачного педантизма и можем петь гимны воспарившему духу, а не цитировать скомканное письмо правды), что они бежали, напевая, в полях Элизиума[190] и пили нектар богов, а их поцелуи были прекрасны, как вечерний горизонт, когда земля впервые соприкасается с небом и становится им? Уподобим ли его ласки дуновению ветра, колышущему поверхность моря, — то яростному, то нежному, а ее изгибающееся тело, полное желания, — вздымающимся океанским волнам? Стоит ли заходить так далеко, чтобы говорить о любви божественной, превосходящей всё, и прийти к заключению, что Великий Любовник, должно быть, смотрит на нас оттуда, сверху, а эта земная пара — зеркальное отражение его безграничной любви и открытости сердца.

Нет, эта история о сильной, но непоследовательной любви, о разрывах и примирениях, о любви вечного преодоления, — она лишь крепнет от препятствий, которые ей приходится преодолевать, хотя за ними ее ждут всё более тяжелые испытания. Любовь — бег с препятствиями. Расходящиеся, пропадающие из виду тропинки неопределенности, запутанные лабиринты подозрений и предательства, уносящаяся вниз дорога самой смерти: таков ее путь. Это человеческая любовь.

Пусть говорит Вина. «Он ведь действительно умер в тот день — знал ли ты это? — Она откровенничает, нагая и ошеломляющая, лежа поперек моей большой медной кровати знойным летним днем в Нью-Йорке, в середине восьмидесятых. — Это правда, — говорит она, кривя рот, — у него всегда была потрясающая способность выбирать подходящий момент. Я прилетаю к нему из другой части света, и именно в этот момент этот ублюдок решает отправиться на тот свет. На сто пятьдесят секунд он по-настоящему отбросил копыта, сыграл в ящик, дал дуба. Вместо Ормуса — прямая линия на мониторе. Он спускался по туннелю к свету. А потом развернулся и пошел обратно. После он говорил мне, что это из-за меня, он услышал мой голос, окликающий его, обернулся, и это спасло ему жизнь. Бип-бип-бип — прямая линия не исчезает, вот она запрыгала на экране, — о, доктор, доктор, он жив, это благословенное чудо, он вернулся к нам, слава Всевышнему. Он был мертв две минуты, а на третьей восстал из мертвых».

«Он вернулся не к нам, — хвастает Вина, — он вернулся ко мне. Не просыпался, пока я не появилась. Зачем ему было просыпаться, когда меня не было рядом. Они всегда говорили, что он в полном порядке, уровни электрической активности мозга в норме, — вполне возможно, что и не было никакого длительного повреждения, он отлично себя чувствовал, и все было тип-топ, вот только не просыпался. Нет, леди Месволд, этому нет объяснения, в таких случаях они или просыпаются, или нет, и всё тут. Он мог проспать еще годы, всю оставшуюся жизнь или взять и открыть глаза завтра. Или через двадцать лет, ни о чем не подозревая. Это особенно страшно: они видят свои руки и кричат: что это за болезнь, почему моя кожа высохла и покрылась морщинами?! — нужно осторожно выбрать момент, чтобы дать им зеркало. Это не так просто, поверьте мне, есть опасность самоубийства».

Вина гордо повторяет: «Он ждал меня, во сне, все эти долгие годы. Ничто в жизни не интересовало его, если рядом не было меня. Затем появляюсь я, и, можешь себе представить, он открывает свои зенки — ни мгновением раньше, ни минутой позже. Если это не любовь, тогда я не знаю, что это. Но это вовсе не значит, что я не мучила его потом. Но это потому, что он — мужчина».

Яма образовалась в центре Мехико, пропасть шириной тридцать метров. Она заглотила автобусы, киоски, детей. Много лет из болотистой почвы выкачивали воду, чтобы напоить страдающий от жажды город, и это стало местью подземного мира. Ткань земной поверхности расползается снизу. Здесь, на Манхэттене, дома тоже начинают шататься. В нескольких кварталах к северу от моей медной кровати есть кирпичный особняк, с которого осыпаются кирпичи. Специальная сетка призвана защитить пешеходов. В Нью-Йорке никогда не было недостатка в тех, кто выпрыгивал из окон высотных зданий, но это что-то новенькое. Это здание выпрыгивает из самого себя.

Газеты полны описаний новых катастроф такого рода, но Вина предпочитает говорить о старых. В те годы, когда они почти отошли от дел, она стала все чаще и чаще приходить ко мне. И, раздеваясь, не может скрыть некоторого недовольства великим Ормусом Камой, шумихой вокруг его таланта, всеми этими растущими как снежный ком историями относительно феномена «VTO». Это цена, которую мне приходился платить за ее благосклонность: нескончаемая ормимузыка, ее личная навязчивая камамания. Она приходит ко мне выпустить летний пар. Если бы я возражал, она перестала бы приходить. Секс никогда не был важен для Вины. Секс для нее столь же тривиален, как сморкание. Она приходит ко мне, потому что я знаю ее историю. Она появляется здесь, чтобы вписать новые страницы: пожаловаться. В этом для Вины и состоит настоящая близость. Это забавляет и возбуждает ее. Вина на кровати, потягивается, переворачивается, мучает меня, зная, что я счастлив, — по крайней мере, что я желаю так мучиться. Ей сорок лет, и она роскошна.

— Так что давайте никогда не будем забывать, что именно я вытащила его с того света, — хвастает она, — как эта индуистская богиня — как там ее, Муси, что ли?

— Рати, — поправляю ее я.

— Да, правильно. Рати, спасшая Каму, бога любви, между прочим. Когда бог любви открыл глаза, левый глаз у него был почти бесцветным. Доктора сказали, что это следствие удара, полученного при аварии, и глаз будет видеть очень слабо и расплывчато, потому что зрачок застыл в самом расширенном состоянии и уже не уменьшится. Но я сказала им, что дело не в аварии. Он заглянул в туннель, и свет ослепил его. Одноглазая смерть в конце туннеля уставилась на Ормуса Каму. Ему повезло, что второй глаз уцелел.

(В любом случае, левый глаз увидел достаточно. Он заглянул слишком глубоко, слишком далеко, увидел слишком много.)

Я не перебиваю. Когда Вина начинает делиться своими невероятными тайнами, единственное, что остается, — лежать и ждать, пока ей не надоест, что всегда происходит очень быстро. Вот она снова рассказывает историю Камы и Рати. «В любом случае, без меня он был бы овощем, младенцем, — говорит она, имея в виду губительное воздействие раскатов грома, которыми бог Шива поразил ветреного индуистского бога любви. — Без меня он был бы ничем, пеплом».

Так рассуждает Вина о великой любви своей жизни. «Когда он проснулся, я стала его зеркалом, — продолжает она. — Он увидел себя в моих глазах, и ему понравилось увиденное. И он остался жить».

Когда я хочу спровоцировать ее, когда монолог об Ормусе наконец становится мне поперек горла, я напоминаю ей о Марии, нимфоманке-призраке. Я начинаю напевать старую мелодию из мюзикла «Вестсайдская история». «Мария», — тихо мурлыкаю я, и Вина тотчас замирает: кожа у нее становится горячей — я чувствую, как у нее поднимается температура, — глаза ее загораются гневом. Потом она прячет свою ревность, устраивая всякие непотребства. «Хочешь, чтобы я показала тебе? — яростно спрашивает она. — Хочешь, чтобы я проделала с тобой такие же противоестественные вещи? Сделала то же, что она, так называемый дух? Ты будешь Ормусом, ляг и закрой глаза, как ты всегда хотел, а я буду ею, этой рабыней-демоном. Ты этого хочешь, да, Рай? Ты был бы счастлив, так ведь?» У меня звенит в ушах от ее ужасно высокого голоса, где-то на грани слез и крика. «Успокойся, — говорю я, слегка испуганный этой неприкрытой, постыдной яростью. — Вина, хватит. Мне этого не нужно, так же, как и тебе».

Но, возможно, ей нужно именно это, она чувствует себя уязвленной самим существованием этой Другой, это оскорбляет ее. Ненависть к Другой для Вины — зеркальное отражение ее любви к себе.

Молодая индианка, больше не выдающая себя за медсестру, но по-прежнему отзывающаяся на имя Мария, снова приходит к Ормусу. Первый раз она возвращается спустя несколько дней после того, как Вина пробудила Ормуса от его долгого сна. Она осторожна: присутствие Вины означает отсутствие Марии, как будто это необходимое условие ее появлений, закон ее призрачного царства. Из-за ее тайных посещений Ормус и боится, и хочет оставаться один.

Опасаясь сразу быть отвергнутой, Мария выработала новую стратегию уговоров. Вместо того чтобы срывать с себя одежды и бросаться на него, она развлекает его легкой и непринужденной беседой; она говорит быстро, а он слушает, потому что с тех пор как он вновь открыл свой бесцветный левый глаз, ему видятся непонятные вещи, которые ему необходимо понять. Как будто бы два его глаза смотрят в слегка отличающиеся друг от друга миры или, скорее, видят две версии одного и того же мира, — они похожи, но существуют совершенно раздельно. У него двоится в глазах, его преследуют головные боли.

Теперь твои глаза открылись, мурлычет Мария, массируя ему виски. Он позволяет ей делать это. Теперь я могу запросто приходить к тебе, когда захочу, это намного легче. Твой глаз знает, он всё помнит. Ворли, «Вселенский танцор», наша жизнь в другом мире. Эти места похожи на мечту, et cetera, но ты был там, — и тому подобное. Я знаю, что тебе нелегко. Пока тебе нужно жить здесь. Я понимаю. Тебе нужно вычеркнуть из памяти некоторые вещи, чтобы сохранить способность существовать, — и всё в том же духе. Что же касается ее, то она тебя не заслуживает, но даже это я могу стерпеть. Я никогда не покину тебя. Это то, для чего ты ниспослан сюда. Ты проскользнул в чрево матери и спрятался за своим мертвым братом, а они подумали, что ты принадлежишь им. Но твои песни изменят этот мир. Такова твоя судьба. Ты откроешь им глаза, и они последуют за тобой к свету, et cetera et cetera. Настало время блистать. Все твои мечты вот-вот исполнятся. Увидишь, как они воссияют.

Неужели это возможно, неужто этот, другой, мир действительно существует, удивляется он.

И если он существует, думает он про себя, разве нельзя допустить, что и в том, другом, мире эта странная девушка безумна?

Ее визиты в его спальню вынужденно коротки. Он слаб, он выздоравливает медленно, его не часто оставляют одного. Она говорит быстро, продолжает подавлять свою страсть, пытаясь произвести впечатление умной и образованной особы, достойной его любви.

Миры вошли в конфликт, говорит она ему. Твой правый глаз и левый глаз смотрят в разные варианты одного и того же, и так далее. В такой момент грань между хорошим и плохим размывается. Я сама воздерживаюсь от того, чтобы судить, что правильно, а что нет, и живу, согласно своим глубинным потребностям, et cetera.

Он закрывает левый глаз, так, для эксперимента. Мария исчезает, как будто бы кто-то щелкнул выключателем.

Во время следующего визита она жалуется, что он прогнал ее слишком резко, настаивает, чтобы в дальнейшем он проявлял к ней больше уважения. Я здесь для тебя, я готова для тебя на всё, говорит она, но мне не нравится, когда со мной обращаются подобным образом, — и всё в том же духе. Просто будь немножко повежливее.

Больше всего ей нравится говорить о землетрясениях. Их будет все больше и больше, пророчествует она. Они были всегда, отвечает Ормус. Да, соглашается она, но это другое. Это столкновение двух миров. Только один из них выживет, et cetera. В конце концов этот мир рассыплется, рухнет, et cetera, и мы будем дома вместе навсегда, и я сделаю тебя безумно счастливым, et cetera et cetera, как ты уже должен был понять.

Когда она не с ним, говорит Мария, она посещает зоны прошлых и нынешних землетрясений — в Китае, Северной Калифорнии, Японии, Таджикистане и в других местах, везде, где ткань земной поверхности вызывает сомнения. Ормусу кажется, что в этом хобби есть некая извращенность, как и в той поэтичности, с которой она описывает эти страшные трагедии. Она говорит, что земля начинает петь и раскачивать дома людей, как колыбели. Пульсирующая колыбельная песня земли, не умиротворяющая, а полная буйства, прельщает человеческие существа и их творения не сном, а смертью. Она много путешествовала по Турции, побывала в отдаленных ее уголках — Точангри, Ван, — и Индия тоже заинтересовала ее: опустошение Дхарамсалы и Паламура в начале века, чудесное спасение в Симле леди Керзон, жены вице-короля Индии, которую едва не убило упавшей каминной трубой в ее собственной спальне; Мунгхерское землетрясение 1934 года, когда грязь вперемешку с серой и водой, пузырясь, хлынула из огромных скважин, как доказательство существования ада, и местные власти наняли «Летающий цирк капитана Барнарда» для осмотра района бедствия и оценки ущерба.

Огромные трещины на улицах Орлеансвилля в Алжире, прибойная волна, затопившая Агадир и Мессину, разрушение Манагуа и спасение Говарда Хьюза, катастрофа в Токио и Иокогаме в 1933 году, эндемическая нестабильность в Иране и странное поведение сэра Дж. А. Суитенхэма, британского губернатора Ямайки, отказавшегося от помощи американского военно-морского флота, после того как в 1907 году землетрясение сравняло с землей большую часть Кингстона, — обо всем этом она подробнейшим образом рассказывает своему изумленному возлюбленному, нарочито смакуя самые мрачные детали.

В основе всех землетрясений лежит идея вины, говорит она. Конечно, земля сама во многом виновата. Известны миллионы конкретных примеров, et cetera. Но накопившаяся вина самого человечества тоже вызывает землетрясения. Грядет судный день.

Теперь я точно знаю, что она сумасшедшая, думает Ормус, но придерживает язык.

Землетрясения, увлеченно поясняет Мария, — это способ, которым земля наказывает себя и свое население за проступки. Несмотря на свой отказ от общепринятой морали, Мария, когда ее заносит, превращается в витию, в карающего огнем и адской серой проповедника, грозящего проклятием, несущего Ормусу свое пылающее евангелие. Она оглядывается на утопический золотой век, в котором не было землетрясений, потому что земля жила в мире, не было конфликтующих версий реальности, сегодняшней трагической непримиримости. Сама литосфера, настаивает Мария, была изначально гладкой, но постепенно деформировалась из-за сдвигов, вызванных медленным перемещением тепла внутри земли, — и так далее. Этот горячий, кипящий внутренний котел можно было бы назвать первородным грехом земли, ее Первой виной, а землетрясения всего лишь следствие. Сейчас уже слишком поздно мечтать о каком-либо возвращении к изначальному состоянию равновесия, гармонии. Слишком поздно пытаться примирить землю с самой собою. Мы должны быть готовы к тектоническим сдвигам, обвалам, цунами, оползням, рассыпающимся на кусочки городам, et cetera et cetera, — к разрушению всего земного. Мы должны быть готовы к толчкам, к расколу планеты, начавшей войну против самой себя, к эндшпилям земли, вступившей с собой в противоборство.

Вина человечества тоже вызывает землетрясения. В свои последующие посещения Мария возвращается к этой обширной теме. Она полагает, что есть особые люди, чья раздвоенность слишком очевидна, в ком противоречия реальности бушуют, как ядерная война; и сила притяжения у них настолько велика, что они деформируют пространство и время. Отсюда все провалы, разрывы, сдвиги, несоответствия. Это вовсе не значит, что они повинны в искривлении вселенной, но они — инструменты, с помощью которых эта постоянно усиливающаяся деформация становится все более явной и пугающей.

По ее мнению, Ормус Кама принадлежит к этой, особой, группе людей.

Вину она в этом контексте не упоминает.

Она сказала достаточно. Теперь у нее другие планы, она подвигается к нему ближе. Он в постели, он слишком слаб, чтобы противиться ей, и она знает, что пробудила его интерес. На этот раз он не откажется.

Ормус закрывает глаз.

Прошло почти четырнадцать лет со времени нашей первой ночи любви в старом Бомбее, и Вина снова лежит раздетая на нашей горячей постели, не прикрывшись даже простыней. Еще одна спящая красавица в ожидании своего принца (не меня, не меня).

В середине 1970-х я фотографировал великого русского танцора, сбежавшего из Кировского театра во время гастролей во Франции. Он бежал в сторону группы солдат, преследуемый болванами из КГБ, крича на ломаном английском: Помогите ко мне, помогите для меня! Помогите мною, помогите со мной! Вскоре после своего побега он оказался, как и все мы, на Манхэттене и пришел в мою студию, укутанный в меха, похожий на вальяжного, разговорчивого медведя. Я поставил его на фоне белой простыни перед старой камерой восемь на десять. Он был, несомненно, самым прекрасным существом, когда-либо виденным им самим, далеко превосходившим всех остальных, поэтому с помощью (небольшого количества) белого вина я убедил его снять сначала меха, затем другую одежду, пока не открылась наконец его триумфальная нагота, вызвавшая его полный восторг. Я попросил его опустить голову и руки. Затем он должен был медленно поднять голову, одновременно поднимая в стороны руки, — мне нужна была именно эта поза, он должен был застыть в ней, выдержка длилась целую секунду, к тому же у меня были проблемы с настройкой резкости. Он сделал всё так, как я просил, и по мере того как его голова сильного животного поднималась, я увидел, что глаза его были закрыты, он весь растворился в рапсодии любви к себе, и со взмахом рук восстал — моя камера даже не надеялась на такую удачу — его гордый и счастливый член.

Люби мною. Люби со мною, мне, для меня. Любовь ко мне.

Любовь к себе Вины ничуть не меньше.

Вот что она поет мне в отместку за то, что я дразню ее, напевая мелодию Бернстайна и затрагивая запретную тему Марии, ее соперницы из иной реальности. «Рай (эта часть — вступление) — ты думаешь, ты такая уж звезда. Я скажу тебе, кто ты на самом деле. (Теперь идет песня.) You are ass and I like class. I like diamonds, you are glass. You brown mouse, I like black rats. You boy pussy but I like tom cats. Just because you got this dance, don't think you stand a fuckin' chance[191].

(Конец песни.)

Рай, ты котлета, а у меня дома есть бифштекс. Ты не тот, кто мне нужен, и никогда им не будешь. Но я голодная женщина. Я хочу больше, чем я хочу».

«Ты знаешь, чего ты хочешь?» — спрашивали Ормуса дважды: первый раз, когда он очнулся от своего долгого сна, второй раз — позже. Меня об этом никогда не спрашивали, но если бы спросили, я бы не раздумывал. У меня был хороший учитель, самый строгий в мире.

В ивняке шумит ветер, и наверное, это водяная крыса юркнула в свою нору. Это благословенный день, дует легкий ветерок, гребцы перебирают веслами в ленивых одиночках и резвых восьмерках. На проходящем мимо прогулочном катере трепещут флаги. Под тугими парусами проносятся молодые люди в матросках. Владельцы моторных лодок наслаждаются беззаботным отдыхом. Блейзеры с медными пуговицами, парусиновые брюки, оголенные длинные ноги красоток. Крэк-крэк — выстреливают пробки из бутылок. Перепелиные яйца, копченая лососина с черным хлебом. Отдыхающие на реке машут друг другу, проплывая мимо, и даже если это сам Иисус Христос в шляпе канотье проплывает в своем ялике, ему здесь тоже рады, он тоже заслуживает этой благословенной красоты, этого сказочного английского спокойствия.

Кажется, что война где-то очень далеко.

Спента спускается по тропинке к реке, мимо поросшего колокольчиками пригорка и собирающего листья Уолдо Кроссли, мимо дуба, где любил отдыхать этот старый сукин сын Кастлерей. Говорят, что он покончил с собой здесь, перерезал себе горло от уха до уха и появился из своей туалетной комнаты, истекающий кровью, улыбаясь этой второй, смертельной, улыбкой. Несмотря на то что в этих местах обитает его привидение, эти полторы мили вдоль берега — любимый маршрут Спенты во время прогулки, когда она обычно беседует со своим первым мужем.

Как бы ты был счастлив, Дарий, если бы у тебя были эти мгновения, — они ведь дышат историей, если бы ты владел берегом этой реки. О Дарий, если бы ты мог ощутить это блаженство! Жизнь одержала победу над смертью, и даже мебель ликует. Мрачные старые кожаные «честерфилды» блестят, а бородатые предки, позирующие в своих сюртуках, — ты не поверишь! — расплылись в улыбке, от их сурового вида не осталось и следа.

Наш сын вернулся к нам, и весь мир расцвел.

Сюда, Дарий, в это место, приезжали важные вельможи, чтобы насладиться беззаботным отдыхом, в уверенности, что здесь они недосягаемы для посторонних глаз и злых языков. У лорда Месволда они попадали в непринужденную обстановку, радушный хозяин предлагал этим великим людям изысканные развлечения. Но старый повеса устал от этих забав и, чувствуя себя все более одиноким, взял себе в жены вдову парса. После этого вельможи сочли этот дом неподходящим для своих развлечений, и для карнавала было выбрано другое место. Подобных утех никогда не будет под моей крышей, Дарий, я тебе обещаю.

Но ответь мне: не станет ли третье замужество признаком моральной распущенности? Особенно если это брак с человеком младше меня? Даже если джентльмена, о котором идет речь, вовсе не интересует… хм…

Не расставаясь с Дарием, стараясь угодить его тени, заслужить его одобрение, она пытается загладить свою вину перед ним. Теперь у нее есть то, чего он жаждал больше всего на свете: место в Англии, — может быть, даже в самой идее Англии.

Дарий, пока ты был жив, я всегда этому противилась, поэтому тебе так и не суждено было обрести желаемое, а теперь это все мое. Простишь ли ты меня, мой единственный муж, любовь моя, если я буду ходить по этим полям вместе с тобой, если я буду рассказывать тебе истории этого дома, буду делиться ими с тобою. Ты видишь, через какие несчастья мне, женщине, пришлось пройти. Вы все должны простить меня. Ты и мои сыновья.

Хвала Господу. Наш сын Ормус вернулся.

Дарий, он проснулся, но скоро мы его потеряем. Он вернулся не к нам. Мой маленький Орми. Мой малыш.

— Посмотри-ка на это дерьмо, — усмехается Вина, глядя из оранжереи на Спенту и сверкающую Темзу.

Ормус снова на ногах, он ходит медленно, опираясь рукой о ее плечо. Он, двигавшийся с такой ловкостью и грацией, теперь спотыкается, как пьяная марионетка.

— Это какой-то музей, — негодует Вина. — Старый мир. Для такого парня, как ты, это хуже смерти. Не удивительно, что ты не мог выйти из комы. Но теперь-то ты в порядке? В твоем возрасте уже давно пора сделать ноги из этой Британской империи.

Воздух полон бабочек, певчих птиц, ароматов полевых цветов. Меж деревьев видны луковки беседок. Вина за словом в карман не лезет, в ее описании это ухоженное, тщательно «наманикюренное», а местами аккуратно «запущенное» поместье выглядит как джунгли, как Африка с ее крытыми травой хижинами.

— Я не шучу, давай уедем, Ормус. Я здесь больше не могу. Давай уплывем вместе.

— Это песня о том, как заманивают в рабство, — возражает он. — Песня об обмане и лжи, полная иронии.

— Англия — вот ловушка, — отвечает она. — Ты американец. Ты всегда им был.

Он поет, и песня его о том, чем Америка отличается от Африки. Америка, в которой, слава богу, нет львов, тигров и ядовитых черных мамб. Это первая его песня, с тех пор как он вышел из комы.

— Сонни Терри и Брауни Мак-Ги записали эту песню, — говорит она, отворачиваясь, чтобы он не увидел слез в ее глазах. — Ты бы их послушал. Ньюмен, может, и написал ее, но эти ребята спели ее так, что берет за живое.

Она сглотнула ком в горле и вновь яростно пошла в наступление:

— Ормус, ты застрял здесь, но это всё несчастный случай, а теперь ты в порядке. Ты можешь остаться, ну, я не знаю… прожить остаток жизни ворчливым иммигрантом, и давай не будем забывать о необходимости «иммиблагодарности», — ведь от тебя ждут этого, вместе с «иммиподхалимажем»! Или ты можешь пересечь могучий океан и запрыгнуть в этот старый плавильный котел. Ты можешь стать американцем, просто выразив такое желание, а став американцем, ты продемонстрируешь еще один способ быть им — это я имею в виду вообще, понимаешь? И еще один способ быть нью-йоркцем в частности. Ты проживаешь свой день в Нью-Йорке — обычный нью-йоркский день, и даже если ты бомбейский певец, исполнитель бомбейского бибопа, или таксист-вуду, у которого в голове только зомби, или бомбист из Монтаны, или бородач-исламист из Куинза, — что бы ни было у тебя на уме, это все равно нью-йоркское состояние ума.

Конечно, есть американцы, на которых ты никогда не будешь похож, — продолжает она. — Бостонские брамины, сыновья рабовладельцев из Йокнапатофы или эти растяпы из дневных телешоу-исповедей — жирные мужики в клетчатых рубашках с жирными тетками, демонстрирующими свои ляжки, — раскрывающие свои нескладные души в неотредактированных субтитрах. И если американцы не помнят своей истории, это еще не значит, что у них ее нет или они не обречены ее повторить. У тебя такого никогда не будет, это уж точно. Но тебе это и не нужно. Ты будешь говорить полную ерунду, но она тотчас станет американским способом выражать свои мысли. Ты ни черта не знаешь, но это сразу становится примером типично американского равнодушия. Ты сам по себе, но ведь это старая американская традиция, понимаешь? Это по-американски. Ты никогда не будешь ребенком из долины в Виргинии, где обитают призраки, Ормус, никогда не увидишь, как твоя мама висит в амбаре, — ну и что, у тебя есть свои леденящие душу истории. И потом, в этом нет необходимости, но если хочешь — можешь притвориться, можешь спорить в барах о ротации питчеров у «Янки» и об их победе над командой «Метс» или играть в «А помнишь когда»: например, помнишь бейсболистов бруклинского «Доджерса». или Бродвей Раньона[192], или Гринвич-Виллидж пятидесятых, или рождение блюза. Это как если бы тебе отрезали ногу, а ты чувствовал бы, как ее сводит судорога, — только здесь наоборот: ты можешь почувствовать ноги, которых у тебя никогда не было; и представь себе, если ты будешь притворяться достаточно долго, это становится обычным американским притворством, и ты можешь ходить на этих придуманных ногах даже без костылей, и они приведут тебя туда, куда ты захочешь, потому что, знаешь ли, полстраны притворяется так же, как и ты, и хоть вторая половина не притворяется, невозможно определить, кто есть кто. Так что собирайся с силами, Ормус, — слышишь, что я говорю? — вставай с постели, и не просто уходи, а улетай отсюда, черт тебя побери. Вместе со мной. Америка начинается сегодня.

«Ого, — думает она, обессилевшая и пораженная неистовством собственной пропаганды. — Ого! Ну, бейте в барабаны, накройте меня флагом и назовите Марфой. Но если я быстренько не вытащу его отсюда, я и буду Марфой, потому что тот, кто дышит этим воздухом, задохнется и отдаст концы».

Вина воюет со Спентой с момента своего приезда. Мать и любовница кружат вокруг кровати Ормуса, как борцы на ринге, где он — рефери.

— Вот уж эта мне техника! — цокает языком Вина, кивая в сторону медицинского оборудования. — Может, она и хороша, когда надо лечить зубы, но она ведь ничего не понимает, ничего не может объяснить, а потому и пользы от нее никакой.

— Это лучшее, что можно купить за деньги. Она поддерживала в нем жизнь, — печально отвечает Спента, не понимая, почему в ее голосе звучат виноватые нотки, почему она как бы оправдывается.

— Дисбаланс в дошас, — ставит диагноз Вина. — Они исказили поток его праны, жизненосной энергии тела, и задерживали телесный огонь. Задержка агни ведет к образованию амы. Токсины. Нам нужно сосредоточиться на панчакарме, на очищении. Нужно обратить внимание на фекалии, урину и пот. Эти три малы — самое главное.

— Что ты такое говоришь? — спрашивает Спента. — Все эти слова…

— Это ваша культура, — ехидничает Вина. — Древнейшая и величайшая холистическая система. Вы разве не знаете? Пять основных элементов: земля, вода, воздух, огонь и эфир.

— А, аюрведа[193], — Спента вздыхает с облегчением. — Да, дочка. Я знаю, что вы, молодежь, снова интересуетесь этими старыми идеями, но нам, последователям Заратустры, они всегда были чужды. Лично я, как и покойный отец Ормуса, всегда доверяла лучшим достижениям западной медицины, развившейся, как и ты, дорогая, здесь, на Западе.

— Я всё устрою, — не обращая внимания на ее слова, продолжает Вина. — Массажисты, лечебные травы. Когда он немного окрепнет, я обучу его йоге. И дыхательным упражнениям. И конечно же, строгая вегетарианская диета.

— Мясо необходимо для мышц, — протестует Спента. — А рыба для мозга. Будет лучше, если этим займутся врачи. Под присмотром профессионалов у Ормуса будет больше надежды на выздоровление.

— Врачи, что ли, разбудили его? — шипит в ответ Вина. — У них хватило профессионализма вывести его из комы? Пора бы уж обратиться к тому, что дает результат.

— Может быть, дочка, я не знаю… может, ты и права…

— Расаяна, — твердым голосом выносит свой вердикт Вина. — Это омолодит его.

— Что это значит, дитя?

— Солнечные ванны, — отвечает Вина, — травы и медитация. И мантры[194].

— Мантры, — беспомощно повторяет Спента. — Почему бы и нет? Он всегда любил петь.

Это не война за метод лечения, это война поколений за обладание, и Спента уже чувствует себя побежденной, обезоруженной. Однако неожиданно на помощь ей приходит тяжелая артиллерия в лице массивного Пата Каламанджи в мешковатом темно-синем костюме. Он еле волочит ноги, он явился с плохим известием. Долли умерла. Ее убил тромбоз, тромб прокрался в ее щедрое и ни о чем не подозревавшее сердце.

— Это землетрясение что-то разрушило в ней, — высказывает свое мнение Пат. Горе превратило его обычно добродушную улыбку в злобный оскал. — Ее собственная кровь восстала против нее и убила ее, разве не так?

Это было похоже на описание происшедшего в семье убийства, именно так он и воспринимал случившееся. Конечно, во всем он винил себя.

— Все эти годы интересы бизнеса были для меня на первом плане, я забросил мою маленькую леди, — горевал похожий на страдающую от несчастной любви панду Пат. — Персис была с нею, а ее чертов дурак муж сидел в Уэмбли, предпочитая быть боссом. А теперь ее нет! Зачем мне эта «Доллитон», если я больше не слышу любимого голоса моей Долли?

Дом в Уэмбли выставлен на продажу. У Пата, что весьма характерно для него, — только добрые слова в адрес покидаемой им страны.

— Нет ничего лучше Британии, — твердо произносит он. — Но Персис теперь мой единственный дом.

Они стоят на каменной террасе с видом на аккуратный цветник. К ним подходит Вина. Пат Каламанджа растерялся при виде женщины, чьи чары превзошли очарование его любимой дочери. Когда его представляют, он напускает на себя холодность. Вина произносит обычные слова соболезнования, а затем, не сдержавшись, спрашивает, была ли покойная Долли вегетарианкой и следовала ли она принципам традиционной медицины, и добавляет, весьма некстати, что если бы она делала это с должным рвением и вниманием, то, может быть, и не умерла бы от тромба, остановившего ее сердце.

Вид холерика Патангбаза Каламанджи, со свекольно-красным лицом, машущего в негодовании руками, являет собою действительно редкое зрелище. И все же это именно Пат набрасывается на Вину, дав волю потоку упреков.

— Кто ты такая, чтобы говорить о древнем учении?! — кричит он. — Дешевая певичка! А ведь именно эта аюрведа, которую ты превозносишь, полностью отрицает твою разгульную жизнь, она диаметрально противоположна ей. Музыка, наркотики, телевизор, сексуальная агрессия, возбуждающие кинофильмы, порно, плееры, алкоголь, сигареты, физическое возбуждение от телесного соприкосновения на дискотеках и в ночных клубах. Это распутство составляет среду твоего обитания, разве не так? И разве наше учение не считает все это ненужным и вредным? И у тебя хватает наглости болтать об овощах, когда вся твоя жизнь — сплошная гнусность!

Покрасневшая и лишившаяся дара речи Вина не менее редкое зрелище, чем разъяренный Пат.

— Да, я работаю в сфере развлечений, — говорит она, потряхивая головой, как от ударов. — Но ведь вы производитель радиоприемников, не станете же…

— Твоя душа требует развлечений, чтобы заполнить пустоту, рожденную неуверенностью, — продолжает бушевать Пат. — Только слабая личность, подверженная страстям, может предаваться столь низменным наслаждениям. Ты, наверное, несешь груз неисполнившихся желаний из прошлой жизни.

— Пат, успокойся. — Спента чувствует себя обязанной заступиться за свою соперницу.

— Настали плохие времена! — рычит магнат. — Кали-юга, век разрушения! Мы стали свидетелями всеобщей деградации, и даже самого знания. Вселенная продолжается в своих зеркальных отражениях, и каждое из них меньше оригинала. Даже в моей любимой Персис я вижу лишь эхо моей Долли. Чарлз Дарвин! Эволюция! Это просто подделка! Стыд и срам!

— Хорошо же вы отзываетесь о своей дочери, — пытается иронизировать Вина.

— А ты заткнись! — ревет Пат Каламанджа. — Оставь священное знание Индии ей самой. Что такое знание? Это Разум Вишварупы, Космического Целого. Это программное обеспечение вселенского сознания. Держись от него подальше, ты, вирус!

— Пойдем, Пат, — взяв друга под локоть, увещевает его Спента. — Вина здесь ни при чем, не нужно вымещать на ней свою ярость. Судьба нанесла тебе жестокий удар, и ты должен попытаться понять его значение. Сейчас не время потакать себе.

Пыхтя и отдуваясь, Патангбаз постепенно успокаивается. Он уже больше не бог ярости, а снова раздавленный горем вдовец, чья жизнь расползается по швам.

— Тебе тоже нужно вернуться домой, — наставляет он Спенту, когда они проходят мимо озадаченной Вины. — Что тебя теперь здесь держит?

— Дарий, — отвечает она, — он здесь. Я живу в его Эдеме, он счастлив здесь, рядом со мною. Мы гуляем и беседуем. Вот так.

— Повсюду есть женщины, которые сидят в одиночестве, зная, что их мужчины никогда не вернутся, — говорит Пат, думая о Персис. — И мужчины, — добавляет он, — тоже тоскуют по женщинам, которые ушли. Жизнь — это сломанное радио, в ней нет хороших песен.

— Поезжай к Персис, — целуя его в щеку, советует Спента. — Держись за любовь, пока это возможно.

У него, по крайней мере, есть дочь, думает она. Что же до нее самой, то эта распутная вегетарианка, чье стремление преуспеть теперь удвоится, собирается сбежать, прихватив ее сына.

Прошло десять лет, даже больше чем десять. Рыжий Николс умер, а «Пять пенни» не стоят и цента. Говоря о любви, Ормус и Вина, наверное, гоняются за призраками. Но, несмотря на свою подверженность метаморфозам, тело помнит всё. Они помнят движения друг друга, желания, запах и прикосновения, все прихоти друг друга.

Но в памяти есть и пустоты. Ее возвращение к нему, его возвращение в этот мир: им кажется, что они попали в город своих снов. Все вокруг знакомо, даже сердце щемит, но в этом городе они плохо ориентируются. Есть целые кварталы, где они никогда не бывали.

Они начинают познавать друг друга заново.

Я была одинока, говорит она. Даже когда в моей постели был мужчина; может быть, тогда особенно. Ты не знаешь, говорит она. Ты не имеешь об этом никакого представления. Женщина, одна, в этом бизнесе убийц, бизнесе воров, киллеров и насильников. Иногда тебе не платят за работу. И после того как они украли твои деньги, они нелегально выпускают твои записи, они очерняют тебя, обзывают шлюхой.

Тебе не стоит знать, что мне приходилось делать. Я танцевала в стрингах в грязных притонах Среднего Запада. Меня лапали всякие бездельники в Атлантик-Сити, но я всегда знала, что я — королева в изгнании. Что это было во мне? Ожидание? Уверенность, что я верну свой престол? Я знала, что когда-нибудь нищий будет клянчить у меня деньги, и я скажу: ни цента, дорогой, я корячилась, теперь твоя очередь. Люди. Они всегда стараются сбить тебя с ног, проехаться за твой счет.

Он говорит — слабым голосом: ты как будто прожила сто лет.

Двести, отвечает она. Мое сердце разбилось, и в него вошла история. И будущее тоже. Я возвращаюсь на сто лет назад, к уродливой Мамаше Рейни, проповедовавшей: «Не верь ни одному мужчине» — и ухожу на век вперед к некой космической киске, парящей в невесомости вокруг луны и поющей на небесах целому стадиону. Я сидела в ногах Минни из Мемфиса, она сейчас едва жива, этакий здоровенный воздушный шар в инвалидной коляске, она перестала плакать лишь дня того, чтобы похвастаться, как она переиграла на гитаре Брунзи и чтобы научить меня Минни-джитис. И то, что Холидей[195] говорила о себе, ты знаешь, это всё и обо мне тоже. В шестнадцать я уже была женщиной. Теперь я стара как деньги, как золото. Я стара, как сама любовь.

Он спотыкается, гуляя по саду, стремясь вернуть свою утерянную силу, свою неподражаемую грацию.

I want my man. I want my man. I don't want a skinny man and I don't want a man who cares about such things as that. And I don't want him angry, and I don't want him mean, and I don't want him sugar sweet or cute or peachy keen. And I found my man[196], — мурлычет себе под нос Вина.

The blues is just another name for not having any place, — поет она. — The blues is looking down at planet earth when you're stuck in outer space. Now that I found you baby I can leave the blues behind. I can put my arms around you and ease troubled mind. Rock and roll, — ее голос взлетает ввысь. — My baby taught me how to rock and roll. I was half, he made me whole, if he's the bridge I'll pay his toll. Rock and roll. My baby taught me how to rock and roll[197].

Чтобы силы вернулись к нему, она поит его соком алоэ вера и обучает дыхательным упражнениям йогов. Больше всего ее беспокоят его вибрации. Она просит его положить руки на стол и держит над ними хрустальный шарик на шнуре. Шарик, словно под действием сверхъестественной силы, начинает крутиться как сумасшедший, рисуя в воздухе замысловатые фигуры. Она охает и ловит его, хоть это и против правил. «Мне пришлось остановить его, — объясняет она, — он чуть было не разлетелся на кусочки. Он не может устоять перед твоей неистовой силой. Не знаю, что там у тебя внутри, но это мощнее ядерной бомбы».

Мы, все трое, уехали из Бомбея на Запад. Из нас троих только для Вины это стало возвращением, она первая оказалась в центре болезненных приступов духовного голода и брожения западного мира, увидела всю бездну его неуверенности и превратилась, наконец, в черепаху: жесткий панцирь прикрывает мягкие внутренности. Вина крайностей, Вина — хулиганка, Вина — изгой, женщина на грани: загляните в нее — и вы обнаружите твердые кристаллы и эфир, вы увидите человека, нуждающегося в наставнике, мечтающего, чтобы ему указали правильный путь. Этим-то отчасти и объяснялась власть Ормуса над нею и власть над ней Индии — тоже. Что же касается меня, то для нее я был аномальным явлением, оксюмороном, хотя подобное обвинение она вполне могла бы адресовать и самой себе (но никогда этого не делала). Рай, неиндийский индиец, человек Востока, лишенный его духовности: в ней жила потребность завоевать меня, раскрыть мне правду о себе самом, правду, которой, по ее мнению, высказанному в самых сильных выражениях, я всегда бежал. Именно поэтому Вина всегда и возвращалась ко мне, прыгая то в мою постель, то в постель Ормуса.

К тому же она, безусловно, любила греховный секс. Я хочу больше, чем я хочу.

— Когда он достаточно окреп для того, чтобы заниматься любовью, настал наш черед, его и мой, описывать крути возле кровати, — вспоминает Вина. (Сам я к тому времени уже лежу в постели и сыт по горло ее ормусиадами, но никак не могу заткнуть ей рот, это вообще никогда и никому не удавалось.) — Мы были как магниты, которые притягивали друг друга, — говорит она. — Как танцоры на маскараде, только раздетые.

— Вина, ради бога. Уже поздно.

— О'кей, но так оно и было. В тот момент, который должен был стать самым счастливым мгновением — понимаешь? после всего! — мы оба совершенно неожиданно пришли к выводу, что в наших отношениях отсутствует доверие.

— И почему же у вас вдруг возникла такая проблема? — в недоумении спрашиваю я, прикасаясь губами к ее умеренно заинтересованному соску. — С чего это вы вдруг — ммм… вообще подняли подобную тему? Так хорошо? — ммм…

Эта, пусть и невнятно прозвучавшая, нота сарказма, как я и должен был предвидеть, провоцирует Вину на довольно-таки продолжительную тираду. Подтекст сказанного мною: ведь это ты нарушила обещание, дорогая, ты бросила его, и, как доказывает твое присутствие в стенах моей спальни, Неверность — твое второе имя. Вина подскакивает, садится на кровати, сердито запустив руки в свои роскошные волосы, как будто в поисках оружия. Практически на любую тему, существующую на белом свете, Вина может говорить и пять минут, и двадцать. И вот теперь я — слушатель ее пересыпанного ругательствами (я их здесь опущу) экспромта, роскошной, впечатляющей импровизации на тему доверия. По своему обыкновению, тему она развивает, идя от о общего — доверие как один из аспектов современности, сама возможность его наличия и потребность в нем как результат нашего разрыва с племенем и ухода в самих себя — к частному: доверие, существовавшее или не существовавшее между ею и Ормусом, — ну уж, заодно, между ею и мной.

Отсутствие доверия между мужчинами и женщинами — эта тема давно уже не нова, хотя следует признать, что Вина имеет право на подобные рассуждения, ибо она одна из первых женщин, для которой эта тема стала личной и которая не уставала вещать о ней, пока она не стала всеобщей. Несколько менее интересны ее выкладки по поводу того, что для женщин мужчины теперь не просто личности, они — хранилища и результат низменной истории их пола. Но за этим следует хитроумный поворот мысли: если мужчины не совсем личности (как, впрочем, и женщины), то они не могут нести всю полноту ответственности за свои поступки, ибо концепция ответственности может существовать лишь в контексте современной идеи самоопределения личности. Будучи продуктом исторического развития, так сказать культурными роботами, мы существуем вне таких категорий, как доверие к другому и доверие со стороны другого, потому что доверие может быть лишь там, где возможна, есть или узаконена ответственность.

Профессор Вина. Кажется, она все-таки получила почетную кафедру по одной из новейших дисциплин в маленьком шикарном колледже свободных искусств в Аннандейле-на-Гудзоне. Я, конечно, помню прекрасное время, проведенное ею в лекционных поездках. (Это было уже после того, как «VTO» перестал выступать, но до ее последней судьбоносной попытки вернуться к сольной карьере.) Она отправилась по колледжам со своими «чатоква», слово, украденное ею из дзэн-бестселлера Роберта Пирсига и использованное для описания ее не поддающихся никакой категоризации выступлений, когда она, стоя перед аудиторией, развлекала ее смесью идеологических речей, юмористических эстрадных номеров, автобиографического саморазоблачения и чарующих песен. Настоящие, подлинные «чатоква» — это собрания индейцев для обсуждения какой-либо проблемы, но Вина никогда не блистала в дискуссиях, а подлинность, аутентичность считала понятием вредным, обреченным на «разложение». Ее «чатоква» на деле были импровизированными монологами, сравнить которые можно, пожалуй, лишь с тем, что делали великие индийские сказители, «реально существовавшие индийцы, жившие в реально существующей Индии», как она любила выражаться, гордясь своим родством с краснокожими, и то, что ни один коренной индеец ни разу, по крайней мере публично, не заявил, что чувствует себя оскорбленным, было частью ее волшебства, благодаря которому она и стала поистине колоссальной фигурой.

Помнится, я сфотографировал устремленные к ней восторженные лица боготворивших ее студентов, ловящих каждое слово этого ветерана героической эпохи, нервно меряющего шагами сцену туда и обратно (наряд ее демонстрировал чудовищную эклектику — смесь всевозможных этнических символов: амулеты, кафтаны, перья птицы кетцаль, нагрудники, тика[198]) и с шокирующими подробностями разглагольствующего о собственной жизни, о своих взлетах и падениях, сексуальных приключениях и встречах с политиками (иногда эти нити чудесным образом переплетались, например, когда она провела уик-энд в тайном убежище карибского диктатора со слишком длинной бородой и недостаточно развитым подбородком). Она приводила в экстаз свою молодую аудиторию, внезапно, без всякого предупреждения, переходя от анекдотов к берущим за душу госпелам а капелла, блюзам, джазовым импровизациям в стиле Эллы Фицджеральд, легкому попурри из босановы или рок-гимнам, и все это голосом нашей Госпожи, дарующей нам свой волшебный инструмент, слишком прекрасный для этого мира. За него и умереть не жалко.

Как на подиуме, так и в моей постели профессор Вина была самым потрясающим из всех ее alter ego[199], это был тот еще спектакль; но внимательно вслушиваясь в канонаду ее аргументов, я поймал себя на мысли, что она пытается скрыть трещины и провалы в своей душе, и подумал, что эта исчезнувшая нимфоманка Мария была по-своему права, говоря о наших внутренних противоречиях, тектонических разломах в нас самих, раздирающих нас на части, подобно тому как это происходит с постоянно меняющейся землей.

Профессор Вина и Хрустальная Вина, Святая Вина и Вина-богохульница, Вина, объедающаяся гамбургерами, и Вина-вегетарианка, Вина-феминистка и Вина-секс-машина, Бесплодная-Бездетная-Трагическая Вина и Вина, получившая в детстве психическую травму, Вина-лидер, проложившая путь для целого поколения женщин, и Вина-ученица, пришедшая к пониманию, что Ормус — тот Единственный, которого она всегда искала. Всё это была она, и даже больше, чем это. В каждой из этих ипостасей она поднималась до недосягаемых высот. Не было лишь Вины-скромницы, старавшейся держаться в тени, чтобы противостоять Вине, не ведающей пределов.

Вот почему люди и любили ее. Она стала гиперболизированным воплощением, аватарой, их собственных доведенных до крайности или, лучше сказать, вознесенных на недосягаемую высоту перемешанных «я»: таланта, выразительности, вызывающей распущенности и саморазрушения, интеллекта, страсти — и жизни. Возвышенная Вина, пробуждающая в людях столь же высокую, хотя и абсолютно земную, любовь.

Что же касается такой частности, как доверие между Ормусом Камой и ею самой, где я был немаловажным, хотя всего лишь периферийным, фактором, то тут Вина использует свои абсурдные теории о внешней детерминированности личности, чтобы вынести вердикт «невиновна», когда речь заходит о ее многочисленных изменах. Девушка ничего не может с этим поделать — вот к чему сводится ее позиция, если опустить все красивые фразы. Ее натура такова, какова она есть, — результат ли это развития истории, или смешения генов, или сексуальной политики, — на самом деле, неважно, чего именно. Это как если бы Оливия Ойл узурпировала кредо моряка Попая[200]: «Я тот, кто я есть, и я такой». Это очень напоминает слова, во все времена произносимые мужчинами для оправдания свой неверности.

Принимай это как есть или не принимай вообще, говорит она, и Ормус принял — неотразимый Ормус, по которому страдало столько женщин, которому божественная красавица Персис Каламанджа принесла в жертву все свои надежды на счастье.

— Может ли великая любовь существовать без доверия?

— Конечно, Рай, милый, — говорит она, растягивая слова, подобно обитателям гетто, и изгибаясь, словно пантера, — естественно, может. А Ормус и я — мы тому вечно живое доказательство.

(Вечно живое, думаю я. Вина, не искушай судьбу.)

Вслух же я говорю:

— Ты знаешь, я вообще-то не понимаю этого. И никогда не понимал. Как вы двое сосуществуете вместе. Как это у вас, на самом деле, получается?

Она смеется.

— Это высшая любовь, — отвечает она. — Можешь считать, что это любовь на более высоком уровне. Как восторг.

Сейчас она расслабилась, — пока она говорила, к ней вернулось хорошее настроение. Когда она не под кайфом и не в бешенстве, она способна оценить шутку.

— На чем я остановилась? — спрашивает она, снова кладя голову мне на живот. — Ах, да. Мы носились вокруг постели. Он к тому времени уже был не в оранжерее, это важно. Адью этому чертову стеклянному колпаку. Вместо него мы в этой пыльной спальне, со стен на нас с явным неодобрением взирают сливки общества, над ними — только представь себе! — гипсовая копия греческого фриза. А на коринфских колоннах — мраморные бюсты. Личности в тогах с лавровыми венками на ушах. На дворе семидесятые, мир распадается на части, а нас отправили спать в этот гребаный Парфенон. А портьеры — такие можно найти лишь в старых кинотеатрах, темное море ткани. Я так и ждала, что в какой-то момент они откроются, а за ними — реклама, ролики новых фильмов или наши будущие выступления. Но нет, можешь себе представить? — гвоздем программы были мы с ним.

Когда Вина начинает этот свой марафон длиною в ночь, как только она запускает на своем персональном экране подборку классики из фильмотеки своей жизни — счет может оказаться двойным, а то и тройным, — вы просто пропускаете попкорн и диетическую колу и выбираете сон, за неимением другого предложения. Долгие годы сон не был для меня объектом вожделения. В моей голове тоже полно картинок, и многие из них мне бы не хотелось смотреть по второму заходу.

Мне есть что рассказать о себе, у меня своих историй достаточно. Но большинство из них подождет. (Пока на сцене священнодействуют боги, нам, смертным, лучше подождать за кулисами. Но как только звезды доведут до финала свое трагическое умирание, выходят остальные: завершая сцену банкета, мы должны доесть всю эту чертову еду.) А мои картинки здесь. Я не могу их убрать обратно в коробку.

У настоящего фотографа есть второе портфолио, но он не может показать хранящиеся в нем образы, потому что они никогда не были отсняты на пленку. Если он фотожурналист, многие из них являются ему во сне и крадут его и без того беспокойные ночи. Бобби Флоу, поучавший всех и вся гений из агентства «Навуходоносор», любил повторять три слова, которые считал основой профессионализма: Снимай крупным планом. И он делал это с неописуемым блеском, пока ему не снесли голову где-то в болотах Индокитая, но это входило в понятие профессионального риска. Другая составляющая этого понятия — когда голова остается на плечах, но заполняется образами реальной действительности, огромной картиной мира, с которого как будто бы содрали кожу. Мира освежеванного. Окровавленного. Восход земли, снятый как проломленный, залитый кровью череп, зависший во взрывающемся пространстве.

Я часто снимал крупным планом, с близкого расстояния, даже слишком часто, и у меня, как и у всех остальных, есть свои оХотничьи рассказы, свои байки. Снимки, сделанные, когда ты прячешься от пуль за трупами других фотографов. Пустоглазые беззубые сумасшедшие с автоматами «Узи», тыкающие дулами тебе в живот, а однажды они даже засунули дуло мне в рот. День, когда меня поставили перед охристой стенкой и «расстреляли понарошку», милая шуточка одного вояки-славянина. Послушайте, это всё — ничто. Я не хочу ни хвалиться, ни жаловаться. Я отправился туда, потому что у меня была такая потребность, это было моё. Некоторые попадают туда, потому что хотят умереть, другие — чтобы увидеть смерть, третьи — чтоб было чем хвастаться, когда они вернутся живыми. (Ведь каждый из нас философ.) Я мог бы сказать, что чувство вины не имеет к этому никакого отношения, та пленка, которую я достал из ботинка мертвеца, — это старая история, но это было бы ложью. Ложью, но только в определенной степени, потому что признаю, что каждый раз, когда я стою перед орущим ребенком с базукой, я пытаюсь доказать, что заслужил право быть там, право на эту камеру и аккредитацию, — если вас интересует десятицентовый психоанализ Люси ван Пельт, то вот он, перед вами. Но что мне действительно интересно, что меня пугает, так это то, что моя мотивация глубже, чем это, глубже даже, чем фотография человека, висящего на медленно вращающемся вентиляторе.

Во мне живет некая потребность в ужасном, потребность заглянуть в самые худшие сценарии, написанные человечеством.

Мне необходимо знать, что зло существует, и я должен уметь распознавать его, когда прохожу мимо него на улице. Мне не нужно, чтобы оно было абстрактным; я должен постигнуть его, испытав его воздействие, как коррозию, как ожог. Однажды на экзамене по химии я капнул себе на руку концентрированной кислотой, и скорость, с которой коричневое пятно расползлось по коже, напугала меня даже больше, чем сама кислота. Это было быстро, как в научно-фантастических фильмах. Но суть в том, что все зажило, со мной все в порядке, рука работает. Звучит как самооправдание? Не есть ли каждое возвращение с моей цыплячьей войны со злом всего лишь попытка доказать, по крайней мере самому себе, что плохие ребята все же иногда проигрывают, у них даже могут быть затянувшиеся периоды поражений?

Все-таки самооправдание?

О'кей, я просто свихнулся на насилии, я не могу без него существовать, и однажды у меня будет передозировка. Как у Бобби Флоу. Юло оказался умнее. Он забросил фотографию и пишет теперь акварели. Его картины ужасны, крайняя степень банальности petit-maître[201]. На старости лет он открыл для себя сентиментальность и хороший вкус, и эти две сиделки будут поддерживать в нем жизнь.

Нет необходимости перечислять, где мне довелось побывать. Вам это уже известно. Это болото в Юго-Восточной Азии, горящее от напалма леденящим душу огнем; это случайно попавшаяся на глаза куча отрубленных голов на обочине пыльной африканской дороги; атака террористов на ближневосточной рыночной площади, деревня в Латинской Америке, оплакивающая целый автобус подорвавшихся на минах детей. Конечно, вы всё это знаете. Вы видели мои работы. Мы все в этом участвуем. Это то, что от нас требуется.

И когда я не выдерживаю, если я больше не могу выносить этот ад, я переодеваюсь в то лучшее из повседневного, что можно купить на Седьмой авеню[202], направляюсь в студию и погружаюсь в райские кущи глянцевых журналов: я фотографирую модели. Я заставляю красивых женщин в дорогих нарядах вести себя как в зоне военных действий. Они пристально смотрят вдаль, подпрыгивают, кружатся, ловят ртом воздух, наклоняются, изгибаются, дергаются. Я видел — так умирало человеческое тело, подкошенное автоматной очередью.

Это еще не всё, что я с ними делаю. Многое зависит от девушки. Некоторые спокойны, и я соглашаюсь с ними, я создаю море спокойствия вокруг них, океаны света и тени. Я погружаю их в безмятежность, пока она не начинает пугать их, и тогда они оживают. Другие знают кое-что о моих иных, более брутальных, работах и хотят продемонстрировать, насколько они настоящие, как много они знают о жестокости, о нравах улицы. Контраст между жесткостью и высокой модой срабатывает, пока не становится общим местом. Затем какое-то время я хочу снимать только красоту, нагромождение красоты, обескураживающей, почти неприличной, как обольщение.

Так что в конечном итоге это тоже война.

Есть еще и портретные съемки, хотя мне не всегда везет так, как в случае с тем парнем с эрекцией. А еще есть реклама. И есть более личные, скрытые от людских глаз наброски, но, пожалуй, я приберегу это на другой день. Я устал. Приходят образы. Неведомые вам образы, те, что являются по ночам.

В начале было племя, столпившееся вокруг костра, — собранное из множества тел коллективное целое, стоящее спина к спине перед лицом врага. А врагом было все, что их окружало. Затем на некоторое время мы разбрелись, у нас появились имена, характеры, личная жизнь, великие идеи, и это послужило толчком к еще большему размежеванию, потому что если мы сумели сделать это — мы, короли планеты, индюки на привязи, ребята, кому «сверху видно всё», — если мы сумели обособиться, тогда то же самое может произойти и со всем остальным — с событиями, пространством, временем, описанием и фактом, с самой реальностью. Ну, мы, конечно, не ожидали, что нас возьмут за образец, мы не осознавали, что запускаем какой-то механизм, и, похоже, настолько испугались этого размежевания, обрушивания стен, этой, прости господи, свободы, что на запредельной скорости несемся теперь назад в свою шкуру, боевую раскраску, из постмодернизма в предмодернизм, назад в будущее. Вот что я вижу, когда превращаюсь в камеру: линию огня, военные лагеря, тюрьмы, границы, тайные рукопожатия, знаки различия, униформу, языки и наречия, наступления, чуть присыпанные могилы, иерархов церкви, неконвертируемую валюту, жратву, выпивку, десятилетних детей с глазами пятидесятилетних взрослых, чертов кровавый прибой, поиски истины в Вифлееме, подозрительность, ненависть, закрытые ставни, предрассудки, высокомерие, голод, жажду, обесценившиеся жизни, анафему, минные поля, демонов, их приверженцев, фюреров, воинов, паранджу, калек, ничейную землю, паранойю, мертвых, мертвых.

Риторика профессора Вины — вот ее последствия.

— Ты можешь догадаться по моему голосу, что я рассержена? Хорошо. Я читаю книгу о гневе. В ней написано, что гнев свидетельствует об идеализме. Что-то пошло наперекосяк, но мы «знаем», что все могло быть иначе, и сердимся. Так не должно быть. Гнев — это неосознанная теория справедливости, которая, будучи реализованной в действии, называется местью. (Иными словами, я просто еще один фотограф-холерик, искореженный жизнью, обреченный вечно играть вторую скрипку в важных событиях. Это необходимая, но все же черная работа: играть вторую скрипку, когда горит Рим… А здесь, в постели, с Виной? То же самое. Ормус Кама сидит на стуле, предназначенном для первой скрипки.)

Когда Вина сердится на меня, она вспоминает ярость моей матери, Амир Мерчант, ярость, которая заставила ее уйти далеко от нас, от любви. Поэтому я прощаю ее мстительные замечания. Я знаю, что принимаю удары вместо Амир, и когда Вина дает себе волю, я не могу не признать, что она имеет на это право.

Когда я злюсь на Вину, я тоже вспоминаю свою мать. Я вспоминаю, как Амир взяла Вину под свое крыло, обучала ее всему, причесывала и умащала. Подкрашивала ей глаза и красила хной волосы, вкладывая всю душу в эту прекрасную, но надломленную девочку. Я помню свою ничем так и не разрешившуюся ссору с матерью, мой гнев за разрушенный домашний очаг, мои обвинения, боль, которую я добавлял ее горечи. Я смотрю на Вину и вижу в ней Амир. Однажды я показал ей фотографии матери, сделанные мною после ее смерти. Мне было интересно, заметит ли Вина, насколько они с Амир похожи.

Она заметила — сразу. «Шипы в суп», — сказала она. Но думала она вовсе не о правительнице Египта, как, впрочем, и я. Она думала: Это я. Это фотография моего будущего, образ моей собственной смерти.

Как оказалось, она была почти права, потому что, когда она умерла, не было ее фотографий на смертном одре. Не было ни смертного одра, ни тела, которые можно было бы сфотографировать.

Фотография моей матери — это было все, что у нас осталось.

Вина все еще говорит, и вдруг уверенность покидает ее: теперь, когда она подошла к самому главному в своей истории, ей нужно мое полное внимание, но мое сознание уплывает. Меня нет, со мной покончено, я распадаюсь на части.

— Рай?

— Ммм…

— Это как если бы мы вглядывались друг в друга, стараясь что-то увидеть, не пропустить, ну ты знаешь, — это похоже на то, что ты делаешь? Когда фотографируешь? Иногда ты ждешь, ждешь — и всё напрасно, и вдруг — наконец-то! Ты ловишь момент. Щелк, один кадр — и он твой! Как это называется? Рай! Как это называется?

— Хмм…

— Значит, именно это и произошло. Все притворство просто ушло куда-то? Все обиды? Все, что было до того? Просто щелчок. Решающий момент. Да, так. Щелк.

— Пфф…

— Кстати, синяк у него исчез, — говорит она, но голос ее куда-то уплывает. — Родимое пятно на веке. Ты знал об этом? Так вот, пятна больше нет.

Мне все равно. Я сплю.

12. Трансформер[203]

На ночном нью-йоркском рейсе в пучке света неугомонный латиноамериканский ребенок, злобно поглядывая по сторонам, с мрачным видом мучает свою научно-фантастическую игрушку. Это какой-то автомобиль, но ему неинтересно просто возить его туда-сюда, он раздирает его на части: корпус вращается на шарнирах, шины крутятся в воздухе, пока устойчиво не встают на откидной столик; корпус переворачивается и распахивается, как анатомическая модель. Поражая воображение, озадачивая, игрушка раскрывается, распадается на детали и затем, щелкая, принимает новую, непредсказуемую конфигурацию. Мальчику никак не удается проникнуть в суть этой загадочной метаморфозы. Вновь и вновь он со всего маху колотит машинкой об стол, пока она Наконец не остается лежать там, застряв в состоянии незавершенности формы. От шума просыпаются пассажиры в масках на глазах, и раздражение мальчика трансформируется в недовольство взрослых. Наконец сидящий ближе к проходу дремлющий мужчина, вероятно отец ребенка, сдвигает с глаз маску и с недовольным видом, быстрыми волосатыми руками показывает мальчику, в чем заключается секрет этого чуда техники, после чего машинка сразу же куда-то исчезает, а вместо нее появляется стоящий на задних ногах огромный страшный карлик, гротескное техносущество, что-то вроде разъяренного робота, грозящего похожим на плавник оружием, испускающим багровые лучи света, которое он держит в своих латных перчатках. Двадцатый век — автомобиль — вытеснен этим пришельцем из непознанного будущего.

Мальчик начинает новую игру. Бум! Бум! Робот уничтожает кресло сидящего впереди пассажира, подлокотники, других пассажиров. Через некоторое время ребенок засыпает, обняв монстра, ничуть не встревоженный тем, что обыкновенный автомобиль сегодняшнего дня содержит в себе секреты такого апокалиптического завтра, будто мы можем преобразовывать наши привычные родстеры, непритязательные пикапы, обывательские седаны в такую же машину войны, — нужно всего лишь понять, в чем хитрость.

Бум! Бум! Мальчику снится, что он разрушает мир.

Ормус Кама, наблюдая за происходящим через проход, захвачен своими фантазиями, не имеющими, правда, ни малейшего отношения к научной фантастике. Существует другой мир, не наш, и он прорывается через хрупкую защиту нашего континуума. Если дело пойдет совсем плохо, ткань реальности может распасться. Такие необычные мысли поселились в его голове, настойчивые предзнаменования конца всего сущего, и при этом его постоянно мучает вопрос: как могло случиться, что он единственный, кого посещают эти видения, картины событий космического масштаба? Неужели все остальные спят? Неужели им совсем все равно?

Вокруг самолета висит северное сияние, раздуваясь гигантскими золотыми портьерами на солнечном ветру, — вот и ответ на его вопросы, но Ормус не обращает на него внимания, он погружен в свои мысли.

— Что? — спрашивает Вина, встревоженная его отсутствующим видом. — Что такое?

Ее ошеломляет то, что он проделывает со своими глазами: сначала закрывает один, потом другой, подмигивая висящему над Гренландией ночному небу, словно старый развратник, пытающийся охмурить красотку.

— Ормус, хватит, ты меня пугаешь.

— Ты все равно мне не поверишь.

— Я верила тебе раньше, так ведь? Про Гайомарта и все остальное, помнишь? Песни в твоей голове.

— Да, правда. Это правда, тогда ты мне верила.

— Ну так что?

Наконец он признается в том, во что ему трудно поверить самому: с тех пор как она разбудила его от этого долгого сна, словно спящего красавца, он жил в двух мирах одновременно. Нет, скорее с двумя мирами. Он пытается описать то, что увидел во время полета в Лондон, — прореху в реальности.

— Это как дыра? Как черная дыра или она другого цвета? Дыра в небе? — Она пытается представить себе это.

— Нет, — он призывает на помощь вздымающееся вокруг них сияние. — Представь себе, — продолжает он, взмахнув рукой, — что мы сами и мир, в котором мы обитаем, все это — фильм на экране, и мы в этом фильме, на огромном экране, как в открытом кинотеатре, или просто как на висящем в космосе куске полотна; а теперь представь, что на этом экране дыры, — сумасшедший с ножом ворвался в кинотеатр и порезал экран, и теперь на нем огромные прорехи, идущие по всему: по тебе, по окну, вон по тому крылу, по звездам, — и ты видишь, что за экраном — другой мир, некий иной уровень, ну я не знаю… может, это другой экран, с другим фильмом, и люди в этом фильме смотрят с той стороны в эти дыры и, может быть, видят нас. А за этим фильмом — другой фильм, и еще один, и еще, и так до бесконечности.

На этот раз он кое о чем умалчивает. Он не рассказывает ей, что некоторые люди, похоже, нашли какой-то способ перемещаться между мирами. Он не говорит: есть женщина, и я не знаю, как остановить ее, она является, когда ей вздумается. Он не называет имени Марии.

В другом отсеке самолета, где сидят страдающие бессонницей, идет фильм. Вина видит светящийся в темноте экран. Некий шотландский врач все время превращается в ужасного монстра и обратно. Она узнает ремейк старого фильма ужасов, «Доктор Как-его-там и мистер Хороший парень». Похоже, фильм не удался. Даже те, кому не спалось, уснули, не досмотрев его до конца. Кинообразы беззвучно плывут над спящими людьми, которые видят свои сны на пути в Америку. Вина сидит на краешке кресла. Она взволнована, почти в панике, и сбита с толку одновременно. Она тщетно пытается найти нужное слово.

— Где твой синяк? — наконец спрашивает она, нежно дотрагиваясь до его левого века. — Куда он делся, твой волшебный синяк? Ты попал в аварию и у тебя исчез кровоподтек? Так? Но это против всякой логики.

— Он сошел, — объясняет Ормус. Трудно выдержать его взгляд. — Гайомарт, он вырвался из моей головы и исчез. Теперь я здесь один. Он свободен.

Синяка нет, но его глаза разного цвета.

— Это не всё, — говорит он. — Синяк сошел, но именно слепой глаз теперь видит. Когда я его закрываю, образы уходят. Чаще всего уходят. Но иногда они настолько сильны, что я вижу их, даже закрыв оба глаза. Но закрытый левый глаз срабатывает примерно на девяносто пять процентов. Когда же я закрываю правый глаз, а левый остается открытым, мне кажется, что я умираю. Все исчезает, остается только потусторонность. Как будто я на улице в метель и смотрю в окно на другую жизнь, и в ней, в этой другой жизни… не знаю, как это объяснить… я даже не уверен, что я в ней существую.

Он не договаривает: но там есть Мария.

Голос у него резкий, напряженный. Он говорит о вещах, которых не может быть.

— Я думал, — добавляет он неуверенно, — может, мне поносить на глазу повязку?

— А голоса, — спрашивает она, — ты слышишь какие-нибудь голоса? О чем они говорят тебе, они хотят тебе что то сообщить? Может, тебе нужно прислушаться, чтобы услышать что-то важное, что они хотят передать через тебя?

Самое время упомянуть о ночной посетительнице, но Ормус опускает это.

— Ты не боишься, — с восхищением отмечает он. — Некоторые с визгом убежали бы. Ты ведь не думаешь, что я чокнутый, что это бред сумасшедшего? Большинство решили бы именно так. Я был в коме больше, чем тысяча и одна ночь, может, я вышел из нее сумасшедшим, долалли — если ты не знаешь, это индийское безумие. Свое, домашнее. Деолали. От жары английские солдаты сходили там с ума. Но ты же не думаешь, что я совсем свихнулся, ты веришь, что такое возможно.

— Я всегда знала, что есть что-то еще, — говорит она, склонив в этой гнетущей тьме его голову себе на грудь. — Я всегда это знала, даже когда вы с Раем смеялись надо мною. Неужели эта дыра — все, что у нас есть? И нет надежды найти жилье подороже и получше? Этого не может быть. Но вообще-то я не знаю. Ты сильно ударился во время аварии, и, может, — я ведь не врач — может, это двоение в глазах, какие-нибудь невротические галлюцинации, ведь мозг может такое проделывать? А возможно, это правда, и ты видишь другой мир. У меня всегда были довольно широкие взгляды, и я не удивлюсь, если однажды меня похитят инопланетяне. С другой стороны, может, ты и того, спятил. Какая разница! Ты не замечал, как много кругом сумасшедших? Я начинаю думать, что все с приветом, только большинство этого не замечает. Так что здравый рассудок не так уж важен. Важно, что я думаю о тебе, но я уже ответила на этот вопрос, прилетев к тебе первым же самолетом из Бомбея. Ты позвал, и я пришла. А потом я позвала тебя, и ты открыл глаза. Это двустороннее радио. Что тебе еще нужно? Неоновый знак? Я чувствую, как земля движется у меня под ногами. Это не от любви, у меня не бывает головокружений. Можешь прочесть по губам. Я сделала свой выбор.

— Никаких посланий оттуда, — говорит он. — И это не рай, — добавляет он. — Тот мир не очень отличается от этого. То, что я вижу сквозь эти прорехи, — а я вижу всё яснее и яснее, — я бы назвал вариациями, тенями известных нам событий. Это не обязательно что-то сверхъестественное, и Бог здесь ни при чем. Это вполне может соответствовать законам физики, понимаешь, — не спрашивай меня каким. Может, мы просто еще неспособны понять эти физические явления. Может, я просто нашел способ выйти за раму картины. У Амоса Войта есть вещь в стиле поп-арт на тему танца. Школа Арткра Мюррея, там есть объяснения и стрелочки — левая нога, правая нога, ты становишься на эту дорогу и следуешь указаниям. Но в какой-то момент весь вес твоего тела оказывается на той ноге, которая должна сдвинуться с места. Так что правило не срабатывает, это шутка, ловушка. И если только ты сойдешь с дорожки, перенесешь вес тела на другую ногу, тогда сможешь продолжить свой путь. Тебе приходится нарушить правила, выйти за рамки, сломать их. Есть такое русское слово, — продолжает он, — «вненаходимость». Аутсайднесс. Может, я нашел вненаходимость того, внутри чего мы находимся. Дорогу с ярмарки, тайный ход. Путь в зазеркалье. Технику перепрыгивания с одной дорожки на другую. Вселенные — это параллельные линии, телеканалы. Возможно, есть люди, способные переходить с одной линии на другую, умеющие, — не знаю, понятно ли тебе, о чем я, — перепрыгивать с одного телеканала на другой. Щелкают кнопками пульта. Может, я и сам такой, как они. Держу в руках своего рода пульт дистанционного управления.

Пульты дистанционного управления для телевизоров были тогда в новинку. Их только-только начали использовать в сравнениях и метафорах.

— Как он выглядит, — хочет знать Вина, — тот, другой, мир?

— Я говорил тебе, — отвечает он, чувствуя, как на него наваливается страшная тоска. — Все то же самое — но другое. Джон Кеннеди убит восемь лет назад. Президент — ты только не смейся — Никсон. Восточный Пакистан недавно отделился. Беженцы, боевики, геноцид и всё такое. Англичан в Индокитае нет, только представь себе. Война идет, но географические названия другие. Не знаю, сколько существует вселенных, но похоже, что эта чертова война идет повсюду. Есть и «Доу кемикалз», и напалм. Это тоже у них называется по-другому, но прожигает кожу маленьких девочек ничуть не хуже.

Он рассказывает, что там тьма тьмущая певцов в блестках и с разрисованными глазами, но нет и следа Зу Харрисона или Джерри Эппла. Нет ни «Айкон», ни «Клаудз», а Лу Рид там — мужчина. Голливуд тоже есть, но там никто не слышал ни об Элронде Хаббарде, ни о Норме Десмонд, а Чарлз Мэнсон — серийный убийца; Аллен Кёнигсберг никогда не снимал кино, а Гвидо Ансельми вообще не существует. Так же, как и Дедалуса, и Колфилда, и Джима Диксона, — кстати сказать, они никогда не писали никаких книг, и классика там другая.

Вина смотрит на него круглыми глазами и, не в силах удержаться, иногда недоуменно хихикает.

«Сад расходящихся тропок»[204], называет он ее любимый роман девятнадцатого века, неувядающий шедевр китайского гения — губернатора провинции Юннань Цюй Пена.

— И что? — спрашивает она. — Не говори мне, что у них нет…

(Она по-настоящему рассержена: это уже последняя капля, написано у нее на лице.)

— Такой книги там нет, — отвечает он, и она ударяет кулаком по своей ладони.

— Черт побери, Ормус! — Но она берет себя в руки, не позволяя мыслям слететь с губ: Это ведь шутка, не так ли? Иначе ты действительно спятил.

Но он с легкостью прочитывает ее мысли.

— Всю мою жизнь, — его дрожащий голос искажен отчаянием, — я живу в империи чувств. Меня влечет то, что можно потрогать, попробовать на вкус, понюхать, услышать и увидеть. Все мои речи — хвала сущему, тому, что есть и живо, у меня нет времени для сказочно-эфемерного. И теперь, несмотря на все это, я сам оказался в гуще этих сказок, явившихся сюда из гребаного эфира. Все, что прочно, тает в воздухе. И что мне теперь делать?

— Сделай из этого песни, — говорит она. — Напиши их сердцем, используй весь свой дар и уцепись за запоминающиеся строчки и мелодии. Унеси меня на ту луну.

Уткнувшись ей в грудь, он тихонько напевает ей оды, написанные другими. You are ту sunshine. I'm a king bee. Hold me tight[205].

— Нас спасет музыка, — утешает она его. — Она и… и…

— Любовь, — подсказывает он. — Слово, которое ты ищешь, — любовь.

— Да, оно самое, — усмехается она, гладя его по щеке. — Я знала это.

— Ты выйдешь за меня?

— Нет.

— Почему «нет», черт возьми?!

— Потому что ты сумасшедший, задница. Спи.

Мир — хаос, где ничто ни с чем не согласуется, не складывается, но если нам не удается заставить себя думать иначе, мы не можем ни о чем составить своего мнения, сделать свой выбор. Мы не можем жить.

Видение Ормуса Камы подтвердило, что он настоящий пророк, и это говорю я, закоренелый скептик. Я имею в виду, что он действительно опередил свое время. Мы догнали его только сейчас. Он уже не видит этого, но противоречия реального мира теперь настолько заметны, настолько бросаются в глаза, а спасения от них нет, и сегодня все мы учимся приспосабливаться к ним. Мы ложимся спать, считая (возьмем наугад) г-на H. М. или г-на Г. А. известным террористом, а просыпаемся и объявляем его спасителем своего народа. Сегодня обитатели какого-нибудь богом забытого скалистого островка — мерзкие поклонники Сатаны, приносящие в жертву младенцев и пьющие их кровь, а на следующий день как будто ничего подобного никогда и не было. Исчезают лидеры целых стран, будто их никогда и не существовало, память о них стирается чудодейственным образом, а потом они выныривают вновь — как ведущие телешоу или призывающие нас покупать пиццу герои рекламных роликов, и — подумать только! — их имена снова вписаны в анналы истории.

Некие болезни уносят жизни тысяч людей, а потом мы узнаём, что таких болезней никогда не было. Мужчины и женщины вспоминают, что в детстве они стали жертвами сексуального насилия. Чушь! Ничего подобного не было. Их родители восстанавливают свою репутацию столь любящих и достойных восхищения людей, что даже вообразить невозможно. Геноцид есть — ан нет! Радиоактивные отходы загрязняют огромные пространства, чуть ли не целые континенты, и мы все знаем, что значит «период полураспада». Но вот мгновение ока кругом снова чистота, паства успокоена, можно снова наслаждаться своими бараньими котлетами.

Географические карты врут. Границы, разрываясь и петляя, змеятся по спорным территориям. Дорога, что была здесь вчера, исчезла. Пропало целое озеро. Горы взмывают ввысь и падают. У знакомых нам с детства книг оказывается другой конец. Черно-белые фильмы удивляют буйством красок. Искусство — это мистификация. Стиль — это содержание. Мертвые повергают нас в смятение. Да их вообще нет!

Вы спортивный болельщик, но правила игры каждый раз меняются. У вас есть работа! Нет, у вас ее нет! Эта женщина мыла унитаз Президента, но в мечтах своих она — знаменитый фантаст! Вы — бог секса! Вы сексуальный маньяк! За нее можно отдать жизнь! Она шлюха! Вы не больны раком! С первым апреля, у вас рак! Этот хороший человек из Нигерии — убийца! Этот убийца из Алжира — хороший человек! Этот психопат-убийца — американский патриот! Этот американский псих — патриотически настроенный убийца! Это Пол Пот загибается в джунглях Ангкора или всего лишь Ноль Нот?

Секс, высотные здания, шоколад, малоподвижный образ жизни, диктаторский режим, расизм — это плохо! Нет, au contraire![206] Безбрачие разрушает мозг, высотные здания приближают нас к Богу, исследования показали, что одна плитка шоколада в день значительно улучшает успеваемость детей в школе, физические упражнения убивают, тирания — это всего лишь часть нашей культуры, так что я буду премного благодарен, если вы с вашими культурно-империалистическими идеями постараетесь держаться от меня подальше, а что касается расизма, то давайте не будем читать проповеди, лучше уж называть вещи своими именами, чем прятать их под каким-то вонючим ковром. Этот экстремист — умеренный! Это универсальное право имеет свою культурную специфику! Эта женщина, подвергшаяся обрезанию, счастлива в своей культурной среде! А аборигены — это же варварство! Фотографии не врут! Это фотомонтаж! Свободу прессе! Запретить деятельность наглых журналистов! Роман умер! Честь мертва! Бог мертв! А-а-а-а-а, они все живы, и они доберутся до нас! Эта восходящая звезда! Нет, это падающая звезда! Мы ужинали в восемь! Нет в девять! Ты пришел вовремя! Нет, ты опоздал! Восток — это Запад! Верх — это низ! Да значит нет! Внутри значит снаружи! Ложь — это правда! Ненависть — это Любовь! Дважды два — пять! И всё к лучшему в этом лучшем из миров.

Музыка спасет нас — и любовь. Когда реальность грызет меня, а она грызет меня почти ежедневно, мне нужна музыка Ормуса, его восприятие. Вот я держу в руке сияющий, как новенькая гитара, диск, я выбираю «Song of Everything»[207], первую из написанных им в Америке. Он написал ее в Темп-Харбор, всего лишь через пару дней после приезда в США. А я сижу здесь в конце времен с моей милой подругой Мирой Челано — подробный рассказ о ней в программе чуть позже. Мира, эта песня звучит для тебя.

Everything you thought you knew: it's not true. And everything you knew you said, was all in your head. And everything you did and everywhere you went, well you never ever did that and you were not sent. I think you'll find we're trapped in someone else's mind. Yes I think you'll find we're trapped in someone else's mind. And it's only make-believe but we can't leave it behind. Everything you think you see: it can't be. There's just me. Darling there's just me, just me[208].

Во время постоянной трансформации блаженство — это радость, дарованная верой, определенностью. Блаженные купаются в море любви Всемогущего, с самодовольной усмешкой играют на своих арфах и акустических гитарах. Спасаясь в своих коконах от штормов метаморфоз, благословенные возносят благодарность за свою неизменность и стараются не замечать кандалов, врезающихся в их лодыжки. Это вечное блаженство, — но нет, нет, мне не нужна эта тюремная камера. Битники и их поколение были не правы. Блаженство — это когда заключенный смирился со своими цепями.

Счастье — ну, это совсем другое дело. Счастье человечно, не божественно, а стремление к счастью — это то, что мы можем назвать любовью. Эта любовь, земная любовь — перемирие между метаморфозами, временное соглашение не меняться, пока целуешься и держишься за руки. Любовь — это пляжное полотенце, расстеленное поверх зыбучих песков. Любовь — это интимная демократия, договор, требующий автоматического продления, и вы можете быть исключены из состава договаривающихся сторон в одночасье, каково бы ни было ваше численное преимущество. Она хрупка, ненадежна, но это всё, на что мы можем рассчитывать, не продавая душу той или другой стороне. Это то, чем мы можем владеть, оставаясь свободными. Именно это имела в виду Вина Апсара, говоря о любви без доверия. Все соглашения могут быть нарушены, все обещания в конце концов оказываются ложью. Ничего не подписывайте, ничего не обещайте. Заключите временное перемирие, хрупкий мир. Если повезет, он может продлиться пять дней — или пятьдесят лет.

Я рассказываю обо всем этом — ужасе и сомнениях, охвативших Ормуса в самолете, моих собственных размышлениях постфактум, о словах его песен (которые один британский профессор называет поэзией, — ведь всегда найдется какой-нибудь профессор; прочитанные с листа, без музыки, мне лично они кажутся искалеченными, будто им подрезали крылья), — чтобы вы ощутили ошеломляющую силу откровений, В к которым стремительно приближался Ормус Кама. Ему был дан еще один шанс, еще одна жизнь, второй акт в стране, в которой, как известно, у граждан не было права на второй акт, и он сделал вывод, что ему позволили вернуться не просто так. Он стал избранником. Он мучительно искал другой язык, наречие, в котором бы не было места таким понятиям, как «тот, кто позволяет» или «тот, кто выбирает», но как трудно противостоять инерции языка, неумолимой тяжести всей впитанной им истории. И все это наполняло его новой музыкой. Песни просто разрывали его на части, и теперь, когда мы знаем, что это были за песни и каким он прибыл в Америку — бледный человек, чуть за тридцать, с безумным взглядом и исхудавшим лицом, одетый в дешевые голубые джинсы, — мы понимаем, что это был поворотный момент, повлекший за собой многое из того, что стало нашим общим жизненным опытом, частью того, кем мы себя видели и какими себя создавали.

Ормус Кама видит огромную игольницу Манхэттена, пронзившую утреннюю дымку, и лицо его озаряется улыбкой человека, осознавшего, что его любимая сказка вовсе не вымысел. Самолет делает вираж и, заходя на посадку, резко падает вниз, и он вспоминает о любви моего отца Виви Мерчанта к королеве Катарине Браганса, навсегда соединившей Бомбей и Нью-Йорк. Но это воспоминание быстро стирается; первым, уколовшим его в самое сердце, впечатлением стали «облакоскрёбы». Он разделял мечту моей матери о покорении неба, его никогда не влекли заполоненные толпами людей улицы Куинза, его суматошные базары с разноязыкой речью. Вина же — совсем наоборот. Вина, которую так любила Амир Мерчант, в душе всегда была уличным бродягой, даже после того, как, став знаменитостью, оказалась запертой в золоченой клетке. Но для Ормуса Нью-Йорк с самого начала был всего лишь швейцаром, скоростным лифтом, это был вид сверху. Своего рода Малабар-хилл.

Город, однако, временно им недоступен: выражаясь словами Лэнгстона Хьюза[209], это мечта, отложенная на потом. Юл Сингх позаботился обо всем: о документах, разрешениях, лимузине, — а также выделил в распоряжение «голубков» одну из своих загородных резиденций — для «декомпрессии», для «мягкого приземления». «Это чертовски милое местечко, говорю я себе, тамошние виноградники дают отличное „Пино Нуар“. Вам обоим нужно отдохнуть, попить вина, подумать о будущем. Ты, конечно, уже не молод, Ормус, но и ребята постарше неплохо работают, ты понимаешь, к чему я клоню, у тебя есть потенциал, а с Виной рядом… Не мне говорить тебе, какая она куколка, а голос ее — ну просто гудок парохода, простите мой французский, у нее что-то может получиться; я ничего не обещаю, все зависит от материала, над которым — надеюсь, мне не нужно напоминать — тебе придется начать работать сразу, но какого черта, отдохните тридцать шесть часов, отдохните пару дней, ты не поверишь, какие таланты стоят в очереди у моей двери, с каждым днем эта очередь все длиннее, ты понимаешь, что я имею в виду, в общем, брось, забудь».

Ормус слушает этот монолог гостеприимного хозяина (язык Юла Сингха не так уж безупречен, как он когда-то заявлял) по телефону в длинном автомобиле с тонированными стеклами, за рулем которого сидит один из представителей знаменитого племени слуг и помощников, работающих на фирму «Колкис», этих американизированных разбойников пенджабского происхождения — телохранителей Юла, его шоферов, лакеев и вышибал, бухгалтеров и юристов, стратегов и исполнителей, рекламщиков и антрепренеров, — одетых в одинаковые черные костюмы от Валентино и неизменные черные очки; за глаза их называют шутками Юла Сингха. Уилл Сингх, Кант Сингх, Гота Сингх, Бета Сингх, Дэй Сингх, Уи Сингх[210] и так далее. Это не настоящие их имена, но все уже давным-давно забыли, как их зовут на самом деле. Сейчас Ормус и Вина находятся в компании вышеупомянутого Уилла.

— Я довезу вас до взлетно-посадочной полосы, — говорит он не оборачиваясь. — А дальше в вашем распоряжении личный вертолет Юла.

Протестовать бессмысленно. Остается лишь грациозно соглашаться. Ормус и Вина откидываются на глубоких кожаных сиденьях.

— Где это гнездышко для медового месяца? — лениво спрашивает Ормус.

— В районе Фингер-Лейкс, сэр. Вам это название что-нибудь говорит?

Вина подскакивает в кресле:

— Мне говорит! Что там поблизости?

— Это в южной части озера Чикасога, мэм. Сердце винодельческого района штата. Рядом с маленьким городишкой; может, вы слышали, он называется Чикабум.

— Египетское рабство! — закрыв глаза, стонет Вина. — Даже израильтянам не приходилось возвращаться туда после спасения.

— Извините, мэм! Вы меня слышите?

— Всё в порядке. Спасибо.

— Да, мэм.

Дом в Темп-Харбор, деревянный, выкрашенный в светло-серый цвет с белой окантовкой и с затейливой резьбой, что чаще можно увидеть среди пальм и ползучей бугенвиллеи, был на самом деле творением миллионера-извращенца из Флориды немецко-швейцарского происхождения по имени Мэнни Раабе, на старости лет сбежавшего от южной неги (и периодически случавшихся ураганов) в эти навевавшие ностальгические воспоминания северные широты и почти сразу же, как того и следовало ожидать, умершего от простуды. После этого Юл Сингх сделал в доме полы с подогревом и соорудил множество каминов. Это был огромный дом с двумя крытыми шифером мансардами, крыши которых должны были напоминать о величии Швейцарских Альп. При Сингхе в доме очень тепло, в нем, как будто в укор причуде Раабе, тесно от длиннохвостых попугаев и тропических растений. Есть сауна. Шеф-повару, кухонному Сингху, приказано сосредоточиться на острой субконтинентальной кухне. Новый владелец превратил Темп-Харбор в храм жары. «Которую вы, может, и не любите, но тогда извините, — не успел вертолет приземлиться, как позвонил Юл Сингх, — но если вы покупаете дом с привидениями, вам следует, таково мое мнение, сделать его непривлекательным для этих призраков».

Нет здесь никаких привидений, но Вина и Ормус тут не единственные гости. Здесь обитает еще одна пара «голубков»: режиссер арт-хаусного кино Отто Уинг и его молодая жена, длинная, липкая нордическая красавица по имени Ифредис; она обожает бежать голышом по полуночной лужайке в сторону озера Чикасога и нырять в его черную и холодную воду, вместе с устремленным ей в вдогонку, увенчанным очками, ученым и равно голым телом ее мужа, орущего «An die Freude»[211], когда вода доходит до гениталий. «Радость, — визжит Уинг по-немецки. — Радость, о прекрасная искра Божия, дщерь элизийская!»

Повсюду слышны стоны и вскрикивания. Уинг и Ифредис не могут насытиться друг другом и трахаются неустанно, где бы и когда бы ни снизошло на них вдохновение, а оно не покидает их нигде и никогда. Ормус и Вина снова и снова становятся свидетелями проявления их страсти: в многочисленных гостиных особняка, на веранде, выходящей на озеро, на бильярдном столе, теннисном корте, на палубе.

«Что за люди! — говорит слегка ошарашенная Вина. — На их фоне мы просто девственники».

Когда Уинг и Ифредис не вопят и не трахаются, они спят или поглощают неимоверное количество сыра и апельсинового сока. (Оказывается, им поставляют продукты отдельно, и обычно они обходят стороной роскошные банкеты кухонного Сингха. Весь необходимый им пыл и жар они генерируют без его кулинарной помощи.)

Беседы их, если это можно так назвать, касаются главным образом Иисуса Христа. Ифредис, девушка неуемной энергии, ничего не таит. Она предается вере так же открыто и страстно, как нырянию в черные воды и громким любовным утехам. Быстро нащупав слабое место, колебания язычника, она следует за Ормусом в горячую ванну в бассейне и начинает допрос, — из ее широко раскрытых голубых глаз сочится Жалостливое недоумение:

— Итак, неужели это правда, что у тебя бога совсем нет?

— Думаю, правда, — отвечает Ормус, не испытывающий особого желания обсуждать с нею свои видения.

Следует долгое скорбное молчание, наконец Ормус понимает, что от него ожидают взаимного интереса:

— А, да, — бормочет он. — Э-э, а как насчет вас?

Ифредис издает долгий оргастический стон.

— У-у-у, — мурлычет она, — я просто люблю Христа Иисуса.

Подходит Уинг; прислонившись к ванне, он целует ее, долго, как будто пьет из источника, затем отрывается от ее рта, чтобы поделиться своими мыслями:

— Обожаю в этой женщине ее прямоту. Отсутствие иронии. Именно в наше время важно избегать иронии. Настала пора говорить прямо, чтобы исключить непонимание. Самое главное — ни при каких обстоятельствах не допускать непонимания.

Невеста тянет его за рукав.

— Отто, — состроив обиженную гримасу, умоляет она, — Отто, я хочу посидеть на твоей руке.

Подобно Афродите, выходит она из пены, и оба уносятся прочь.

— Она не очень хорошо говорит по-английски, — бросает через плечо Ормусу удаляющийся Отто. — Чтобы избежать непонимания, мне следует пояснить, что ее нынешний словарный запас еще невелик и она то и дело путает названия конечностей.

Человек, склонный к паранойе (а мы живем в параноидальное время), мог бы предположить, что Юл Сингх тщательно срежиссировал этот длинный уик-энд: слепой кукловод дергает гостей за ниточки, даже будучи на Парк-авеню, так же, как похожий на Господа Джордж Бернард Шоу на облаке манипулирует своими марионетками Хиггинсом и Элизой на конверте первой грамзаписи мюзикла «Моя прекрасная леди».

Каждая мелочь из жизни в Темп-Харбор так или иначе доказывает, что влияние его владетеля простирается очень далеко. Даже в его отсутствие. Крутой Юл — хозяин, чье незримое присутствие ощутимо постоянно. Его телефонные звонки гостям и персоналу неожиданны и часты, все тщательно продумано: вегетарианское меню для Вины, доктор — на случай внезапного ухудшения здоровья Ормуса. Обстановка дома — любопытная смесь европейского хорошего вкуса и дерзкой индо-американской показухи: вывезенные из Франции антикварные стулья эпохи Людовика Пятнадцатого, заново обтянутые зеленовато-голубым шелком с монограммой ЮСЛ. Эта монограмма (означающая Юл Сингх Лахори, его полное имя, которым он пользуется очень редко) везде: ее можно видеть на большей части мебели, на специально изготовленных для этого дома сигарах и сигаретах, на серебряных запонках, преподнесенных гостям-мужчинам в качестве подарка домоправительницей Клеей Сингх, и даже на каждом квадратике фирменной многослойной туалетной бумаги, также на презервативах, гигиенических салфетках и тампонах в его / ее ванных комнатах, наличествующих во всех апартаментах для гостей. Стены увешаны золотыми и платиновыми дисками в рамочках, а также портретами великого человека, имеющего заметное сходство с актером Винсентом Прайсом. Лощеный ночной принц, вышедший из самых низов, и его аристократически бледная и бесконечно страдающая французская жена Мари-Пьер д'Ильер. «Которая, должен вам признаться, является моим символом, идеалом, моей бесконечной усладой, потому что, когда я касаюсь ее губ, я вспоминаю обо всем, что важно в этой жизни, — откровенничает Юл Сингх с Ормусом по телефону. — Хорошо, теперь ты хочешь спросить о моих — и не притворяйся, что ты не знаешь о них, — внешне противоречивых и чрезвычайно публичных связях с так называемыми молодыми красотками», — продолжает он. Даже по телефону Ормус видит знаменитую обезоруживающую ухмылку Юла, видит, как тот беспомощно разводит руками. «Увы, — признается ничуть не смущенный Юл: приобретенная американская откровенность вытесняет его природную индийскую скрытность, — память — это великая вещь, кроме того, она обладает значительным эротическим потенциалом, о чем, между прочим, строго говоря, тебе знать совсем не обязательно, это дело личное, касается только меня и моей супруги, и тем не менее, как я уже сказал, воспоминания — это самое главное, но иногда, наоборот, лучше обо всем забыть».

Юл — безжалостный провидец, аморальный интриган. Эта пара убедительных варгасовских карикатур на них самих — Уинг и Ифредис, этот холодный душ, направленный на возродившуюся великую страсть Ормуса и Вины, — не было ли все это частью его более грандиозного плана? «Счастье оставляет лист белым», — сказал Монтерлан[212], а Юл Сингх человек образованный и, несмотря на все его низкопробное позерство, способен внять мудрому совету. Голубки воркуют, а работа стоит. Почему бы слегка не нарушить эту райскую идиллию?

А весь этот бред про Иисуса? Лишь добавляет соусу пикантности.

Не написаны ли эти диалоги и не срежиссировано ли действие заранее? Не актеры ли это?

Вдумайтесь поглубже в эпизод с Темп-Харбор, и возникнут новые ассоциации. ЮСЛ — вечный волокита, который, тем не менее, любит, уважает и никогда не покинет свою восхитительную и явно покладистую жену. В Вине он, возможно, уже распознал сексуальную авантюристку, такую же, как он сам, — женщину, ищущую якорь, твердую почву под ногами, откуда можно будет совершать вылазки в неизведанное. Интуиция подсказывает Юлу Сингху, что Ормус снова должен стать этим якорем, недвижным центром ее крутящегося колеса. Если он — камень, rock, она может привести его в движение, roll. Это будет подпитывать его музыку и ее пение, ибо искусство рождается в тайне, в тишине и спокойствии, в то время как поющему голосу нужен простор для полета и восторги толпы. Слепые глаза провидца Юла Сингха прозревают миры будущего, позволяют ему делать на них высокие ставки, а иногда даже воплощать их в действительность. Вот что он видит: гений Ормуса и Вины, их способность реализовать то, чем они владеют, зависит от порождения и постоянного поддержания неких разновидностей боли. Жгучей боли вечного бродяги и ноющей боли покинутого им.

Уинг и Ифредис не испытывают потребности ни в сне, ни в пище, если не считать этого загадочного сыра. Их застают трахающимися на кухонном столе и под ковром в гостиной. Их вопли и визги становятся всё громче, всё продолжительнее и, в каком-то смысле, час от часу все менее похожими на человеческие. Вина и Ормус чувствуют, что их загнали, что их засасывает болото этой порнографической оперетты. Их сделали временно не способными — не на само желание, но на его физическое (и музыкальное) выражение. Подобно паре старых дев, они потягивают напитки на самой удаленной террасе Темп-Харбор — и осуждают.

На третий день, рано утром. Вина находит в зарослях камыша на берегу озера мертвого оленя — не убитого, просто умершего. Его голова наполовину в воде, и рога, словно жесткие водоросли, пробивают ее поверхность. Насекомые исполняют свой реквием. Ноги его неподвижны, как у большой игрушки. Они похожи на ноги деревянной лошади, сразу же приходит ей в голову. По непонятной (сначала) причине эта непрошеная мысль вызывает у нее слезы. У нее вырываются громкие рыдания, и тут приходят воспоминания. О деревянном возничем и его лошади у входа в давно ушедшую в небытие табачную лавку «Египет». О городе, в котором была одна лошадь, и та деревянная. Вина требует лимузин. За рулем — шофер в тюрбане и униформе, представившийся как Лиму Сингх, без малейшего намека на иронию, запрещенную авангардистом Отто Уингом. Оставив Ормуса наедине с неуемными любовниками в Темп-Харбор, она на всех парах мчится в Чикабум.

Позднее, обходя поместье в поисках Вины, Ормус, с новой бархатной, цвета бургундского, повязкой на глазу (выданной ему услужливой домоправительницей Клеей), своим единственным зрячим глазом замечает оленя, которого, привязав к небольшому трактору, вытаскивает из воды главный садовник Луг Сингх. На какое-то мгновение ему кажется, что это Вина. И тут же его видящий глаз смеется над бешено забившимся сердцем. Четыре ноги, а не две, копыта, а не ступни. Не вздумай сказать Вине об этой ошибке.

Он идет в дом, все еще не стряхнув с себя охвативший его страх, в венах бешено пульсирует кровь. Направляется в музыкальный салон — там полная звукоизоляция и не слышно Отто и Ифредис, — садится за концертный рояль «Ямаха». Ты видишь мертвое животное, ты думаешь, что это твоя любимая. Ты не веришь своим глазам. Ты не веришь ей. Из-под его пальцев льется музыка.

Everything you think you see, поет он, It can't be[213].

И если Юл Сингх — Макиавелли, Распутин — ему всегда было наплевать, как его называют, главное, чтобы артисты продолжали заключать с ним контракты, а покупатели выкладывать деньги, — если он следит за страдающим гостем своими слепыми глазами с облачка на чистом небе, подобного тому, с какого взирает вниз Шоу, он, вне всякого сомнения, расплывется в широкой самодовольной улыбке.

Табачной лавки давно не существует, но это маленький городишко, и Египтус — не часто встречающаяся фамилия. И часа не понадобилось, чтобы выяснить, что старик подавился костью несколько лет назад, но жена его еще, можно сказать, тянет лямку, хотя эмфизема легких не позволит ей зажиться на этом свете. Миссис Фараон, как когда-то называл ее один тип в баре. Лиму Сингх катит по прямой сельской дороге, между виноградниками и кукурузными полями. Они проезжают красное зернохранилище и одну из этих новомодных ветряных мельниц. Здесь жарко, когда ослабевает ветер, но сегодня он не намерен сдаваться, он яростно и неустанно жалит.

Дорога сужается и начинает петлять, теряет уверенность, становится зыбкой, сливается с обочиной, да еще ветер вздымает тучи пыли, ухудшая видимость. На кладбище старых машин, образовавшемся постепенно, со временем, вроде старческого, с годами обвисшего подбородка, среди потерпевших крушение и разграбленных автомобилей и тракторов, прячущихся в высокой траве, где-то на отшибе они обнаруживают ржавеющий «Уиннибэйго»[214].

Это киноролик, думает Вина, но фильма не последует. Лимузин останавливается, но она продолжает сидеть, чувствуя, как смыкаются концы временной петли и как неожиданно подступает чувство, превосходящее злость и жажду мщения.

Сострадание.

Она выходит из лимузина и идет через свалку. Дверь трейлера открывается. Появляется маленькая седая голова и начинает яростно вопить, периодически останавливаясь, чтобы втянуть воздух больными легкими:

— На что ты тут пялишься, дамочка, я тебе не гребаная местная достопримечательность. Тебе тут не музей, чтобы поставить галочку в путеводителе. Мне пора брать плату за вход. Чего тебе надо? Тебя кто-то прислал? Ты по делу или приехала в своем роскошном лимузине позлорадствовать над теми, кому повезло в жизни меньше, чем тебе?

Она хрипит и захлебывается кашлем. Вина стоит молча.

— Мы что, знакомы?

Вина снимает темные очки. Старуху будто ударили.

— О нет, только не это, — говорит миссис Фараон, — благодарю покорно. Это в прошлом.

Прямо перед носом Вины она захлопывает дверь трейлера.

Вина продолжает стоять.

Дверь чуть-чуть приоткрывается.

— Ты слышала? На этот раз никаких комментариев. Ты не смеешь являться сюда и нарушать мое конституционное право на частную жизнь. Ты не имеешь права являться сюда с обвинениями. Я не в твоем суде, милочка. Я в своем личном гребаном жилище, я на своем личном куске паршивой травы, а не у тебя на суде. Ты со своими прихлебателями вторгаешься в частное владение, и, если захочу, я вызову полицию. Ты думаешь, мать твою, если я не могу дышать…

Дверь с шумом распахивается. Одной рукой вдова Египтус держится за косяк, другую прижимает к груди. Она вопит — как мул. Как — смерть.

Вина ждет.

— Я плохо обходилась с тобой, — хватая ртом воздух, продолжает старуха. — Ты так думаешь. Для тебя я — грязь. Я взяла молодую жизнь, уже покалеченную, и обошлась с нею как с дерьмом. Да, но смотри, как все обернулось. В конечном итоге ты оказалась наверху, а я — в чертовом бурьяне. Тебе не приходило в голову, что, может, этим ты обязана мне. Ты не думала, что, возможно, это я дала тебе тот пинок под зад, который вынес тебя на твою дорогу, и выжила ты на этом пути только благодаря тому, чему я тебя научила. Посмотреть на тебя, так ты та еще сука. И всё благодаря мне. Так что не надо, мать твою, стоять здесь, словно с приговором в судный день. Ты вытянула мою силу и оставила меня подыхать. Ты что, не видишь, что я подыхаю у тебя на глазах? Хотя какое тебе до этого дело! Ты уйдешь, а я останусь здесь умирать, мать твою. Мое тело может пролежать тут недели, пока не раздуется, как аэроплан, и не начнет смердить на всю округу, как нечистая совесть. Меня волнует не твой приговор, а совсем другой суд. Другой судья. Иисус.

Миссис Египтус снова захлопывает дверь «Уиннибэйго», и Вина слышит звуки эмфиземы легких в последней стадии. Она поворачивается к Лиму Сингху.

— На сегодня с меня достаточно, — говорит она. — Дай ей адрес. Пригласи ее на ужин к восьми и скажи, он будет неформальным, хрустальные туфельки и атласное платье надевать не обязательно. Я подожду в этой чертовой машине.

Итак, Золушка приглашает на бал свою злую мачеху.

Аперитив и наркотик перед ужином — шампанское и кокаин — на лужайке перед Темп-Харбор.

«Который, кстати сказать, я попрошу вас употреблять обычным способом — через нос, — выдвигает твердое условие Юл Сингх в телефонных звонках, адресованных гостям. — А то сейчас пошла мода на употребление порошка через задний проход, извините за откровенность. Есть парень, называющий себя Каменная Задница, суперстар Войта; вы, может быть, с ним и знакомы; честно говоря, по-моему, это он во всем виноват. Это, конечно, свободная страна, он может делать все что ему заблагорассудится, но я немножко старомоден, я против того, чтобы мои гости набивали себе задницы на глазах у прислуги».

Миссис Фараон — Мэрион, вдова Египтус — врывается, как в гангстерских боевиках, обливая всех потоком ругательств, за которыми кроется ее явное смущение, — наносит врагу упреждающий удар. Безукоризненно чистое цветастое платье болтается на чахлых цыплячьих плечиках. Отто Уинг поднимает нос от маленького зеркала и замирает, уставившись на эту ветхость.

— Bay, Вина пригласила бродягу! — громко объявляет он.

— Так, значит, ты разбогатела, — с порога обращается Мэрион Египтус к Вине, — и со своими богатенькими дружками оттягиваешься вовсю. Не сомневайся, я знаю, что это значит. Сдвиг в гребаном равновесии власти. Со мною покончено, а у тебя всё в порядке. Это Америка, деньги дают тебе все права. У тебя есть право вытащить меня сюда и заклеймить позором, а твой приятель мистер Подотризадницу оскорбляет меня в лицо, черт побери! Всё в порядке. Я знаю счет. Как насчет сделки? Ты даешь мне двадцать баксов, и я извинюсь прямо сейчас за то, как обращалась с тобой тогда, а еще за двадцатку я забуду, какой лживой маленькой потаскушкой ты была. За пятьдесят баксов я встану на колени и поцелую твою драгоценную ногу, а за сотню вылижу твою черную киску — почему бы и нет? Твой приятель-очкарик тоже может поучаствовать. Бродяга, ха! Я могу его немного позабавить. Надень мне на голову мешок, профессор, сделай прорезь для рта, и за пару сотен баксов я покажу тебе такое, что Марии Магдалине и не снилось, не говоря уж о голой иностранной малолетней шлюшке. Но сидеть за одним столом с таким вонючим дерьмом, как вы?! Да на это у вас не хватит никаких денег!

— Она мне нравится! — восторженно объявляет очкастый Отто Уинг. — Никаких недомолвок, а ее предложение меня заинтриговало. Вступить в интимные отношения с человеком, стоящим одной ногой во вратах вечности. Очень многообещающе!

— Но это же богохульство, — возражает Ифредис. — Мы должны громко такому языку исключить.

Ее вечернее платье еще оставляет какие-то возможности для воображения, но чтобы Отто не отвлекался, она еще и постоянно оголяет плечи. Ее хитрость срабатывает. Святая возопившая юность торжествует над сквернословящей и богохульствующей старостью.

— А преисподняя с ее адским пламенем уж точно разверзнется у нее под ногами очень скоро, — победно предрекает Ифредис. — Кроме того, кстати говоря, леди, я не малолетка и если хотите знать, чертовски хороша в сумке.

— В мешке, — ласково поправляет Отто, проводя рукой по ее обнаженной спине. — Чертовски хороша в мешке.

— Как скажешь, любимый. Я путаться слова, потому что сейчас слишком много речь о сумках[215].

Вина берет задыхающуюся от кашля Мэрион Египтус под руку и почти тащит упирающуюся женщину к озеру, туда, где был найден мертвый олень.

— О'кей, Мэрион, — говорит она, — ты права и неправа. Ты права в том, что я разыскала твой трейлер, чтобы унизить тебя, я хотела, если можно так выразиться, какого-то завершения, что ли. После всех этих лет, когда даже имя твое я не хотела произносить, мне нужно было, чтобы ты узнала, что я все-таки выкарабкалась. Я хотела, черт возьми, чтобы ты позавидовала мне. Но ты не права, что я пригласила сюда твою задницу, чтобы поиздеваться. Ты в таком дерьме, что, когда я это увидела, мне захотелось помочь тебе, поэтому я сделаю для тебя все что смогу: врачи, счета за лечение — все что нужно.

— Ты предлагаешь мне деньги?

— Да. Да, я предлагаю наличные. И тебе даже не придется лизать мою киску.

— О'кей, я согласна, — быстро реагирует старуха. — Сколько?

— Не так уж и много, — пожимает плечами Вина. — Это все не мое, — признается она. — Я просто певица, а это принадлежит компании.

Мэрион хихикает и заходится в кашле. Из глаз ручьем льются слезы. Придя в себя, она произносит, прижавшись к Вине:

— Черт, дорогая, я это знала. Когда ты по-настоящему богат, а не просто притворяешься богатым, тебе наплевать на прошлое. Малышка, тогда ты просто отворачиваешься от него. Ты уже где-то в другом месте.

На какое-то мгновение вдова Египтус опирается на Вину.

— Я рада, что не отвернулась от тебя, — говорит Вина.

Их руки соприкасаются.

Мэрион отдергивает свою.

— Да, — хрипит она. — Но когда ты отдашь мне деньги, тебе не придется тащить меня дальше на своей спине. Не думай, что ты меня так уж облагодетельствовала. Ты покупаешь для себя свободу, только и всего.

— О'кей, — соглашается Вина, — может быть, и так. Никто не хочет быть рабом.

Мария тоже в Темп-Харбор. Запертые двери для нее не помеха. Она минует все системы сигнализации. Она приходит каждый раз, когда Вина ненадолго оставляет Ормуса одного. Она покончила с разговорами, она снова настаивает на физической близости, даже требует, словно призрак эротоманки Ифредис Уинг. Ее тело вполне реально, и она крепкая. Она хватает его за запястья и силой удерживает в постели. И все же Ормус не поддается. Он думает о Вине, и власть Марии угасает. Ее хватка ослабевает. Силы покидают ее.

Ты ничего не можешь поделать, отступая, печально говорит она. Ты застрял в этом глупом месте, на этой дурацкой развилке, и не можешь выбрать правильный путь. Это ненадежная земля: беспокойные воды, огненные извержения, отравленный воздух et cetera. Она неправедна. Не удивительно, что возникают все эти губительные побочные явления. Ты и сам осквернен, мой любимый, это какая-то психотропная напасть, и так далее; ты думаешь, что то, что ты чувствуешь, это любовь.

Как ни странно, Мария больше не может являться и исчезать столь же бесконтрольно, как раньше. Похоже, что, возникая через его бесцветный, ослепший, потусторонний глаз, она лишилась способности появляться и исчезать прежними способами. Теперь, когда она стала частью его видений, его зрения, он властен над ее появлением. Она уже не может материализоваться и исчезать, просто повернувшись и уйдя в никуда, будто ступив в дыру в пространстве. Она больше не может, подобно письму, приходить в его мир и уходить из него — никогда больше не сможет.

Так что повязка на глаз, выданная Клеей, делает то, на что не способна ни одна система сигнализации. Ормус принимает решение не снимать повязку и держать свой левый глаз в темноте.

Вина — всё, что он видит и хочет видеть.

Повязка на глазу не мешает Ормусу Каме узреть, что Америка неправдоподобна. В холле стоит автомат с напитками, за которые можно расплачиваться бумажными деньгами. Он потрясен. Бумага не способна на простые механические хитрости, являющиеся пределом его научных представлений. Электроника — сканеры, печатные схемы, двоичная система счисления — эти тайны за пределами его понимания, они для него столь же непостижимы, как мистерии древних греков. Автомат, приводимый в действие бумажными деньгами, — это страж у ворот в новый мир чудес и путаницы, мир, где ручки дверей поворачиваются в другую сторону, а рубильники перевернуты вверх ногами.

Из газет становится понятно, что мир за пределами Соединенных Штатов практически прекратил свое существование (Индокитай — исключение). Остальная часть планеты воспринимается здесь как фикция, и самое прискорбное в этой войне в Индокитае то, что некая воображаемая страна лишает молодых американцев их самых что ни на есть настоящих жизней, на которые они имеют гарантированное Конституцией право. Это нарушение естественного хода вещей, и протесты усиливаются. В теленовостях фигуры в шлемах и со щитами маршируют с оружием по территориям университетских кампусов, защищая богом данное американцам право самим убивать и калечить свою молодежь, прежде чем такой шанс выпадет коренному населению Индокитая.

Телевидение в новинку для Ормуса, и оно продолжает удивлять.

Постоянно идет реклама губительных для человека новоизобретений, искусно замаскированных под всяческую снедь, цель которых — вывернуть наизнанку желудок американцев и нарушить работу пищеварительного тракта, превратив его в неистово бурлящее поле битвы. Эти ролики перемежаются рекламой разнообразных химических снадобий, каждое из которых, по уверениям его создателей, является единственным надежным средством для восстановления мира в кишечнике. В промежутках между рекламой он узнает о смерти Луи Армстронга, который так понравился ему в фильме «Пять пенни» и в других картинах. Он видит на экране, как некто, невидимый и смешливый, заливается хохотом, подглядывая за людьми — в том числе одной семьей бездарных музыкантов — в их собственных домах. Говорят не то об истребителях, не то о летающих тарелках, приземлившихся на просторах Среднего Запада. Старик актер, чьим основным даром является неспособность помнить что бы то ни было более пятнадцати минут, баллотируется на пост губернатора Калифорнии, и о нем говорят как об образцовой модели американского гражданина.

Музыка, однако, успокаивает. В комнате со звукоизоляцией он с удовольствием, даже с восторгом слушает альбом Дяди Мита[216] «200 мотелей», запись легендарного турне «Каледония Соул Оркестра» Зу Харрисона, «Just My Imagination»[217] Эдди Кендрикса и «Imagine»[218] в исполнении «Пластик Оно Бенд»[219]. Его приводят в ярость слова какого-то юнца о смерти рок-н-ролла. Рок-н-ролл мертв?! Эта музыка только зарождается. Ее мать — Вина, он — ее отец, и все, кто с этим не согласен, должны убраться подальше с их сверхскоростной трассы.

В глубине души он понимает, что именно его злит. Он опоздал на вечеринку на пятнадцать лет. Эти годы должны были принадлежать ему, но ими владеют другие. Время летит. И с каждым днем его остается все меньше.

Он в доме, наверху, и видит, как у озера Вина разговаривает с миссис Фараон и сует в обшарпанную сумку умирающей пачку долларов. Он стряхивает с себя дурман, навеянный визитами Марии, и его переполняет чувство безмерной любви к женщине, вернувшей его к жизни. Она необыкновенная! Сколько ей пришлось преодолеть, сколько страданий вынести! Он должен жениться на ней, сейчас же. А она должна прекратить кормить его шутливыми отказами и без промедления дать согласие выйти за него замуж, возможно прямо здесь, в Темп-Харбор. Да, это было бы замечательно! Встретившись с женщиной, плохо обращавшейся с ней, когда она была ребенком, Вина избавилась от призрака прошлого. Юл Сингх изгнал призрак Мэнни Раабе с помощью тепла. Вина прогнала преследовавшие ее фантомы, повернувшись к ним лицом и воздав им по заслугам. Она покончила с прошлым. Выйдя замуж сейчас, она откроет новую страницу своей жизни.

Его страсть к Вине нарастает, переполняя душу. Только ее любовь может соединить — и соединит — его расколотое видение мира, сведет его в единое целое. Точно так же, как только его объятие способно помочь ей сохранить себя после всех терзаний и боли.

У озера ноги утопают в неземных полевых цветах. Это идеальное место.

Он светится любовью. Скоро у него свадьба.

Если бы Вина не подвела итог своим отношениям с миссис Мэрион Египтус из Чикабума, штат Нью-Йорк, — если бы ее детские страдания не были компенсированы вполне взрослой сделкой наличными, — тогда, возможно, Вина Апсара и чувствовала бы себя достаточно податливой и уязвимой, чтобы согласиться на повторное предложение Ормуса. Если бы Отто и Ифредис Уинг, пробегая по лужайке мимо собравшейся уходить миссис Египтус и Вины, не предложили бы ей заняться любовью à trois[220] или, если она настаивает, à quatre[221], вместе с ее мрачноватым и столь поглощенным ею другом, — возможно, Вина не была бы так полна отвращения, к ужимкам и шутовству молодоженов Уингов и не перенесла бы свое презрение на весь институт брака.

Но что случилось, то случилось. И Ормус, с букетом полевых цветов и переполненным любовью сердцем приближающийся к Вине, стоящей у кромки воды в последних отблесках солнца, находит ее в очень язвительном настроении.

— Мы должны убраться отсюда, и сейчас же, — заявляет Вина своему глупо улыбающемуся поклоннику, явившемуся с романтическими намерениями и обнаружившему, что его возлюбленная превратилась в злобно шипящую гарпию. Озлобленность ее бывшей приемной матери разожгла в ней самой неистовую ярость. — Ормус, господи Иисусе! Что мы делаем? Мы, наверное, сошли с ума! Нам нужно было бы поджечь это кошмарное палаццо, вместо того чтобы представлять тут личный гарем Юла. Его евнухов и, как их там, наложниц. Нам нужно было бы сжечь здесь всё дотла. Неужели ради этого мы уехали из Англии? Если это двадцатый век, малыш, нам нужно срочно думать о том, как переселиться на постоянное место жительства в другую эпоху. «Бежим, товарищ, старый мир догоняет тебя», — говорили в шестьдесят восьмом парижские студенты. Покончим с миром, где гарантия, что ты не умрешь с голоду, куплена в обмен на гарантированную смерть от скуки! Победа за теми, кто умеет создать беспорядок, не получая от этого удовольствия! Ну же, Ормус! Для чего мы здесь? Мы снесем этот дурдом или поселимся здесь в какой-нибудь гребаной палате с обитыми войлоком стенами и начнем — я не знаю — пускать пузыри?

— Я вышел, — говорит он, понимая, что сейчас не время, но не в состоянии сдержать себя, чувствуя, что все снова ускользает, что его свадьба с полевыми цветами исчезает через прореху в реальности, куда он последовать не может, — я пришел просить тебя стать моей женой.

— Я ведь уже говорила тебе, любимый, — отвечает она; ее южный акцент смягчает отказ, — я не из тех, кто выходит замуж. Просто я девушка, которая не может сказать «да».

Она не может. Не может себя заставить. Она любит его, любит безумно, но она не может изложить это на бумаге и поставить свою подпись. Освободившись от терзавших ее воспоминаний детства, она не может теперь угодить в это новое рабство. Она предлагает ему радикальное презрение к браку — в духе времени. Моногамия — это оковы, супружеская верность — цепи. Она будет революционеркой, а не женой. Она будет менять мир, а не подгузники.

Он не слушает. Он полон решимости.

— Если ты не выйдешь за меня сейчас, тогда я хочу знать когда, — требует он ответа с такой настойчивостью, что она превращается в нечто большее, почти в судьбу. И его желание так сильно, так ощутимо, что Вина, для которой он — вся ее жизнь, Вина, знающая, что его любовь равна ее чувству, и не доверяющая ни его, ни своей любви ни на минуту, воспринимает его слова очень серьезно. — Назови день, — неистовствует он. — Когда угодно, в каком угодно отдаленном будущем. Твой сто первый день рождения, если хочешь. Но назови его и исполни свое обещание, а я буду молча ждать этого дня. Дай мне свое твердое слово, и оно будет для меня спасательным кругом всю жизнь. Просто назови этот гребаный день.

Ей двадцать семь, и если она что-то и знает о жизни, так это то, что ничто не остается неизменным хотя бы на пять минут, даже, черт побери, твое имя. Для нее это требование назвать точную дату — что-то книжное, ретро, в духе легенд о короле Артуре, рыцарская клятва. Возрождение куртуазной любви. Он хочет, чтобы она заложила основу будущего, но в будущем она станет другим человеком, она переменится тысячу раз, и никто не может ожидать от своего будущего «я» готовности отвечать за ошибки и обещания молодости. Это все равно что продавать луну. Можно продать ее, если найдется покупатель, но только идиот будет ожидать от вас ее доставки. Дай гребаное обещание, думает она, а потом caveat emptor. Да будет осмотрителен покупатель!

— О'кей, — соглашается она. — О'кей, успокойся. Ровно через десять лет, как тебе это? (Думая про себя: десять лет — это целая, невозможная вечность. Через десять лет, если музыкальный бизнес останется таким, какой он сейчас, и принимая во внимание ее непостоянство и бурную жизнь, она может сойти с ума или отправиться в мир иной. Или, что еще хуже, ей будет тридцать семь. Через десять лет этот гаснущий вокруг них вечерний свет будет в пятидесяти восьми тысячах шестистах пятидесяти семи милях от них и она сама может быть очень далеко от этого места. Десять лет — это несуществующая земля, иди на свет звезды и шагай до зари. Никаких правил. К тому же она предательски скрещивает за спиной пальцы.)

— Ровно через десять лет? Начиная с этого дня?

(Он не шутит. Боже. Ничего, у него это пройдет, все будет хорошо.)

— Конечно, Орми. Через десять лет, время пошло: три, два, один, пуск.

Тогда он сообщает ей свои условия.

Ожидание, краткое обладание — и утрата: таков его удел. Он ждал ее совершеннолетия, потом была единственная ночь любви, а потом она сразу исчезла. Он упал и вновь поднялся, он стремился стать достойным ее, совершить подвиги, разгадать загадку ее бегства, после многих злоключений он нашел свой настоящий путь, а потом несчастный случай снова сразил его, вычеркнул из активной жизни. Она вернулась и совершила чудо, несомненно это было чудо любви, затем несколько мгновений они были вместе, пока он выздоравливал. Но несмотря на то что она не сомневается в их любви, в своей любви, она отказывает ему в определенности, в которой он, совершенно естественно, учитывая странности его глаз, нуждается. Он считает, что ожидание, еще десять лет, как она сказала, предпочтительнее — из-за ее ежедневных капризов и причуд. Ожидание, по крайней мере, цельно, оно имеет начало, середину и конец, он может на него опереться, зная, что оно не подведет в последний момент и он не упадет. Но в ожидании не может быть ничего промежуточного, никаких компромиссов или полумер, здесь не работает теория относительности. Как и в любви. Человек или любит, или ожидает любви, или отказывается от нее навсегда. Вот и весь выбор. Если она выбирает ожидание, он хочет выдвинуть дополнительные условия.

Десять лет, пока ей не исполнится тридцать семь, а ему сорок четыре, он не дотронется до нее, а она до него. Запрещено даже касаться рук друг друга, он щеки ее не коснется. Страдания, пережитые им, пока она не достигла совершеннолетия, он готов вынести снова, сейчас, когда они оба в расцвете лет. Она дала ему слово, и он не сомневается, что она сдержит его. Но и она должна быть уверена, что он исполнит свое обещание. Это заменит им брачный обет. Эта пассивность, этот пустой сосуд — это затянувшееся отсутствие, гамак, раскачивающийся между полюсами принятых ими решений, — будет ложем их grand amour[222].

Иными словами, в течение десяти лет они будут общаться только по делу. Все будет даже строже — ведь это не расставание, не соглашение о разводе, а пакт, заключенный между двумя любящими друг друга людьми, который завершится надолго отложенным, но столь желанным свиданием. Поэтому он вверяет себя законам любви. Он пальцем до нее не дотронется оговоренные десять лет, он добровольно, без принуждения принимает обет безбрачия. Он не разделит с другой женщиной того, что не может разделить со своей возлюбленной.

Он клянется.

Через десять лет время воздержания истечет, и они предадутся радости.

Любовь к богу, как убедительно доказали Отто и Ифредис, прекрасные трепещущие крылья[223] желания, не мешает сексуальному влечению. Увы, любовь земная сама ставит преграды на своем пути.

Заходит как-то русский в салон по продаже автомобилей, а в нем пусто. Торговый представитель ему говорит: «К сожалению, в настоящее время нет демонстрационного экземпляра, но у нас есть фотографии, и конечно же, сэр, я буду рад принять ваш заказ». Покупатель быстро подписывает необходимые бумаги и спрашивает: «Как скоро я получу машину?» — «Через два года», — отвечает продавец. — «О'кей. А ее доставят утром или после обеда?» — «Извините, сэр, боюсь, что вы не поняли: я сказал, что это займет два года». — «Да, понятно, но через два года машину доставят после обеда или утром?» — «Но, сэр, это же смешно! Разве это имеет значение?» — «Видите ли, после обеда ко мне придет водопроводчик».

Это посткоммунистический анекдот. Я привожу здесь этот анахронизм примерно на восемнадцать лет раньше времени, потому что он о людях, которым приходится, подобно Ормусу Каме и Вине Апсаре, в силу обстоятельств заглядывать далеко вперед. Эти двое любящих друг друга людей, чей дар любить уступает по силе только их таланту воздвигать препятствия на своем пути, — творцы ли они своей судьбы или всего лишь незамысловатые игрушки в руках провидения — решать не мне.

Вина не может этого вынести. Только не это, не надо этих твоих гребаных героических клятв. Она скандалит, умоляет. Он отказывается от того прекрасного, что есть между ними, из-за каких-то устаревших условностей. Он должен изменить свое решение. Он должен тотчас же лечь с ней в постель.

— Ты могла сказать: десять дней, — отвечает он. — Ты могла сказать: десять минут. Сколько мы будем помолвлены — решила ты, условия же выдвигаю я.

Остановленная на бегу, задыхаясь от отчаяния, Вина осознает, что это кризис. И как всегда, когда нежность подводит ее — Вина уверена, что нежность подводила ее всегда, — она пытается найти выход в жестокости.

— Отлично, — заявляет она. — Пусть будет по-твоему. Только бизнес. Договорились.

— Десять лет, — напоминает он. — Дала слово — держи.

— Ты можешь жить как монах, если хочешь, — зло говорит она, оставляя последнее слово за собой, — но не надейся, что я последую твоему примеру.

Она уходит. Ормус Кама снимает с глаза повязку и вбирает в себя высвобожденную потусторонность. У него кружится голова, но он старается взять себя в руки. Постепенно он должен овладеть двойным видением, сохраняя при этом светлую голову и полное равновесие. И если не любовь, то всеохватное видение у него будет. Оно — и музыка.

С момента заключения их пакта, этого дьявольского соглашения, которое ни одному из них не принесет счастья, их не остановить. В эпицентре американского землетрясения, которым является «VTO», находится очень «ориентальная» потеря ориентации. Воздержание: оно становится их ракетным топливом и возносит их к звездам.

13. Остров удовольствий

Путешествие к центру земли. (Стоимость такси от дома Вины четыре доллара с чаевыми.)

Первая остановка сразу за углом от центра земли — студия художника Амоса Войта[224], известная под названием «Бойня номер двадцать два». По рождению Амос был Войтылой, и много лет спустя, после появления польского Папы, будучи уже в летах, он всерьез заявлял, что подаст на Иоанна Павла II в суд за плагиат[225].

В «Бойне» среди эстампов и фотографий, как жаждущие дождя горгульи, торчат по углам стайки миллиардеров, наблюдая за входящими и выходящими с киностудии фигуристыми девицами в сопровождении крутых мачо. У Амоса ни один миллиардер не забыт, ни одного из них он не игнорирует дольше, чем нужно, так что они довольны. В данный момент Амос плачет Вине в жилетку — у него умер друг, Эрик. Приятель был найден голым в пустой ванне в убогой квартирке в Верхнем Уэст-Сайде. «Как Марат Давида[226]. Убит жестоким героином», — безжалостный голос Войта звучит как женский вздох. «Плохи дела, — говорит он. — Когда ушел Король-ящерица[227], его ванна была, по крайней мере, полна воды». Вина обнимает его. «Я туда ездил, — добавляет он. — Это было ужасно. Одиннадцать долларов с чаевыми».

Чтобы немного подбодрить Войта, Вина ведет его в центр земли выпить шампанского и апельсинового сока и съесть сандвич с мясом (тридцать шесть долларов девяносто три цента, включая налоги). Это лишь в паре кварталов от студии. Место называется «Остров удовольствий Сэма». Никакого Сэма не существует, но если удовольствие доставляет вам удовольствие, то вы не ошиблись, придя сюда.

(Даже те, кто никогда не посещает подобные места, испытывают некое нездоровое, можно сказать даже низменное, удовлетворение — не от себя, а от других, от самого факта их существования, который подтверждает, что важнейшая часть контракта Америки с ее гражданами выполняется. Стремление к счастью — и к смерти.)

— Ну и ну, — входя, удивляется Амос. — Люблю Нью-Йорк. Этот город полон людей, все еще занимающихся тем, что они бросили делать много лет назад.

Лу поет «Wagon Wheel»[228]. Хороша! А вон Реми Осер и Марко Сангрия, никто не знает о музыке больше Марко и Реми.

— Что скажете, ребята? — спрашивает Амос. — Она вам нравится?

Реми отвечает: мы должны освободить нашу душу от повседневности и открыть ее для influxus mentium superiorum, для воздействия высшего разума. А для этого необходимы пустота и отчуждение. Когда высший разум обнаруживает наш ум неотягощенным, он дарует нам частицу вселенского знания.

— Это значит, ему нравится, — поясняет Амос Вине.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает она.

— Да тут всё просто: он с Мартиники, — открывает ей глаза Амос. — Это всё чушь французская; у него, между прочим, получается ничуть не хуже, чем у самих французов. В разных городах люди танцуют по-разному, большинство из нас подлаживается, но только не наш Реми. Мне это нравится. Это так здорово — уверенно и бессмысленно. А ты что думаешь?

— Я хочу, чтобы ты познакомился с Ормусом, — говорит Вина. — Мы теперь выступаем вместе.

— Только не проси меня продюсировать ваш альбом, — отвечает Амос. (У него сегодня действительно дрянное настроение.) — Попроси какого-нибудь другого ублюдка, ладно?

— Никто тебя ни о чем и не просит. — Вина игриво хлопает его по голове, и волосы у него разлетаются — словно маленький взрыв. — Будь умницей, Амос, ты на Острове.

Вот Ормус, с повязкой на глазу, он выглядит еще мрачнее Войта.

— Я тебе скажу, что между нами общего, ну, кроме того, что имена у нас похожи, — откровенничает Амос, подхватывая Ормуса под руку. — Мы оба вернулись из мертвых. Ты попал в катастрофу, а меня кто-то подстрелил, — можешь себе представить, это была женщина, такая мужеподобная. Никто не верил, что я выкарабкаюсь, а я просто подумал: почему бы нет?

— Старый пройдоха! — набрасывается на него Вина. — Ты знаешь всё и обо всех. А сам притворяешься только что вылезшим из норы подслеповатым маленьким кротом.

— Как крот в земле, я подкопаю эту гору, — говорит Ормус.

— Ой, смотри-ка, старые ниггерские песенки! — резко бросает Войт, явно намеренно употребляя этот архаичный термин в век лозунга «Черное прекрасно».

Внезапно он поворачивается и откровенно таращится на Ормуса. Цветные блики омывают их лица красным и лиловым.

— А какого ты вообще цвета? В наше время это непросто определить, — требовательно и даже укоризненно вопрошает Войт. — Ты знаешь, что говорят о Вине. Говорят, что она коричневая девчонка, которая хочет быть черной, а это наглость, и кроме того совершенно несправедливо по отношению к девушке с натуральными мелко вьющимися волосами и страстью к авантюрам. В общем, какого цвета она, мне понятно, но я не слишком хорошо осведомлен о пигментной ориентации мужчин-парсов, так что, пожалуй, мне придется спросить тебя об этом напрямик.

— А что, я обязательно должен быть какого-то цвета? — заливаясь краской, бормочет Ормус. — Мы можем наконец выйти за эти рамки? Вернее, можем мы проникнуть под кожу?

— А, зануда, испортил все удовольствие. Мог бы сказать, что ты зеленый, цвета лайма, да, зеленый — хороший цвет. — Тут Войт поворачивается к ближайшей даме из числа тех, что играют своим полом, как фокусники. — А ты, милашка, какого ты цвета?

— Думаю, бархатистого, дорогуша. Есть такой цвет?

— Конечно, пусть будет бархатистый, а твоя подружка?

— Она? Она — Близнецы.

Войт поворачивается к Ормусу.

— Видишь, здесь у Сэма есть все цвета и оттенки. Кстати, ты знаешь Анатоля Бройяра? Он умеет такое! Каждое утро он входит в метро в Бруклине черным, но к тому времени, когда появляется на работе в «Нью-Йоркере», он уже абсолютно белый[229]. А про Джина Тумера ты когда-нибудь слышал? Самый главный писатель негритянского Возрождения. Ты знаешь, его книгу «Тростник» еще в 1923 году Уолдо Фрэнк[230] назвал предвестником литературной зрелости Юга, — он имел в виду, что они очнулись от наваждения, помутнения рассудка вследствие затянувшегося расового кризиса. Заря честного и бесстрашного творчества — так, кажется, он выразился. По-моему, тебе бы эта книга понравилась.

Тут Ормус теряет осторожность.

— У меня есть идея песни, — заявляет он. — Границу кожи стерегут злобные псы.

— Тебе точно понравится Тумер, — мягко повторяет Войт. — Он светлокожий, как ты. Ты знаешь, он исчез. Ходили слухи, что он преодолел цветной барьер. Но, как говорил Арна Бонтан[231], это вовсе не значит, что он решил расовый вопрос. Накидка-невидимка не спасла его от общих проблем.

— Извините, — говорит Ормус, — не хочу портить вам вечер, но я очень устал, голова болит. Спокойной ночи.

— Ух, — выдыхает Амос, глядя вслед Ормусу. — Ух, это задевает.

Теперь он в хорошем настроении. Он сжимает Винину руку:

— Это была отличная идея, дорогая. Здесь так весело.

В самом сердце «Острова удовольствий Сэма» находится двор короля Юла. Посидите, если вам повезет, рядом с Юлом за его персональным столиком — со слепым Юлом, попивающим свой фирменный коктейль «Manhattan on the Rocks»[232] и покуривающим толстую «Кохибу», — и рано или поздно весь мир явится засвидетельствовать вам свое почтение. Никто не способен перещеголять его в одежде, перепить, перекурить, — в общем, быть в чем-либо круче Юла. Вина подсаживается поближе к Юлу, Амос слева от нее.

— Сегодня все здесь, — ухмыляется Юл. — Хотите — можете проверить.

Здесь содомские лесбиянки-вампиры[233]. Милый, говорят они, мы все рождаемся голыми, остальное лишь мешает.

Здесь жирный гигант, голый, если не считать застегивающегося на молнию мешка на голове, скрывающего лицо. Посмотрите, у него член сзади, торчит между мягко колышущейся плотью.

Здесь же Ангельская Пыль и Сладкий Щелкунчик, две Роскошные порноактрисы, собственность Войта.

— Я их всех называю клячами, — говорит он, — потому что каждые несколько недель их отправляют на фабрику по производству клея, и они заканчивают свой путь на каком-нибудь, коричневом конверте, или на десятицентовой марке, или еще на чем. По крайней мере, их там лизнут еще один, последний, раз.

А вот Лу, она закончила выступление. Разве она не прекрасна? Это ее новый ухажер, Лори. Какой мужлан!

Вон тот парень тебе поможет, если ты только что приехал в город и хочешь узнать, где проходит вечеринка и с кем можно потом потрахаться.

А эта женщина последней видела живым парня, который удавился, пытаясь вызвать у себя эрекцию на нее, — можешь себе представить, как у бедняжки теперь плохо с самооценкой.

Это ребята, которые жгут деньги.

Эти умеют утюжить пенис, варить яички, есть дерьмо, варить пенис, поедать яички. Вон там королева супермарафона, она пропустила через себя сто одного мужика, четверых за раз, трахаясь с ними в режиме нон-стоп семь с половиной часов. Она по-прежнему поддерживает с ними отношения и называет их своими далматинцами. Конечно же, она просто молится на любительницу мехов Крюэлу де Вил[234].

Вот мать всея земли, усыновившая девятнадцать детей с разных концов света, из мест, пострадавших от войн и катастроф. Но когда обстановка там нормализуется, она меняет этих приемышей на еще более несчастных детей из других горячих точек. (Каждый раз, когда я делаю репортаж о войне, я думаю, кто из осиротевших малышей попадет к ней, а кто окажется на улице.)

А вот Ифредис Уинг. Вся ее жизнь — акт поклонения, и весь свой жар она отдает Иисусу. Вот собрат ее с терновым венцом на голове, ему следует объединиться с бедной девочкой. Отто уже, конечно, сделал ноги. Он теперь буддист, улетел в Дхарам-салу с бритоголовой девицей, которую считают вроде как настоящей святой, но она еще и мастер боевых искусств, так что г-ну Уингу надо быть осторожнее.

Вот еще верующие. Они верят в Божественную Мать — в Богиню Ma — и поклоняются ей в бетонной высотке в Дюссельдорфе. Они думают, что самосожжение — это круто. Они верят, что имя Господа написано на каждом семечке арбуза. Они верят, что носители мудрости летят к ним на хвосте кометы. Они верят в рок-н-ролл. Они считают, что сознание и психология — это костыли, которые нужны, пока ты не пришел к мудрости. Потом, когда ты достигнешь ее, ты отбросишь их и сможешь танцевать. Они считают себя здоровыми, а всех остальных сумасшедшими. Они верят в Удовольствие и в Остров Удовольствий. Они не верят слухам о том, что если ты задержишься здесь слишком долго, то превратишься в ослика[235].

О, и космические боги сегодня здесь. Вон герой гитары, рожденный на астероиде неподалеку от Марса. Вон Солнце Ра, еще один пришелец. Вот сухопарый Лайми[236], раньше, когда он только упал на Землю, он занимался поисками НЛО.

А вот Нил, он с Серебряных космических кораблей. Он — живое доказательство, что на других планетах тоже есть рок-н-ролл.

Здесь все. Весь западный мир.

Войт сегодня безжалостен.

— Ормус Кама — не тот ли это мальчик, который поет о границах, — спрашивает он Юла, — о переходе за грань, о пересечении границы?

— Как же! Пока что он едва смог переступить порог.

— Это не может быть одновременно и грань, и центр, — говорит Вина, не желая глотать наживку.

— Может, дорогуша, — отвечает Юл Сингх. — Оглянись вокруг. Конечно может.

Уставшие от войны, разобщенные, после унизительного вывода войск из Индокитая потерявшие веру в глобальную власть своего могучего орла американцы обнаруживают, что им интересно то, что говорит Ормус Кама. Вертолеты кружат над посольством в Сайгоне, как ангелы судного дня, живые цепляются за них и молят о спасении. Мертвые уже осуждены и признаны виновными по факту поражения. Лишившиеся конечностей ветераны в своих психопатических фантазиях возвращаются к цитаделям лесов и гор, им снятся залитые водой рисовые поля и Кинг-Конг, вздымающийся из воды прямо перед их перекошенными от ужаса лицами; а вот и вертолет — чтобы свернуть им головы. Можно вытащить мальчишек из войны, но вытащить войну из их голов невозможно. Лишившись своих иллюзий и потеряв все ориентиры, Америка как никогда открыта для парадоксов, звучащих в песнях Ормуса; на самом деле она открыта самому парадоксу, так же как и его двойственной природе, как у неидентичных близнецов. Армия Соединенных Штатов (и ее рок-музыка) отправилась на один Восток и вернулась с разбитым носом. Теперь музыка Ормуса стала явлением другого Востока, она вошла в самое сердце музыки американцев, влилась в реку их грез, но она — плод демократических убеждений Ормуса, сохраненных им еще с тех дней, когда Гайомарт напевал ему на ухо свои песни о будущем, эта музыка и его тоже, она родилась не только в США, но и в его сердце, очень давно и очень далеко. Подобно тому как Англия более не может предъявлять исключительные права на английский язык, так и Америка более не является единственным правообладателем на рок-н-ролл — вот подтекст песен Ормуса (Вина, вечная скандалистка, бросающая всем вызов, очень скоро разъяснит это — что конечно же не понравится некоторым патриотам).

История о помолвке на целое десятилетие и об обете воздержания, который дал Ормус, очень быстро становится всеобщим достоянием и неудержимо влечет публику к Ормусу и Вине. Новая группа взлетает на пик популярности почти сразу, и мощь ее взлета потрясает землю. Начав как никому не известные музыканты, они быстро вырастают в гигантов. Ормус, празднующий победу завоеватель, штурмует крепости рока, и оружием его, как и предсказал Юл Сингх, стал голос Вины. Этот голос — слуга его мелодий, его пение — слуга ее голоса. Голос Вины — уникальный инструмент, своим звучанием способный заставить волосы зашевелиться, а более низкие и нежные тональности Ормуса превосходно сглаживают ее пиротехнику, и оба голоса, сливаясь, рождают волшебный третий, более праведный, чем у «Братьев-праведников», более эверливый, чем у Эверли, более суперский, чем у «Сюпримз». Это идеальный брак. Ормус и Вина, разлученные своими клятвами, воссоединяются в песне. V-T-O-o-o! Америка, сбившаяся с пути, ищущая новое звучание, не может не поддаться магии их голосов. Молодая Америка, устремляясь к новым пределам, садится в Восточный экспресс «VTO».

Та часть американской души, которая спряталась, ушла вглубь, находит утешение в повторении новыми звездами великих американских музыкальных истин: темп притопа, начинающийся с ходьбы и затем вдруг обнаруживающий сокрытый в нем танец; бит, не оставляющий тело равнодушным; берущий за сердце ритм-энд-блюз. И эта Америка, которая, потеряв уверенность в себе, вновь повернулась лицом к миру, живо реагирует на совсем не американские звуки, добавляемые Ормусом к звуковой дорожке: сексуальность кубинских труб, искривляющие сознание ритмы бразильских барабанов, жалобы чилийских деревянных духовых инструментов, напоминающие гнетущий вой ветра, африканское мужское хоровое пение, похожее на раскачивающиеся на ветру свободы деревья, голоса великих старух алжирской музыки, с их пронзительными призывными воплями и улюлюканьем, святая страсть пакистанских кваввал. «Слишком многое из создаваемой людьми музыки довольствуется слишком малым, — сказал Ормус в своем интервью по поводу выхода их первого, названного их именами, альбома (на обложке которого он — с прикрывающей глаз бархатной повязкой цвета бургундского вина). — Музыка предлагает людям крохи, а им нужны банкеты».

Он хочет работать с тем, что он называет «оркестр в полном составе», подразумевая не покойников в смокингах, а все аспекты воздействия музыки на человека: эмоциональный, интеллектуальный и, конечно же, моральный; он хочет, чтобы эта музыка могла сказать всё и всем, но прежде всего, чтобы она что-то значила для кого-либо. Он заговорил своим новым, громким голосом, и этот кто-либо ему внимает.

Рассерженная Америка тоже слушает его очень внимательно: Америка, понесшая утраты, Америка, оказавшаяся побитой и не совсем понимающая, как такое могло случиться или чем она заслужила эту боль (эта Америка не считает мертвецов Индокитая, ее интересуют только свои). Эта негодующая Америка реагирует на ярость Ормуса, — а он очень зол, зол на Вину, на себя и жестокую судьбу, лишившую всякого смысла это десятилетие его высочайшего триумфа, ведь все это время постель его пуста.

Она реагирует двояко. С одной стороны, она его оценила. Но под той Америкой, которая открыла свое сердце для «VTO», есть другая страна, настроенная против него, она стискивает зубы и отворачивается.

Ормус и Вина начинают наживать могущественных врагов.

Кто-то должен заткнуть этих наглых крикунов раз и навсегда.

Меланхолия и воздержание ведут к сублимации, согласно воззрениям жившего в пятнадцатом веке флорентийца Марсилио Фичино, и именно сублимация дает выход furor divinus[237]. Сначала в «Peace Ballads»[238] Ормуса Камы, затем в его легендарном альбоме «Quakershaker» ярость звучит в каждом аккорде, каждой музыкальной строке, в каждом слове, — ярость, поднимающаяся из глубины, как черная вода из отравленного колодца. Божественное происхождение имеет этот furor или земное — вопрос, открытый для серьезного обсуждения.

Если Фичино полагал, что музыка создается нашей жизнью, то наш современник, чех Милан Кундера, придерживается противоположного мнения: наша жизнь создается подобно музыке. «Сам того не ведая, человек творит свою жизнь по канонам красоты, даже в пору самой глубокой безысходности»[239]. Если элегантно перевернуть с ног на голову старый принцип красоты формы, то это значит, что в жизни мы следуем диктату нашей потребности в форме.

Браво, Ормус. Нужно отдать парню должное. Притащившись домой с сумкой, полной нелегко доставшихся мне образов падения Сайгона, и с пожизненным запасом ночных кошмаров, вернувшись к продавцам сладкой дури и счастливцам с перепачканными порошком носами, облепившим гроздьями ступени домов у собора Святого Марка, я вдруг — гляди-ка! — натыкаюсь в газетном киоске на углу на нашего Орми, уже известного своей застенчивостью и нелюбовью к публичности, а тут попавшего сразу в три мишени и на одной неделе украсившего собою обложки «Роллинг Стоун» (вместе с Виной), «Ньюсуик» (в котором Вина вынесена в приложение) и «Тайм» (без малейшего намека на Вину). Он не только выпихнул новости с театра военных действий куда-то на задворки, но и затмил собою одну из прекраснейших женщин своего времени, стремительно возносившуюся к мировой славе. Каков затворник! А какая известность! Должно быть, он действительно задел публику за живое. Два быстро записанных альбома — «VTO» и «Peace Ballads» (в те дни, до наступления господства видео и маркетинга, музыканты выпускали пластинки намного чаще) — один за другим! — и он уже на вершине мира.

They made peace in the other world too. (Baby I've got one of my own.) Ain't no better than it is for you. (Good to know we're not alone.) Well the war is over and the battle's through. (But I can't reach you on the phone).

I call your number but you ain't home. I call your number but you ain't home. Seems I made this long journey just to wait on my own. It's been a long journey home. A long journey home[240].

«Баллады» с пластинки «VTO» бросают вызов идеям отвергающего иронию cineaste[241] Отто Уинга. «Picking up the Pieces», «(You Brought Me) Peace Without Love», «Long Journey Home», «Might As Well Live»[242]: во многих песнях Ормуса слышна горькая ирония, вызванная крушением иллюзий. Но у музыки, с которой он явился, — беспечный, почти противоестественно высокий темп. В общем и целом это звучит на удивление жизнеутверждающе, это почти гимн, и для многих молодых людей желчные строки его антиутопий становятся, как ни странно, гимнами взросления, несущими облегчение, новон начало, освобождение. В моем квартале я слышу, как молодые наркодилеры — Джонсон Мило-Мило, Гарри Жеребец, Скай Мастерсон, Большая Жули и Натан Детройт — насвистывают песенки Ормуса. Мир без любви: они продают унциями именно этот продукт, качество гарантировано. Это их единственное занятие, так было всегда. И когда у вас заканчивается «снежок», «колеса» или «герыч», вам всегда рады здесь, на Хэппи-Вэлли, где вы получите новую порцию, — конечно, если есть бабло. Чего не скажешь о любви, по крайней мере наркодилеры со мною согласятся.

Американцы покупают «Баллады» вагонами, но антивоенная направленность альбома вызывает некоторый ропот недовольства. Структуры, видящие свою задачу в том, чтобы защитить страну от «пятой колонны», от дестабилизации, начинают проявлять к певцу скрытый интерес. Юлу Сингху звонит на личный номер вежливый голос, представившийся Майклом Бакстером в начале разговора и Бакстером Майклсом при прощании. Предупредительный выстрел. Намек для понимающих. «У нас вызывает определенную озабоченность содержание некоторых песен. Речь, разумеется, не идет о каком бы то ни было нарушении прав человека, гарантированных Первой поправкой, но, насколько мы понимаем, их автор не является гражданином США. Гость, который не хочет портить отношения с хозяевами, не должен писать на их любимый ковер».

Юл Сингх вызывает Ормуса и Вину в свой просторный офис на Коламбус-сёркл и предлагает им прогуляться по парку. Обычно ньюйоркцы щеголяют своим равнодушней к славе и знаменитостям, но небывалый успех «Баллад» вынуждает принимать особые меры. Для Ормуса это старый хипповый пиджак, огромные очки с фиолетовыми линзами и устрашающий парик. Вину переодеть сложнее. Ее рост, прическа афро-шок, ее манеры не поддаются маскировке. После долгих препирательств она соглашается наконец надеть трепанную широкополую фетровую шляпу ярко-алого цвета, и только потому, что она гармонирует с ее длинным итальянским кожаным пальто. Юл Сингх отказывается от привычной белой трости и опирается вместо этого на железную руку Уилла Сингха. Еще полдюжины Сингхов незаметно следует за ними на некотором расстоянии на случай, если толпа проявит к хозяину интерес. В парке, скрывшись в листве, приободрившийся Юл передает им содержание телефонного разговора с фэбээровцем. Вина пренебрежительно фыркает, отказываясь принимать угрозу всерьез — Сейчас у всех на хвосте висит ФБР, это даже модно! — и пускается в свои обычные безумные рассуждения: «Что они там знают, все равно никто никогда толком не понимает тексты рок-песен. Я всю жизнь думала, что Хендрикс голубой. Ну, ты знаешь, „извини меня, что я целую этого парня…“. А теперь земля под ногами поехала. Раньше я восхищалась сюрреализмом рок-н-ролльных текстов, их безумной алогичностью. А потом поняла, что все дело в моих гребаных ушах».

— Ормус, — тихо говорит Юл Сингх, — мы живем, скажу я тебе, в непростое время, люди чувствительны, у них нет кожи, может быть ты несешь им слишком много правды. Я просто хочу сказать, хотя, конечно, тебе решать… ну, в общем, тебе нужно контролировать свои рискованные высказывания и, если можно так выразиться, ее непечатные выражения.

— Ну и денек! — рявкает Вина и, отшвырнув шляпу и очки, широким шагом быстро удаляется в бликах солнечного света — великанша на тропе войны. Люди оборачиваются ей вслед, но грозовые тучи вокруг нее отпугивают их, и они не решаются ее беспокоить.

Слежки нет. Кто-то решил позволить ей уйти. Атака на Ормуса начнется через год и три месяца, после выхода песен о землетрясении.

Культуре необходим вакуум, который она стремится заполнить, культура — это аморфность в поисках формы. Отложенная любовь Ормуса и Вины, это божественное отсутствие, которое мы можем заполнить своими фантазиями, становится эпицентром нашей жизни. Кажется, что город организует себя вокруг них, как будто бы они являются неким принципом, чистой платонической сущностью, придающей смысл всему остальному.

Льщу себя мыслью, что использую слово «мы», говоря о людях, к которым сам не принадлежу.

Они живут отдельно друг от друга. Она — на последнем этаже трехэтажного дома в центре, к западу от Канал-стрит в просторном помещении, спасенном от постиндустриального упадка и разрушения, в здании с брутальными фойе и лестницами, удовлетворяющими ее инстинктивному стремлению к грубой простоте, хотя ее этаж сам по себе вполне комфортабелен. Она заполнила его аквариумами с рыбками, составившими ей молчаливую компанию, стены заставила hi-fi — оборудованием, призванным заглушить шум с Вест-Сайд-хайвей, но еще более эффективно этот шум заглушается постоянно стоящим в ее ушах, рокочущим, как океан в приложенной к уху раковине, отсутствием Ормуса. Он живет в огромной пустой квартире, не в центре, в старом Родопы-билдинг, историческом здании в стиле ар-деко; оно словно окутано пространством, фасад его, с расположенным перед ним водоемом, ориентирован на восток. В комнатах нет ничего, кроме пианино, гитары и нескольких подушек. Целое состояние потрачено на системы звукоизоляции и очистки воздуха. Ормус почти не расстается со своей повязкой на глазу и никогда не появляется без нее на концертах, будучи уверенным, что она помогает ему сосредоточиться. Но здесь, в этой роскошной, изолированной от шума камере, он дает волю своему безумию, — двойному видению: он пришпоривает его и укрощает, словно мустанга. Несмотря на данный им обет воздержания, он позволяет Марии приходить к нему.

Число их слушателей множится, концертные залы забиты полностью. Музыка звучит все громче. Он выходит на сцену с берушами, но слуху его уже нанесен невосполнимый ущерб. У Вины в ушах шумит океан, у него же — звенящий звук, напоминающий далекий сигнал тревоги. С этим звуком он засыпает, и каждое утро именно этот звук первым проникает в его сознание. Иногда ему кажется, что это воздух воет в трубах, под полом, или ветер свистит сквозь разбитое стекло. Звенящий звук — это моя жизнь, пишет он в своем дневнике, это еще одна вещь, от которой я не могу избавиться.

После начального периода напряженности в отношениях, когда они иногда вместе проводят вечера, испытывая болезненную неловкость, они договариваются, что будут встречаться только на репетициях вместе с другими музыкантами, для обсуждения финансовых вопросов и на выступлениях. И теперь они никогда не бывают наедине, никогда не ужинают вместе, не ходят потанцевать, не кормят зверей в зоопарке, не прикасаются друг к другу. Подобно разведенным супругам, они избегают встречаться взглядом. И все же с непостижимым упорством они продолжают утверждать, что оба глубоко, бесповоротно, навеки влюблены друг в друга.

Что это может значить?

Это значит, что они всегда вместе, даже когда они вдали друг от друга. Стоя в душе, она представляет себе, как он по ту сторону стеклянной двери наблюдает, прижимая губы к запотевшему стеклу, за стекающими с ее тела водяными струями. Она прикладывает губы с другой стороны стекла, воображая, что он ждет ее. Вода ласкова, как его руки, и ее руки скользят вдоль собственного тела, ища его прикосновений и часто становясь ими. И он тоже, лежа в своей постели, убеждает себя, что место рядом с ним еще хранит ее тепло, как будто она только что вышла из комнаты; он закрывает глаза, и она возвращается, она подходит ближе. Их изогнутые тела — два вопросительных знака в конце ставящего в тупик предложения — прожитого порознь дня.

Написав строчку, он всегда думает, что она скажет об этом, слышит, как ее божественный голос берет его мелодию и подбрасывает ее высоко в небо, где она остается висеть сверкающей звездой. Когда она обедает, одна или с кем-то, она всегда вспоминает о его плотоядных привычках в еде, его ежедневном потреблении красного мяса средней прожаренности, и на ее лице появляется выражение усталой привязанности, которое она (если она не одна), к удивлению окружающих, отказывается объяснить.

Ее решение выставлять напоказ свою личную жизнь смущает и даже унижает ставшего абсолютно чуждым всякой публичности Ормуса; и все же каждый новый день заставляет его удивляться непристойной смелости ее соглашения с окружающим миром, ее готовности ходить голой по его улицам в угоду тому, что она считает правдой. В ответ на ее чрезмерную раскованность его сдержанность только усиливается, окружая его плотной стеной. Она стучит по ней кулаками как и по его знаменитой клятве; но к его выбору, как и к нему самому, она относится с уважением, которым не удостаивает никого другого.

Входя в одно помещение, они чувствуют себя двумя одинаково заряженными частицами, их любовь искрится и потрескивает. Разумеется, не обходится без ссор. То, что он считает своей приверженностью моногамии, она определяет как растущий абсолютизм. Она обвиняет его в тирании, которую он называет верностью. Их разделяет не что иное, как ее натура, отвечает он. Ее выбор в пользу неверности, ее нежелание ценить то, что являет собой истинную ценность, а именно любовь хорошего человека, его любовь. То, что он называет неверностью, она считает свободой. То, что он считает неразборчивостью в связях, она провокационно провозглашает демократией. Эти споры никуда не ведут, как, наверное, и ссоры всех влюбленных, хотя их ссоры не могут завершиться, не могут быть погашены, как у других, — поцелуем забвения.

Все остается в памяти.

И они могут целоваться только во сне, лишь в своих сновидениях.

Вина продолжает постоянно рассказывать всё и всем. И у интимных подробностей больше всего шансов стать достоянием публики. Выходя на сцену, Ормус встает спиной к залу, лицом к музыкантам — как дирижер, Караян с гитарой «Стратокастер», а она в это время выкрикивает число, которое, как всем известно, означает количество дней, прошедших с того дня, когда она последний раз спала с Ормусом. Она объявляет имена своих любовников — временной замены Ормусу, заявляет о своей непоколебимой вере в животворную силу оргастической энергии и многократных оргазмов и разглагольствует о природе своих сексуальных предпочтений.

(Доминирование, рабское подчинение, агрессия, перемещающаяся с покорностью, наказание, уступка — задолго до своих подражателей в восьмидесятые она открыто говорила об этих знакомых многим маленьких секретах наших запертых сердец, выставляя для обозрения на освещенную софитами сцену то, что раньше пряталось в темноте; она нарушала табу и превращала их в стиль жизни. За что незамедлительно удостоилась прозвания Порнограф-фонограф и «создательница стереотипов стерео» от тех, кто не хотел замечать очевидного, а именно — ее колоссальной, постоянно растущей потребности в нем — потребности, о которой она кричала на всю планету, чтобы приуменьшить ее и таким образом выжить, а она била по ней каждое утро ее жизни с удвоенной силой — по сейсмической шкале ее сердца, как по шкале Рихтера, умножалась снова и снова, понуждая ее к еще большим крайностям в поведении-назло-всем, к скандалам, распущенности и наркотикам. А если быть точным, то лишь одного человека в мире она стремилась обидеть: независимо от масштабов аудитории и возмутительной непристойности ее поведения настоящая ее цель была глубоко интимной, ее истинная публика состояла из одного человека.

Ну, может быть, если мне будет позволено тщеславие хоть на мгновение, — из двух.

Я говорю так, потому что она, королева саморазоблачения, никогда не выставляла на всеобщее обозрение меня.)

Заклятый враг скрытности, она до самого конца держит в секрете мое существование. При ее жизни Ормус так никогда и не узнает о наших долгих послеобеденных часах на моей огромной медной кровати. А почему? Да потому что я для нее не пустое место. Потому что в наших отношениях есть продолжительность — начало и будущее, вот почему. Потому что коту позволено смотреть на королеву и, может быть — только может быть, — иногда королева тоже смотрит на этого голодного молодого кота.

Ее случайные любовники, о которых она говорит на публике, будучи названы по именам, уже не имеют никакого значения. Ни один из них надолго не задерживается: несколько недель, в лучшем случае — пара месяцев. Мой роман с нею — точнее, половина романа, потому что только половина из нас двоих была влюблена, — продолжался почти восемнадцать лет.

Гайомарт Кама выпрыгнул из головы Ормуса и исчез. Великий человек лишился брата-близнеца, но (сам не зная того) обрел меня. Я — его Другой, его живое, остающееся в тени «я». Я делил с ним его девушку. Она не говорит ему обо мне, потому что это имело бы для него значение. Это разорвало бы его на части. Ведь именно те люди, с которыми вы делите историю, могут оставить вас тонуть у обломков корабля.

Вот так и Вина однажды оставит нас обоих.

Если Другой не может быть назван, то находящееся в тени «я» должно быть тоже, по определению, лишено своего «я». Она не дает мне никаких прав на себя, приходит и уходит когда вздумается, призывает меня и отвергает, позволяя себе эти царственные капризы. Не мне возражать против кавалькады ее дружков; и уж конечно не мне ревновать ее к Ормусу. И все же каждое ее новое сексуальное откровение становится для меня тем, что я стал определять как «удар под дых». А факт существования Ормуса — любви, которая не может реализоваться, но и закончиться не может, — медленно поворачивающийся в сердце нож. Она публично высмеивает его воздержание; я веду свой счет. Каждый уходящий день приближает его к цели, к тому дню, когда он попросит ее сдержать свое обещание.

«Для меня существует только один мужчина, и он недоступен мне! — кричит она толпам поклонников. — Послушайте, я спою вам его прекрасные песни вместо него».

Он продолжает стоять спиной к слушателям. Он не может допустить, чтобы они увидели его боль.

Разрушение границ, которое Эрвин Панофски[243] определил как отмену разграничений между различными явлениями, в период Ренессанса дало толчок формированию современного представления о гении. Манифесты и трактаты живших в пятнадцатом веке Альберти, Леонардо и Ченнини не оставляют у нас ни малейшего сомнения в наличии теснейшей взаимосвязи между этой отменой и урбанизацией художественного восприятия, или, скорее, завоеванием города художником. Художник Ренессанса — это уже не рабочая пчела, не просто пляшущий под дудку покровителя ремесленник, это эрудит, знаток анатомии, философии, мифологии, зрительных способностей и законов восприятия, адепт магического глубинного видения, способный передавать самую суть вещей. Достижения современных художников, считал Альберти, доказывают, что мир не обессилел. Пересекая границы, объединяя различные отрасли знания, технические приемы и интеллект, высокое и низкое, современный художник легитимизирует весь проект под названием общество.

Таков гений! Леонардо, Микеланджело: они претендуют на родство, даже на равенство с богами. Противостоящие друг другу бессмертие и разрушение — их удел.

Ну а что касается Ормуса, то поначалу, сразу после его прибытия вертолетом на Манхэттен, он впадает в состояние восторга, дивясь этому новому Риму, глядя на него с разинутым ртом, как Альберти на Флоренцию в 1430-х. Он дает себе слово, что каждый его аккорд станет пеаном, хвалебным гимном вознесшемуся в небо городу. И если город смог покорить высоты, то он тоже сделает это.

Ему бы нужно было быть сыном моей матери, а мне следовало бы быть сыном его отца.

Можно было бы предположить, что восхищение Ормуса Камы городом быстро становится взаимным и город начинает боготворить его. А вслед за ним, этим Римом, очень быстро и все города мира.

Увы, это было бы слишком просто. Ормус приземляется на Манхэттене провинциалом с горящими глазами, но окружающая обстановка очень быстро отрезвляет его. Ржавчина разрушения, разъедающая город на корню, его бесцеремонная вульгарность, приметы третьего мира (бедность, наркотики, деградация пьяниц, пустые глазницы ветшающих зданий, уродливые скамейки на улицах) и диковинки, которые Вина поначалу настойчиво демонстрирует ему в богемной Мекке «Остров удовольствий Сэма» и в «Бойне», — все это только усиливает его уже известное отвращение к безнравственности. Манхэттен-кайф ничуть не лучше Лондон-свинга. Ормус удаляется в высотный рай и оттуда наблюдает за плывущим в космосе городом. Этот звездный Манхэттен он любит. Он будет нанизывать свои любимые звуки на нити этой благородной тишины.

Внутри него все кричит. Его страдание выплеснется наружу музыкой.

Дай мне медную монетку, и я расскажу тебе золотую историю. Так, согласно Плинию, сказители древности предваряли свои волшебные сказки о людях, превращавшихся в зверей и обратно, о видениях и колдовстве — сказки, рассказанные не обычным языком, а украшенные самыми разнообразными способами, причудливые, с явным пристрастием к пиротехнике, стремящиеся всячески привлечь к себе внимание. Когда писатели переняли приемы этих сказителей, а это случилось потому, что, как сказал Роберт Грейвс[244], они «обнаружили, что сказка дает им более широкое поле для описания современной морали и нравов, перемежающегося философскими отступлениями, чем какой бы то ни было иной респектабельный литературный жанр».

Какие надежды на литературную респектабельность могу питать я, всего лишь путешественник, щелкающий затвором фотоаппарата, сборщик урожая банальных образов во всем их изобилии? Подобно Апулею, греческому колонисту в Марокко, стремящемуся стать одним из латиноязычных гигантов Рима, я (запоздало) попрошу прощения за свою (пост)колониальную неуклюжесть и надеюсь, что вас не отпугнула некоторая странность моего повествования. Как Апулей не стал полностью «латинизировать» свой язык и стиль, предпочтя отыскать собственный идиолект[245], позволивший ему выразить себя подобно его греческим предкам, так же и я… Но все же между мною и автором «Метаморфоз», произведения, более известного под названием «Золотой осёл», есть существенное различие. Да, скажете вы, есть такая мелочь, как талант, и вы не услышите от меня возражений; но я вовсе не к этому клоню; а к тому, что Апулей с радостью признаёт, что его истории являются плодом вымысла, я же продолжаю настаивать на правдивости моего рассказа. В своем сочинении он проводит четкую границу между сферой вымысла и сферой фактов; в моем скромном труде я пытаюсь правдиво рассказать о жизни человека, понявшего раньше нас всех искусственность подобного разделения; собственными глазами видевшего разрушение этого железного занавеса и смело пустившегося в пляс на его руинах.

Итак:

Оставаясь один в своей гигантской квартире, Ормус снимает повязку, и двойное видение возвращается. Он смотрит прямо в сердце потустороннего, видит его кровоток. Рушатся барьеры между миром снов и действительностью, между сферой реального и воображаемого. Есть движение вперед. Что-то меняется. Раньше он видел другой мир словно сквозь прорези, теперь же это окна с размытыми контурами. Иногда они столь большие, что трудно определить, где кончается этот мир и начинается тот. Его квартира здесь выглядит точно так же, как его квартира там.

Границы размываются. Возможно, недалеко то время, когда они исчезнут вовсе. Осознание этого вместо радостного волнения вселяет в него ужас. Если расходящиеся дорожки сходятся, если впереди — точка их слияния, что это может значить для жизни на земле, на той земле, которая ему знакома? Если границ не будет и все истины внезапно станут ложью, сможем ли мы пережить это? Не пришло ли время строить бункеры, вооружаться, пристегивать значки, подтверждающие нашу принадлежность к этой реальности, а не к той, другой, — пугающей (а может, вскоре и ненавистной)?

И если каждый из нас живет параллельно в другом континууме, то какие из наших возможностей будут реализованы, а какие просто пропадут?

Если все мы двойняшки, то кто из нас должен умереть?

Убедившись в том, что Ормус не намерен нарушить данный им обет воздержания, призрачная Мария приходит все реже. Но когда она появляется, она обычно угрюма и протестует против попыток Ормуса избавиться от нее, надев повязку на глаз, не говоря уж о его клятве. Она не задерживается надолго, но всегда успевает напомнить ему, чего он себя лишает.

Он замечает, что часто она приходит запыхавшаяся и вспотевшая. И выглядит усталой. Может быть, когда две сущности постепенно сливаются, становится все труднее ходить туда-сюда по этому беспокойному сверхъестественному пути? А возможно ли такое, что, когда слияние завершится, оба мира станут подчиняться одним и тем же природным законам и Марии придется входить к нему и выходить, как и всем, через дверь?

Если это так, то будет ли квартира — ее квартира — ждать его в Бомбее? Не появится ли в гостевой книге отеля «Вселенский танцор» запись о номере люкс, который они снимали для той предполагаемой ночи страсти много лет назад?

Сможет ли он теперь когда-нибудь снова отличить факт от вымысла?

Начинает болеть голова. Он снова закрывает глаз повязкой и ложится в постель.

На сегодня достаточно.

It's not up to you no more, you can't choose if it's peace or war, just can't make choices any more, your nightmare has come true; and when the day becomes the night, and when you don't know wrong from right, or blind from sight or who to fight, don't tell me you feel blue.

For Jack and Jill will tumble down, the king will lose his hollow crown, the jesters all are leaving town, the queen has lost her shoe, the cat has lost his fiddling stick, so Jack be nimble, Jack be quick, as all the clocks refuse to tick, the end of history is in view.

The earth begins to rock and roll, its music dooms your mortal soul, and there's nothing baby nothing you can do. 'Cause it's not up to it's not up to it's not up to you[246].

Сотрясающие землю песни Ормуса Камы — набор громких слов, воспевающих наступление хаоса, — как это ни парадоксально, созданы музыкантом, достигшим высочайшего уровня мастерства. Его песни — о разрушении всех стен, границ, оков. В них говорится о столкновении миров, двух I разрывающих друг друга вселенных, стремящихся стать одной и в этом своем стремлении уничтожающих друг друга. I Сновидения становятся явью, в то время как рутина и будничность перемещаются в наши сны.

Некоторые его песни — затейливые узоры, вытканные из переплетающихся звуков. В других же Ормус совершенно сознательно избегает приходящих к нему в избытке фантазий, переключаясь на сухие диссонирующие ноты, требующие от Вины ее пронзительной агрессии, к которой она добавляет свою пугающую искренность. Эта нарочитая дисгармония — что-то совершенно новое для Ормуса. В нем говорит отчаяние, вызванное его воздержанием, мильтоновская боль нереализованной любви.

Гармониею прирожденной, / От всех оков освобожденной…[247]

Многие из этих сырых песен — адресованные непосредственно Вине иеремиады, поэтому в ее исполнении они вызывают странные чувства, сбивая с толку, ведь в ее уста он вкладывает — то бишь она выплевывает — слова, которые ему столь необходимо сказать ей. В своем искусстве он вовсе не затворник. Музыка — его нагота. Это нас возбуждает. Наблюдая за ними на сцене, слушая их обоих на пластинках и кассетах, мы видим, мы чувствуем напряженность в их любовных отношениях, перед которыми воздвигнуты столь странные препятствия. Напряженность, даже надлом в их огромной, переспелой любви, в которой они упрямо продолжают отказывать себе так долго, так долго. И поэтому они — единственная пара, об отношениях которой мы все с нетерпением ждем новостей.

Некоторые из их песен, исполненные стремительным, резким голосом Вины, высвобождают в слушателях что-то первобытное, даже животное. Несмотря на то что их содержание полно нигилизма, их музыкальное воплощение столь мощно, что способно покорить лишенную права голоса и склонную создавать себе идолов молодежь. Ормус, юношеская необузданность которого уже в прошлом, а чувственность превратилась в чистоту благодаря его непреклонному воздержанию, некогда певец плотских наслаждений, ставший ныне последовательным проповедником духовности, он, потрясенный расточительностью, с которой Новый мир проматывает свои привилегии, теперь порицает своих поклонников за их беспутство, распущенность и разврат. С высоты своей добродетели и целомудрия он обрушивается на погрязшее в гедонизме поколение, затерявшееся в архипелагах вседозволенности и неуемных желаний, но объекты его гнева отвечают на эту ярость преданной любовью. Он предрекает страшный конец — и становится самым любимым из предполагаемых обреченных. Вина своим волшебным голосом выпевает пророчества Ормуса, а предаваемая им анафеме молодежь западного мира зачарованно внимает ему. Они устремляются в ближайшие магазины грамзаписи и раскупают все.

Каждое исполнение песен из альбома «Quakershaker» вызывает неистовство толпы. Слышится неумолчный вой, похожий на волчий. Прочесывающие толпу прожекторы открывают взору дикие, дионисийские сцены. Одержимые музыкой фаны рвут на себе одежду, рвут друг друга на части, в клочья рвут воздух. Руки девушек, извиваясь подобно змеям, тянутся вверх и, переплетаясь, превращаются в крылья. Девушки — верхом на плечах своих возлюбленных. Лица мужчин обращены в самих себя и в сторону раздвинутых ног партнерш, их оголенной плоти, вызывающей сопение, слюноотделение и свиноподобное хрюканье. Рев толпы похож на львиный рык, иногда заглушающий звуки, напоминающие змеиное шипение.

Исчезают люди. Молодежь не возвращается домой, и в конце концов приходится признать, что они сбежали. Уже пошли слухи об оборотнях. В сточных канавах обнаруживают змей, в парках гуляют дикие кабаны, а на небоскребах восседают удивительные птицы в необычайном оперении.

Может быть, меняются законы вселенной, и подобные метаморфозы, как это ни странно и ни ужасно, станут обычным явлением.

Возможно, мы теряем то, что есть в нас человеческого. А когда потеряем все, что может оградить нас от превращения в динозавров, саблезубых тигров, шакалов, гиен и волков?

Что в состоянии удержать нас от этого сползания, когда мрак объемлет землю и (как сказано в орфическом «Гимне ночи») везде воцарится ужасная необходимость?

Консерваторы усиленно обличают новую супергруппу и ее поклонников, в прессе их называют невротиками, паразитами, грабителями, распутниками и мошенниками. На концерте в Торонто худощавый потный полицейский начальник в очках, похожих на зеркало заднего вида, предупреждает Вину, что ей следует воздержаться от некоторых слишком откровенных жестов, которые она позволяет себе во время выступления. Не надо грязи. Не надо всяких глупостей. Не хватай себя за разные места, о'кей? Заметив поблизости телекамеру Вина читает бедняге копу пятиминутную лекцию о Первой поправке и свободе творчества, и, выйдя затем на сцену, она хватает себя так усердно и так часто, что кажется, будто сама разорвет себя на части. Полицейский, опасаясь бунта, не вмешивается.

Культ «VTO», фанаты которого стали называть себя новыми квакерами — в этом случае буйные крадут имя у умеренных, — растет с каждым днем, подогреваемый напыщенными экзегезами текстов Ормуса в исполнении Вины, как сказано в серии критических статей, написанных хранителями огня рок-музыки — италоамериканцем Марко Сангрия и франкофоном с Мартиники Реми Осером.

Неотъемлемая особенность рок-музыки — ввергать людей, в обычных обстоятельствах весьма рассудительных, в состояние экстаза, безграничного восторга. Музыкальной журналистике вообще свойственна безудержность в излиянии чувств, но Марко и Реми превзошли всех. Напыщенность и высокопарность их статей вызывает зависть у коллег по цеху.

«Голос Вины Апсары, — восклицает Сангрия, — это в буквальном смысле музыка, музыка в глубинном ее смысле. Отношения Вины и Ормуса выражают напряженность между мудростью и красноречием. А интервалы в гитарных импровизациях Ормуса вполне могут быть, выражаясь математически, структурным базисом не только всей вселенной, но и самой человеческой души. Когда мы исследуем наш внутренний космос, — с нами согласятся и буддисты, и физики-ядерщики — мы обнаруживаем там микрокосм, равный макрокосмосу: музыка Ормуса открывает нашим сердцам идентичность великого и малого. Она передает музыку души нашим конечностям, и когда мы танцуем, это танец не тела, а души».

Реми развивает эти выкладки в эзотерическом духе.

«Борьба великого музыканта, — пишет Реми, — заключается в его стремлении петь не только возвышенную, чистую аполлонийскую песнь, но и двигаться в грязном дионисийском ритме. Разрешение конфликта между аполлоническим и дионисийским началом мы называем гармонией. Там, где разум и свет сталкиваются с безумием и темнотой, где наука встречается с искусством, а мир — с войной, там, где взрослый становится ребенком, а жизнь смотрит в лицо смерти и смеется над ней, — там создавайте свою музыку».

«Певец использует неистовство богов, — пишет Реми. — Грань между империями Аполлона и Диониса разрушается под натиском этой божественной ярости. Существует четыре уровня furor divinus. Поэтический furor успокаивает душу, жреческий furor готовит дух к экзальтации, пророческий furor возносит нас до уровня ангелов, эротический furor объединяет душу с Богом. В музыке Ормуса все они присутствуют в своем высшем проявлении».

«Есть два великих духа, — пишет Реми. — Spiritus humanus, связывающий душу и тело, и spiritus mundi, связывающий мир подлунный и надлунный». Эти лунатические термины — осеровская версия доктрины Ормуса о двух реальностях — об этом мире и мире другом. «В музыке „VTO“ эти два духа объединились. И это, — скромно делает вывод Реми, — вероятно, великая объединяющая теория души: на неких невообразимо высоких уровнях тепла и компрессии — иными словами, на уровне гения — мы и космос едины. Ормус Кама является живым воплощением этой теории, подтверждением ее истинности».

Легионы жаждущих духовной пищи, которые заполняют стадионы, жадно глотают приведенные выше словесные излияния. Но что их действительно волнует, так это неизбежность катастрофы: строка за строкой, образ за образом, пересказанные и истолкованные Марко Сангрией эсхатологические взгляды Ормуса. Землетрясение грядет. Оно поглотит нас всех. Танцуйте под мою музыку, потому что завтра, ублюдки, мы умрем.

Эсхатология и сплетни: уран и плутоний конца двадцатого века. Вина сама создала историю своей жизни, а история Ормуса превратилась в известную на весь мир мыльную оперу. Знаменитый обет воздержания вызывает столь сладостную дрожь, что половина женщин земного шара выстраивается в очередь, чтобы предложить Ормусу то, от чего он, они надеются, будет не в силах отказаться. Эти яблочные евы не очень-то отличаются от завсегдатаев баров мужского пола, хвастающихся своими победами, попутно испытывая силу своих чар на всех недоступных женщинах — кинозвездах, лесбиянках и женах их лучших друзей. Равнодушие Ормуса к лести и уговорам вызывает у некоторых из этих женщин даже тягу к насилию. Они уверены, что это его самоотречение неразумно, и воспринимают его отказ как оскорбление всем женщинам из плоти и крови. В его адрес поступают угрозы, что влечет за собой присутствие полиции на концертах «VTO» и усиление охраны в Родопы-билдинг. Такая вакхическая ярость — лишь одна из особенностей нравов того времени.

У Вины тоже есть свой столик у Сэма. Там она и проповедует, окруженная любовниками и учениками — Марко, Реми — да кем угодно. Ей необходимо поделиться своей мудростью, она считает, что мир должен знать о ее взглядах, например на новейшие квазинауки. Клинический мониторинг и когнитивная трудотерапия, ортомолекулярность и макробиотика. Она восхваляет чудодейственные свойства ямайского кизила, компрессы из капустного листа, терапевтическую пользу звуковых волн. Ее воинствующее вегетарианство не позволяет ей пить кровь ящериц и летучих мышей, но она милостиво признаёт, что лечебные свойства этих напитков не допускают никаких сомнений.

Ее книги о диете, фитнесе и здоровом образе жизни становятся мировыми бестселлерами. Потом она первой из знаменитостей успешно выпустит видеокассету с гимнастическими упражнениями и получит лицензию на несколько видов естественным, органическим путем выращенных вегетарианских продуктов питания, которые, под маркой «Овощной стол Вины», тоже станут популярными. (В рекламных роликах этой продукции ее молодые, здоровые потребители повторяют жесты рок-фанов: два раздвинутых пальца — V, символ победы; Т — спортивные тренировки, и О из большого и указательного пальцев — знак одобрения. На языке знаков нам будто бы рекомендуют «VegeTableOrganics», на самом же деле, к это часто бывает в рекламе, подразумевается совсем другое).

Женщины во всем мире, отвечая на вопрос, на кого хотели бы быть похожими, чаще всего называют ее имя.

Она выступает против расовой дискриминации и поет с трибун политических митингов и на пепелище домов, сгоревших во время расовых волнений на юге и западе Америки. Ее царственная осанка, неповторимый голос и, самое главное, ее известность не позволяют задавать вопрос, вправе ли она выступать от лица чернокожих американцев. Она тоже пересекла цветной барьер, но не наружу, а внутрь.

Она яростный и остроумный собеседник, когда речь заходит о правах женщин в противовес замызганной imperium мужчин. Это делает ее уязвимой для нападок одной из фракций женского движения. Как же это так получается, хотят знать эти сестры, что эта сильная, свободолюбивая женщина столь одержима страстью к явно вышедшему из употребления пенису и настолько, вопреки веяниям времени, нуждается в соитии, что позволяет себе публично хвалиться своими новыми «победами»? Разве после этого она не раба секса, так же как и разоблачивший себя шовинист Норман Мейлер?

Почему она исполняет только песни Ормуса?

Почему она не использует свой голос дня выражения творческих воззрений современных женщин? Почему она не пишет свои собственные песни?

Как она может быть свободной, будучи лишь инструментом, с помощью которого воплощает себя искусство этого одного мужчины?

Подобные дебаты — страстные, информативные, идеологически направленные — тоже примета беспокойного духа времени. Вина игнорирует всех критиков и продолжает свое плавание — могучий галеон в поисках мифического сокровища. Она — «Арго», и Ормус плывет на ней. А музыка — это золотое руно, которое они ищут.

Нарушив собственное правило встречаться лишь по поводу работы, одновременно почувствовав непреодолимую потребность, необъяснимое желание побыть вместе, они едут в пустыню Невада и, используя все четыре колеса, пишут на песке свои имена. «Буквы получились настолько огромными, — говорит Вина Ормусу, — что нас будет видно с луны, как Великую Китайскую стену». После этого они называют себя Великой Китайской Стеной. Когда Вина по возвращении в Нью-Йорк объясняет одному журналисту смысл этой шутки, все неожиданно оборачивается против них: их обвиняют в высокомерии и даже в нападках на религию, потому что верная себе Вина умудряется добавить к сказанному, что их имена заняли площадь, превосходящую любую из церквей. С луны не видно никаких церквей. Этого замечания вкупе с недавними приветствиями в адрес движения «Власть черным» и явно направленным против истеблишмента содержанием песен Ормуса оказывается достаточно. На них начинается столь долго откладывавшаяся атака. Вина, американская гражданка, родившаяся в США, вынуждена терпеть ночные ничем не обоснованные визиты полиции; ее «приглашают» в полицейский участок, чтобы с пристрастием допросить о ее политических связях с «Йипи»[248], «Пантерами», с некоторыми представителями профсоюзного и левого движения, а также с подозрительной публикой из эксцентричного окружения Амоса Войта. В ее доме регулярно ищут наркотики (всегда безуспешно, она не настолько глупа), а налоговая служба с пристрастием шерстит ее финансовые документы, как будто это камни, под которыми притаились ядовитые змеи. Ормуса, как иностранца, постоянно вызывают в Службу иммиграции и натурализации. В марте 1973 года суд по делам иммигрантов выносит вердикт, согласно которому Ормус должен покинуть страну в течение двух месяцев. Причиной служит та фатальная автокатастрофа, в которой пострадал и он сам, и хоть он не был за рулем, анализ крови, который ему тогда сделали, показал присутствие в ней запрещенного наркотического вещества. При оглашении этого вердикта в суде Ормус понимает, что столкнулся с такой могущественной силой, с которой ему не приходилось иметь дела раньше, силой, настолько влиятельной, что она может свести к нулю все старания Малла Стэндиша и Юла Сингха и сделать достоянием публики то, что долгие шесть лет удавалось сохранять в тайне.

(Повторю снова: тогда некоторые битвы еще не были выиграны. Тогда будущее еще могло проиграть прошлому, радость и красота могли быть побеждены ханжеством и железом. Одна война заканчивается, начинается другая. Роду человеческому никогда не живется спокойно.)

Однако, обнаружив в себе зачатки того, что впоследствии окажется самым настоящим упрямством, Ормус подает апелляцию. Америка — это место для жизни, — говорит он во время случайной пресс-конференции на ступеньках здания суда. — Я не намерен удирать с награбленным, чтобы залечь на дно.

По правде говоря, у него и шансов-то нет удрать куда бы то ни было. Он стоит рядом с тремя надутыми, сверкающими зубами адвокатами, возле него — Малл Стэндиш — ему уже к шестидесяти, но он по-прежнему холеный, все еще выглядит опасным соперником — и Вина, в леггинсах и в золотом нагруднике поверх черной футболки. У Ормуса, сына знатока классики, ее наряд вызывает ассоциации с Афиной Палладой, готовой к битве, — Афиной Палладой с кастетами на пальцах и в темных очках кинодивы. Они окружены семью Сингхами в одинаковых солнцезащитных очках и кольцом из лучших представителей полиции Нью-Йорка, которые, взявшись за руки и не скупясь на угрозы, оттесняют не только прессу, но и мечущихся, улюлюкающих «новых квакеров», самые отчаянные из которых — волосатые харизматики, психический склад которых роднит их с фанатичными верующими, протыкающими себя острыми прутьями в самой гуще процессий шиитов в месяц мухаррам: обитатели психотропиков Козерога, земли, где приносят в жертву козлят.

— Почему бы вам не выйти за него замуж? — без обиняков, прямо в лицо Вине бросает вопрос один из репортеров. (Это Нью-Йорк.) — Если вы выйдете за него замуж, проблема будет решена. У него автоматически появится право остаться.

— Это право должно у него быть в любом случае, — отвечает Вина, — и это право дает ему его дар. Он сделал этот город лучше просто потому, что появился здесь.

— Почему бы вам не жениться на ней, — задает тот же репортер вопрос Ормусу, как будто Вина ему не ответила. — Зачем выбирать долгий путь, если есть короткий?

— У нас уговор, — отвечает Ормус, имея в виду свою клятву. В толпе журналистов слышится хихиканье, когда он пытается пояснить. Ормус хмурится и замыкается в себе. — Я дал слово.

Стэндиш молниеносно реагирует на ухудшение его настроения, стукнув тростью по ступеньке. (Его британский стиль одежды сам по себе уже произвел впечатление на толпу: какие шансы могут быть у джинсов и кроссовок против костюма-тройки с Севил-роуд, рубашки с Жермин-стрит, перламутровых пуговиц и туфель на заказ?)

— О'кей, это всё, дамы и господа. На сегодня шоу закончено. Спасибо за ваше внимание и интерес. Офицер, не могли бы вы нам помочь? Давайте теперь пройдем к лимузину.

Идея снова запрячь Стэндиша принадлежала Вине. Отгородиться от него Атлантическим океаном — тоже изначально ее стратегия. Как большинство уверенных в себе талантливых людей, она не видела необходимости делиться куском пирога с человеком нетворческим; она сама могла справиться с «Колкис Рекордз». В этом не было никаких сомнений. У нее уже был контракт на сольные выступления, она вытребовала многое (автоматическое продление, щедрое финансирование звукозаписи), она не сомневалась, что хорошо знает дорогу, обходящую неприятные места Города Контрактов, так же, как и путь на его роскошные, ярко освещенные бульвары, в темные переулки, где могут подстерегать грабители, и к сияющим огнями шатрам доходов с продаж, так что даже теперь, когда босс Юл решил объявить «VTO» войну, она считала, что сможет сама заключить и этот контракт.

Первые сомнения появились вскоре после подписания. Продажи были огромны, ведь у нее был статус суперзвезды, пластинки выпускались миллионными тиражами, но суммы, поступающие на банковские счета, были шокирующе мизерными. По ее совету Ормус купил эту здоровенную белую квартиру в Верхнем Вест-Сайде и был должен банку колоссальную сумму. Ормус, который всегда был доверчив, предоставил возможность вести дела Вине и нанятым ею адвокатам и бухгалтерам. На встречах, посвященных обсуждению финансовых вопросов, он зачастую просто засыпал, и Вине приходилось расталкивать его и вкладывать в его пальцы ручку, чтобы он в нужном месте поставил свою подпись. Теперь ей уже казалось, что, возможно, ему не следовало бы спать на этих встречах. Она не стала делиться с ним своими опасениями, но признала, что хотела бы вернуть в их команду Малла Стэндиша, даже просто для того, чтобы иметь возможность выслушать еще чье-то независимое мнение.

«Сначала, если честно, — призналась она Ормусу, — я вроде как немного ревновала. Потому что он любит тебя. Смешно, правда? Я имею в виду, что я была смешной. Но сейчас нужен кто-то, кто встанет между нами и Юлом Сингхом. Нам нужен буфер, некоторая дистанция. Для нас это будет более выгодное положение».

Это было после «Peace Ballads», примерно в то время, когда ЮСЛ немножко перегнул палку в вопросе относительно ее политических высказываний и т. д. Поэтому, когда Вина задумалась, не обирают ли их, или, как она выразилась, не стрижет ли Юл Сингх их золотое руно, Ормус заподозрил, что в этом есть что-то личное. Он хотел напомнить, что Юл был очень добр к ним, но, увидев выражение ее лица, решил не спорить. Кроме того, он и сам соскучился по Маллу Стэндишу.

Стэндиш оставался в Англии, не находя в себе сил оторваться от несчастного потерявшего разум Уолдо, который собирал листья в садах Спенты Месволд. Но затянувшееся присутствие Стэндиша было истолковано Спентой как признак интереса к ее вызванному отчаянием предложению о «партнерстве». Последовала медленно разворачивающаяся грустная комедия непонимания в стиле театра но или пантомимы: Спента не решалась высказать свои надежды, а Малл Стэндиш не находил слов, чтобы разрушить их. Вайрус Кама молча наблюдал за всем этим, в то время как Уолдо был теперь способен лишь на самые простые и невинные замечания по поводу птичек, пчелок, цветов, деревьев и неба над головой. Стэндиш чувствовал себя в капкане, он разрывался между благодарностью к Спенте, давшей Уолдо подобие нормальной жизни, и тревогой за нее; дело зашло слишком далеко, и правда — а именно то, что она отдала свое стареющее сердце человеку, неспособному принять его, — теперь только унизит ее. В этой удушающей атмосфере он чувствовал, как жизненные силы покидают его. Он начал задумываться над тем, о чем никогда раньше не позволял себе думать: что жизнь, возможно, в конечном счете, положила его на лопатки.

Звонок Вины был для него подобен переливанию крови. Он тотчас же запустил в движение свой давно разработанный план по избавлению от всех своих британских компаний, даже от его любимого журнала знакомств, побившего выскочку-конкурента и вкупе с его местными версиями, выходившими в Манчестере, Ливерпуле, Бирмингеме и Глазго, полностью захватившего весь сегмент рынка. Что же касается Спенты, то теперь у него был благовидный предлог, чтобы покинуть ее. Когда он сообщил ей о предстоящем отъезде, ее подбородок задрожал лишь на мгновение. Затем, смирившись в этот миг со своей судьбой, она ответила: «Конечно, поезжай. Я присмотрю за нашими несчастными детьми. В конце концов, случилось так, что мы стали вроде как семьей, правда? Семьей, перенесшей несчастья и потери».

Малл Стэндиш кивнул головой и удалился.

В Нью-Йорке, ужаснувшись подписанным Виной контрактам, он вновь стал самим собой — могущественным и влиятельным. Он настоял на полном контроле над ситуацией — никаких возражений — и уволил всех консультантов группы через пять минут после прочтения документов. Затем он вызвал Ормуса и Вину на кризисную встречу в своем вновь открытом офисе в центре городе. Пока там был лишь секретарь и ксерокс, но уже планировалось масштабное расширение.

— Это, конечно, катастрофа, — заявил он, барабаня пальцами по столу. — По этому контракту вам гарантирован лишь один альбом и возможность продления на последующие восемь. Причем они могут выкинуть вас, когда им заблагорассудится, а вы, как бы вы того ни хотели, не можете ни уйти от них, ни изменить условий договора. И за все ваши труды — всего одиннадцать процентов от предполагаемой розничной цены, три из которых вы сразу отдадите продюсеру. И только взгляните на эти цифры — все эти непредвиденные расходы и промоушен. Я вам объясню на конкретном примере, что вы в результате получите. За одну кассету «Баллад» покупатель заплатит, скажем, семь долларов, пусть будет круглая цифра. Отсюда отнимите двадцать процентов за упаковку и получите базовую стоимость для расчета — пять долларов шестьдесят центов. Ваши одиннадцать процентов будут равняться шестидесяти двум центам с каждой проданной кассеты. Но, как вы помните, из этих одиннадцати процентов продюсеру причитается три, то есть двадцать один цент. Кстати, о продюсере: догадываюсь, что это не кто иной, как наш друг мистер Сингх. А потом вдруг — оп-ля! — у нас вычитают взятые с потолка двадцать процентов на какие-то непредвиденные расходы, так что можете распрощаться с пятой частью того, что осталось. В итоге в вашем распоряжении всего тридцать два и восемь десятых цента, из которых еще нужно заплатить музыкантам группы, Ла Бифу и Батсам, каждому по одному проценту, щедро до глупости. Это обойдется вам еще в двадцать один цент. Вам обоим остается ровно одиннадцать и восемь десятых цента с кассеты, это на двоих, но сначала вы отнимаете четверть миллиона на расходы по звукозаписи и целых сто пятьдесят тысяч за независимый промоушен — сто процентов от всей суммы! — и вы это подписали?! И можете себе представить, есть ведь еще тридцатипятипроцентный залог. Сколько они продали? Шесть миллионов экземпляров, это максимум сто тысяч долларов с каждого миллиона; после уплаты всех ваших налогов вы увидите, может быть, пятьдесят пять процентов от этого, и то лишь в том случае, если у вас хороший бухгалтер, а это не так. Я думаю, после уплаты налогов получается тысяч пятьдесят максимум, и это с мегахита. Вы как дети малые. И в то же время так сорите деньгами, как будто они выходят из моды: квартиры за миллионы долларов, затейливые электронные игрушки, — не сомневаюсь, что вы теряете деньги и на ваших разовых ангажементах. Я еще не начинал разбираться с жалкими контрактами Ормуса на его песни, а вы удивляетесь, откуда у вас долги. Господи Иисусе!

— И что же нам теперь делать? — спрашивает Вина незнакомым, почтительным голосом. — Я хочу сказать, нас что, поимели навсегда? Как нам из этого выбраться?

Стэндиш откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся:

— Начнем играть краплеными картами. Мы будем действовать тонко.

Транс- и межконтинентальные перемещения Юла Сингха делают его трудноуловимым. Ему принадлежит винодельня Напа-Вэлли, никому не известное ранчо-нора в Аризоне, остров в Карибском бассейне и довольно значительное собрание скульптуры классического периода, припрятанное от любопытных глаз в банковских хранилищах, предположительно в Торонто, Бостоне и Саванне. Говорят, что он посещает эти сейфы один, по ночам, и ласкает своих крылатых мраморных Ник и полногрудых Афродит в подземелье со стальными стенами толщиной в два фута. У него куча любовниц и протеже, он всегда в эпицентре заговоров и назначений и держит карты так, чтобы никто не мог заглянуть ему через плечо. У него есть и коровы. Молочное стадо голштинской породы, его оценивают в шестьдесят шесть миллионов долларов, большая часть поголовья штата Массачусетс. «Коровы священны, они таинственны, — отвечает он любопытствующим. — Ну и бизнес в полном порядке».

По совершенно непонятным причинам он изучил все премудрости и правила безопасности и теперь неукоснительно следует им, заказывая билеты сразу на несколько авиарейсов, отправляющихся одновременно в разных направлениях, используя вымышленные имена, избегая какой-либо предсказуемости своих передвижений. «Ты всего лишь крупная рыба в мире звукозаписи, ради бога, — саркастически замечает Стэндиш на их первой встрече в «Колкис», в комнате, увешанной платиновыми и золотыми дисками. — Почему ты ведешь себя как Карлос или Арафат?»

На что Юл отвечает: «Послушай, Стэндиш, не обижайся, ты мне нравишься, но ты вне игры. Факт тот, что все подписано и скреплено печатями, твои артисты связаны по рукам и ногам и лежат с кляпом во рту на моем личном жертвеннике, я понятно выражаюсь? Они мои, Фауст так не принадлежал дьяволу, как они принадлежат мне. Эти малыши — мои со всеми потрохами, они мои».

У Стэндиша везде есть уши, чуткие, всегда настороже, — всё его старые знакомые еще со времен, когда он был одним из крупнейших застройщиков в городе, и, когда Юл Сингх, как он и ожидал, дает ему отлуп, он снова прибегает к их услугам. «Я хочу, чтобы он знал, что детские игры кончились, — говорит он Ормусу и Вине. — Он должен понять, что переговоры будут вестись на высшем уровне. Для этого мне необходима внутренняя информация». Он не упоминает о том, что первой полученной им новостью стало сообщение, что ему самому нужно быть крайне осторожным. Его бывший любовник Сэм Тропикана прослышал, что он вернулся. Были высказаны откровенные угрозы, кое-кто стал свидетелем того, как побагровевший Сэм метал громы и молнии в мрачных интерьерах эксклюзивного клуба «Никербокер», а также в менее формальной атмосфере — на улице у пиццерии «Катанья» в Бронксе, рядом с мясным магазином братьев д'Ория и церковью Пресвятой Богоматери Маунт-Кармель на 187-й улице. Нельзя было закрывать глаза на тот факт, что Сэм Тропикана стал большой шишкой, но Стэндиш не собирался впадать в панику.

«Забудьте об этом, это всё в прошлом, — говорит он информаторам. — Время течет только в одном направлении, я не верю во вчерашний день».

Наконец эта команда является с хорошей новостью, и когда Юл Сингх, опираясь на руку Уилла, входит в зал аукционов в Сан-Нарцисо, Калифорния, — в старейшее здание города, построенное еще до Второй мировой войны, — в темное лобби, пахнущее воском и бумагой, с натертым до блеска полом красного дерева, его приветствует постукивающий тростью Малл Стэндиш.

— Ты?! Какого хрена! — в полном замешательстве и без тени элегантности вопрошает Юл.

— Похоже, твоя дымовая завеса не сработала, ЮСЛ, — ухмыляется Стэндиш. — Теперь наверняка кому-то не сносить головы.

— И что ты тут делаешь? — быстро придя в себя, спрашивает Юл.

— Позволь, сначала я расскажу тебе, что тут делаешь ты, — отвечает Малл. — Оказывается, ты интересуешься заговорами, подпольными организациями, военизированными отрядами, короче — всеми параноидальными штучками американских правых. Кто знает почему. Ты здесь, чтобы прицениться к памятным вещицам какой-то уже не существующей иммигрантской группы заговорщиков, которая, было время, писала на стенах домов слово «Смерть». Никогда не спорь с трубой. У них был символ — труба. Мило.

— Да, глубоко копнул, — огрызается Юл. Самообладание уже вернулось к нему. — Позволь напомнить тебе о законах Вселенной. Закон Диснея: никто не трахает мышь. В моей версии это звучит так: никто не трахает вошь, это я. Закон Исаака Ньютона: сила действия равна силе противодействия. Но так было раньше, до телевидения, и в Британии. Я скажу: нет, сэр, сила противодействия не будет равной, если я вообще что-то понимаю. Ты трахаешь меня, я трахаю тебя дважды и твою младшую сестренку в придачу. Не спорь с трубой, ты правильно понял. Ты разве не знаешь, что я играл на кларнете? Так что условия сделки таковы. Это закон законов. Орел — выигрывает Юл, решка — ты проигрываешь.

— Рад был с тобой побеседовать, — отвечает Стэндиш и уходит: нарочито медленно, как повернувшийся спиной к быку матадор. Нередко в битве презрение побеждает быка. Иногда, однако, бык вонзает рога вам в спину.

Судебные баталии между двумя самыми щеголеватым мужчинами музыкального мира — легендарным боссом «Колкис Рекордз» и менеджером всемогущей группы «VTO» — сотрясают бизнес. Военные действия ведутся оружием, которому в английском нет названия. На эзотерическом правовом поле боя у Стэндиша действует целая команда индийских адвокатов, и «Колкис Рекордз» становится мишенью для армады судебных исков и арсенала судебных постановлений. Компания звукозаписи в долгу не остается. Они как сцепившиеся пауки, а музыка «VTO» — застрявшая в их липкой паутине муха.

Вина спрашивает Стэндиша:

— А мы не могли бы как-нибудь… ну, не знаю… договориться, что ли?

— Нет, — отвечает он.

— Это ведь никогда не кончится, — говорит Ормус.

— Кончится, — уверенно заявляет Стэндиш. — Я тебе объясню, что происходит. Мы пытаемся выиграть уже проигранную нами войну. У него есть ваши подписи, а у нас — только индекс вредности. И если мы будем раздражать их достаточно долго, если под арестом окажутся достаточно большие суммы из их оборотного капитала — ведь они ведут судебную тяжбу, — тогда в конце концов он придет и сядет с нами за стол переговоров.

— И это всё? — разочарованно спрашивает Вина. — Это всё, что у тебя есть?

— Да, это и индийские адвокаты, — невозмутимо отвечает Стэндиш. — Это мастера судебных проволочек. «Джарндисы против Джарндисов»[249] — для этих ребят такие дела как прогулка по парку. Они марафонцы, и Юл это знает. Это золотые медалисты по части волокиты.

— Но что, если… — начинает Ормус, но Стэндиш прерывает его.

— Это прямая дорога, вход через парадные двери, — продолжает он. — Может быть, есть и проселочная дорога, черный ход. Но не спрашивай меня об этом. Возможно, мы никогда ее не найдем, по крайней мере точно не сейчас.

Продано более двадцати миллионов экземпляров альбома «Quakershaker», спродюсированного самим Ормусом на «Масл Шоулз и Монтсеррат» (Юл Сингх ни разу не появился в студии), на все вырученные деньги, до последнего пенни, из-за судебной тяжбы наложен арест. После своего возвращения из Европы Юл Сингх приглашает Стэндиша (оплачивающего все это время текущие расходы Вины и Ормуса из своего кармана) в свой офис в Нью-Йорке — просто поговорить. За неделю до назначенной встречи власти начинают атаку на Ормуса и Вину.

Малл Стэндиш принадлежит к числу людей, не верящих в совпадения. Он нанимает еще адвокатов, индийцев и неиндийцев, но за кулисами сам лично дирижирует защитой. Чем больше трудностей встает перед ним, тем сильнее его энергия, тем более целенаправленны его действия. Он организует концерты в поддержку Ормуса, в которых принимают участие «Филморз», «Ист энд Вест», Дилан, Леннон, Джоплин, «Кантри Джо энд зе Фиш»[250]. Лестные характеристики Ормусу дают мэр Линдсей, Дик Каветт[251] и Леонард Вудкок, председатель Объединенного профсоюза работников автомобильного транспорта, — все они говорят о цельности его натуры и неоцененном вкладе в искусство. В суд поступает иск с требованием поднять документы по его делу и отменить решение иммиграционных властей. В иммиграционный комитет тоже подают апелляции.

В июле 1974 года апелляция отклонена. Ормусу вновь дают два месяца, чтобы покинуть страну, или он будет выдворен из страны силой.

В период этих военных действий «VTO» не выпускает новых альбомов. Ормус скрывается за стенами Родопы-билдинг, а если и пишет, то никому не говорит об этом, даже Стэндишу и Вине. Между влюбленными в Ормуса Каму Виной и Стэндишем возникает какая-то удивительная близость, дружба, основанная, с одной стороны, на том, что его тело им обоим недоступно, а с другой стороны, их объединяет свойственная им обоим задиристость и боевой дух. Вина сопровождает Стэндиша на его встречи с голубыми бизнесменами из Большой готэмской бизнес-лиги и участвует вместе с ними в лоббировании политиков в связи с усилившимися нападками на гомосексуальное сообщество, взамен же заручается их поддержкой в деле Ормуса. Стэндиш и Вина становятся влиятельной парой лоббистов. Они нанимают Джека Андерсона, отчет которого доказывает, что наркотик, обнаруженный в крови Ормуса после автокатастрофы, ему подсыпали в напиток, а также свидетельствует, что более чем ста другим негражданам с гораздо худшей репутацией в том, что касается наркотиков, было позволено остаться в США. Это, в свою очередь, побудило нью-йоркского конгрессмена по фамилии Кох выступить с инициативой внести в закон поправку, позволяющую генеральному прокурору Соединенных Штатов предоставить Ормусу Каме американское гражданство. Очень медленно, но волна отступает.

В октябре 1975 года Кассационный суд США отменяет решение о депортации, а годом позже Ормус получает гражданство. Он снова чувствует под ногами нечто, похожее на земную твердь.

Празднования по этому поводу недолги, как вечеринка по случаю премьеры, которая прерывается при появлении какого-нибудь зануды, размахивающего «Таймс» с разгромной рецензией на спектакль. Как смех, замирающий на губах Макбета при появлении того, кого Юл Сингх однажды метко назвал Банкетным Привидением. Теперь сам Сингх становится явившимся на пир призраком. Находясь в явном смятении от победы Ормуса, он только тверже стоит на своем. Он встречается со Стэндишем и просто говорит: «Никаких сделок». Затем окапывается и начинает долгую войну, изматывая противника, в расчете взять Вину и Ормуса на измор. В конце концов, это их деньги заморожены. Его доступ к другим денежным средствам ничем не ограничен.

После того как становится ясно, что впереди их ожидают долгие годы судебной тяжбы, Стэндиш начинает обрабатывать дистрибьюторов «Колкис» — компанию «WEC», упирая на то, что из-за непреклонности Юла Сингха и его нежелания проявить благоразумие и сесть за стол переговоров вышла из игры группа номер один в мире, а это в первую очередь бьет по карману именно их, дистрибьюторов.

Ормус Кама — крепкий орешек, доказывает он. Если надо, он будет петь за гроши на улице, но не позволит превратить себя в раба. Кстати говоря, видели ли они обложку «Роллинг Стоун», там, где Ормус и Вина обнаженные и в цепях? И сколько это стоило?

К нему прислушиваются, но Юл Сингх — большой человек и надавить на него непросто. Пройдет еще пять лет, прежде чем закончится эта битва. К 1980 году Стэндиш уже потратит большую часть своего состояния, и его поражение явно не за горами. К 1980-му он использовал все свои козыри.

Вот тут-то и открывается боковая дверца, а за ней обнаруживается проселочная дорога к успеху.

В разгар всей этой войны против «Колкис» Ормус устанавливает у себя в квартире печь и проводит дни, выпекая свой любимый хлеб — белый с хрустящей корочкой, зерновой черный, обсыпные булочки, — при этом никого не пуская в дом. Это его способ удалиться от мира. Повинуясь некоему побуждению, Стэндиш и Вина тоже решают спрятаться ото всех, они направляются в горы Пир-Панджал, в Дхарамсалу, место изгнания Тензина Гьяцо, четырнадцатого Далай-ламы, — по мнению Стэндиша, самого честного человека в мире. Вина звонит Ормусу, чтобы сообщить ему о предстоящем отъезде. Он говорит только о хлебе.

Индия никуда не делась. Индия неизменна. Индия — это третье, что связывает Вину и Стэндиша. Обстановка в Дели накалена. Город все еще возмущен вылазкой сикхских экстремистов; загнанные в угол, они укрылись в Золотом Храме Амритсара, ставшего их последним оплотом. (Это была так называемая террористическая банда Вагахвале, названная так по имени Мэна Сингха Вагахвале, лысого как яйцо маленького бородача, живущего лишь памятью о своей семье, погибшей в резне при разделении Индии, и теперь, как и другие маленькие бородачи в разных частях света, носящегося с мечтой о своем собственном микрогосударстве, маленькой крепости, где он мог бы укрыться от всех за высокими стенами, назвав это свободой.) Террористы уже мертвы, но гнев, вызванный кощунством, совершенным индийской армией по отношению к святая святых сикхизма, все еще витает в воздухе. Опасаются актов возмездия, а затем — ответных репрессий, и так без конца, по печально знакомой спирали. Это не та Индия, куда стремятся Вина и Стэндиш. Они торопятся к подножию Гималаев.

Индийцы — скажем так: живущие на равнинах индийцы — при виде снега ведут себя как дети, — он для них будто из иных миров. Крепостные стены гор, простейшие деревянные постройки, люди, которым, кажется, неведомы амбиции, присущие остальному миру, прозрачный воздух, чистый, подобно дисканту мальчика-хориста, холод и, главное, снег — все это заставляет самых искушенных городских жителей повернуться душой к тому, что обычно не представляет для них никакой ценности. Звуки колокольчиков, аромат шафрана, неспешность, созерцание, мир.

(В то время был еще и Кашмир. Мир Кашмира сейчас разрушен, возможно навсегда — нет, ничто не может быть навсегда, — но есть еще Дхарамсала.)

Вина снова обнаруживает, что в компании Малла Стэндиша она играет вторую скрипку, и, как ни странно, ничего не имеет против. Корни тибетского буддизма в учении индийских проповедников Махаяны[252], различные школы и направления, влияние «желтошапочников»[253], Четыре Благородные Истины[254]: по всем этим и другим вопросам Стэндиш — неиссякаемый источник информации. Вина всё впитывает. Много лет назад Стэндиш встречался с самим Далай-ламой, и тогда у него сформировалась особая связь с божеством Дордже Шугденом, который, говорят, беседовал с Гьяцо через вошедшего в транс монаха и открыл ему тайный маршрут, по которому тот скрылся от захвативших Тибет китайцев, проделав свой путь в Индию.

Дордже Шугден взирает на мир тремя красными глазами и выдыхает молнии. Но несмотря на его устрашающий вид, он — один из Защитников.

К сожалению, во время этой поездки аудиенция у Далай-ламы не предполагается, он за границей, но Стэндиш собирается исполнить ритуал поклонения Шугдену. Он тоже человек, ищущий свой путь.

Он спрашивает Вину, не хочет ли она принять участие в церемонии. «О'кей, — соглашается Вина. — Почему бы и нет, если уж я здесь». — «Тогда мы станем ваджра[255]-братом и ваджра-сестрой, — поясняет Стэндиш. — Ваджра неуничтожима, это как молния, алмаз. Это самая крепкая связь, не менее прочная, чем кровное родство».

Но при входе в стоящий у подножия горы храм Шугдена их ожидает Отто Уинг с плохой новостью. Обритый наголо, в каком-то балахоне, истово верующий каждой клеточкой своего тела, вернейший из верных (очки в темной оправе — единственное напоминание о резвившемся с Ифредис Уинг в Темпл-Харбор целую жизнь назад Отто), он, цедя слова сквозь осуждающе поджатые губы, сообщает Стэндишу, что Далай-лама порвал с Дордже Шугденом. Теперь его проповеди направлены против божества и полны осуждения поклоняющихся ему. Он говорит, что культ Шугдена отвлекает верующих от самого Будды; просить о помощи таких духов — значит отвернуться от Будды, а это позор. «Вы не должны здесь молиться, — наставляет Отто потрясенного Стэндиша. — Путь к Четырем Благородным Истинам больше не пролегает через это место».

Напряженные, выстроившиеся в боевом порядке монахи культа Шугдена признают, что он говорит правду. В раю существует разделение. Тибетскому буддизму всегда было свойственно сектантство, и одна из этих сект начала укрепляться. Стэндиш расстроен, он не намерен оставаться там. Отто Уинг суетится вокруг него, настаивая, чтобы они вместе занялись медитацией, но Стэндиш от него отмахивается. Мы уходим. Что означает: «Я больше не один из вас. Я не могу о рести покой даже в этом раю».

Не успели они притащиться в горы, как приходится снова садиться в еле ползущие автобусы и поезда и возвращаться в городскую жару. Вина соглашается, ибо отчуждение, отразившееся на лице Стэндиша, наполняет ее страхом за него. Этот человек столько сражался и столь многое потерял: детей, иллюзии, деньги. Она боится, что он может не пережить этого, последнего, удара.

Они возвращаются в Дели. Город охвачен беспорядками. В результате покушения погибли четверо: сикхские телохранители убили Индиру Ганди, обоих ее сыновей и влиятельную политическую фигуру шри Пилу Дудхвалу. Сикхское население города подвергается страшным репрессиям. Воздух пропитан злобой и жестокостью. Вина и Малл поселяются в старой гостинице «Ашока» и сидят в оцепенении, не зная, что предпринять. И тут раздается стук в дверь. Служащий отеля в фуражке с кокардой вручает Стэндишу пухлую потрепанную папку, туго перевязанную тонкой мохнатой веревкой. Папку оставил у портье человек, не пожелавший назвать своего имени. Получить описание этого человека сначала не удается. Затем, после долгих уговоров и увещеваний, портье признаёт: не исключено, что курьер был в шафраново-бордовом одеянии тибетского монаха. В тот день в лобби отеля также были замечены бывшие члены свиты Пилу Дудхвалы и, возможно, хоть это никем и не подтверждено, оплакивающая своего великого мужа Голматол Дудхвала.

В такую жару не только Вина, но и Стэндиш легко готов поверить любому слуху, поверить во что угодно, даже в то, что прислал им эту папку не простой смертный, а некое божество, в час, когда оно было низвергнуто, ощутившее свое некое родство с «VTO», — может, это даже сам мудрый Шугден-защитник прислал им сей бесценный дар.

В папке — неопровержимые доказательства — в виде факсимильных копий документов, чеков и т. д., надлежащим образом заверенных нотариусом, — того, что всем хорошо известный господин Юл Сингх, индиец, проживающий за пределами страны, тот самый Юл Сингх, который проявлял постоянный интерес к американским подпольным культам и движениям, Юл Сингх, убежденный рок-н-ролльщик, позиционирующий себя как истинный космополит, человек светский, без каких-либо религиозных предпочтений, живущий по западному образцу, Босс Юл, крутейший из крутых, — так вот, этот Юл Сингх, фанатик, тайный последователь культа Вагахвале, долгие годы был финансовой опорой и снабжал оружием и боеприпасами террористическую группировку сикхского националистического движения, лидеры которого были недавно убиты в Амритсаре, а теперь, уже из могилы, осуществили свое страшное возмездие.

Не была ли эта посылка посмертной местью Пилу своим убийцам?

Вина и Стэндиш сидят в прохладе кондиционера и в полной растерянности размышляют об этом даре, который только что преподнесла им Индия, этот величайший из всех богов из машины. А за стенами гостиницы, всего в паре миль вниз по дороге, жаждущая крови толпа, подстрекаемая чиновниками из правящей партии, вершит резню ни в чем не повинных сикхов.

Малл Стэндиш, человек тонкий и мыслящий, настолько потрясен врученным ему подарком, что позволяет себе высказывание, которое в данных обстоятельствах можно было бы счесть признаком дурного вкуса: «Чем больше я узнаю Запад, — говорит он, — тем больше убеждаюсь, что все лучшее в жизни приходит с Востока».

Когда в лесу падает большое дерево, можно выручить деньги от продажи дров. После того как Стэндиш по возвращении в Нью-Йорк посылает некоторые фотокопии попавших в его распоряжение материалов на домашний адрес Юла Сингха (из соображений конфиденциальности), глава звукозаписывающей компании приглашает его на Парк-авеню выпить и встречает у лифта — спокойно, без малейших признано ненависти.

— Твоя взяла, — сразу признаёт он. — Я называю это хорошей работой. Я всегда говорил этим малышам, что им повезло с тобой. Человек носит множество масок, и лишь некоторым удается снять их все. Преступник и сыщик, шантажист и его жертва крепко повязаны между собой — редкие супружеские пары могут похвастать столь крепкими узами. Они прочнее стали.

Крепче ваджры, думает Стэндиш. Горы и громы.

— Жена читает мне почту дома, — добавляет Юл, — а значит, нет нужды объяснять тебе, что я чистосердечно признался ей во всем, теперь она всё знает.

Он ведет Стэндиша в просторную комнату, стены которой увешаны предметами, представляющими интерес для этого любящего Индию человека: здесь серебряный чепрак слона, растянутый и помещенный в раму; маленькие бронзовые Натараджи[256], головы гандхарвов[257]. Мари-Пьер д'Ильер — в дальнем конце комнаты, она стоит неподвижно, в руке — узкий, как флейта, бокал с шампанским. Ее темные волосы гладко зачесаны назад и, собранные низко на затылке в узел, ложатся на ее длинную, теперь уже слегка высохшую шею. Она высокая, худощавая, полностью владеющая собой и ничего не прощающая. Она заставляет Стэндиша почувствовать себя тем, кем он, вероятно, и является, — шантажистом, хуже того — грабителем, отнявшим у нее всю радость жизни.

— У меня к вам лишь один вопрос, месье Стэндиш, — говорит она с легким французским акцентом. — Вам и вашим подопечным теперь выплатят огромную сумму денег, действительно огромную — такое богатство даже во сне не приснится. (Слова «вопрос» и «огромную» она произносит по-французски.) Так вот, я хочу знать: если вам будет предложена хорошая цена, вы купите моих коров? Мне всегда не нравилось, что мы занимались молоком, но в конце концов я полюбила своих гольштинок. Уверена, вы идеально подходите для этого бизнеса. Молокодоение и так далее.

Руки слепого мужа и всевидящей жены на мгновение соприкасаются. И в этот самый момент, когда употребленное Мари прошедшее время звучит в ушах Стэндиша погребальным звоном, он понимает, что сказал жене Юл Сингх о своих намерениях и что она пообещала в ответ.

— Пожалуйста, сюда. — Юл Сингх подводит его к столу, на котором разложены бумаги. — Документы составлены задним числом; ни один исполнитель в мире еще не работал на таких условиях. К тому же они получают статус особого благоприятствования. Пожалуйста, не торопитесь и внесите любые изменения, которые сочтете нужными.

Закончив читать, Стэндиш достает ручку и ставит множество подписей. Юл Сингх уже всё подписал.

Стэндиш встает, чтобы уйти.

— Не можем ли мы, — бормочет Мари-Пьер д'Ильер, — учитывая эти документы, достичь какого-либо соглашения?

Бык — на коленях, в ожидании coup de grâce[258].

— Нет, — отвечает Стэндиш. — Мне жаль. Вы должны понять, что меня здесь просто использовали и людей я этих не знаю. Если я не буду предпринимать никаких шагов, они непременно предадут огласке содержание этих документов иным способом. Так что я не могу вам помочь. Что же касается молочного стада, то да, это предложение нас заинтересовало, — конечно, если цена нас устроит.

Он оставляет их, где-то далеко, в самом конце просторной комнаты их жизней, потягивающих шампанское «Кристал», словно это яд. «Цикута», — думает Стэндиш, лифт закрывается, и он спускается вниз.

Об их смерти (слишком много снотворного) объявляют на следующий день. Некрологи пространны и выспренни, подобно некрологам звезд. Новость об улаженных разногласиях между компанией «Колкис» и «VTO» замалчивают в течение двух недель, в знак уважения к гению скончавшегося.

Интересно, что документы, свидетельствующие о его причастности к движению сикхов, так и не были преданы огласке, несмотря на то что Юл Сингх в прощальном письме к совету директоров «Колкис», объясняя свои действия, упомянул об их содержании. Обнародование этого послания было явно не в интересах компании. Стэндиш предпочитает не говорить о том, что ему известно, и никто другой не пытается сделать это вместо него. Очевидно, некто, предоставивший эти документы в его распоряжение, вполне удовлетворен и не собирается преследовать Юла Сингха в мире ином.

В «Острове удовольствий Сэма» столик Крутого Юла остается свободным в течение целого месяца, охраняемый от глупых и невежественных посетителей устрашающей фалангой Сингхов. В течение этого месяца персонал «Острова удовольствий» следит за тем, чтобы под рукой у отсутствующего Юла всегда были «Manhattan on the Rocks» и сигара «Кохиба».

Ну а потом жизнь города возвращается в прежнее русло.

14. Полная катастрофа

Прежде чем рассказать о радостном, еще немного о грустном. Маллу Стэндишу не довелось долго наслаждаться своей победой. Вечером, накануне своего исчезновения в 1981 году, он допоздна работает в офисе и в полночь звонит Ормусу и Вине, чтобы устроить им разнос. Стэндиш, никогда ни о чем не просивший для себя, ругает их на чем свет стоит за то, что они делают со своей любовью, — отложенной на потом, замершей в стоп-кадре, любовью, заслонившей его собственные чувства. «Десять лет уже почти истекли, — говорит он, — пора вам обоим прекратить валять дурака. То, что ты не мог ответить взаимностью на мои чувства к тебе, — обращается он к Ормусу, — это моя проблема, и я с ней справлюсь. (На самом-то деле он плохо справляется, но стоически переносит свое горе, как английский джентльмен, каковым он не был. Он научился владеть собой, что очень шло к столь любимым им костюмам с Севил-роу). Но промотать остатки столь бесценного дара, каким является ваша любовь, — продолжает он отчитывать их, — уже и так потеряв много времени, этого я бы никогда вам не простил. — И, обращаясь к Вине, добавляет: — Эта неопределенность убивает меня. Да — нет, да — нет. Вступай, черт возьми, в игру. И позволь сказать, что, если ты этого не сделаешь, я тоже могу умереть от разочарования, а если это произойдет, если есть все-таки свет в конце этого знаменитого туннеля, может быть, я вернусь и направлю этот свет тебе прямо в глаза. Если нужно, я стану привидением, надену балахон и буду выть, только чтобы заставить тебя сделать верный шаг».

На следующий день все разнообразие его жизни сведено к банальному финалу плохого детектива: разгромленный офис, разбитые окна, запустение. Чуть-чуть, совсем немного, крови на ковре: возможно, кровотечение из носа. Сломанная трость. И уж полная неожиданность — на столе, в открытом блокноте, обнаруживают записку, очень похожую на предсмертную: Самоубийства наиболее часты весной. Когда весь мир вокруг влюблен, отсутствие любви в твоей собственной жизни ранит всего сильнее. С чего это вдруг человеку писать такое, а потом устраивать в офисе погром, бить себя в нос, ломать свою трость и бесследно исчезать? «Это вовсе не предсмертная записка, — заявляет полицейским Вина, — это дневниковая запись. Он как раз говорил с нами по телефону о любви, и, думаю, это расстроило его. Но он не из тех, кто может покончить с собой. Он был настоящим борцом, человеком, умевшим побеждать».

Эта версия, после некоторых колебаний, была признана наиболее вероятной. Происшедшее классифицируют как похищение, предполагая, что произошло убийство. Подозрение падает на некоего отвергнутого любовника, но никаких серьезных улик против него не обнаруживается, никто не получает по почте завернутую в утреннюю газету рыбину, и никакие обвинения так никому и не предъявлены. Тело Стэндиша тоже не найдено. Должно пройти некоторое время, прежде чем он будет официально объявлен умершим, и Уолдо Кроссли, простодушный садовник Спенты, станет по-настоящему богатым человеком.

(Когда Спента Месволд в своем белом особняке над Темзой узнаёт новость об исчезновении Стэндиша, она заталкивает Ардавирафа и Уолдо на заднее сиденье своего «мерседеса» и в течение трех часов бесцельно кружит по проселочным дорогам. Спента — уже пожилая женщина, оба глаза ее поражены катарактой, так что это напоминает катание в шорах, и при этом еще накопившиеся за всю жизнь слезы, сталактиты горя, застилают взор. В небольшой деревушке Фосет графства Букингемшир она игнорирует знак, предписывающий уступить дорогу, и в ее машину с обеих сторон врезаются две недоумевающие жены фермеров на «мицубиси». Авария происходит на небольшой скорости, никто не пострадал, но двери машины Спенты не открываются. Не извинившись и не предъявив никаких претензий, она едет на ближайшую станцию техобслуживания, и все трое терпеливо дожидаются, пока автомеханики не выпустят их на свободу. Домой она с Уолдо и Вайрусом едет в мини-кэбе[259] и, когда они оказываются у входной двери, сообщает им, что это была ее последняя поездка и мир за стенами дома ей больше неинтересен. Я буду просто сидеть и думать об ушедших, а вы, наши сыновья, будете обо мне заботиться. Затем она звонит своему врачу и отменяет запланированную операцию по удалению катаракты. Слабое зрение, ограниченное видение — это все, что ей сейчас необходимо. Она больше не хочет видеть панорамную картинку.)

Стэндиш пропал бесследно. Ормус и Вина, стоя у высокого окна, любуются парком, охваченным буйством весны.

— Вот мы и остались совсем одни, потеряли нашего самого надежного союзника, — говорит он. — Теперь есть только ты, я и джунгли. Сможем ли мы вместе встретить то, что нам уготовано, — и беды, и радости? Ты сдержишь свое слово? — спрашивает он.

— Да, — отвечает она. — Я выйду за тебя и проведу с тобой остаток жизни, и ты знаешь, что я буду любить тебя. Но не проси меня о настоящей верности, я не из таких.

Молчание. Плечи Ормуса Камы поникли, — страдая от любви, он покорно сдается:

— Только не рассказывай мне ничего, я просто не хочу об этом знать.

Я люблю вспоминать Вину Апсару такой, какой она была в те, последние, годы — годы ее замужества и самого большого счастья, когда она стала объектом мечтаний всего мира, но не просто американской милашкой, как когда-то давно Мэри Пикфорд. Ее возлюбила вся страждущая планета. Вину, в ее тридцать с небольшим, шагающую по Пятой авеню мимо ароматов, исходящих из тайских, индокитайских и индийских ресторанов, мимо магазинов одежды из вручную окрашенных тканей, африканских украшений и плетеных изделий. Прическа афро давно в прошлом, но ее длинные волосы все равно вьются, ей от этого никуда не деться. Позади и период бунтарства. Ее старые приятели-бунтари теперь республиканцы, преуспевшие в жизни жирные коты или предприниматели с причудами, чьи модели эротических джинсов — со вшитыми гульфиками, глупо болтающимися рядом с молнией, — произвели фурор сразу же, как только покинули стол дизайнера. Что прошло, то прошло, говорила Вина без всякого сожаления о тех днях, добавляя к этому похожее на жалобу признание, что, как бы она ни старалась, и даже принимая во внимание перенесенные в юности страдания, причиненные ей Мэрион Египтус, даже учитывая годы преследования со стороны налоговых служб и полиции, ей не пришлось испытать и сотой доли притеснений и бед, выпавших на долю ее афроамериканских друзей. И если посмотреть правде в глаза, Рай, дело здесь вовсе не в нас. Да, подтвердил я, добавив про себя, что у знаменитости всегда есть способ стать светлее.

Никто лучше Вины не понимал, что такое слава, с ее плюсами и минусами. Это были дни, когда первые звезды с разным цветом кожи прокладывали себе путь на небосводе: О-Джей, Мэджик — их талант заставил публику забыть о цвете кожи, о расовой принадлежности, об истории. Группа «VTO» была вершиной этой элиты, что Ормус всегда воспринимал как должное. Он часто цитировал биологов и генетиков. Все человеческие существа практически одинаковы, говорил он. Расовые различия, даже различия между полами, с научной точки зрения всего лишь крошечная составляющая нашего естества. В процентном отношении она вообще незначительна. Но жизнь на границе кожи всегда не давала Вине покоя. Ей все еще снились кошмары, она видела свою мать и отчима, убеждающих директора школы в Виргинии, что их дочь вовсе никакая не негритянка, она наполовину индианка, но не какая-нибудь краснокожая Покахонтас[260], ни-ни, она индианка из далекой Индии, страны, где водятся слоны и живут раджи, где знаменитый Тадж-Махал, — эта родословная, естественно, должна была оградить ее от местных проявлений расизма и позволить ей ездить на желтом автобусе в школу для белых. Вине снились линчующие толпы и горящие кресты. Если такое произошло с кем бы то ни было где бы то ни было, значит, могло однажды произойти и с нею.

Я помню Вину в темном пламени ее зрелой красоты, хвастливо носящую на безымянном пальце левой руки бриллиант в платине, подаренный ей каким-то мужчиной, а на правой — бережно хранимый лунный камень. И я искренне верю, что ей даже в голову не приходило, как разрывалось мое сердце, когда она, лежа в моих объятиях, как на духу во всех подробностях рассказывала мне о своих отношениях с Ормусом. После того как они поженились, она стала немного скрытнее, — по крайней мере, ненасытный мир не знал теперь всех подробностей ее супружеской жизни, — но ей все же нужно было выговориться, а близких подруг, несмотря на все ее проповеди о свободе для женщин, у нее не было. Я был ее тайной, и мне же она поверяла свои секреты. У нее был лишь я.

В начале восьмидесятых я переехал на несколько кварталов севернее, объединившись еще с тремя фотографами: Маком Шнабелем, Эме-Сезаром Баскья и Джонни Чоу. Все они работали на «Навуходоносор» и ушли оттуда в знак протеста против все возрастающего стремления владельцев держать своих фотографов на коротком поводке. Мы купили старое здание, по форме напоминающее кита, на тенистом участке Пятой Ист-стрит, между Второй авеню и Бауэри, как раз напротив офисов «Войс»[261] на Купер-стрит. Раньше в этом огромном здании размещался танцевальный и концертный зал «Орфей» — название, воскресившее в моей памяти бомбейский кинотеатр моих родителей, и от этих воспоминаний у меня к горлу подкатил ком, что заставило меня беспрекословно внести свою долю за помещение, в то время похожее на крошащуюся ракушку. Это приобретение и последующий ремонт обошлись мне значительно дороже, чем я когда-либо планировал потратить на свое жилье. Это было самое начало бума на недвижимость, поэтому на бумаге мы очень быстро оказались в плюсе, но к тому времени никто из нас уже не помышлял о продаже здания. Мы, четверо бродяг, всю жизнь колесивших по земному шару, вдруг почувствовали странную уверенность, что в брюхе этого кита нашли наконец свой настоящий дом. В результате я стал владельцем громадного верхнего этажа, студии и террасы на крыше. Кроме того, в совместной собственности у нас оказалось огромное помещение со множеством закутков, которое можно было бы использовать под студию, концертный или выставочный зал.

При входе на стене в холле было высечено латинское изречение: Venus signifìcat humanitatem. Именно любовь является признаком нашей человечности. Мы все были согласны с этим и под таким девизом готовы были жить дальше.

Это было замечательно. Так вот что значит иметь корни, думал я. Не те, с которыми мы рождаемся, которые у нас есть априори, которые мы пускаем на выбранной нами земле, — я бы сказал, корни как результат произведенной нами самими радикальной селекции. Неплохо. Очень даже неплохо. Я начал подумывать о том, чтобы подольше оставаться дома, но, с другой стороны, у меня была причина путешествовать, какой не было у трех других бунтарей. Я колесил по миру отчасти для того, чтобы бежать от отсутствия Вины. Чтобы уехать от своей медной кровати, в которой не было ее, — от пустой кровати, терзавшей меня воспоминаниями о днях, когда она все же появлялась, обычно без предупреждения, чтобы напомнить мне, почему я так и не женился, и заставить меня почувствовать, что наша несчастливая связь (почти) стоила этой боли.

Вина перебралась подальше от центра, в роскошные апартаменты Ормуса в Родопы-билдинг, разросшиеся, благодаря их безграничным, теперь уже доступным, средствам, в целый комплекс из четырех квартир — «чтобы был простор». Грусть по столь любимой ею Канал-стрит она пыталась заглушить, ринувшись на рынок недвижимости. Она начала скупать старые дома по всему Восточному побережью, иногда даже без предварительного осмотра. «Я просто смотрела на карту и чувствовала, что это будет правильно. Кроме того, — говорила она, — я иногда советовалась с нумерологами». Такой она и осталась до самого конца — в ней странным образом сочетались острый ум и глупые суеверия. Ей нравился «Орфей», она любила загорать голышом под мигающим шпилем Крайслер-билдинг с одной стороны и гигантским серым балконом Всемирного торгового центра — с другой. Ближе к дому над ней, словно страж, на своих марсианских ногах высилась водонапорная башня. Похожая на ракету, она будила фантазию. Взгляни на город. На крышах — целый ракетный флот, и все они готовы к взлету — готовы забрать нашу воду, разрушить город до основания и взлететь, оставив нас умирать от жажды в руинах этой пустыни. Вину притягивал Армагеддон. Сумасшедший бестселлер Великовского «Столкновение миров» и его сиквел «Века хаоса», с их теорией «космического катастрофизма», эсхатологическая беллетристика Джона Уилсона, занудный старый фильм времен холодной войны «Чет-нечет» были в числе ее любимых. Было понятно, почему ей нравился «Властелин колец». Он тоже о конце света, но, как ни странно, там своего рода хеппи-энд.

Напротив «Орфея» нью-йоркские буддисты держали маленькую кофейню и магазин вегетарианских продуктов. Кофе там был хороший, вегетарианские продукты заслуживали всяческих похвал, но после возвращения из Дхарамсалы всепроникающий звон буддийских колокольчиков стал раздражать Вину. Она всецело поддерживала Благородные Истины, но ей не нравилось, что у Будды, богатого и могущественного принца, отрекшегося от власти и денег, чтобы достичь просветления в образе нищенствующего мудреца, теперь были последователи среди самых богатых и могущественных людей в самом богатом и могущественном городе самой богатой и могущественной страны на земле. Ребята в магазине были милые и уж вовсе не миллиардеры, но они не ходили с протянутой рукой и не спали на камнях, а их собратья-буддисты в среде американской творческой элиты, похоже, имели довольно своеобразное представление о простой жизни, о Пути. Вина не знала, каковы масштабы отречения, но если бы Далай-лама захотел, говорила она, и если бы Конституция позволяла, при такой поддержке он мог бы замахнуться на пост президента или, по крайней мере, мэра Нью-Йорка. У нее уже была готова и песня для его предвыборной кампании. Хэлло, Далай. Лама-лама-динь-дон. Если кто-то терял чувство юмора и ее загоняли в угол, она заявляла, что поддерживает Далай-ламу в его борьбе с китайцами, — а как же иначе! — но ей не нравилось, когда ее вынуждали делать такие признания. Большую часть времени она предпочитала с сардонической улыбкой наблюдать за этим со стороны. Ей хотелось казаться жестче, чем она была на самом деле. Но, как ни странно, это никого не могло обмануть. Люди понимали, что кроется за ее внешней жесткостью и крутизной, им это даже нравилось, и чем резче были ее заявления, чем больше она старалась быть этакой радикальной личностью, тем больше ее любили.

Индия все еще влекла ее, и она никак не могла понять моего решения туда не возвращаться.

— Ты и Ормус, — качала она головой, — повезло же мне выбрать двух мужиков, отвернувшихся от своей страны. Ну и что теперь? Мне ехать одной? Только я и кучка телохранителей?

— Послушай, — говорил я (ее искренность добавляла силы моим собственным порывам откровенности), — не проходит и дня, чтобы я не думал об Индии, чтобы я не вспоминал сцен из своего детства: Дара Сингх, борющийся на открытом стадионе[262], поющий Тони Брент, Тензин Норгей[263], машущий с заднего сиденья кабриолета у Парка Камалы Неру. Фильм «Мугал-э-Азам», сделанный потом в цвете ради кульминационной сцены танца. Легендарная танцовщица Анаркали. Непрерывная атака этой страны на все органы чувств — этого континуума, сотканного из крайностей. Конечно же я всё помню. Это прошлое, мое прошлое.

Но нить оборвана. В Индии постоянно ведутся разговоры, в которые нас неизбежно будут втягивать, но в которых мы больше не хотим участвовать, которые уже невозможно вынести, — все эти надоевшие усталые рассуждения об аутентичности, религии, чувствах, чистоте культуры и разлагающем воздействии путешествий за границу.

— Нас, — удивлялась она. — ты и Ормуса имеешь в виду? Я правильно понимаю?

— Да, — говорю я. — О чем, ты думаешь, была «Tongue Twistin»[264]?

(«Tongue Twistin», на первый взгляд, одна из безделиц Ормуса, написанная как песня разочарованного подростка, строфа о юношеских устремлениях, за которой следует строфа о потере иллюзий. I like the way she walk and I even like the way she smell. Yeah and I like the way she talk and I really want to ring her bell. Now I know she's kinda crazy and a little too much, but I'm hopin' for the strokin' of her lovin' touch, and I'm really not insistin', but if we were tongue twistin', what a twistin' good time it'd be. The love story doesn't work out, alas: She don't like where I'm livin' so she don't care 'bout the way I feel. You know I had a lot of givin' but she told me that I was unreal. I tried to paint her picture but I had no luck, I tried to write her story but she said it sucked. Now I'm tired of her resistin', gonna go tongue twistin', with someone who wants to twist with me[265].)

— Я думаю, Вина, мы всегда чувствовали одинаковую усталость; так же, как мы одинаково любим тебя. Наша любовь к тебе — это любовь к воплощенной в тебе радости жизни. Vina significai humanitatem. Это правда. Это о тебе.

— Эта речь заслуживает вознаграждения, — пробормотала она, просовывая руку под мою голову и притягивая меня к себе, обнаженной и великолепной, под слепыми небоскребами и всевидящим небом. — Обними меня, — потребовала она, что я и сделал.

Своего рода Индию можно найти везде, это правда; везде может быть и ужасно, и чудесно, и ошеломляюще, если, конечно, вы сможете почувствовать саму пульсацию жизни. На лондонских улицах теперь есть нищие. Бомбей полон людей с ампутированными конечностями, — а как насчет того, что здесь, в Нью-Йорке, полно людей с изувеченной душой — на каждом углу, в метро, в мэрии? Здесь тоже есть искалеченные войной, но я сейчас говорю о побежденных в войне с самим городом, о жертвах метрополии, с воронками от взрывов в глазах. Так что нам не нужна экзотика, избавьте нас от ностальгии. Вместо Дара Сингха смотрите Халка Хогана, пусть поет Тони Беннет вместо Тони Брента, а переделанный из черно-белого в цветной фильм «Волшебник страны Оз» производит даже большее впечатление, чем что бы то ни было болливудского разлива. Прощайте, танцовщицы Индии: Виджаянтимала, Мадхури Дикшит и так далее. Я выбираю Келли. Я выбираю Майкла Джексона и Полу Абдул, Роджерс и Астера.

Но если честно, я до сих пор каждую ночь вдыхаю жасминовый аромат Аравийского моря, я до сих пор помню любовь моих родителей к ар-деко своего города и друг к другу. Они держались за руки, когда думали, что я не вижу. Но, конечно же, я всё видел. Я вижу до сих пор.

Любительница вечеринок и отшельник, крикунья и молчун, распущенная особа и сторонник брака: я никогда не верил всерьез, что они все же будут вместе, но это случилось, и точно по расписанию. Друг Вины Амос Войт любил говорить, что знаменитая десятилетняя помолвка была просто безумной игрой этих детей, флиртом, доказывающие их взаимный интерес друг к другу, но одновременно и их неспособность доверять друг другу, что, конечно, не могло послужить фундаментом хоть для какого бы то ни было брака. К тому же, говорил он, это очень хорошо для бизнеса. Паблисити, милые, этого не купишь за деньги. Согласно его философии жизни, рецензии и статьи о себе нужно не читать, а мерить на вес, и пока ваше паблисити прибавляет в весе, все просто классно. И он прав: как пиаровский трюк их отложенная любовь приносила свои дивиденды. Даже в тот затянувшийся период, когда группа ничего не записывала, необычная связь между Ормусом и Виной не позволяла им выпасть из поля зрения публики.

Современная публика хорошо усвоила уроки войтовского цинизма, она больше не верит в то, что ей говорят. Она убеждена, что каждый текст имеет свой подтекст, все имеет свой скрытый смысл и параллельно с этим миром существует другой. Из-за того что Вина выставляла напоказ свою разнузданность, похвалялась ею и даже осмеивала ее, очень многие не верили в это. И они же открыто ставили под сомнение воздержание Ормуса. Не слишком чистоплотные газеты и журналы давали задания своим лучшим «разгребателям грязи»[266] заняться этим делом и даже сажали Ормусу на хвост профессиональных детективов, чтобы выяснить, с кем он тайно встречается, но все возвращались с пустыми руками. Желание развенчать что-то необычное, стремление «подрубить ему ноги», пока оно не вместится в привычные рамки, порождается завистью к неординарности. Большинство из нас, оказавшись в знаменитой гостинице Прокруста в Аттике, обнаружили бы, что предлагаемое нам ложе намного больше нас. Среди ночи он хватал бы нас, вопящих, и растягивал бы до размеров этого ложа. Многие из нас испытывают адские муки от собственной незначительности и завидуют величию столь редких истинных героев.

Ормус, Вина и я: мы трое пришли на Запад и прошли сквозь трансформирующую мембрану небес. Ормус, юный проповедник принципа «здесь и сейчас», сластолюбец, великий любовник, материалист, поэт реальности, узрел другой мир и превратился в оракула, на десять лет стал монахом, отшельником в стиле ар-деко. Что же касается меня, я должен наконец сказать, что тоже прошел сквозь мембрану. Я стал иноземцем. Несмотря на все данные мне от рождения преимущества и привилегии, несмотря на мой профессионализм, сам факт того, что я покинул место, где появился на свет, превратил меня в почетного члена ордена изгнанников. Конечно, этому способствовал Индокитай, незабвенный Индокитай, с его позабытыми желтокожими мертвецами, — щелк! — ковровыми бомбардировками в соседнем Ангкоре, породившими пожирающее жизни чудовище, этого кхмера[267], — щелк! — восставшее подобно дьявольскому фениксу из пламени, чтобы объявить войну очкам, зубным пломбам, словам, цифрам и времени. (И камерам тоже. Это было мое самое невероятное спасение — исключительно благодаря везению и моей способности превращаться в невидимку. Симпатизировавшие этому кхмеру насекомые, несмотря на маскировку, все же обнаружили меня и атаковали, в результате чего я провалялся несколько недель в малярийном бреду на острове Чон-Чу в гонконгской гавани, но я был рад предложенной цене за спасение и медленному выздоровлению, сопровождавшемуся поеданием прибрежной рыбы и лапши.)

Долгие годы я наблюдал, как рука Могущественной Америки била по задворкам мира, — щелк! — это не была рука помощи, протянутая ею друзьям через океан, это был кулак, которым тот, у кого сила, стучит по зеленому столу твоей страны, чтобы дать понять, чего он хочет и когда он этого хочет, — давай парень, прими позу, да, ты. Я вернулся — щелк! — с ангкорской бойни, из Туол-Сленга, после чего мне уже не казалось забавным название студии Амоса Войта; со — щелк! — смрадного Тимора, только для того, чтобы узнать, что официально, согласно все той же могущественной Власти в Фогги-Боттом[268], такого места на земле не существует; из Ирана семьдесят девятого года, где — щелк! — марионеточный король толкнул свой народ в объятия сожравшей его заживо революции; щелк! — из взорванного Бейрута; щелк! — из изрешеченных революциями банановых республик Центральной Америки. Я вернулся домой, как годаровские солдаты, с фотографиями мрачных чудес света, всех этих отщелканных груд тел и гор черепов, подорвавшихся на минах школьных автобусов и соревнующихся между собой убийц, жертв голода и кровавого геноцида, рек крови, — и когда я открыл свой дешевый чемоданчик, чтобы доказать, что сдержал свое обещание, любимой не оказалось рядом, зато были издатели, забросавшие меня вопросами: Мистер Мерчант, вы любите Америку? Рэй — это что-то вроде клички? Рэй, насколько вы сочувствуете коммунистам?

Наши жизни разрывают нас пополам. Ормус Кама, мистик поневоле, выживший близнец, потерял своего двойника в голове и обнаружил вместо этого раздвоенность всего сущего. Его два глаза, видящие разную реальность, вселили боль в его голову и сердце. Нечто подобное случилось со мною в отношении Америки. Потому что та Америка, в которой я вел свою безбедную жизнь обладателя грин-кард[269], Америка «Орфея», в которой любовь — признак нашей человечности, Америка ниже Четырнадцатой улицы[270], раскованная и свободная, как воздух, — в этой Америке я чувствовал себя дома в большей степени, чем когда бы то ни было в Индии. Кроме того, я был, как и все, всерьез влюблен в Америку мечты, которую каждый носит в своем сердце, Прекрасную Америку, страну Лэнгстона Хьюза, которая никогда не существовала, но должна была быть. Но спросите остальной мир, что значит «Америка», и все в один голос ответят: «Могущество. Это означает могущество, власть настолько огромную, что она влияет на нашу повседневную жизнь, даже не подозревая о нашем существовании, не ведая о нашем местоположении на карте. Америка — это не прищелкивающий пальцами джазмен. Это кулак».

И это тоже было как раздвоение зрения. Это было причиной моей сердечной боли.

В зоне боевых действий нет стабильного положения. Все изменчиво. Безопасность, опасность, контроль, паника — эти и другие понятия постоянно сменяют друг друга, когда речь идет о территориях и людях в этой зоне. Когда вы выбираетесь из подобного места, оно все равно остается с вами, его инаковость то и дело дает о себе знать при взгляде на кажущиеся спокойными улицы вашего мирного родного города. «Что, если» становится реальностью, вы представляете себе, как взрываются дома вокруг Грамерси-парка, видите, как посреди Вашингтон-сквер появляются воронки от бомб, а на Делани-стрит падают, ужаленные снайперской пулей, женщины с сумками, полными покупок. Вы фотографируете свой маленький кусочек Манхэттена, и на снимках проявляются призраки — фантомы погибших далеко отсюда. Двойная экспозиция — как на фотографиях с эффектом Кирлиана[271], это становится новой разновидностью правды.

Я начал ссориться с окружающими, даже затевать драки. Да, и в барах, с незнакомыми людьми, я устраивал беспричинные драки. Я слышал свой хриплый пьяный голос, занудствующий и задирающий, и сам не узнавал его, но остановить не мог. Как будто увиденное мною насилие вызвало из самой глубины моего существа ответную потребность в насилии. Пылающий внутри меня огонь поднимался по изломам моего характера и выливался вулканической лавой через жерла моих глаз и губ. Однажды вечером, вскоре после исчезновения Стэндиша, я сопровождал Вину в «Ксенон», а затем в клуб «54». Ормус ненавидел подобные заведения, так что я мог выступать в качестве ее провожатого, не вызывая его подозрений. Вина же не могла обходиться без клубов, пристрастившись к ним, к тому же ей всегда было наплевать на то, что подумают люди. Она была одета в черное, но платье ее вовсе не напоминало траурное, для этого его было слишком мало. В общем, там, в «54», был этот прилизанный парень, отпустивший по этому поводу несколько саркастических замечаний, — что, мол, прошло еще слишком мало времени после ухода Стэндиша… ну да ладно, неважно. Вина оттащила меня в последний момент. Она заявила, что мои чувства не что иное, как ярость, присущая именно мужскому полу, потому что вы теряете самообладание. Она настолько промахнулась, что я даже не знал, как реагировать, и начал вместо этого ворчать по поводу Ормуса. «Эти его песни о других мирах, — вещал я, перекрикивая музыку, — что он себе вообразил? Предлагает людям землю обетованную, что ли? Меня это бесит, потому что, если вслушаться в содержание, он просто говорит, что тот мир не лучше, он просто другой, а это совсем не то, что слышат дети. Ты же сама повторяла: кто сейчас вслушивается в тексты песен? Эти гребаные чокнутые „новые квакеры“, — ты думаешь, они понимают их содержание? Они ждут не дождутся судного дня, молясь о конце, о наступлении dies irae, дня гнева, потому что тогда обретут они это гребаное царствие. Я не выношу этого. Пора вам, ребята, кончать всё это».

И тогда она сказала. «Мы женимся! — прокричала она. — Мы женимся! Надеюсь, у тебя будет достаточно времени, чтобы поостыть и прийти на свадьбу».

Музыка умолкла, и она прокричала эти слова во внезапно наступившей тишине. Это было оглашение! Все присутствующие начали аплодировать, а Вина лишь улыбалась и кивала в ответ. В конце концов, не видя других вариантов я тоже захлопал.

В музыкальном мире происходило нечто неожиданное: молодые группы начали терять популярность, фальшивое золото потускнело, и молодежь стала прислушиваться к старикам. Как будто род человеческий на этом этапе эволюции испытал отвращение к самому себе и стал поклоняться своим предшественникам-динозаврам. Как это ни удивительно, но молодость перестала быть преимуществом. Ормусу Каме было сорок четыре, и возраст работал на него. Он одного возраста с этой музыкой, твердили люди, как мантру, будто для музыки существовали границы времени и пространства. Быть одного возраста с музыкой стало вдруг означать — знать о ней всё, подобно доисторическим «Дельта блюз бразерз» или самому Ветхому Адаму. Мудрость превратилась в товар повышенного спроса, а у Ормуса она была — мудрость отшельника, дельфийского оракула, ну, скажем, мудрость Брайана Уилсона из «Бич Бойз». К тому же, по мнению скупающей грамзаписи публики, в нем было то, что невозможно найти ни в Дельфах, ни на Калифорнийском побережье, а именно — мудрость Востока.

Новый диск «VTO» снова стал хитом, и каким! Это был настоящий карнавал, двойной альбом «Doctor Love and the Whole Catastrophe»[272]. Название нравилось Ормусу, он услышал или вычитал его где-то, и оно застряло в памяти. Он часто повторял, что музыка может быть или почти ни о чем — просто тоненькой прядью звука, подобно серебряному волоску с головы Музы, — или обо всем на свете, о чем угодно, tutti tutti, — о жизни, браке, о других мирах, землетрясениях, неопределенности, предостережениях, упреках, о путешествиях, мечтах, любви, о полной катастрофе. Новый альбом был яркой мозаикой из всего этого: из любовных песен и иеремиад, из од, от которых замирало сердце, и картин судного дня. Он попал в яблочко.

На обложке — обнаженные Ормус и Вина, прикрывшиеся лишь фиговыми листками, подобно греческим статуям, но в черных очках. Словно любовники из древних мифов: Амур и Психея, Орфей и Эвридика, Венера и Адонис. Или как современная пара. Он — Доктор Любовь, а она, в таком прочтении, — Полная Катастрофа. Те, кто считал, что Пол Маккартни умер только потому, что на пластинке «Abbey Road» он единственный шел босиком по пешеходному переходу, позже назвали эту обложку предвестием смерти. Эти люди свято верили, что, если поставить иглу стереопроигрывателя в конце звуковой дорожки «Сержанта Пеппера» и затем пальцем вертеть пластинку в обратном направлении, можно услышать, как Джон Леннон говорит: «Я оттрахаю вас, как супермен». Кажется, что мир поп-музыки — и его фанаты, и сами музыканты — населен исключительно людьми с помутившимся рассудком.

Вина и Ормус наконец позволили себе просто любить друг друга, и их цветущая радость была ошеломляющей. Вскоре после свадьбы они оплатили целые страницы рекламного пространства в мировой прессе, чтобы поведать миру о своих чувствах, — несомненно, это была идея Вины. Авторство большей части текста тоже, должно быть, принадлежало ей. Вот о чем они сообщили миру: что в своих мечтах они научились любить друг друга полностью и без остатка, во всем доверяя друг другу. Они обнаружили, что видели друг друга во сне, каждую ночь сны у них были одинаковые. На самом деле мы действительно, не подозревая об этом, покидали свои тела, чтобы войти в сны друг друга. Наши души занимались любовью и научили наши пробуждающиеся тела доверию.

Пылкие мечты поддерживали их все эти десять лет, так я понял. Теперь, однако, их мечты о силе любви и о музыке, которая есть не что иное, как звучание любви, обрели высоту.

Любовь — это отношения между уровнями реальности.

Любовь рождает гармонию и главенствует над искусствами. Будучи художниками, мы стремимся в своем искусстве достичь состояния любви.

Любовь — это попытка упорядочить хаос, придать осмысленность абсурду.

Любовь изобретательна, имеет двойственную природу, у нее ключи от всех дверей.

Любовь есть и в космосе.

Любовь родилась раньше законов природы, и потому она сильнее.

Любовь не знает телесных границ и дает нам свободу воли.

Мы провозглашаем любовь человека к своим собратьям.

Мы провозглашаем любовь космической силой, источником творения.

Мы постоянно меняемся и остаемся неизменными. Музыка — мост между нашими мирами. Музыка освобождает и объединяет.

Мы одержимы любовью, она уводит нас за пределы разумного, к созерцанию красоты и радости.

Песни — это любовные чары. Это повседневная магия. Пение сирен толкало людей к смерти. Пение Калипсо удерживало зачарованного Одиссея рядом с нею. Ни один смертный не мог устоять перед пением Афродиты или Убеждения, ее поющей ведьмы.

Песни отводят нашу боль.

И да пребудет у нас, исполненных желания, песня, сладкая песня, слаще любого дурмана.

Любовь — это гармония. Гармония — это любовь.

(Мы посвящаем этот альбом памяти нашего друга и спасителя Малленза Стэндиша, пирата с любящим сердцем. Пусть твой череп и кости всегда гордо реют в вышине.)

Музыка была их способом любить друг друга. Столько всего было сказано и написано о горлопанстве Вины, но мне гораздо интереснее было бы услышать о том, как в ее горле, легких и голове рождалась песня. Я хочу услышать об этом голосе века. Как она совершенствовала музыкальную фразировку, с сосредоточенным вниманием просматривая фильм о скрипачах — Хейфеце, Менухине, Граппелли, и под впечатлением от их виртуозного владения смычком, издававшим длящийся, несмолкающий звук, она стала использовать этот прием в пении. Чтобы петь как скрипка. Чтобы обрести эту свою знаменитую легкость и тягучесть звука, она наблюдала и за трубачами, пытаясь понять, как они дышат, и затем часами не вылезала из бассейна, занимаясь подводным плаванием, чтобы тренировать легкие. А потом она просто вставала и оттягивалась (как в старые недобрые времена) с бутылкой бурбона в руке, и казалось, что она родилась такой. Искусство скрывать искусство: самая яркая в мире рок-звезда, она считала, что художнику следует быть сдержанным. «Никогда не показывай им, как у тебя это получается», — таково было ее кредо. Однажды она сказала мне: «Они хотят знать, как я это делаю? А это совсем не обязательно. Мое дело петь, а их — аплодировать».

Расщепивший атом Оппенгеймер, созерцая мощь своего детища, бомбы, процитировал «Бхагавадгиту»[273]: «Я стал Смертью, разрушающей миры». Магическим грибом смерти, рожденным от союза расщепляющихся атомов. За восемь лет брака Ормуса и Вины, закончившегося ее безвременным уходом, не раз звучали резкие и язвительные голоса (особенно в этом хоре выделялись их некогда восторженные почитатели Реми Осер и Марко Сангрия, высказывавшие мнение, что оба ведущих исполнителя «VTO» были в высшей степени неуравновешенными личностями, постоянно на грани разрыва друг с другом, и если бы они не были сверхбогатенькими рок-звездами, то давно уже оказались бы в дурдоме. Я только хочу сказать, что если они и были расщепляющейся материей, то, по крайней мере, энергия, рожденная их союзом, — манхэттенский проект самой любви — была скорее ярким светом, чем тьмой, источником наслаждения, а не боли, частью Любви Созидающей, а не Разрушительницей Смертью.

Можете представить себе, как я стискиваю зубы, когда пишу все это.

Любовь сделала их неотразимыми, незабываемыми. Завершение долгого периода ожидания, облегчение, испытанное ими от долгожданного единения, придало некую завершенность их образу как исполнителей, да и просто как людей. Когда они входили куда-нибудь, рука об руку, излучая сияние, люди благоговейно умолкали. Любовь сделала их лучше. И им было чем поделиться с окружающими. Долго сдерживаемый поток радости изливался на всех, кто оказывался рядом с ними, совершенно незнакомые им люди просто тонули в этом нежданно являвшемся им счастье. Их поведение на сцене тоже кардинально изменилось. Ормус повернулся лицом к слушателям: ноги широко расставлены, в руках — сверкающая золотом гитара, высокий, стройный, лицо — отражение его долгого ожидания и запоздалого триумфа, глаз закрыт золотистой повязкой, усиливающей мощь воздействия его личности и привносящей в облик некую пиратскую тональность. Весь он — воплощение опасности и реализма музыки, равно и сокрытой в ней надежды. К сожалению, из-за поврежденных барабанных перепонок ему необходима была защита от выдаваемых группой децибелов, поэтому специально для него был изготовлен своего рода звуконепроницаемый стеклянный футляр, оснащенный кондиционером и педалями в полу, позволявшими регулировать звук его плачущей гитары. Этот объект, словно из какой-то космической оперы или сказки, стоял в самом центре сцены, залитый светом, и Ормус Кама, лежавший когда-то в коме в стеклянном гробу — в переделанной под спальню оранжерее, — теперь, будучи в полном сознании, пел и играл внутри другой стеклянной коробки.

Пока он стоял неподвижно, закрытый стеклом, Вина бегала и подпрыгивала, танцевала и кружилась, — Вина в прекрасной форме, на полном заводе, Вина, увлеченная делом и самой собой. Если он был Бытием, она была Становлением. А за ними ударные задавали ритм, утверждая неизменность праведных законов; барабаны отбивали свое послание небесам.

И вокруг них — возможно для того, чтобы отвлечь внимание от собственной статической фигуры, — Ормус начал творить великолепные спектакли, шоу-гиперболы, выдававшие в нем бомбейского парня, инстинктивно обращавшегося ко всем известной вульгарности болливудского мюзикла. Да, пришла пора шоу, научно-фантастических антиутопий, выдуманных, населенных драконами миров, султанских дворцов, где многочисленные обитательницы гаремов исполняли танец живота, сверкая горным хрусталем в пупках; пришло время огненных колец черной магии, над которыми возвышались надувные фигуры барона Самеди, и всего многообразия видеоряда, ставшего теперь основным продуктом стадионного рока, но в ту пору вызывавшего у людей такой же шок, какой вызвал переход Боба Дилана на электрогитару. (То, что раньше могло быть достигнуто простым включением гитары в розетку, теперь требует целой военной операции. Теперь нас не так-то просто потрясти, мы уже не столь невинны, как когда-то.)

Зрелищность их шоу привлекла к «VTO» полчища новых поклонников. Группа перешла на такую ступень известности, на которой ничто, кроме самой известности, не имеет значения. Камамания и винамания были в полном разгаре, но некоторые из их ранних экзегетов сошли с поезда. Сангрия и Осер ополчились на «VTO» за то, что те, по их мнению, предали своих старых фанатов, за их продажность. «Потоотделение вместо вдохновения, светошоу вместо просветленности, жадность вместо жажды», — писал Марко Сангрия, обвиняя группу в том, что она превратилась во вселенскую жвачку, не более того. Ормус, с его золотистой повязкой на глазу и гигантскими стеклянными берушами, издевался Сангрия: почему бы ему просто не засунуть голову в гребаный мешок?

Позднее, когда Вина и Ормус «ударились в политику», занявшись организацией благотворительных рок-концертов, встречаясь с мировыми лидерами, чтобы потребовать каких-то действий по решению проблемы глобального голода, протестуя против цинизма международных нефтяных компаний в Африке, ратуя за уменьшение долга третьего мира, выступая против угрожающих здоровью населения атомных станций, убедительно доказывая всё возрастающее вмешательство протянувших повсюду свои щупальца спецслужб в частную жизнь американцев, привлекая внимание к нарушению прав человека в Китае, призывая к вегетарианству, — те, кто раньше обвинял их в поверхностности, начали ругать их за помпезность, за то, что они вылезли из детского манежа, чтобы спорить со взрослыми.

Последней каплей стало второе опубликованное в прессе заявление Ормуса «Что такое Полная Катастрофа», занявшее целый газетный разворот, где он открыто выразил свой страх перед неизбежным апокалипсисом, неким фантастическим столкновением между различными и несовместимыми версиями этого мира.

«Должно быть, это приятно — получить мир в качестве игрушки, — пишет Реми Осер. — Но нужно ведь еще обладать и определенными способностями, чтобы играть в столь большие игры. Получить мир в качестве сцены — это тоже огромная привилегия, — добавляет он. — Но на мировой сцене действует лишь кучка героев и полно несущих всякий бред идиотов».

В каком-то смысле они перестали быть реальными. Для Осера и Сангрии они стали не более чем приметой времени, лишенными какой бы то ни было независимости, и творчество их следовало интерпретировать в соответствии с собственными склонностями и предпочтениями. Марко Сангрия, искренне считавший, что правда двадцатого века сокрыта от людских глаз, а его история — это тайная история, вершившаяся антихристами и изгоями, объявил, что суперфеномен «VTO» стал уж слишком одномерно очевидным, до вульгарности явным. Поэтому их успех был метафорой чего-то плоского и одномерного, метафорой низкой культуры. Он был укором их собственным фанатам. Осер, уроженец Мартиники, проповедник наслоения рас и культур, креолизации души, поставил своей задачей разоблачение Ормуса и Вины — почетной Пантеры Вины! — как людей, отказавшихся от своей расы, даже заискивающих перед расистами, подобно Дяде Тому[274]. После долгих исследований он опубликовал убойный труд на тысячу страниц, в котором вытащил из шкафов все скелеты семьи Ормуса, колониалистскую англофилию и мошенничество сэра Дария Ксеркса Камы, помешательство Ардавирафа, серийного убийцу Сайруса, а заодно и Спенту, изображающую на берегах Темзы английскую миледи; не забыл он и о Вине, ее матери — самоубийце и убийце, ее «стремлении» ездить на недоступных для чернокожих детей школьных автобусах и так далее. Из этого труда мы узнали, что Мэрион Египтус «умерла в нищете», так и не дождавшись даже телефонного звонка от маленькой девочки, которую она вырастила, — но там ничего не было сказано ни о детских страданиях Вины в городке Чикабум, штат Нью-Йорк, ни о том, что она в течение многих лет оплачивала все медицинские счета Мэрион. Мы также узнали, что отец Вины, покрывший себя позором индийский юрист и экс-мясник Шетти, много лет назад объявивший себя банкротом, теперь был бомжом, попрошайкой и влачил жалкое существование в одном из грязных кварталов Майами. Что же это за люди, лишенные всяких корней, вопрошал Осер, эти великие любовники, любящие только самих себя и презирающие свою семью, своих родных?

Один скелет все же не был извлечен из шкафа и не сплясал, постукивая костями, свой отвратительный танец у всех на глазах.

Ровно через год и один день после свадьбы с Ормусом Вина вернулась в мою постель. Она приходила не часто, не надолго — но приходила. Она вернулась ко мне.

— Я тебе объясню, почему провалились атаки всех этих ядовитых перьев, — бормотала Вина в моих объятиях. — Это потому, что все любят возлюбленных. Я — возлюбленная, поэтому меня все любят.

— Тогда что же ты делаешь здесь? — спросил я.

— Это все тот же танец Амоса, — ответила она. — Если хочешь разгадать загадку, нужно сделать шаг не по правилам.

Но это был лишь остроумный ответ. Были и другие объяснения. Одно из них заключалось в том, что Вина хотела спасти меня.

— Посмотри на свою жизнь, Рай, — куда ты идешь, что делаешь. Ты ныряешь со своей камерой в выгребную яму человечества и, естественно, полагаешь, что все мы сделаны из дерьма. И здесь, дома, с этими плоскогрудыми, голозадыми вешалками, тоже ничуть не лучше. Так ведь? Эти девочки открывают рот только с одной целью, и вовсе, мать твою, не для того, чтобы есть или говорить. Взгляни на свою жалкую жизнь. Была ведь эта девушка, которая тебя любила, ты бросил ее, как ее звали-то? (Она знала, как ее звали. Это был ритуал. Она хотела заставить меня произнести ее имя.)

— Анита, — говорил я. — Анита Дхаркар. Она предпочла остаться дома.

— А ты просил ее поехать с тобой? — призывала меня к ответу Вина. — Даже если и просил, то делал это не так, как нужно, сердце твое было где-то далеко. Я расскажу тебе о твоей жизни. Твоя жизнь — грязь. Ты гораздо больше похож на Ормуса, чем ты думаешь, но только он — сама чистота и свет, а ты — грязь и тьма. Если ты — лучший товар на рынке, то нам всем надо сразу распрощаться с надеждой.

— Спасибо, Вина, я тоже тебя люблю, — пробормотал я, стараясь не подавать виду, что ее слова задели меня за живое.

— И все же, когда я рядом с тобой, я чувствую, что ты часть чего-то, — может быть, какого-то потока жизни? — продолжала она. — Я думаю, что каждый из нас — часть большой реки, и независимо от того, насколько грязной и отравленной может быть эта часть, ты все же понимаешь назначение этого большого потока, этой огромной и щедрой реки. Я говорю о жизни и смерти, Рай. Ты язычник, притворяешься, что после смерти нет жизни, но послушай меня, ты — часть чего-то, существующего здесь и сейчас, и что бы это ни было, это хорошо, это лучше, чем только ты сам. Но все дело в том, что твоя жизнь просто течет и ты даже не знаешь, как называется река твоей жизни.

— Прекрати, — сказал я. — Сегодня среда, по средам я выношу мусор.

Насколько я понимаю, отсутствие интереса к мистической стороне ее натуры раздражало ее, ей было просто необходимо преодолеть мое сопротивление, и это одна из причин, заставлявших ее возвращаться ко мне. Но в конечном итоге главное — это всегда отношения мужчины и женщины. Нам просто было хорошо вместе, вот и всё. Со мной она не чувствовала себя немолодой замужней женщиной. Я давал ей то, что ей было нужно, ничего не прося взамен. Со мной она снова принадлежала сама себе. Она была свободной.

Да, и еще: Ормус, ее единственная настоящая любовь, начал пугать ее.

В отношении победы «VTO» над парочкой Сангрия — Осер она все же была совершенно права. В то время все больше женщин стали выступать с группами или делать сольную карьеру. Некоторые из них были обозлены из-за несчастной любви или из-за неудач в отношениях с мужчинами, многие страдали от переедания или недоедания на нервной почве, другие сходили с ума от того, что им пришлось перенести в детстве: Touch me daddy don't touch me hug me mama don't hug me, love me daddy won't you leave me alone, love me mama wanna be on my own. You know that I remember too much. So I don't know what to do with your Tender Touch[275]. Были среди них и просто пройдохи с пустыми глазами. Мадонна, сердитая сестра Марко Сангрии, теперь тоже влиятельный критик, уже заявила, что тема есть только одна — это пол, тело. Когда-то «Кристалз» пели: «Он ударил меня, и я была этому рада». Теперь это превратилось в «только ударь меня, и я сломаю тебе твою гребаную челюсть». (Это был явный прогресс.)

На фоне всего этого убожества лишь Вина выглядела так, будто она пела просто от счастья. Сам этот факт заставлял воспарить наши сердца, даже когда она исполняла самые желчные из творений Ормуса. Радость, звучавшая в ее песнях, говорила нам, что нет ничего такого, что мы не могли бы преодолеть: ни слишком глубоких рек, ни слишком высоких гор. Это сделало ее любимицей всего мира.

(Здесь я употребляю слова «мы» и «наши» для описания общности, к которой я, конечно же, тоже принадлежал, так же исступленно поклоняясь Вине, как и любой ее фанат из первого ряда.)

Их группу начали считать ее группой. Ормус выпускал записи, продумывал шоу вместе с постановщиками, писал песни и выглядел на сцене словно бог, спустившийся с Олимпа. Но в своем стеклянном футляре он казался далеким и абстрактным. Он стал скорее концепцией, анимационным спецэффектом, чем объектом наших грез и желаний. К тому же было заметно, что он испытывал настойчивую потребность контролировать Вину. Десять лет ожидания не были чем-то естественным. Его пресловутая моногамия, непоколебимая решимость стоять на своем — нельзя не согласиться, что все это отдавало каким-то закоснелым властолюбием. Мы могли представить себе ее реакцию на такую собственническую любовь. Даже любя Ормуса, боготворя его, она стремилась найти место, где могла бы побыть наедине с собой.

Так что для нас Вина была главной, Вина как Голос, Вина, чье непрекращающееся движение по сцене как бы говорило: Орми, малыш, Орми, единственный мой, я люблю тебя, дорогой, но ты не можешь связать меня; ты можешь жениться на мне, но не можешь поймать меня; если я — блаженный дух, то ты — джинн в бутылке; благодаря тебе идет спектакль, но ведь я могу и уйти. Да, такой была Вина, такой мы хотели ее видеть, — Вина, которая перенесла в детстве страшную травму, но вместо того чтобы ныть по этому поводу в миллионах интервью, просто пожимала плечами и опускала эту тему; Вина, которая рассказывала нам о своих абортах, бесплодии и горестных мыслях, не прося у нас сочувствия, ничуть не рассчитывая на него и этим заслужив нашу любовь; Вина, во время гастролей не расстававшаяся с книгами Мэри Дейли[276] и Энид Блайтон[277]; Вина, единственная из тысячи знаменитостей и культовых фигур, способная, глядя прямо в лицо будущему президенту, спросить его, каково это — носить прозвище, означающее «женские лобковые волосы».

А теперь я поведаю вам о том, о чем я вразумительно так и не сумел рассказать на протяжении всей этой долгой саги, — о своих отношениях с Виной, о том, что я был ее любовником, поднимающимся со скамейки запасных лишь на несколько минут в течение всей игры, — все это было для меня совсем не просто. Слишком много было свободного времени и пространства для работы моего воображения. Сколь часто представлял я себе, как они занимаются любовью, — представлял с такими, почерпнутыми из Камасутры, подробностями, что весь покрывался сыпью. Это чистая правда, хотя не знаю точно, от жары была эта сыпь или от злости. Лишь какая-нибудь война за границей, или свежая партия моделей, только что с самолета, прилетевшего из Техаса, или холодный душ могли понизить температуру моего тела и восстановить нормальный ритм биения моего сердца.

Я пытался заставить себя поверить, что брак с Ормусом не продлится долго. Когда она сказала мне, будто заключила с ним соглашение, — что он будет закрывать глаза или, по крайней мере, смотреть на все ее амурные похождения невидящим глазом, конечно, при условии, что она не будет слишком уж грубо и откровенно афишировать их, я поначалу ощутил прилив жгучей радости оттого, что она решилась на такой рискованный шаг, чтобы освободить в своей жизни место для меня. Потом, под душем, когда ее отсутствие становилось уж совсем невыносимым, я иногда уговаривал свои намыленные руки быть ее руками, так же как ее руки дублировали Ормуса во время десятилетия их жизни друг без друга; я осознал, что на самом деле всё не так просто. Это было похоже на то, как если бы в их брачном контракте я присутствовал в качестве дополнительного пункта. Как будто я был скрытым компаньоном в их партнерстве. Это обрекало меня пожизненно на роль второй скрипки — так значилось в моем контракте. Моя всё возрастающая ярость обнаружила правду, которую я старательно скрывал сам от себя, а именно: я все еще лелеял надежду заполучить ее полностью.

Нередко я заставлял себя почувствовать презрение к прячущемуся в стеклянной коробке отшельнику Ормусу. Кем надо быть, чтобы согласиться на роль mari complaisant[278] такой красавицы и знаменитости, как Вина Апсара? На что мое зеркало отвечало: «А кем надо быть, чтобы соглашаться на подачки со стола другого мужчины, на роль его заместителя в постели?» Есть злая и, возможно, недостоверная история о романисте Грэме Грине, согласно которой муж его любовницы приходил к его дому и, стоя на улице, под окнами, выкрикивал в теплой ночи оскорбления в адрес автора «Тихого американца»: Salaud! Crapaud![279] Говорят, что Грин, когда его спрашивали об этой истории, отвечал, что квартира его была на последнем этаже, поэтому он не мог слышать этих криков, а следовательно, не может ничего ни подтвердить, ни опровергнуть.

Salaud! Crapaud! В моем случае именно я, Винино увлечение на стороне, испытывал желание выкрикивать оскорбления. Я, гордившийся своей способностью, надев шляпу цвета хаки, как у всех фотокорреспондентов, сливаться с окружающей средой, исчезать, очень скоро стал ненавидеть свою неприметность в истории с Виной, тот факт, что величайшая из моих сердечных привязанностей оставалась сокрытой от посторонних глаз. Но чем чаще мы с Виной появлялись на публике вместе, пряча свои отношения у всех на виду, тем меньше было у людей желания сплетничать о нас. То, что мы не скрывали наш союз, свидетельствовало в пользу его невинности, да, даже для Ормуса. По крайней мере, он всегда так говорил.

Однажды, в оруэлловском 1984 году[280] — когда настало время покончить с двоемыслием, сравнять с землей наводящие ужас Министерства Правды и Любви, — я почувствовал, что больше не в состоянии выносить эту ситуацию, и помчался, жаждая какой-то определенности, к Родопы-билдинг, сжимая в руках конверт с пачкой фотографий Вины, на которых запечатлел ее обнаженной в первые мгновения после страстных утех. Она, с таким трудом верившая другим и не очень доверявшая себе, позволила мне сделать и хранить у себя эти взрывоопасные фото; но времени, украдкой проведенному со мною, она предпочитала свой основанный на недоверии брак. И, как это красноречиво продемонстрировали мои действия, я тоже не заслуживал ее доверия.

Все дело в том, что даже Ормус Кама не мог не понять, что значили эти снимки: а именно, что в течение многих лет я наслаждался благосклонностью его любимой жены. Он, конечно же, должен был назвать свой вид оружия. Прусские сабли, бейсбольные биты, пистолеты на рассвете у фонтана «Бетесда», — я был согласен на всё. На то, чтобы, как сказала бы Вина, закрыть тему. Сгорая от нетерпения, я шумно ввалился в Родопы-билдинг, где был остановлен швейцаром в ливрее.

Это был отец Вины, экс-юрист, экс-мясник Шетти. Ему было уже за семьдесят, но выглядел он лет на десять моложе. Кошмарная жизнь не оставила своего отпечатка на его внешности. Сердечный, даже жизнерадостный, он стоически переносил все, что ему было уготовано. Прочитав в газете о его злоключениях, Вина подрядила на его поиски небольшую армию детективов. Когда они раскопали его во Флориде, она полетела туда, чтобы помириться с ним и предложила ему все, что он пожелает: спокойную жизнь в собственном доме где-нибудь на островах Киз и, разумеется, достойное содержание, но все это он отверг не раздумывая. «Я отношусь к тому типу людей, которые предпочитают оставаться в упряжке, — ответил он. — Найди мне какую-нибудь работу, чтобы я мог умереть стоя». Вот он и заступил на это место, радуясь своей униформе и улыбаясь окружающему миру. «Прохладно летом, тепло зимой, накоротке с лучшими людьми города, — объяснил он. — В моем возрасте и с моим послужным списком на такое нельзя было даже надеяться. Индия, забудьте о ней. (Полученное им в Индии лингвистическое образование, делавшее большой упор на точность произношения, причудливо сочеталось с американской раскованностью речи.) Индия осталась в прошлом для всех нас. Я выбираю Манхэттен».

Спеша расставить всё по своим местам, я забыл, что в тот день могла быть смена привратника Шетти, и вот он — тут как тут, подтянутый, в полной боевой готовности, спешащий услужить:

— Мистер Рай, сэр, как дела, что скажете, могу я вам чем-нибудь помочь?

Я так и оцепенел, держа свой конверт, вся моя решимость куда-то улетучилась.

— Мне позвонить наверх, мистер Рай? Хотите прокатиться на лифте? Или вы просто принесли письмо для мистера Ормуса или для моей дочери? Так я всё устрою, нет проблем! Вы можете оставить его мне, это моя работа.

— Да нет, всё в порядке, — ответил я, направляясь к выходу. — Это ошибка.

Окликнув меня, он ободряюще помахал рукой:

— Мы уже скучаем по вам, мистер Рай, приходите скорее, слышите?

С улицы послышался жуткий грохот, в вестибюль ввалилась группа уличных музыкантов. Шетти помрачнел. Пройдя мимо меня, он решительно преградил путь нескольким парням, игравшим на кухонной раковине, тележке из супермаркета, урне, тачке, на ведрах и, вероятно в качестве реверанса в адрес «VTO», на странном, химерического вида, издававшем жуткие звуки, собранном из каких-то обломков струнном инструменте, который они называли гиситарой.

— Это еще что такое? — осведомился Шетти. — Откуда вы взялись?

— Мы — группа «Молл», — ответил юнец с красными глазами и козлиной бородкой, обозначая свое лидерство в этом лохматом трясущемся племени. (Не просто уличная группа, а группа в поисках уличных отбросов, отметил я про себя.) — Мы посвящаем эту серенаду живущим на небесах рок-богам. В наш век всеобщей неопределенности мы воспеваем материализм, парадоксальным образом используя вещи, не представляющие ценности для общества. Мы славим культуру пончиков, они сладкие и приятные на вкус, но внутри у них пусто.

— Убирайтесь вон с моей территории, — скомандовал Шетти, — сейчас же!

Слово нью-йоркского швейцара — закон. Группа «Молл» покорно подхватила свои инструменты и убралась восвояси. Их предводитель, как воплощение Века Алчности, обернувшись и слегка дрожа, бросил наглый взгляд на Шетти.

— Когда мы станем знаменитыми, мистер, я хочу сказать, когда мы станем очень знаменитыми, я вернусь сюда и, мать твою, куплю этот гребаный дом, и тогда береги свою задницу, малыш, я тебя предупредил.

Я понял, что угроза, содержавшаяся в моем конверте, была столь же безосновательна. В конечном итоге Вина была права, доверившись мне. Я не смог этого сделать. Я не мог пойти на это без риска потерять ее. Я тоже сидел на игле, причем безнадежно, и она была моим наркотиком.

Мне пришло в голову, что в делах любви и желания Вина вела себя совершенно по-мужски. Она была способна, как большинство мужчин, любить всем сердцем и одновременно — половиной сердца, предавая любовь и не испытывая при этом чувства вины, не видя в этом никаких противоречий. Она была способна не столько делить свое внимание, сколько умножать себя до необходимых пределов. Мы, Ормус и я, были ее женщинами: он — преданной женой, стоящей рядом со своим мужем-ловеласом, терпящей его, несмотря на его блуждающий взгляд и «охоту к перемене мест», а я — распутной и одновременно страдающей любовницей, которая довольствуется тем, что у нее есть. И если посмотреть с подобной точки зрения, то эти отношения имели смысл.

Я помню руки Вины с длинными, быстрыми пальцами, нарезающие ее любимые овощи. Она была похожа на верховную жрицу языческого культа, деловито отмеривающую ежедневную порцию жертвоприношения богам. Я помню ее жажду информации, то, как ее цепкий полуобразованный ум впитывал в себя многообразие сведений, получаемых от тех, с кем сводили ее слава и красота (газетные и телемагнаты, боссы голливудских студий, ученые, создатели ракет, большие шишки из «Морган Гэренти» и дипломаты), как старательно запоминала она всё, как будто эти факты могли спасти ей жизнь. Я помню ее страх перед болезнями и преждевременной смертью.

Вина всё схватывала быстро, и к тому времени, когда ушел Малл Стэндиш, это была уже не та высокомерная, поверхностная особа, по вине которой были заключены кабальные контракты. Под его руководством она стала проницательной бизнес-леди, не менее изощренной в делах бизнеса, чем многие из тех зубастых акул, чья деловая хватка вызывала у нее уважение, которого они не заслуживали. Она распоряжалась акциями и ценными бумагами, недвижимостью, занималась коллекцией произведений искусства, которая постоянно росла, булочными, винокурней в Санта-Барбаре, молочными фермами. Всем известная любовь Ормуса к хлебу, естественно, привела Стэндиша и в эту сферу бизнеса, и теперь Вина следила за тем, чтобы высокие стандарты «Кама-булочных» соблюдались везде, от побережья до побережья. Пекарни и булочные стали уже известным брендом, но лишь немногие знали, что Вина Апсара и Ормус Кама принадлежали к числу лучших виноделов Калифорнии, не говоря уж о том, что они были владельцами крупнейших молочных хозяйств на северо-востоке Соединенных Штатов. Винокурня процветала, а уже и без того огромные стада коров гольштинской породы, приобретенные Стэндишем у Сингха, стали еще больше, и повсюду можно было купить производимый из их молока сыр и другую продукцию. «От коз — к коровам, — как-то сказала мне Вина. — Похоже, мне никуда не деться от этой живности с выменем».

И это несмотря на то, что к тому времени она не только стала вегетарианкой, но и полностью перешла на макробиотическое питание. Никакого вина, и уж конечно никаких молочных продуктов. Иногда, в качестве лакомства, она позволяла себе горстку каких-то маленьких сушеных японских рыбок. Меня всегда удивляло, что она могла провести такую четкую грань: бизнес есть бизнес, несмотря ни на что. Малл Стэндиш оказался прекрасным учителем.

Она стала приземленной и практичной, в то время как постоянно одержимый мыслями о неминуемой катастрофе Ормус весь ушел в себя и казался странным, не от мира сего. Так что именно Вина, руководствуясь серьезными финансовыми соображениями и по причинам вполне сентиментального свойства, приняла решение купить старое поместье Юла Темп-Харбор, когда оно, как и молочное стадо, было предложено им душеприказчиками Юла по сходной цене. Они сообщили ей, что, согласно воле покойного, первое предложение о покупке этой части собственности, на очень выгодных условиях, должно было быть сделано именно им. (Таким образом Юл протягивал им посмертную трубку мира. Он не оскорбил их, просто оставив им все это по завещанию, в качестве дара. То была бы заявка на дружбу, которой давно уже не было между ними. А это было хорошо продуманное решение. Оно выражало его уважение к ним.)

Идея взять на работу Сингхов тоже принадлежала Вине. Новое руководство «Колкис» без всяких объяснений отказалось от их услуг, после чего депутация, в составе которой были Уилл, первый шофер Ормуса и Вины, и Клея, домоправительница из Темп-Харбор, придумавшая для Ормуса повязку на глаз, явилась в офис «VTO» просить за всю свою братию. В джинсах и белой рубашке вместо привычного черного костюма от Валентино и без темных очков Уилл, которому уже больше не надо было изображать из себя крутого, оказался общительным, хотя и немногословным молодым человеком. Клея, крошечная благообразная старушка, какой она и была в Темп-Харбор, выглядела теперь более озабоченной. Обычные люди, не по своей воле оказавшиеся в необычной ситуации, пытались выкарабкаться, разыгрывая свою единственную карту. До них дошли слухи о тайных делах Юла, и они небезосновательно пришли к выводу, что их наказали за преступления их бывшего босса. Точно так же, как в Индии убили ни в чем не повинных сикхов после известного покушения, приведшего к смерти четырех человек, — множество людей пострадало из-за действий небольшой группы. Теперь работавшие на компанию «Колкис» Сингхи тоже стали жертвами паники среди американцев. Юл Сингх финансировал террористов, и, по мнению руководства компании, все Сингхи — одного поля ягоды. «Однако мы совсем не такие люди, мадам, — просто, но с достоинством сказала Клея. — Мы люди, желающие и умеющие служить, и просим вас отнестись к нам благосклонно».

Вина тут же взяла на работу всю компанию.

В 1987 году Амос Войт умер, «Остров удовольствий Сэма» навсегда закрыл свои двери, — казалось, заканчивается целая эпоха. Исполнилось пятьдесят лет с тех пор, как Ормус Кама появился на этой земле. Ормус болезненно переживал эту дату. Его вылазки из Родопы-билдинг стали совсем редкими. Иногда Вина все же вытаскивала его, в сопровождении нескольких Сингхов, в центр города послушать музыку, что-нибудь из новинок. Чаще всего это приносило лишь разочарование, хотя последнее время их внимание привлекал молодой ирландский квартет «Вокс Поп», у которого, похоже, были неплохие перспективы. Но все же, как правило, их вылазки только подтверждали тот почти невероятный факт, что старый уклад отказывается стареть. Времена не менялись. Леннон, Дилан, Фил Рамоне, «Ричардз» — эти старики, наравне с «VTO», все еще оставались гигантами, а «ТрекС», Сиг Спэнгель, «Кармадогма» и «ГЛэм» оказались лишь быстро погасшими вспышками.

Даже «Рант» — новое бунтарство, сплошное рычание и плевки — не заинтересовал Ормуса, а после череды скандалов, какое-то время удерживавшей внимание публики, и он канул в небытие. «А иначе и быть не могло, — пожимал плечами Ормус, — революции не рождаются в бутиках». «Рант» — порождение вновь всплывших на поверхность Антуанетт Коринф, Томми Джина и Ее — Трех Ведьм, как называл их Ормус. Вернувшись в Лондон, они и вправду создали в своем только что открывшемся магазине на Фулем-роуд новый, агрессивный, навеянный научной фантастикой образ — резина, тугие ремни тонгов, пирсинг, макияж и образ андроидов, спасающихся от крушащих всё на своем пути гигантских лезвий, а затем придумали рок-группу, призванную продать этот образ. Разумеется, они объявились в Нью-Йорке, изображая из себя выразителей вкусов лондонского общества, намеревающихся посеять вокруг себя английскую смуту. По просьбе Антуанетт Она исполнила кувырки назад, как в фильме с Дарил Хэнной, в мини-юбке, сшитой из мятой кожи, вдоль стойки бара на Сорок четвертой улице. «И разумеется, никаких трусиков, ребята! — во все горло орала Антуанетт. — Мы называем их „Зверюшка и Шлюшка“!»[281] Нью-Йорк удостоил их своим двадцатиминутным вниманием, после чего навсегда забыл о них. Их группа «Свиндлерс», которая, по замыслу ее создателей, должна была представлять шокирующий авангард, новую волну, потерпела фиаско, столкнувшись с американской pudeur[282], и кончила тем, что перестреляла друг друга, в том числе Коринф и Джина, в номере люкс отеля «Челси». Она оказалась единственной, кто выжил в этой перестрелке, смывшись за пять минут до начала ссоры, ставшей концом всей революции. С пронзительным визгом промчалась Она через лобби отеля, одетая в резину и черное кружево, и исчезла в ночи. Она так и не удосужилась вернуться за остальной своей одеждой.

Памятуя о давней ненависти, которую Она испытывала к Томми Джину, я подумал, не сыграло ли это свою роль в той перестрелке. Но Она исчезла навсегда, и мой вопрос остался без ответа. Бесконечную глупость «Свиндлерс» сочли достаточной для объяснения причины случившегося.

Ормус почти никак не отреагировал на новость о смерти Антуанетт Коринф. Эта женщина, которая, по всей вероятности, пыталась убить его, женщина, ставшая причиной автомобильной аварии, отнявшей у него годы жизни, казалось, не вызывала у него никаких отрицательных эмоций. Он думал о грядущих катаклизмах.

Свадьба состоялась в Родопы-билдинг, выходящем окнами на великолепный парк. Медовый месяц они провели в этой же маленькой вселенной. Им не нужны были ни Венеция, ни храм Хатшепсут, ни экзотические солнечные острова. На следующее утро после свадьбы Ормус Кама проснулся и открыл свой поблекший глаз, но того, другого, мира не увидел. Второй, темный, глаз видел мир таким, каким он был, — радостным и новым, где рядом с ним, в его собственной кровати, лежала Вина, а вот пострадавший в аварии (открытый аварией) глаз не видел ничего — так, нечто размытое. Он лишился своего двойного видения и вернуть его не мог.

Прошли годы, но другого мира он больше не видел, Мария тоже не приходила к нему, и через некоторое время он вообще начал сомневаться в его существовании; ему стало казаться, что это была лишь игра воображения, ошибка. Как будто сон сменился счастливой явью.

Сначала у него возник соблазн отпустить тот мир навсегда, вверить его царству фантазии. Предаться радости и долгожданному ощущению полноты бытия, совершенства: соблазн был велик! Я потерялся, но меня нашли; был слеп — теперь я вижу. Но правда не давала ему покоя, не отпускала его. Это было на самом деле, говорил он себе. Просто тот мир отвернулся от меня, спрятал свое лицо, но он был, и он есть.

Если утраченный мир можно было уподобить Киту, то Ормус Кама стал Ахавом[283]. Ормус преследовал его, как сумасшедший — свой рок. Летая самолетами, он все время смотрел в окно, пытаясь разглядеть разрывы в реальности. Он продолжал закрывать глаз повязками из разных тканей и разного цвета, потому что признать их бесполезность было равнозначно тому, чтобы признать, что другой мир не существует, является лишь плодом воображения.

Его музыка стала другой. В восьмидесятые, наряду с песнями для «VTO», он писал продолжительные абстрактные музыкальные произведения под названием «Звуки из другого мира», которые при всем желании невозможно было посчитать рок-н-роллом. Он снял Карнеги-холл, пригласил музыкантов классической школы, и тем не менее все это было встречено с издевкой. Но он не отступался, и кое-кто начал упоминать о его новых работах с уважением.

Чем дольше тот, другой, мир оставался невидимым, тем больший страх он испытывал.

Подобно Ахаву, он знал, что его кит ушел под воду, но он твердо решил быть рядом, когда этот великий представитель китовых вновь всплывет на поверхность. Кит может погружаться стремительно, преодолевая толщу воды, слой за слоем, с поразительно высокой скоростью. Там, в темных глубинах, он выжидает, чтобы потом ринуться вверх и, пробив гладь воды, ворваться в империю воздуха, будто наступил конец света.

Этого Ормус боялся больше всего. В 1984 году он опубликовал свои мысли в международных изданиях и был незамедлительно приписан публикой к разряду свихнувшихся рок-звезд.

Больше всего меня беспокоит ощущение хрупкости ткани нашего пространства и времени, писал он. Я чувствую, как она изнашивается. Может, у мира силы на исходе и он движется к предначертанному ему концу. Возможно, он развалится, как скорлупа, и его место займет выставленная на всеобщее обозрение великая гранитная истина другого мира.

Может быть, другой мир — это не что иное, как следующий мир, не нечто сверхъестественное, не жизнь после жизни, а просто мир, который придет на смену нашему сегодняшнему. (Я вполне убежден, что, когда границы наших научных знаний расширятся, мы сможем объяснить подобные феномены, избегая религиозных предрассудков. Это просто новый аспект реальности.)

Возможно, наш мир всего лишь видение, представшее чьему-то нарушенному зрению.

Я сам не знаю, что говорю. Но я знаю, что есть опасность конца, прекращения существования. Я знаю, что мы не можем доверять нашей разрушенной планете. Есть иной космос, сокрытый от нашего взора, залегший на дно. Когда он ворвется в нашу реальность, он может просто сдуть нас, как будто нас никогда и не существовало.

Мы на борту китобойного судна «Пекод», в ожидании последнего появления кита. Как мирный человек, я не бросаю клич: «Гарпун приготовить!», но предупреждаю, что мы должны быть готовы ко всему.

На самом деле на борту известного мелвилловского корабля был парс, который там играл роль сестер-ведьм из «Макбета», — он предсказал судьбу Ахава. Не будет у тебя ни гроба, ни катафалка, предрек он. Должен признать, что это предсказание не подходит Ормусу. Это сказано о Вине, точь-в-точь.

Зовите меня Измаил.

Несмотря на свою ошеломляющую компетентность в вопросах бизнеса, Вина совершенно не представляла себе, что ей делать со все более углубляющимися странностями Ормуса. Я был ее клапаном безопасности, ее отдушиной.

— Хочешь верь, хочешь не верь, — в отчаянии делилась она со мною, — но он настаивает, чтобы я уговорила мэра дать нам в Парке акр земли под пастбище для коров. Он говорит, что таким образом мы будем знать заранее, когда начнутся землетрясения. Он говорит, нужно, чтобы непрерывно звучала музыка, нужно каждый день устраивать в городах фестивали любви, потому что единственное, на что мы можем опереться, — это гармония, и защитить нас может только сила музыки и любви.

— Она, да ещё корова Эрминтруда, — добавил я.

— Не знаю, что и делать, — сказала Вина. — Я не знаю, черт побери, что и думать.

Я помню ее отчаяние. Помню, что пообещал себе тогда, что разрушу этот безумный брак, чего бы мне это ни стоило. Во что бы то ни стало я дам свободу этой прекрасной женщине.

Она все еще ежедневно сражалась с неуверенностью в себе и экзистенциальной неопределенностью, всеобщим пугалом того времени. Она рассказывала, что когда-то в детстве мать взяла ее на ярмарку. Там было своего рода колесо обозрения, с сиденьями в небольших кабинках и рычагом, потянув за который, вы заставляли свою кабинку переворачиваться вверх тормашками, одновременно с вращением самого колеса. Конечно, по желанию можно было заблокировать этот рычаг и кататься спокойно, но скучающий карлик-служитель с крысиным оскалом не удосужился сказать им об этом, поэтому, когда они начали переворачиваться в воздухе, обе подумали, что что-то случилось и им пришел конец. Те пять минут, когда они вопили от ужаса в вертящейся клетке, Вина до сих пор иногда снова проживает во сне. «Теперь я знаю, каково это — быть внутри стиральной машины», — шутила она, но на самом деле это было вовсе не смешно. Это история о том, как можно полностью потерять контроль над тем, что происходит в твоем маленьком мире, и о предательстве тех, на кого рассчитываешь. Она говорила о панике и хрупкости бытия и о черепе, сокрытом кожей. Желая тем самым сказать, что она замужем за сумасшедшим, которого любит, и не знает, что с этим делать, и что ждет ее впереди, и чем все это кончится. Она боялась смерти — его и своей. Она всегда где-то рядом, смерть, — на колесе обозрения, в загоне для коз. В спальне, где что-то тяжело раскачивается, повиснув на медленно вращающемся вентиляторе. Она как спрятавшийся в тени папарацци. Улыбнись, милая. Улыбнись Потрошителю. Скажи: Смерть.

В 1987 году, если вы помните, кандидат в президенты от демократов Гари Стэнтон снял свою кандидатуру, после того как всплыл старый скандал на почве секса и последовавшей за ним смерти в Васк-Бич, на острове Мартас-Виньярд. Несколько небольших стран Западной Европы — Иллирия, Аркадия, Мидгард и Грамарай[284] — проголосовали против вступления в экономический и политический союз, опасаясь, что это повлечет за собой утрату своеобразия, разрушит уклад жизни и повлияет на национальный характер. На олимпиаде в беге на сто метров победил канадец, но затем он был лишен титула победителя, а имя его вычеркнуто из спортивных анналов. Все официальные фотографии этого события были отретушированы, а видеозаписи подкорректированы с помощью компьютера, так что на них можно было увидеть только бегунов, которые пришли вторым, третьим и четвертым. Погода временами была на редкость отвратительной — некоторые метеозависимые калифорнийцы возложили ответственность за это на рукастого латиноамериканца Элвиса Ниньо, который был избит на улице разгневанными жителями Ориндж-Каунти, — и всерьез трясло мировые валютные биржи, а великие режиссеры бесконечной мыльной оперы под названием «Доллар» переживали творческий кризис.

Но миллионам любителей музыки 1987 год запомнился как последний великий год «VTO». (Даже новый лидер Ангкора, написавший более восьмидесяти песен — все они, разумеется, возглавили местные хит-парады, — назвал Ормуса и Вину своими «факелами вдохновения номер один» и пригласил их выступить в Пномпене, но они не смогли принять это приглашение по причине своей чрезвычайной занятости.) Кульминационным событием года стал бесплатный концерт в Парке в конце лета, собравший огромное количество зрителей. После этого они прекратили выступать на публике, — точнее, Ормус исчез из виду, вернулся домой печь хлеб, а другим музыкантам группы осталось только смириться с его решением.

«Прощайте, „VTO“, — писала Мадонна Сангрия. — Когда-то вы заставили городские огни гореть ярче, машины — мчаться быстрее, а любовь стала слаще. Однажды вы, подобно Вермеру[285], высветили насилие в нашей жизни и превратили метрополию в нашу лирическую мечту. А потом, ребята, вы превратились в груду мусора, который я не бросила бы даже коту под хвост».

Вину расстроило это решение Ормуса, принятое единолично, — в свои сорок три она еще не была готова распрощаться со сценой, — но окружающим она демонстрировала полную солидарность с мужем. Все мои попытки убедить ее бежать со мною наталкивались на ее твердый отказ; всем и каждому, кто готов был ее слушать, она заявляла, что их любовь сильна как прежде и она с нетерпением ждет нового захватывающего витка их карьеры, а это уже не за горами.

Остальные трое музыкантов группы порвали все отношения с Камами и объявили о создании группы, которую они назвали «OTV». На потребителей музыкальной продукции они не произвели ни малейшего впечатления, и это не удивительно, особенно если учесть, что Вина безо всякой пощады обнародовала тот факт, что на диске «Doctor Love and the Whole Catastrophe» и в других альбомах, включая записанные вживую, партию ритм-гитары, которую исполняла нынешняя солистка отколовшейся части группы, блондинка с каменным лицом Симона Ват, в студии заменили на запись, сделанную приглашенными на разовую работу гитаристами, так как игра бедной Симоны просто никуда не годилась.

Дня меня сорокалетие оказалось таким же непростым рубежом, как пятидесятилетие для Ормуса. Я испробовал все что мог, чтобы оторвать Вину от ее мужа, все более уходящего в себя. Бесполезно. «Не начинай всё снова, Рай, — говорила она. — Я прихожу к тебе не для того, чтобы почувствовать, как мне плохо. Этого мне хватает и дома». И это идеальная пара, думал я про себя, умолкая и обращаясь к истинно земным радостям. Однако в те дни они уже не вызывали у меня привычного чувства пьянящего счастья. Я впал в смертный грех: я, человек, которого всегда впускали в дом через черный ход, возжелал ключ от парадной двери.

Чтобы немного утешиться и, конечно, спровоцировать Вину, я переключался на других женщин. Я даже разыскал в Бомбее Аниту Дхаркар в надежде вызвать ревность Вины, последовав ее совету и вновь попытавшись разжечь это давно погасшее пламя: но телевидение захватило Аниту полностью, сделав то, что никогда не удавалось мне. Видеокассеты с записями индийских информационных и музыкальных программ — предшественницы неотвратимого наступления эры спутникового телевидения — сделали ее звездой. Она вела еженедельную информационно-развлекательную программу и музыкальное шоу и, возродившись под именем Нита Даркер, стала идолом как вестернизированной, так и стремительно вестернизирующейся городской молодежи. Она прислала мне свои рекламные снимки в образе рок-звезды, и я вдруг понял, что мне жаль той серьезной, патриотически настроенной журналистки, которую я когда-то знал.

Из жизни людей ушла некая преемственность, целостность, думал я. Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год был годом «Последнего императора», фильма Бертолуччи, согласно которому человеческое существо — Пу И, император, о котором и снят фильм, — оказалось способно неподдельно, по-настоящему изменить свою природу: будучи от рождения богоравным правителем Китая, он закончил свои дни жалким садовником Чонси[286], с радостью приняв свой жребий и став благодаря этому лучше. «Возможно, это результат коммунистического промывания мозгов», — сухо заметила Полин Каэль[287], — а может быть, и нет. Может, нам просто удается перепрыгивать с одной дорожки на другую с гораздо большей легкостью, чем кажется. И (возвращаясь к Аните) может быть, рок-н-ролл помогает в этом.

В тот год, желая оказаться как можно дальше от Вины, я вернулся в Индокитай, чтобы сделать снимки, которые впоследствии опубликовал в своей книге «Троянский конь». Я считал, что война в Индокитае не закончилась с позорным уходом оттуда США. После себя они оставили в воротах деревянного коня, и когда этот дар был принят, настоящие американские воины — крупные корпорации, звезды баскетбола и бейсбола и, разумеется, рок-н-ролл — пчелиным роем вырвались из брюха коня и захватили территорию. Сегодня в Хошимине и Ханое Америка выглядит настоящей победительницей. Индокитай стал просто еще одним потребителем-рабом (и поставщиком дешевой рабочей силы) международной корпорации под названием «Америка». Почти каждый молодой житель Индокитая хотел есть, одеваться, танцевать и зарабатывать, как это было заведено в старой доброй Америке. «MTV», «Найк», «Макдоналдс». Там, где солдаты потерпели поражение, американские ценности — положенные на музыку баксы — одержали триумфальную победу. Все это я фотографировал. Не нужно объяснять, что эти снимки были приняты на ура. Такие новости (за исключением запечатленных мною кадров потогонной системы как она есть) хотели услышать многие американцы. Даже участники антивоенных демонстраций того времени были довольны. На мой взгляд, в этих фотографиях была некая двусмысленность, натянутость. В них, как мне кажется, сквозила ирония. Ее, однако, не уловили большинство из тех, кто хвалил мои работы. Что значит ирония, когда можно праздновать новую Культурную Революцию! Пусть играет музыка. Пусть поет свобода. Да здравствует рок-н-ролл!

Timeo Danaos et dona ferentes[288]. Разорванность бытия, забвение прошлого — это и есть тот деревянный конь у ворот Трои. И хитроумные захватчики-ахейцы, что сожгли, жгут, обязательно сожгут оставшиеся без защиты башни Илиона[289]. Да и сам я — существо, утратившее преемственность, я не тот, кем должен был стать, и уже не тот, кем был. Так что я должен верить — и в этом я стал настоящим американцем, придумав себя заново, чтобы создать новый мир в компании других измененных жизней, — что в подобных метаморфозах наряду с ноющей болью утраты есть какая-то захватывающая дух выгода.

А теперь о забвении: после возвращения из Индокитая у меня была непродолжительная связь с Ифредис Уинг, которая теперь тоже пробовала быть фотографом и появилась в «Орфее» в качестве ассистентки Джонни Чоу. Чоу жил на первом этаже, и Ифредис постепенно, через Шнабеля и Баскья, проделала путь наверх — ко мне в пентхаус. Она все еще не растеряла своей нимфокроличьей сексуальной жадности — Вина (кто же еще!) подробнейшим образом рассказала мне о ее выходках в Темп-Харбор, — а если в Ифредис что-то и изменилось к лучшему, так это ее внешность. Светлые волосы ее теперь по-мальчишечьи торчали в разные стороны, а тело было по-прежнему женственным и притягательным. Но в качестве ассистента фотографа она была совершенно бесполезна из-за ее плохой памяти — именно по этой причине при проявке не раз была загублена пленка, что никому из нас не показалось забавным. Одно дело посмеиваться над тем, что мы живем в культурной среде, которая страдает амнезией, и совсем другое — когда пораженный этой болезнью наклеивает ярлыки на ваши проявленные пленки.

«Простите, я память не иметь, — извинялась она, когда, инфракрасный от злости, я вопил на нее в лаборатории. — Но это также значит, — добавляла она, посветлев лицом, — что я не помнить ваши невежливые слова завтра утром, когда я спать на вашей руке».

Отто, кстати говоря, перешел из буддизма в суперкапитализм, женившись на миллиардерше пятнадцатью годами старше его, и стал теперь заметной фигурой как в Голливуде, так и на тусовках всякой еврошвали. Период увлечения арт-хаусным кино остался позади, Отто полностью переключился на боевики с бюджетом в семьдесят миллионов долларов. Он стал неподражаемым мастером того, что профессионалы называют «бойня», — постановочных трюков со стрельбой и взрывами вкупе с безрассудной храбростью, что и обеспечивало успех подобным фильмам. (Я однажды видел по телевизору, как на Каннском фестивале он давал интервью, в котором в пух и прах разнес критиков, поведав о своей новой кинематографической философии: Первый акт — большая бойня. Второй акт — еще больше бойни. Третий акт — ничего, кроме бойни!)

Я обнаружил, что некоторое время испытывал сильное влечение к беспамятной Ифредис Уинг, не желавшей зла ни одному смертному и весь свой гнев копившей исключительно для Бога. Когда Отто покинул ее, она совсем потеряла веру. Теперь этот некогда непримиримый борец за веру был одержим вероотступнической яростью, пополнив собой ряды воинствующих атеистов. Последователи индийских махагуру, кинозвезды-сайентологи, приверженцы японских культов, британские спортивные комментаторы, явившие себя миру в роли воскресшего Христа, американские помешанные из лобби торговцев оружием, окопавшиеся в пустыне вместе с харизматическими лидерами-пророками, наставляющими их, с кем делать детей и как часто, — большую часть свободного от трахания времени Ифредис проводила, произнося обличительные монологи в адрес подобных людей. Доставалось и великим религиям мира, — должен заметить, я получал от всего этого немалое удовольствие. Не часто приходилось мне встречать человека, который был бы еще более разочарован людской доверчивостью, чем я сам. К тому же в постели Ифредис была действительно потрясающа. Иногда она лениво играла в подростковый секс и петтинг, делая всё руками и ртом, но чаще набрасывалась на меня, превращаясь в киску-осьминога — сплошные руки, ноги и страсть. Мне нравилось и то и другое.

Но все сошло на нет, она отдалилась от меня, как я и ожидал. Между нами ничего не произошло, но между нами и изначально ничего не было. Мы оба просто заполняли образовавшийся вакуум, и однажды, проснувшись и взглянув на меня, она не смогла вспомнить, кто я. Я пошел в душ и не слышал, как она ушла.

После возвращения из Индокитая я начал переосмысливать свою работу. Журналистика с ее побочным эффектом в форме цинизма меня уже не удовлетворяла. В каком-то смысле я завидовал сумасшествию Ормуса Камы. Мир, буквально распадающийся на части, спасти и возродить который могла лишь объединенная сила музыки и любви, — это его видение было не таким уж и смешным. Я завидовал его невесть откуда взявшейся логичности, целостности восприятия. К тому же, признаюсь, я сам нуждался в спасении. Нужно было как-то избавиться от преследовавшего меня в снах ботинка мертвеца: каблук поворачивался, обнаруживая спрятанную в нем пленку, которая изменила жизнь нашедшего ее. Столько всего было у меня за плечами, но это воспоминание не оставляло меня. Даже когда я путешествовал совсем налегке, оно всегда было со мною, где-то в заднем кармане моих снов.

Это был период неопределенности с примесью вины. Ормус нашел свой способ совладать с Zeitgeist, духом времени. Даже у этой кошмарной дворовой группы — как они там себя называли, «Молл», что ли? — и то был план. Мой путь, казалось, завел меня в тупик. Я не знал, что делать с Виной и с собой.

Мои собратья по «Орфею» с Восточной Пятой улицы совсем забросили фотожурналистику, и то неистовство, с каким они предавались другим увлечениям, вызывало мою зависть — чувство, всегда безошибочно указывающее путь к «тайному сердцу», le secret-cœur, как Бобби Флоу, партнер Юла по «Навуходоносору», называл это на своем франглийском с сильным американским акцентом: то бишь дорогу к нашей глубоко спрятанной потребности, заменяющей в атмосфере безбожия кровоточащее сердце Христа. Эме Сезэр Баскья, наш молодой, красивый, с бритым телом франкофон, использовал старую камеру восемь на десять, долгую экспозицию и великолепное направленное освещение, чтобы придать серии формальных портретов некую лапидарность, так сказать ренессансный вид, но в отношении классических по композиции совершенно обескураживающих, по крайней мере меня, сексуальных сцен это были довольно спорные приемы. Разглядывая эти снимки, я чувствовал себя невинным, абсолютно не подозревающим о всем разнообразии мира деревенским мальчишкой, который, даже глядя в пасть ужаса, так и не задумался, сколь древние импульсы кроются на самом деле в темных тайниках нашей души. Незамысловатая идея Баскья заключалась в том, чтобы вытащить все это из тьмы на свет божий и таким образом изменить наше представление о красоте.

Его третьим проектом был своего рода фотоответ на всем известную оду негритюду[290] в работе его тезки Сезэра «Cahier d'un retour au pays natal»[291]. Баскья, покинувший Мартинику ребенком и решительно отказавшийся от поездок туда, медленно создавал фотоэссе «Cahier d'un exit»[292], — об изгнании, о лишенных корней перекати-поле, таких, как он сам, фотографируя их, как будто это были прекрасные пришельцы, чуть воспарившие над землей, одновременно и благословенные, и проклятые. Иногда все три его проекта сливались в один, и однажды я был потрясен, увидев мощный, снятый крупным планом в ореоле света портрет земляка Баскья — Реми Осера, заглотившего то, что, без сомнения, было не чем иным, как собственным пенисом Баскья, органом, нам всем хорошо знакомым из-за приверженности его владельца к нудизму.

Можно сказать — а после его преждевременной смерти (высохшее тело, морщинистая кожа, ужас в глазах) многие не замедлили это сделать, — что Баскья быстро двигался в никуда. Но что я запомнил, так это каждодневный восторг на его лице. Это была комната, к которой я тоже отчаянно пытался подобрать ключи.

Джонни Чоу и Мак Шнабель занимались менее нервными, но не менее приятными делами: модой и рекламой — для поддержания связей в высшем обществе Манхэттена, где они оба обожали тусоваться, и фотоэссе более личного характера — для души. Шнабель — маленький человечек с огромной головой ястреба, терзаемый слишком большим для одного человека количеством демонов ночи, — дважды в год ездил в Милан на показ новых коллекций, а после этого отправлялся в Рим, где снимал чудовищные вещи, вроде наполовину мумифицированных, наполовину разложившихся, обтянутых кожей останков в катакомбах. После чего он переключался на съемку трупов гражданских лиц, завороженный демократизмом смерти. Насильственная смерть его больше не интересовала, его привлекал сам факт смерти, наше общее достояние. После смерти старые и молодые становятся одного возраста, говорил он. Им столько лет, сколько нужно. И остальные различия исчезают. Куклуксклановец и блюзмен, исламский фундаменталист и еврейский поселенец, африканец и житель Соуэто, индиец и пакистанец, городской житель и селянин, фермер и пастух, г-н Томэйто и г-жа Томато — все они были там, рядом, на прямоугольниках его фотографий, лишенные своих внешних границ, уравненные на все времена. Для этого постоянно пополняющегося портфолио он выбрал внушительное название из Шекспира: «Золотые парни и девушки», которые, если вы помните («Цимбелин», акт IV, сцена 2), «все должны, как трубочисты, обратиться в прах».

Что же до непоседы Чоу, этого беспокойного, безумного, азартного бродяги, считающего себя идеальным ньюйоркцем, потому что, парень, я такой же, как этот город, я ведь, мать твою, не сплю: он уже пятнадцать лет был погружен в изучение Куинза, создавая портрет этого многоязычного района Нью-Йорка. Но Чоу, по крайней мере, был ничуть не менее горд своими рекламными фотографиями, которые сделал для компании «Хайнц». «Многонациональная жизнь улиц, парень, сама по себе богатство, — говорил он мне. — В ней есть фактура, глубина, она делает за тебя половину работы. А ты можешь себе представить, как надо исхитриться, чтобы сделать интересной поверхность грибного супа-пюре? Вот это действительно непростая задача».

Однажды Баскья (полностью одетый) зашел ко мне, чтобы поболтать и послушать какую-нибудь музыку. Роясь в моем виниле, он наткнулся на одну из старых пластинок, «Exile on Main Street»[293], и поставил ее на проигрыватель. «Рай, ты-ы когда-а-нибудь видел этот фильм — „Cocksucker Blues“?[294] — осведомился он. — Его делал Робэ-эр Фрэнк, и эту обложку тоже. Если не видел, я могу взять его-о у одного парня, посмотрим как-нибудь вечером вместе, que penses-tu?»[295]

Вслушиваясь в звуки «Sweet Virginia»[296], дурманящей мелодии из другого века, странной, напыщенной смеси музыки Южного Лондона и Американского Юга, я поймал себя на том, что не могу оторвать глаз от коллажа на конверте пластинки: фрагменты кадров из фильма со сценой похорон (гражданские и военные отдают честь гробу), лица как знаменитые, так и никому не известные, газетные заголовки, несколько от руки нацарапанных стихотворных строчек, повторяющийся образ дороги. Написанные корявым почерком имена исполнителей. Амил Нитрейт — маримба. Клайди Кинг, Ванетта с другом — бэк-вокал. Билл Пламмер — басы. Музыка не вызывала ничего, кроме ностальгии, но фотографии все еще говорили о многом. Да, Роберт Фрэнк, подумал я. Это был знак, которого я ждал.

«Cocksucker Blues» был ничего, грязный, с несколькими неприятными сценами, но я все же оставался прежде всего фотографом, и что действительно привлекло мое внимание, так это Мабу. В 1970-м, расставшись с Мэри Фрэнк, Роберт купил, вместе с художницей Джун Лиф, дом в Мабу, в Новой Шотландии. Жесткие, сильные работы, которые он там создавал, убедительно продемонстрировали тогда — да и по сей день это актуально, — сколь велики возможности фотографии, сколь глубоко она может проникнуть, сколь много может она включать в себя, если, конечно, отказаться от намерения включить в нее все что только можно, если признать, что она не претендует на то, чтобы открыть некую универсальную истину. Человеческий глаз, вне тела, плывет на фоне высококонтрастного морского пейзажа. Слова и образы подвешены и сохнут на веревке, которой играет ветер. Множество фотографий, снятых сквозь стекло, на котором нацарапаны какие-то слова, или слова написаны прямо поверх самой фотографии. Без страха — поверх пишущей машинки, и снова — на фоне всеохватного моря. Держи крепче, не останавливайся[297]. На фоне пустынного, плоского скорбного ландшафта, который оживляют лишь шесты и рамы, исчезающее имя его умершей дочери. Посвящается Андреа, которая умерла. Я думаю об Андреа каждый день. Ищи надежду. Свиные туши. Больницы. Холод. Лед. Пакуемые чемоданы. Ничего приглаженного, причесанного. Фотографии, похожие на обрывки изображений под разбитым стеклом. Женщина — думаю, это Джун Лиф — лежит на песке, счастливая. Я смотрел на эти фотографии раньше, но не видел их. Теперь они заставили меня многое переосмыслить, они дали мне то, что мне было нужно: возможность начать сначала.

Глядя на эти фотографии из Мабу, я вспомнил слова Вирджинии Вулф: «Шедевр — это не результат внезапного вдохновения, это результат раздумий всей жизни». Анри Юло, мой первый учитель, очень верил во внезапное вдохновение, в решающий момент, способный обнажить тайную гармонию. Чего нельзя было сказать о Фрэнке. Работы, объединенные им под общим названием «Черное, белое и вещи», — это, возможно, его ответ на теорию Юло, подобно тому как «Поправка-18»[298] стала ответом на «Нагих и мертвых»[299]. Я понял, что, глядя на зверства в поисках Зверств, ища Смерть в бессчетном множестве смертей, я стремился к недостижимому. Теперь я решил оставить в покое универсалии и гармонию таким охотникам за абсолютом, как Юло и Ормус, и сосредоточиться на бесконечных случайностях жизни.

Я решил, что ничто не запрещено. Я заново постигал азбуку воображения и то, что можно играть во все игрушки сразу.

По какой-то причине (не думаю, что это так уж нужно объяснять) я заинтересовался двойной экспозицией. Я конструировал сюжетную последовательность фотографий, на которых прекрасных молодых мужчин и женщин, зачастую обнаженных — вечная нагота Баскья оказала на меня свое влияние, — посещают прозрачные видения: мать, стоящая на верхушке небоскреба с широко распахнутыми руками, подобно Христу Анд, отец, висящий на вентиляторе, любовник из снов, второе «я». Обратившись к языку снов, я увидел и попытался воссоздать образы, значение которых было неясным, но именно эта неясность и завораживала меня. Человек за столом, к которому приходит призрак лошади, закрывающий ему глаза копытами. Обнаженный мужчина в пустой комнате, разговаривающий со своим двойником, лицо которого скрыто маской. (Это в сочетании с текстом, написанным мною внизу на каждом фото такой серии: Ты знаешь, кто ты? Ты знаешь, чего ты хочешь?) К своему удивлению, я обнаружил, что большая часть являвшихся мне образов имела некий религиозный оттенок: серия о покидающей собственное тело умирающей женщине; другая серия, где человек внезапно взрывается и превращается в чистый свет — сначала голова, затем тело и одежда. Я позволял себе обращаться к сверхъестественному, трансцендентному, потому что, говорил я себе, наша любовь к метафоре имеет дорелигиозные корни, она рождена потребностью выразить невыразимое, наши сны о потустороннем, о большем. Но явилась религия и сделала из ангелов заливное, привязала нашу крылатую красоту к дереву, приковала свободу к земле. В этих своих фотографиях я попытался возродить ощущение чудесного, не преклоняя колен ни перед одним из богов. Бог воображения — само воображение. Закон воображения: хорошо то, что дает результат. Закон воображения — это не универсальная истина, а истина в работе, за которую сражаешься и которую завоевываешь.

Я придумал свое альтер эго, загадочного среднеевропейского фотографа по имени Моосбрюггер (тезка убийцы из Музиля[300]), рыщущего по улицам Нью-Йорка, ищущего в этом Новом Мире отголоски Вены, Будапешта, Праги. Этот псевдофотограф снимал любовные отношения горгулий, приключения в стиле короля Артура, переживаемые многочисленными статуями, населяющими поднебесье городских улиц. Статуи оживали, они любили, сражались, жили по своим собственным законам. Они были как рыцари Шарлеманя или как американские первопроходцы. Моосбрюггеровские фотографии статуй были одними из моих любимых.

Я работал с отражением, со стеклом, с тенью. Используя зеркала, я набил руку в искажении масштаба. Я научился размещать галактику на человеческой ладони и узнал, что получится, если поместить зеркальные отражения внутри других зеркальных отражений и фотографии — внутри других фотографий, затуманивая глаз, пока последний образ не разрушится в сжатом кулаке. Сначала создать иллюзию, затем показать, что это иллюзия, и наконец разрушить эту иллюзию, в чем, как я начал понимать, и заключалась честность.

Однажды я проявил пленку и обнаружил на нескольких кадрах наложенное сверху призрачное изображение незнакомой женщины. Я никак не мог понять, откуда она взялась. В этот раз я был уверен, что не прогонял пленку через камеру дважды. К тому же я не узнавал ее. Правда, тело ее было не лишено сходства с Вининым, но это была не Вина. Это была незнакомка, перемещающаяся в пространстве, одновременно принадлежавшем и не принадлежавшем мне.

Как будто я прошел сквозь мембрану и коснулся иного мира.

Той ночью женщина явилась мне во сне и назвала свое имя. Она сообщила — чуть высокомерно, на мой взгляд, — что может читать меня, как открытую книгу. Она сказала, что если бы захотела, то могла бы закрыть меня и поставить обратно на полку, и тогда моя история так никогда бы и не закончилась, она оборвалась бы на полуслове. Я лежал голый в постели, а она склонилась надо мною, бормоча угрозы. Я пытался спорить с нею. Я сказал, что содержание книги не зависит от того, читают ее или нет. Даже если ее никто никогда не прочтет, содержание никуда не денется, оно будет делать свое дело. И этого достаточно, сказал я. Главное, что оно есть.

Она зашипела: «Ты помнишь то время, когда мы были любовниками? Ты помнишь нашу чудесную первую ночь любви? Нет, ты меня даже не помнишь, так ведь, ублюдок? Я ухожу. Может быть, я больше никогда не приду».

Я проснулся в холодном поту — один. Мария, подумал я. Я только что встретился с девушкой по имени Мария.

Я начал снимать сцены неверности: моя квартира за мгновение перед появлением в кадре Вины и сразу после ее ухода. Ложе преступной страсти. Вода на кафельном полу ванной. Недопитые бокалы. Наполовину съеденный ужин. Через какое-то время Вина разрешила снимать себя для этой серии. Ее лицо, скрытое маской. Ее анонимное, обнаженное тело, стремительно удаляющееся из кадра. Ее вытянутые руки, пытающиеся достать запретное. Эти фотографии дали нам новое ощущение близости, и по мере того как она все больше и больше отдавала себя этой работе, становясь скорее соавтором, чем объектом, я начинал испытывать суеверный страх перед властью безумного, спрятанного под повязкой шаманского глаза Ормуса. Иногда, могу поклясться, я чувствовал, как он блуждает в космосе, подобно фонарику, подобно глазу Роберта Фрэнка в фотографиях из Мабу, подобно разрезаемой лезвием облака луне в «Андалузском псе»[301]. Подобно ищущему кольцо глазу бога тьмы Саурона.

Так я стал писать автобиографию, используя все, что было под рукой: рисунки, истории, карандаши, сюрреализм, Вину, тексты.

— Реализм — это не свод правил, это намерение, — важно вещал я заинтересованной, на редкость терпимо настроенной Вине. — Мир утратил свою реальность, что нам с этим делать? Представь себе фотографию людей, никогда не меняющихся, проживающих свою жизнь, не выходя из привычной колеи. В их жизни есть, если им повезет, немножко любовной психодрамы: это и есть вымысел. Поле боя, на котором мы не видим подспудных течений истории, — это еще не вся правда. Поле битвы, на котором не видны, скажем, ангелы и демоны, скрыты от глаз боги с их супероружием и, например, призраки. Каким-то образом нужно показать метафоричность, невидимую за сущим, ведь именно она дает толчок всему, движет происходящее, делает вещи такими, какие они есть.

— И как ты будешь фотографировать подспудные течения? — спросила она.

— Не знаю, — улыбнулся я. — Думаю, для начала стоит поискать в нужных местах.

— Ты меняешься, — заметила она. — Не останавливайся, мне это нравится. Мне это правда очень нравится.

Мы все менялись. Перемены в Ормусе, который проводил целые дни, запершись в затемненной комнате, с маской на глазах, его усилившиеся мигрени, приступы, сопровождающиеся рыданиями и криками, — все это очень тревожило Вину, разрывало ее на части, она чувствовала себя беспомощной; отчуждение между ними росло. Она сидела под дверью его запертой комнаты, умоляя впустить ее. Когда ей разрешалось войти, она ухаживала за ним, сутками просиживая у его постели, держа его за руку, успокаивая, когда он метался, подобно огромной рыбе, выброшенной на сушу, и кричал о неминуемой катастрофе. Пригласили докторов, ему выписали транквилизаторы. Состояние его рассудка вызывало тревогу. Теперь Вина появлялась у меня чаще, спасаясь от мелодрамы, разыгрывавшейся в Родопы-билдинг; Ормус оставался на попечении неизменно терпеливых Клеи и Сингхов. Она говорила: «Его срыв пробил брешь в наших отношениях. Я все еще люблю его; знаешь, любовь — это тайна, все это так, но между нами уже ничего нет. Он где-то в открытом космосе или в пятом измерении ожидает конца света. Иногда мне кажется, что обратно он не вернется».

Она знала, что ей необходимо начать жить своей жизнью, найти свой новый путь. Все с большим энтузиазмом она участвовала в жизни альтернативных художников, работая с независимыми кинорежиссерами, исполнителями, танцорами, и одновременно писала свои песни, опробывая их на мне. Она участвовала в джем-сейшенах вместе со своими друзьями-знаменитостями, которых у нее было немало. Неожиданно для публики она несколько раз появилась на небольших музыкальных площадках в центре города вместе с наспех собранной группой и была польщена тем, как ее приняли. К осени 1988 года она выпустила альбом «Вина» и собиралась вернуться на сцену. «Не в Америке и не в Европе, — говорила она мне. — К этому я еще не готова. Может, небольшой тур по Латинской Америке — для начала? Музыка ведь сильно подвержена их влиянию. Бразилия, Мексика — так, пробный шар».

Хочу вспомнить, какой она была тогда, возрождающаяся в свои сорок пять, во всеоружии красоты и смелости, одинокая, напуганная, но не сбавляющая шага в поисках своего пути. Накануне того турне она наконец призналась — я ждал этого всю жизнь, — что я стал фактором, проблемой. Я больше не был лишь закуской, гарниром. Меня уже нельзя было просто отодвинуть. Слишком долго это была история о плавании Ормуса и Вины, а Рай цеплялся за борт их стремительно несущейся по волнам яхты. Это была их история; теперь наконец-то она стала и моей тоже. Наконец.

Она говорила, что сбилась с пути, запуталась, что ей необходимо время для раздумий, и всё в том же духе. Да, она подумывала о том, чтобы оставить его. Она больше не могла там находиться. Но она не могла уйти от него. И не могла остаться.

Она говорила:

— Ты даже не представляешь, насколько вы похожи. Если не считать того, что он тонет уже в третий раз, а ты поднимаешься наверх, к воздуху.

Она говорила:

— Мне нужно уехать. Я еду на эти гастроли. Мне надо подумать.

— Я поеду с тобой, почему бы и нет, — предложил я. — Я мог бы быть твоим официальным фотографом. Всё, о чем я прошу, это полный доступ. Ты поняла? Полный.

— Нет, не надо.

— Я не могу отпустить тебя, Вина, после всего этого. Мы так близки. Я должен поехать.

— Господи Иисусе, господи! Я не знаю. Ну ладно, можешь ехать. Нет, не надо. Поезжай. Нет, не надо. Поезжай. Не надо. Не надо ехать. Не надо. Ладно, поезжай.

— Тогда я поеду.

— Нет. Не надо.

Нам следовало прислушаться к Ормусу. И не только из-за сильного землетрясения в Сан-Франциско в 1984 году — восьмидесятые были тяжелым периодом для всей несовершенной Земли. В октябре 1980 года двадцать тысяч человек погибли в Эль-Аснаме, в Алжире, в результате землетрясения силой 7,3 балла по шкале Рихтера, настолько мощном, что там отказали сейсмологические приборы. Месяцем позже на юге Италии погибли три тысячи человек. В октябре 1983 года удару подверглась деревня Хасан-Кале на востоке Турции (две тысячи погибших); в сентябре 1985 года в Мехико местные власти вынуждены были использовать бейсбольный стадион в качестве морга (больше двух тысяч погибших). Средней силы толчки разрушили Сан-Сальвадор в августе 1986 года, а затем, двумя годами позже, таинственная лихорадка подземных толчков сотрясла территории вдоль границ, разделяющих ряд стран. В августе 1988 года на границе между Индией и Непалом земля содрогалась с силой 6,7 балла по шкале Рихтера (более пятисот погибших), и всего лишь через три месяца погибла тысяча человек, на этот раз на границе между Китаем и Бирмой. Месяц спустя землетрясение силой 6,9 балла опустошило приграничную территорию между Арменией и Турцией. Город Спитак с пятидесятитысячным населением был разрушен полностью; восемьдесят процентов зданий в Ленинакане (городе с населением в триста тысяч) рассыпались в прах; сто тысяч человек погибли, место трагедии посетил Михаил Горбачёв. Когда в январе 1989 года две деревни в приграничном районе Таджикистана были погребены под оползнями и селями (тысяча погибших, а также несколько тысяч голов скота), так называемый феномен «земных разломов в приграничных районах» начал привлекать к себе внимание во всем мире. Не расползается ли мир по швам? — таким вопросом задалась обложка журнала «Тайм», и, несмотря на то что официальным ответом сейсмологов было твердое и многократно повторенное «нет», я впервые задумался о том, что за картины видел Ормус Кама в своем бреду. Собаки, свиньи и рогатый скот могут чувствовать приближение землетрясения раньше специальных сейсмологических приборов, — так, может быть, человеческое существо в состоянии предсказать их за месяцы, за годы?

Да, если бы мы прислушивались к Ормусу. И что тогда? Подобно всем Кассандрам, он не знал, как избежать исполнения пророчества. В конечном итоге пророчества бесполезны. Нужно просто жить своей жизнью, делать свой каждодневный выбор и двигаться вперед, пока можешь.

В феврале 1989 года Вина Апсара и ее новая группа вылетели в Мексику, чтобы дать там несколько больших концертов. Ничего не сказав ей, я тоже полетел в Мехико. У меня был ее маршрут, список отелей и все прочее. На этот раз я не дам ей ускользнуть.

15. Под ее ногами

Когда я объявляюсь в Мехико в «Клубе скотопромышленников», она повергает меня в шок, бьет все мои козыри, тотчас же начав безудержно плакать. Она полулежит в глубоком кресле, уровень жидкости в стоящей рядом бутылке подтверждает то, что я уже знаю из прессы, а именно: первый концерт прошел не очень успешно. В газетах пишут, что ее музыканты еще не сыгрались и без Ормуса, придававшего ей уверенность, без Ормуса Камы в его стеклянном футляре, она выглядит на сцене удивительно робкой. Они находят, за что ее можно похвалить, превозносят ее красоту и так далее, но она умеет отличать разгромные рецензии от хороших. Она сопит и фыркает; из-за слез я не могу толком понять, что у нее с носом. «Куда мне нужно убежать, чтобы спрятаться от тебя, Рай, мать твою, — доносится сквозь рыдания несправедливый укор, — в какую глубокую нору, мне нужно зарыться!» Мускулистые ребята угрожающе поворачиваются в мою сторону, но она раздраженно отмахивается от них.

Я называю это место «Клубом скотопромышленников» из-за его атмосферы сытой и богатой уверенности в себе; это латиноамериканский вариант заведения из «Далласа» (я имею в виду сериал, а не город), где мужчины в широкополых шляпах ворчат по поводу цен на нефть, не выпуская из рук бурбон с содовой. Но по сравнению с ним Даллас выглядит просто дырой, как любое место, где две дороги перекрещиваются, а затем быстро несутся за горизонт. Это внушительного вида каменная пирамида, выросшая поверх сверкающего высотного здания; она выглядит так, словно к ее строительству привлекли все вымершие народы этого региона: ольмеков, запотеков, майя, тольтеков, микстеков, пурепеша и ацтеков. Это храм — храм денег: средоточие силы плюс канапе и обслуга в ливреях. Закрадывается подозрение, что здесь должны быть и скрытые от глаз жертвенники, и вооруженные ножами жрецы. Вине, обреченной сегодня на заклание жертве, выделили номер люкс, который обложили репортеры, журналисты, фотографы, поклонники и всякая мразь. Чтобы пройти через заслон из охранников, мне приходится послать свою визитку. Она заставляет меня томиться довольно долго — нарочно, чтобы я заволновался, что меня ждет унизительный отказ. Наконец вхожу к ней, и первое, что я вижу, это фонтан слез и шокирующе рыжие волосы. Странно, но у меня пересыхает во рту, а сердце бешено колотится — мне на самом деле страшно. Я пришел на эту встречу голым — перефразируя Джеймса Каана[302] из «Крестного отца», — только с членом в руках. Все что я мог ей предложить — это мою глупую любовь, которая десятилетиями играла вторую скрипку, а теперь вот требует управлять оркестром. Возьми меня или оставь меня — вот что я пришел ей сказать, зная, что, если она меня отвергнет, я беззащитен, я мальчишка, выступающий здесь в роли просителя, у меня нет даже яблока, чтобы задобрить ее.

Между тем, оказавшись в этой перенаселенной насекомыми зоне нашей планеты и подвергнувшись их атаке, я скребу шею, как самурай Тосиро Мифуне (правда, не владеющий мечом). Это кошмар. Начало последнего акта пьесы, я вышел на сцену, но не помню ни строчки из роли, и нет суфлера, который прошептал бы мне текст.

— Вина, — говорю я.

Она прикладывает палец ко рту, вытирает глаза, показывает на стул.

— Только не это, — говорит она. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.

В эти последние дни здесь, в Мексике, чаще всего звучит именно такая команда.

Она хочет рассказать мне о последнем политическом скандале, который сейчас в самом разгаре. Речь идет о брате президента, который сбежал, растратив восемьдесят четыре миллиона долларов. Ни одна страна не хочет предоставить ему убежище, даже Куба, и он кружит по земному шару, как корабль с ядерными отходами на борту, который не пускают ни в один порт. И это новый, незапятнанный режим! (Имя Пилу Дудхвалы у нас обоих на кончике языка, так что нет необходимости его произносить.) Еще она хочет поговорить об аргентинском футболисте Ахиллесе Гекторе, похищенном на юге революционерами. «Какое у него потрясающее имя — греческое и троянское! Имя победителя и побежденного. Имя, объединившее в себе двух героев», — говорит она. Похитители выдвинули свои условия и пригрозили отрубать ему пальцы ног, один за другим, если их требования не будут выполнены. Но все сроки прошли, а пальцы по почте пока что не приходили. Революционеры тоже футбольные фанаты. Еще вопрос, какая из страстей окажется сильнее.

Она хочет поговорить о вилле на Тихоокеанском побережье, где она жила первые три дня своего мексиканского турне и куда собирается скоро вернуться. Это расположенная между джунглями и морем вилла «Ураган», около Апарахитос. Из джунглей доносится пение бесстыдной ночной птицы, наверное это Trogon ambiguus ambiguus Лоури, его чудесная птица, и даже в классификаторе место ее не определено. Глубоко в океане эхом отдается рев урагана, бога штормов. Вилла на самом-то деле никакая не вилла, а ряд выкрашенных в розовый цвет сооружений, «комнат», увенчанных palapas — высокими конусообразными тростниковыми крышами. Она принадлежит ужасно молодому новому боссу «Колкис» Mo Маллику и голливудскому воротиле по имени Кан. Смерть Юла Сингха и уход со сцены «VTO», его главного детища, сильно подорвали дела «Колкис», но Маллик снова вышел в море на своем давшем течь судне — всё ради Вины и ее турне, он понадеялся, что она сможет обойтись без Ормуса. Отсюда и приглашение на виллу «Ураган». И это еще одна причина ее депрессии. Она получила мощную поддержку, но, похоже, ожидаемых трофеев ей не видать. Маллик, в его двадцать восемь, уже известный в Вегасе игрок, он может справиться с проигрышем, если нужно. Как и любой серьезный игрок, он знает, что дело не в деньгах, главное — следить за счетом. Счет ему важен. Сорвать крупный выигрыш — дело чести. Проиграть? Давайте лучше сменим тему.

Кроме того, продолжает Вина, там был знаменитый чилийский романист и его очаровательная жена — американка ирландского происхождения, значительно моложе его. На скале, на полпути вниз, к морю, — терраса, где обычно завтракают; фрукты, тортилью и шампанское туда доставляют в специальной корзинке, с помощью блоков и веревок. Романист назвал это el desayunismo magical[303]. Американо-ирландская жена рассказывала о своем активном участии в борьбе республиканцев «там, дома», то бишь в Ольстере, на горестную землю которого ее нога никогда не ступала; о своей работе по сбору средств, о глубокой убежденности руководства республики в необходимости мирного урегулирования проблемы. Романист в это время от души выпивал и закусывал, отказываясь комментировать ирландский вопрос. Он заявил, что слишком хрупок, чтобы спускаться вниз. Уровню моря придется обойтись без меня. Он сидел на террасе в рубашке с короткими рукавами и шортах цвета хаки. Вина составила ему компанию, пока топ-менеджеры мира развлечений резвились внизу, у кромки океана, борясь за внимание молодой бостонской ирландки, аристократки, революционерки и жены, — они поднимали вокруг нее на мелководье брызги, как большие, неуклюжие собаки, радостно скачущие с высунутыми болтающимися языками. Кстати о болтающемся. На террасе Вина заметила, что писатель сидел, широко расставив ноги, а под шортами у него ничего не было. Яйца у него были большие, гладкие и розовые, под цвет стен виллы, а член — большой и серый, такого же скучного серого цвета, как каменные плиты, которыми был вымощен пол террасы, где он сидел спиной к океану.

— Я не могла оторвать глаз, — сказала Вина. — Неплохо для семидесяти пяти, подумала я. Потом я спросила Маллика, не пытался ли этот джентльмен таким образом произвести на меня впечатление, — может быть, это был флирт, — но Маллик сказал нет, он это делает постоянно, это просто невинное хвастовство. Так я теперь и думаю об «Урагане», — весело хохочет она. — Как о священном месте. Месте, где можно увидеть похваляющуюся собой невинность.

Она не знает, как сделать выбор, которого я от нее жду.

Она раздражена, вся на взводе, натянута как струна.

Она хочет говорить о чем угодно, только не о любви.

— Вина, — говорю я снова.

Она смотрит на меня в упор, теперь в ярости.

— Этот город умирает от жажды, — говорит она. — Уровень подземных вод опасно падает, и теперь в любой момент это место может просто просесть, скрыться с глаз долой. Вот что я называю упасть замертво упившись. И потом этот Папа. Может показаться, что мои выступления — это продолжение его визита, дурацкое совпадение.

Папа действительно только что выступил в Мехико, он даже говорил о рок-н-ролле. Да, дети мои, действительно, ветер несет ответ, но не ветер безысходного отчаяния безбожия, а полный гармонии бриз, наполняющий паруса корабля веры и сопутствующий его пассажирам на их пути в рай. Вине, которая не могла соперничать с ним по количеству слушателей, но знала, что, если бы тут была группа «VTO», Папе пришлось бы не просто, остается лишь утешать себя насмешками над его притянутыми за уши метафорами и распространением последних сплетен о понтифике: как он груб с простыми священниками, о теологии освобождения, «обо всем этом джазе».

— А еще эта история с его водителем, о которой все говорят, — продолжает она. — Нет, речь не о шофере, управляющем «папамобилем». Я имею в виду его водителя тех времен, когда он был еще простым кардиналом Войтылой. Похоже, этот водитель работал у него много лет, и, когда пришло время выборов нового Папы, они вдвоем выехали из Кракова на каком-то задрипанном, отравляющем атмосферу польском драндулете. То еще роуд-муви! Будущий Папа и его сподвижник-работяга на нелегком пути к славе. В любом случае, они приезжают в Ватикан, водитель ждет-пождет, возносится дым — Habemus Papam![304] — и наконец он слышит новость: выбрали его кореша, с которым они хлебнули лиха в пути, его начальника. И тут появляется посланец с известием: «Гони машину обратно в Краков, а потом ищи себе другую работу. Ты уволен».

Мне приходилось видеть ее в разном расположении духа, но никогда — в таком отчаянии. Утром она летит в Гвадалахару, туда, где Панчо Вилья[305] выстрелил в часы и остановил время, говорит она и понимает, что шоу не удалось, жизнь завела ее в тупик и она не знает, что ей теперь делать. Она смотрит мне в лицо, и всё, что она там видит, это: Оставь его, Вина, будь со мной, будь моей любовью, — и она не может справиться с этим сейчас: Давай поговорим о чем-нибудь другом; она начинает отпускать шутки насчет «Орфея». Это ее любимая тема, с тех пор как она впервые услышала о моем переезде туда, — ведь я Рай, — отпрыск клана с самыми худшими голосами в музыкальной истории Индии.

— Тебе надо переименовать это здание, — сказала она, — из уважения тебе следует назвать его в честь какого-нибудь другого гребаного бога. Может быть, Морфея, бога сновидений.

Я подыгрываю ей: как насчет Метаморфея, бога превращений. Дальше пошло-поехало. Дело дошло до Эндоморфея и Эктоморфея, богов-близнецов разных типов телосложения. Уолдорфея Асторфея[306], бога отелей. Моторфея, бога байкеров, и Ханса Касторфея, чудесного альпиниста.

Ее поразил поклоняющийся смерти Мехико, и она хочет поговорить о богах.

— По сравнению с их божествами, — говорит она, — Аполлон — это просто театр, Посейдон — приключение, а Гермес — лишь гребаный шелковый шарф[307].

Она вдруг замолкает, глядя на меня. Вина не часто о чем-либо просит, но я вижу, что сейчас ей необходимо, чтобы я подхватил эстафетную палочку. Она не хочет, чтобы я заставлял ее смотреть правде в глаза. Молча она молит меня о сострадании, даже о милосердии.

— Невероятная жестокость для богов — обычное дело, — с готовностью начинаю импровизировать я. — Насилие, убийство, страшная месть. Ты приходишь к ним с распростертыми объятиями — но тебя ждут объятия смерти. Древние боги — индуистские, скандинавские, греческие — не давали смертным никаких законов, требуя от них лишь поклонения. «Благоговение, — говорит обожествленный Геракл Филоктету в пьесе Софокла, — это то, на что очень хорошо клюют олимпийцы». На первый взгляд, это гораздо лучше, чем пришедшие им на смену ребята: никаких проповедей на горе, никаких исламских наставлений, — но берегись, это западня. Чтить богов — значит страшиться их гнева и, следовательно, постоянно стремиться умилостивить их. Природные катаклизмы — доказательство недовольства богов, потому что этот мир — наша вина. Отсюда — постоянное искупление греха. Отсюда — человеческие жертвоприношения и тому подобное.

— Вот это мне в тебе и нравится, — говорит с сарказмом Вина, пряча за этим облегчение и благодарность. — Стоит тебя завести — и потом полчаса не остановишь, а девушка за это время может немножко отвлечься и отдохнуть.

Именно в этот момент я упоминаю о землетрясениях.

Что вовсе не удивительно, учитывая, что мы находимся в знаменитой своими землетрясениями Мексике, не говоря уж о теме самого известного альбома «VTO» и недавних предупреждениях Ормуса Камы о приближающемся Апокалипсисе. Я не суеверный человек, и, надеюсь, читатель уже понял, что и не верующий. Я не думаю, что, говоря о землетрясениях, я призвал на наши головы гнев богов. Но прошу все же принять к сведению тот факт, что я говорил об этом.

К тому же, если быть более точным: не на свою голову. На Винину.

— Землетрясения, — продолжаю я, — всегда заставляли людей задабривать богов. После великого лиссабонского землетрясения 1 ноября 1755 года — катастрофы, в которой Вольтер усмотрел неопровержимый аргумент в пользу трагического видения жизни и против оптимизма Лейбница, — местные жители решили, что необходимо искупительное аутодафе. Был повешен известный философ Панглосс[308] (одобренный большинством граждан костер не хотел разгораться). Его сподвижника, герра Кандида Тундер-тен-тронка (его имя, похожее на заклинание, само по себе могло бы вызывать землетрясения там, где их никогда раньше не было), долго секли розгами по окровавленным ягодицам. Сразу после этого аутодафе произошло еще одно сильное землетрясение, мгновенно разрушившее уцелевшую в первой катастрофе часть города. В этом-то и состоит проблема с человеческими жертвоприношениями, — они как героин для богов. К этому очень легко пристраститься. И кто спасет нас от божеств с такими вредными привычками?

— Так, значит, теперь бог — наркоман, — говорит Вина.

— Боги, — поправляю ее я. — Монотеизм достал, как любой деспотизм. Человеческий род от природы демократичен и склонен к политеизму, за исключением той эволюционной элиты, которая окончательно избавилась от потребности в божественном. Человеку инстинктивно хочется, чтобы богов было много, потому что он — Один.

— А как же все эти истории, — говорит она повеселев. Она теперь просто валяет дурака, болтает, отвлекаясь от своих проблем. Мне снова удалось вызвать слабую улыбку на ее лице. — Как же насчет историй? — повторяет она. — Неужели такой заклятый язычник, как ты, не находит удовольствия даже в них?

— Когда мы перестаем верить в богов, мы начинаем верить в истории о них, — тут же нахожусь я. — Такой вещи, как чудеса, конечно же, не существует, но если бы они были и завтра мы проснулись бы на земле, где нет верующих — никаких истовых христиан, мусульман, индуистов, иудеев, — тогда мы сконцентрировали бы всё свое внимание на красоте этих историй, потому что они перестали бы быть опасными, они смогли бы внушить единственную веру, ведущую к правде, веру добровольную — не чуждую скептицизма веру читателя в хорошо рассказанную историю. Мифы, как ты, возможно, заметила, требуют от их сторонников такого качества, как глупость. Способности беспечно, слепо, не замечая явных ловушек, идти навстречу смертельной опасности.

(Все это, а может, и гораздо большее, я позволяю себе высказать. Давно уже я не выговаривался так исчерпывающе, так свободно. И, повторюсь, я не верю в хюбрис, преступный вызов богам, а следовательно, не верю в месть Немезиды. Но я поклялся рассказать обо всем, поэтому обязан рассказать и о том, что, перед тем как случилось то, что случилось, я позволил себе эти в глазах верующих безусловно неблагоразумные замечания.)

— Пойдем в мой номер потрахаемся, — вдруг предлагает Вина. Дурманящий аромат сомы, глоток амброзии. Конечно я за. Веди меня, моя королева. Мне приходит в голову, и уже не в первый раз, что я — смертный, молящий, скажем так, богиню о любви. Вина и Адонис, что-то в этом роде. Я вполне осознаю, что обычно после подобных встреч смертным приходится плохо.

Но и несуществующие боги тоже могут пасть.

Ее стиль в эти годы — это ультрашик конца восьмидесятых, ничего от хиппи и никакого радикализма. Настоящая кинозвезда, лишь с некоторым оттенком рок-н-ролльного безумия. Тайлер, Готье, Алайя, Леже, Вонг, но чаще всего Санто Медуса: его расшитые бисером яркие комбинезоны, невероятные розовые смокинги на голое тело, платья-кольчуги с разрезами до талии. Вина и Тина[309], считают все, борются за корону нестареющей поп-дивы.

Вот номер отеля. Вот женщина, которую я люблю. Это некоторые из последних моментов ее жизни на земле, на ее поверхности. Каждая глупость, которую она говорит, каждая ее шутка, каждое разбитое ею сердце — всё это вещи, с которыми я не расстанусь никогда, всегда буду держать рядом, чтобы спасти их от barranco, от бездны. Вот компакт-диск, который она слушает: «Raindogs»[310], блюз хонки-тонк, который заново открыл и пророкотал Ли Бейби Симмз. Она начинает подпевать Симмзу, медленно, низким голосом, и у меня мурашки идут по коже. Will I see you again / on a downtown train[311]. Кажется, что стены колышутся в такт музыке.

— Как у Валери, — замечаю я: Le roc marche, et trébuche; et chaque pierre fée / se sent un poids nouveau qui vers l'azur délire![312]

— Какого Валери? — пожимает она плечами, не слушая меня, окунувшись в музыку и дым.

Она на пути в Гвадалахару, город, где время останавливается. В Гвадалахару и дальше.

Вот мы занимаемся любовью. Она всегда занималась любовью как в последний раз. Она все делала как в последний раз. Она так жила; но сейчас для нас, хоть мы и не знаем об этом, это действительно последний раз. Последний раз для этой груди. Грудь Елены Троянской была настолько прекрасной, что когда она при падении Трои обнажила ее пред мужем своим Менелаем, тот не смог причинить ей зла. Меч выпал из его ослабевшей руки. Это женщина, которую я люблю, это ее грудь. Я снова и снова прокручиваю в голове эту пленку. Показала ли ты свою грудь землетрясению, Вина, обнажила ли ты ее перед богом штормов? Почему ты не сделала этого, — если бы ты это сделала, ты могла бы выжить, ты наверняка бы выжила!

Вот груди женщины, которую я люблю. Я утыкаюсь в них носом и вдыхаю их терпкий аромат, их спелый запах. Я кладу между ними член, и их пышные округлости ласкают его.

Вот Вина, как всегда разговорчивая после секса. Она хочет обсудить, имеет ли для певицы значение возраст — для Дайяны, Джони, Тины, Нины, для нее самой.

— Посмотри на Синатру, — говорит она. — Он едва стоит на ногах, о некоторых нотах он уже и мечтать не может, и кто-то должен наконец пристрелить это животное у него на голове, — но он мужчина, поэтому все эти проблемы не имеют отношения к его карьере.

Да, она ставит себя так высоко — рядом с таким Голосом. Она — тоже Голос. Она не страдает ложной скромностью. Она знает цену себе — как певице.

— Тина и я, — говорит она, — мы переписываем книгу. «Неувядающие» — вот ее новое название, милый. Мы рассказываем, как все будет.

Она напустилась на молодое поколение, на его некомпетентность, его жалобы. Вот Мадонна Сангрия продолжает мусолить в «Роллинг Стоун» свою навязчивую идею. Женское тело. Не его назначение, а злоупотребления по отношению к нему. Не секс, а пол.

— Ты только послушай низкопробное нытье этой маленькой зануды, — ворчит Вина, обращаясь больше к себе самой. — Боже, в нас была энергия. Злость. Скулить о парнях? Жаловаться на папу и маму? Нам было не до этого. Мы сражались с генералами и вселенной. Мой парень бросил меня, все мужики — сволочи? Это не для меня. Я лучше послушаю веселых девчонок. Боп, боп! — Она мурлычет себе под нос. — Шуади-вади. (Она уже поет.)

Она так хороша…

— Чушь собачья, — внезапно рявкает она. Она измождена и засыпает на ходу, но продолжает спорить с собой. — Всегда есть мужик, который дергает за ниточки. Айк Тернер Берри Горди Фил Спектор Ормус Кама. Айк Спектор Берри Тернер. Мужчина создан для власти, а женщина — для боли. Я готова повторять это снова и снова. Орфей остается в живых, а Эвридика погибает, так ведь?

— Да-а, но и ты тоже Орфей, — начинаю я. — Это твой голос заставляет зачарованные камни городов стремиться в синеву. Он заставляет танцевать городские огни. Oraia phone, лучший голос, мы все знаем, что это твой голос, а не его. И в то же время именно он погружается в этот свой потусторонне-подземный мир, и кто-то должен его спасти.

Тут я прикусываю язык, потому что это абсолютно идет вразрез с целью моего появления здесь: Кто, если не ты. Вместо этого я говорю:

— Пора бы уже таким мужчинам, как он, начать спасать себя самим. — И, продолжая развивать свою мысль, добавляю: — В любом случае Орфей ведь тоже умирает.

Сказав это, я хочу вырвать свой язык. Не то, не то! Но что сказано, то сказано.

Вина уже сидит на постели, совершенно протрезвевшая и внезапно, вопреки всякой логике, впавшая в ярость.

— Ты думаешь, что можешь заменить его, — говорит она. — Ты думаешь, что можешь занять его место. Только в твоих мечтах. Рай, малыш. Этому не бывать. Ты притащился черт знает куда, чтобы сказать мне, что хочешь, чтобы он умер? Может, ты хочешь, чтобы и я умерла, если я не уступлю твоей воле, не склонюсь перед твоим гребаным членом. Ты явился сюда, чтобы убить любовь и назвать убийство любовью.

— Нет, я совсем не это имел в виду, — бесполезно оправдываюсь я.

Вина уже охвачена дионисийской яростью, богиня наслаждения и разрушения.

— Убирайся, — приказывает она, и я подчиняюсь, в полном отчаянии.

На следующий день в Гвадалахаре — я последовал за нею и туда, но сделал это без приглашения — меня не пускают за кулисы, я не могу добраться до нее ни с помощью крючков, ни с помощью веревок, не могу даже послать к ней почтового голубя, — я брожу, совершенно потерянный, мысли мои блуждают по округе, как говорит Мозес Герцог[313]. В США теперь есть женщина-епископ, может быть я позвоню ей, она могла бы связаться с Виной и, ну не знаю, как-нибудь по-сестрински заступиться за меня, помирить нас. В Парагвае свергли Стресснера, это переворот, но в тот день, когда объявят о нехватке диктаторов в мире, в аду станет холодно. Я вижу казнь сикхов, совершивших покушение на четырех политиков. Ребята, передайте от меня привет Крутому Юлу, возможно, там, где он сейчас, он не так уж и крут.

Ты меняешься, сказала она мне. Не останавливайся.

Метаморфозы — вот что мне нужно объяснить ей — это то, что вытесняет из наших душ потребность в божественном. Это то, что мы можем совершить, это наша человеческая магия. Я сейчас говорю не об обычных, ежедневных изменениях, ставших привычным делом в современной жизни (в которой, как сказал кто-то, только временное является современным): далее не о приспосабливающихся, хамелеонских натурах, которые так часто встречаются в наш век мигрантов; но о более глубокой, более поразительной способности, которая проявляется лишь в экстремальных ситуациях. Когда мы стоим перед лицом Неизбежности. В такой поворотный момент мы можем иной раз мутировать в иную, конечную форму, форму, которая уже не может быть подвержена метаморфозам. Новая неизменность.

Мы трое прошли сквозь небесную мембрану, и этот опыт изменил нас. Это так. Но правда и то, что изменения на этом не закончились. Более точно было бы сказать, что мы вошли в зону перехода: состояние изменения. В переходную фазу, в которой мы могли бы застрять навсегда, если бы властная сила Неизбежности не заставляла нас двигаться в сторону завершения изменений.

Необъятное открыло свой лик Ормусу Каме. Он стал посредником в свершающемся изменении. Теперь, что бы ни случилось, для него не было пути назад.

Для Вины и для меня самого — я хотел, чтобы именно это она поняла, — Неизбежное приняло форму нашей любви — любви длиною в жизнь, периодически прерывавшейся, но в конечном счете неустрашимой. Так, если она уйдет от Ормуса ко мне, наши жизни изменятся абсолютно, мы оба изменимся до неузнаваемости, но новая форма, которая возникнет в результате этих перемен — она и я, вместе, единение любящих, — это будет навсегда. Навсегда — плюс еще один гребаный день.

Надавить на нее? Попробуйте. Повторяю: только в чрезвычайных обстоятельствах можем мы измениться, превратившись в нечто, соответствующее нашей глубинной природе. Лик[314], унесенный Гераклом в воду, иссох от страха и превратился в камень. Он превратился в камень навсегда, можете пойти и посидеть на нем — хоть сейчас, это в Эвбейском заливе, недалеко от Фермопил.

Это то, чего люди не понимают, когда речь заходит об изменении. Мы не меняем постоянно, подобно Протею, свой облик. Мы живем не в мире научной фантастики. Это как уголь, превратившийся в алмаз. Став алмазом, он лишается способности к трансформации. Как бы крепко вы его ни сжимали, он не превратится в резиновый мячик, или в пиццу «Кватро стационе», или в автопортрет Рембрандта. Это необратимо.

Ученые раздражаются, когда обыкновенные люди неправильно интерпретируют, например, принцип неопределенности[315]. В век величайших неопределенностей очень легко перепутать науку с банальностью, поверить в то, что Гейзенберг говорит: ой, ребята, мы просто ни в чем не можем быть уверены, это все так, черт возьми, неопределенно, но разве это не прекрасно?! Когда на самом деле он говорит совершенно обратное: если вы знаете, что делаете, то можете в любой эксперимент, в любое действие заложить точно выверенную долю неопределенности. Знание и тайну мы теперь можем измерять в процентах. Принцип неопределенности одновременно становится мерой определенности. Это вовсе не жалоба на то, что у нас под ногами зыбучие пески, это мера прочности земли.

По тем же признакам — как мы говорим на «хаг-ми» — меня раздражает, когда люди неправильно понимают перемены. Мы не говорим здесь о чертовой «И цзин»[316]. Речь идет о глубочайших движениях нашей сущности, нашего сокровенного сердца. Метаморфозы не каприз. Это откровение.

В различных барах вокруг Плаза де Армас — «Кальзада индепенденсия сюр», «Калье де марьячи» — я учусь разбираться в текиле. «Сауза», «Анхель», «Куэрво» — три крупных завода. Я где-то между «Саузой» и «Анхель». но, может быть, я просто еще не распробовал запасы других ребят, — эй, камареро, налей еще, давай, парень, muy pronto[317]. Белая текила — это дешевый самогон; затем идет репосадо, три месяца выдержки; но если вы хотите чего-нибудь получше, нужна выдержка в три поколения. Это, конечно, некоторое преувеличение, но от шести до двенадцати лет все же стоит подождать. В какой-то момент я иду посмотреть на фреску Ороско[318] «Человек, объятый пламенем». Он стал теперь национальным достоянием, крупной торговой маркой, но в тридцатые ему пришлось спасаться бегством в Америку, где он и заработал себе репутацию. Знакомая история: нужно покинуть родной дом и заставить гринго полюбить тебя, только тогда тебя оценят в твоем квартале. Правда, через пять минут после этого тебя будут называть продажной тварью, но Ороско все еще в фаворе, ему повезло.

Она сделала свой выбор, не в мою пользу. Она решила не меняться.

Я думаю, как мне прожить остаток моей жизни с помощью трех поколений продукции завода «Анхель». Мне всего лишь сорок два. Черт, она старше меня, разве все женщины мира моложе сорока списали меня со счетов? Не знаю. Думаю, если выпить все эти поколения, можно чудовищно постареть. Еще три поколения, пожалуйста, камареро. Вот они идут, одно порождает другое — раз, два, три. Так-то лучше. Женщины выглядят всё моложе. Юный помощник официанта расправляет крылья.

Если бы у меня была душа, я бы продал ее сейчас, чтобы осуществить свое заветное желание. Еще три поколения, сэр официант, будьте так добры.

— Сеньор, думаю, уже достаточно. Где ваш отель? Если желаете, я вызову для вас такси.

Тринадцатого февраля 1989 года, в предпоследнюю ночь своей жизни (здесь мы уже были), легендарная поп-певица Вина Апсара выбирает ни на что не годного придурка, плейбоя Рауля Парамо, любителя украшать себя драгоценностями, в качестве инструмента моего сексуального унижения. Я жду ее в лобби отеля, и вот она появляется полуголая, уже один раз оттраханная, в объятиях этого ничтожества. Он ухмыляется, словно выигравший в лотерею деревенский идиот, — его конец, как оказалось, еще ближе, чем ее. Повиснув на нем, она останавливается прямо передо мною, меньше чем в трех шагах, и заплетающимся языком заявляет: Рай, ты для меня пустое место, ты значишь для меня еще меньше, чем этот подонок, так что сделай милость, вали отсюда и сдохни.

Однако за свою жизнь я получил от этой леди немало уроков в ожидании лакомых кусочков ее внимания, которые она иной раз бросала мне с барского стола. Забыв последнюю гордость, я подкупаю охранника, и он разрешает мне провести ночь в коридоре под дверью ее номера люкс, на раскладном стульчике — такой есть у каждого фотографа, как и напрашивающийся на неприятности любопытный нос и легкая стремянка. Я готов кинуться ей в ноги и умолять ее впустить меня обратно в ее жизнь — пусть и с самого черного хода.

Так же, как Вина когда-то сидела под запертой дверью страдающего Ормуса, ожидая, когда он ее впустит, чтобы она могла ухаживать за ним, теперь я ожидаю ее. Мы — эхо друг друга. Мы — звон в ушах друг друга.

День святого Валентина, полдень. Здесь мы уже были. Вот Вина в коридоре отеля, она в панике, в полной растерянности, дверь в номер захлопнулась, она бежит от своего умирающего любовника: а вот по-собачьи преданный ей Рай, ее верный слуга, как всегда смиренно и подобострастно готовый предложить ей свои услуги.

Здесь мы уже были. Прошло два часа, вертолет летит над полями голубой агавы. Моя кратковременная ссылка окончена; ее чувства продиктованы ее потребностями: Вина снова видит во мне своего верного союзника, в этот момент единственного помощника и единственную опору. Я — скала, как унесенный в море Лик. А скалы не чувствуют боли.

Мы пролетаем над ее свитой, едущей по дороге. Из всех вас, ублюдков, он единственный, кому я могу доверять. Вина, считающая доверие тюрьмой, объявила о своем доверии ко мне.

Она потрясена историей с Раулем Парамо. В наушниках я слышу ностальгические звуки «хаг-ми», жаргона нашей юности. Немало воды утекло. Потом, вспоминая об этом, я буду очень тронут тем, что, приближаясь к своему концу, Вина вернулась к нашему началу. Конечно, этот язык пригодился, чтобы защитить наш разговор от закрытых наушниками ушей пилота и его помощника, но для этой цели хватило бы, вероятно, и английского. Она пошла дальше, чем это было необходимо, воссоздав в жарком, сухом мексиканском воздухе атмосферу старого Бомбея. Вспоминая это, я не могу не думать об этом ее выборе как о знаке нашей связи, как об обещании будущего.

Здесь мы уже были. Мы знаем, что это обещание она не сдержит, не сможет сдержать.

Она расстроена: полиция, Парамо, наркотики. Она даже — что поразительно — переживает за меня. Смогу ли я когда-нибудь простить ее ужасное поведение и так далее, иногда она срывается и причиняет боль людям, которых больше всего любит, и каким нужно быть сильным, чтобы, как я, после всего этого быть рядом с нею. Не уйти. Дать ей еще один шанс. Ей нужно как следует подумать обо всем, что касается любви, потому что сейчас она ничего не соображает. Это турне, все остальное. Могу я подождать, пока ее голова немного прояснится? «Рай, ты ждал так долго, милый, можешь подождать еще — дня два-три».

На языке детства нашей любви я слышу слова, вызывающие трепет моего все еще одурманенного взрослого сердца. «О'кей, я подожду, — говорю я. — Я подожду. Вина, но не слишком долго».

Hug те honey honey hug me. Hang on Sloopy, come on come on[319].

Убийственная жара в тот день, радостно аплодирующая толпа на футбольном поле, два серебристых «бентли» дона Анхеля Круза, испуганные животные, марьячи и Вина, исполняющая «Trionfi Amore», свою последнюю песнь.

…il cor tormenta

Al fin diventa

Felicità.

Потом было землетрясение. Я беру фотоаппараты и снимаю, для меня уже не существует никаких звуков, только тишина происшедшего, молчание фотоизображения.

Текила! Здесь мы уже были.

Во времена Вольтера люди верили, что места землетрясений скрепляются под землей серными швами. Серой, с ее зловонием ада.

Столкнувшись лицом к лицу с ярким великолепием повседневности, художник становится одновременно объектом унижения и провокации. Сейчас есть фотографии событий невообразимого масштаба: смерть звезд, рождение галактик, бульканье «первичного бульона» на заре Времени. Сияющие солнца собираются вместе в первозданности неба. Магеллановы облака славы, божественные башни Пизы в неземном Кампо деи Мираколи[320] опираются на рамку. Глядя на эти изображения, мы испытываем, да, вполне законное изумление от собственной способности забираться все дальше и выше. Но было бы слишком самонадеянно с нашей стороны восхвалять ничтожные творения своих рук — мастерство создателей телескопа Хаббла, компьютерных гениев, колористов, всех, кто в реальной жизни не уступает голливудским техномагам и выдумщикам, — когда Вселенная разыгрывает сей бесподобный спектакль. Нам остается лишь склонить голову перед величием бытия.

Это не радует. Это, вполне естественно, выводит нас из себя.

Внутри нас живет вера в то, что мы не хуже звезд. Сверните направо на этой развилке — и вы найдете бога; поверните налево — там искусство, с его неустрашимой амбициозностью, восхитительной непочтительностью и самонадеянностью. В глубине души мы верим — мы знаем, — что созданные нами образы могут быть равны их прототипам. Наши творения не уступают Сотворению мира; более того, наше воображение — порождение образов — это неотъемлемая часть великой работы по созданию реальности. Да, я готов это утверждать. (Обычно я делаю подобные утверждения, будучи наедине с собою в ванной комнате, но сегодня все открывшиеся мне там истины должны предстать перед взором читателя.)

Например: пока еще никому не удалось запечатлеть разрывы в космосе, которые, если верить Ормусу Каме, виновны в нынешней череде катастроф. Сам факт существования подобного снимка подтвердил бы значимый сдвиг в реальности, кардинальное изменение нашего представления о ней.

Но есть фотография землетрясения на солнце. Этот чрезвычайно яркий, впечатляющий снимок обошел первые страницы всех газет мира. Землетрясение похоже на раскаленный пузырь, вырвавшийся на поверхность горячей густой золотистой овсянки. Но видимая нашему глазу сейсмическая зыбь солнечной каши на самом деле выше семи Эверестов — более шестидесяти километров.

Если бы у нас не было этой фотографии, новость о землетрясении на Солнце не воспринималась бы нами как нечто реальное. Но теперь каждый читающий газеты человек, трепеща, задает один и тот же вопрос.

На Солнце тоже неспокойно?

Так фотография может сделать событие значимым. Иной раз даже будучи подделкой.

На моей последней фотографии Вины земля под ее ногами трескается, становясь похожей на булыжную мостовую, повсюду жидкость. Вина стоит на плите тротуара накренившейся вправо улицы, склонившись влево, чтобы удержаться на ногах. Ее руки широко раскинуты, волосы развеваются, на лице нечто среднее между негодованием и страхом. Мир позади нее размыт. Кажется, что вокруг ее склоненного тела все взрывается, выпуская на поверхность безмерное количество воды, ужаса, огня, текилы и пыли. Эта последняя Вина — воплощение катастрофы, женщина in extremis[321], случайно оказавшаяся одной из самых знаменитых женщин на нашей планете.

После исчезновения Вины Апсары на вилле «Ураган» моя фотография землетрясения пополнит небольшой запас фотоизображений — взлетевшая юбка Монро, горящая девочка в Индокитае, восход Земли, — ставших поистине откровениями, частью коллективной памяти человечества. Как и всякий фотограф, я надеялся окончить свои дни, убедившись, что мое имя стоит под несколькими мощными образами, но фотография Вины превзошла все мои самые смелые, самые честолюбивые надежды. Она будет известна под названием «Исчезновение Леди», и это то, что останется после меня. Если меня вообще будут помнить, то только из-за этого страшного снимка. По крайней мере так мы с Виной навсегда останемся вместе, несмотря ни на что, — цель, к которой я стремился всю жизнь, я мечтал о ее достижении даже больше, чем о профессиональном успехе. Да, мы связаны на все времена, вне надежды, вне жизни: преобразованы Необъятным в Вечное. Но я ошибался относительно природы той преобразующей силы, которая отрабатывала на нас свое волшебство. В нашем случае это была не любовь, а смерть.

Будьте осторожны в своих желаниях.

В начале своей карьеры фотографа я оказался замешан в постыдном подлоге: фотографии, сделанные умершим коллегой, были выданы за мои. С тех самых пор — как я иной раз признавался самому себе, хотя иногда мне удавалось на время подавить в себе воспоминания о том надломе в моей судьбе, о другом повешенном, — я нуждался в том, что можно было бы назвать искуплением, — считайте это самоуважением. Вот в чем ирония: когда мне наконец-то удается создать один из культовых образов эпохи, я испытываю одно-единственное желание — чтобы этого не было; я сразу и безоговорочно признаю, что она, моя модель, была намного значительнее любой из ее фотографий, которые я мог бы сделать; мне невыносимо думать, что это единственное немое отражение ее бесконечной изменчивости — все, что у меня осталось.

Можете забрать это гребаное фото. А мне верните ее.

К тому же, поскольку этот снимок впервые появился вместе с новостями о том событии, которое я продолжаю называть ее исчезновением, потому что не могу произнести другого слова, — он всегда будет ассоциироваться в сознании людей с тем последним моментом ужаса. Таковы люди. Хотя все мы знаем, что рядом с Виной в ее последний час не могло быть никаких фотографов, мы легко верим в подлинность этого изображения. Моя фотография Вины на колышущейся улице Текилы превращается под давлением потребности людей видеть последние мгновения, под давлением этого глобального проявления Необъятного, в портрет звезды в момент ее — произнеси же это! — смерти.

Так что это своего рода непреднамеренная подделка. Еще один подлог. И несмотря на то что я пытался объяснить, как все было на самом деле, вновь и вновь пересказывая историю этого снимка, никто не хотел меня слушать. Они уже узнали всё, что им было нужно. «Исчезновение Леди». Мир принял решение.

Здесь мы уже были.

Это вертолет, зависший в воздухе над разверзшейся землей. Вот женщина, которую я люблю, она зовет меня из открытой двери. Тогда я полетела. Я не могу лететь, кричу я в ответ. Что? Лети. Пошел ты. Что? Прощай, Надежда.

Вот что говорят люди, когда они не говорят того, что думают.

Тогда я полетела. (Полетели со мной, пожалуйста, ты мне нужен. Не могу поверить, что ты не со мной.) Я не могу лететь. (Любимая, я больше никогда не выпущу тебя из виду, но к черту всё, ты устроила мне веселую жизнь, ты знаешь это? Хочешь видеть мои раны? И теперь это из-за того, что я ставлю работу на первое место. Я скоро приеду, на этот раз ты можешь подождать меня. Если я тебе нужен, ты подождешь. Да, вот так, испытание. Да-а. Может быть, так оно и есть.) Что? (Ты, сукин сын! Ты думаешь, ты можешь так обращаться со мной? О господи, Рай, пожалуйста, брось свои игры, только не сейчас, не сегодня.) Лети. (О'кей, никаких игр. Я люблю тебя, навсегда, за пределами этого мира. Но я должен делать свою работу. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как я тоже буду там. Лети. Я сразу за тобой. Я люблю тебя. Лети.)

Пошел ты. (Я с самого начала не хотела, чтобы ты ехал в Мексику, пошел ты, но ты все равно приехал, пошел ты, я думаю, это что-то доказывает, да-а, но я причинила тебе боль, я была не в себе, в любом случае я была не права, пошел ты, и потом ты помог мне, пошел ты, эта была настоящая встряска, пошел ты, поэтому я поверила тебе, я тебе действительно поверила, пошел ты, потом земля стала двигаться и ты бросил меня, пошел ты, ты занялся своими фотографиями, я могла бы умирать, погибать, но тебе надо было делать свою работу, пошел ты, а теперь ты не хочешь лететь со мной, пошел ты, теперь, когда я наконец поняла что ты нужен мне, пошел ты, я не могу без тебя, пошел ты, может быть я люблю тебя, я действительно тебя люблю, пошел ты, Рай, я люблю тебя, пошел ты. Люблю.)

Что? (Что?!)

Прощай, Надежда. (До свидания, пока, ты, сукин сын, но после этого я больше никогда не отпущу тебя. Наша следующая встреча станет началом нашей новой жизни, той, которая нам отмерена.)

Все эти годы я каждую ночь прокручивал в голове наш диалог, фразы, которые мы выкрикивали там, и теперь я думаю, что Прощай, может быть, на самом деле было так никогда и не сказанным Здравствуй. Надеюсь, что это так. Надеюсь. Даже несмотря на то что такое толкование делает потерю еще тяжелее, а боль просто невыносимой.

Вот что говорит по телевизору пилот: «Сеньора, да, мы доставили ее через горы на побережье, и везде под нами были разрушения, просто сердце разрывалось. Нас не покидали мысли о наших семьях, это так, но мы до конца выполнили свой долг. На вилле „Ураган“ на наши звонки не отвечали, телефон не работал, но она знаменитая особа, она настаивала, чтобы мы летели туда, она все время говорила: „Быстрее, не могли бы вы долететь туда побыстрее“. Ради этой женщины, которой ни один мужчина не может сказать „нет“, мы сделали всё возможное, и, когда мы прилетели на виллу, оказалось, что она, благодарение богу, совершенно не пострадала, — на всей нашей разрушенной родине только этот уголок и остался в целости и сохранности, чтобы принять ее. Как и планировалось, мы приземлились на побережье, у подножия скалы, и сеньора должна была подняться наверх, к „Урагану“. Но на пляже не было никого, кто бы мог отнести ее багаж, — вы представляете, сколько у нее багажа, она ведь модная дама. Конечно, мы могли отнести ее сумки, нет проблем, но поймите, господа, мы ведь беспокоимся и из-за машины тоже; к тому же, признаюсь, мне очень хотелось увидеть еще раз жену и сыновей в Акатлане. И потом, она важная особа, настойчивая, способная убеждать, ну, вы понимаете, поэтому, согласно ее желанию, сумки были поставлены, одна на другую, на первую ступеньку лестницы, которая вела наверх, мы прощаемся, и это всё. Что, простите? Ну разумеется, мы беспокоились за ее жизнь. Именно поэтому мы сделали два круга над виллой и не улетели, пока не увидели того человека, который был там. Нет, к несчастью, никого, кроме знаменитой леди на песке, мы опознать не можем.

Но мы вовсе не бросили ее на произвол судьбы. Это подлые инсинуации. На вилле „Ураган“ в тот момент еще все было спокойно. Когда мы улетали, там ничего страшного не происходило».

Босс «Колкис» Mo Маллик разговаривает с Ларри Кингом на Си-эн-эн. Светлые волосы до плеч, важные очки, прекрасный профиль. Выдержки из его речи: «Конечно, Ларри, мы были напуганы, я признаю это, — а кто бы тут не испугался… В доме есть, хотя, наверное, правильнее сказать был — это все еще нелегко произносить, — свой генератор, так что электричество там было, но телефоны уже не работали, воды не было, и это по всему побережью, — как оказалось, это были очень сильные толчки… А у меня были гости, Ларри: величайший, пожалуй, из ныне живущих чилийских писателей и его очаровательная жена-американка, это тоже ответственность… И что я могу сказать, мне даже в голову не пришло, что она прилетит. Это был не самый подходящий момент, чтобы провести несколько чудных деньков на побережье Тихого океана. Прислуги там уже не было, они как крысы разбежались, — я ничего плохого не имею в виду, я их понимаю, и, вероятно, сам бы на их месте поступил точно так же, — короче, их и след простыл. А я думал о том, успею ли я с моими гостями добраться до безопасного места и где это безопасное место, понимаете? Нам, вроде бы, пока везло, но не надо испытывать судьбу… Я даже и подумать не мог, что она так вот просто высадится, не имея возможности уехать, вернуться домой, — вы понимаете, о чем я говорю? — на этом — бип-бип-бип, — извините, пляже. Простите? А, пилот сказал, что он видел… Нет, Ларри, я не знаю, кто это был. Местонахождение всей прислуги, кажется, было известно, за себя и своих гостей я тоже ручаюсь. Если там кто-то болтался, бедняга, то для меня это новость. Может быть, мародер. Я не хочу никого обвинять, но то же самое было в Калифорнии, все возможно, в тяжелые времена на поверхность всегда всплывает всякая дрянь, ворюги. Думаю, он дорого за это заплатил, да…»

Сейсмический момент землетрясения вычисляется умножением его площади (длина разлома умножается на его ширину), среднего смещения вдоль разлома и твердости местной породы. Сила же землетрясения обычно характеризуется скорее логарифмом момента, называемого магнитудой, чем самим моментом. Таким образом, все землетрясения, от незначительных до очень сильных, распределяются по шкале от одной до девяти магнитуд, одна магнитуда — это десятикратное увеличение силы землетрясения. Землетрясение с магнитудой девять в миллиард раз сильнее землетрясения с магнитудой один. Эта система измерения названа в честь американского сейсмолога Чарлза Рихтера. Кроме того, интенсивность землетрясений, определяемая с помощью индекса их разрушительного действия, классифицируется от I до XII по так называемой модифицированной шкале Меркалли. Чудовищное землетрясение, происшедшее на Тихоокеанском побережье Мексики вечером 14 февраля и разрушившее виллу «Ураган», расположенное неподалеку селение Апарахитос, города Пуэрто-Валларта к югу от нее и Мазатлан к северу и много чего еще, было силой в целых девять магнитуд по шкале Рихтера, что значит — хуже не бывает. К тому же оно соответствовало XII баллам по шкале Меркалли, что означает полное разрушение. Сейсмологи сообщают об образовании гигантского разлома около тысячи километров длиной и в сто километров шириной, проходящего почти вдоль прибрежной линии. Самые страшные землетрясения происходят в зонах уплотнения, где сталкиваются тектонические пласты и один из них заходит под другой. В 1960 году землетрясение с магнитудой 8,5 снесло большой кусок Чили. Для сейсмологов землетрясение 1989 года в Апарахитосе означает внезапное опустошительное продвижение этой подземной войны на север, столкновение двух огромных, с треском ломающихся пластов. Это одно из главных событий в геологической истории земли. Трещина вдоль вечной границы между сушей и морем.

Хотя, конечно же, возможно и другое: это первое крупное бедствие, вызванное столкновением двух миров, описанных Ормусом Камой в его брошюре, над которой столько смеялись во всем мире, — начало невообразимого конца.

Она одна, когда это происходит. Может быть, она стоит под гигантским ясенем, на террасе, потягивая «Маргариту» с текилой третьего поколения, думая о выставленных напоказ гениталиях старого романиста или об Ормусе Каме и его перевязанном глазе, его головных болях и пророчествах. Или о будущем; обо мне. Представив это, я снова увидел ее в мертвой тишине фотообраза. Кричат ли птицы, ветер ли завывает в листве деревьев, а джунгли позади виллы «Ураган» наполнены звуками, словно на острове Просперо[322], — я об этом ничего не знаю. Буря приближается, но мне не интересны ни волшебство, ни узурпация.

Или она не одна. Какой-то калибан[323] появляется из джунглей, чтобы заявить свои права. Она в опасности. Или нет, всё не так. Она борется. Нет, никакой борьбы. Там никого нет. Пилот солгал, чтобы выглядеть более порядочным, чтобы сохранить лицо. Еще какой-то человек там — это фантом, плод воображения. Она одна, в руках у нее «Маргарита», она любуется великолепным закатом. В последние минуты жизни она созерцает красоту мира. Может быть, она поет. Мне нравится думать, что она поет на фоне оранжево-лилового неба.

Я глух ко всему остальному, но ее героический голос, вознесшийся в песне, — я слышу его.

Потом земля просто открывается, словно рот, и заглатывает ее.

Одновременно она поглощает и огромный кусок Тихоокеанского побережья. Глубина разлома огромна — одиннадцать метров. Кипящий океан врывается в него и заполняет эту прореху в реальности, изрыгающую высоко в небо воду, землю и огонь. Жертвы, без вести пропавшие, исчисляются десятками, сотнями тысяч.

Земля смыкается над ее телом, грызет, жует, глотает — ее нет.

Я не могу собраться с мыслями. Боюсь, что я несколько не в себе. О, она превращена во прах, она — на дне бездны! — Вина — радость жизни, символ нашей человечности — исчезла! В этот век исчезнувших — сколько людей числится без вести пропавшими — человечество отдает богу земли свое величайшее достояние — Вину! — а божество, вместо того чтобы удовольствоваться полученным даром, становится еще более жадным, его аппетит растет, переходит все пределы, и оно заглатывает еще сотню тысяч. Ормус, она потеряна для нас обоих, раздавлена этими грязными объятиями! Ты сам сказал, Ормус, это твои слова: земля учится исполнять рок-н-ролл. Безумец, винить мне тебя или обнять? Не ты ли призвал это несчастье, напророчив его своими песнями? Тогда спой еще и верни ее обратно, к жизни — ради себя, ради меня!

Ее, ту, так любимую, что лира

Всех плакальщиц на свете превзошла,

Вселенную создав над нею плачем —

Вселенную с полями и ручьями,

С дорогами, с лесами, со зверьем;

Всходило солнце в жалобной вселенной,

Такое же, как наше, но в слезах,

Светилось там и жалобное небо,

Немое небо в звездах искаженных…

Ее, ту, так любимую… [324]

Личные трагедии меркнут в сравнении с масштабами катастрофы. Сколько погибших, какие разрушения! Случившееся — удар по национальному духу, и не только: весь род человеческий перестал чувствовать себя в безопасности. Дороги, мосты, аэродромы — горы руин, если они не ушли под воду, на дно наступившего на сушу моря. Проводятся колоссальные по своим масштабам действия по ликвидации последствий катастрофы, и доступ в зону бедствия закрыт для всех, кроме военных и спасателей. Лишь несколько журналистов новостных телепрограмм да еще фотографы получили аккредитацию, их берут на борт армейских вертолетов. Чтобы другие страны оказали помощь, требуются фотографии. Вот тут мы и можем пригодиться. Мое удостоверение из агентства «Навуходоносор» — у меня так и не дошли руки официально оформить свой уход — дает мне право на полет.

Так что когда фотография Вины появляется на первых полосах мировой прессы, когда она становится лицом этой катастрофы, я нахожусь в самом центре разрушений. Я вижу сцены из Босха: оторванные детские головы висят на ветках сломанных деревьев, из каменных глыб, подобно паре рапир, торчат вверх голые женские ноги — сцены, способные повергнуть в ужас даже военных фотографов. Я не в курсе, что принимаю участие в создании мифа. Даже когда ответственный за перемещение прессы полковник лезет из кожи вон, чтобы организовать незапланированный полет на место исчезнувшей виллы «Ураган», я еще ничего не понимаю. Я думаю, что это просто дань столь характерному для Запада культу знаменитостей. По-своему, он прав: это добавит еще несколько броских колонок к газетным статьям, а если перевести в доллары, то это сулит немалую выгоду. Что же касается видов, то в них нет ничего особенного: раскуроченная земля, отхвативший часть суши океан, вырванные с корнем деревья. Нигде ни беседки, ни бассейна, ни мертвой старлетки. И тут я неожиданно теряю самообладание. Я плачу, пока из носа не начинает течь ручьем. Я скулю, как собака на могиле умершей хозяйки. В конце концов один из звукоинженеров-телевизионщиков просит меня заткнуться, так как я заглушаю даже звук мотора, мои страдания мешают им снимать.

Эти каменные глыбы — ее надгробие, эта распахнутая земля — ее могила. Я кричу ее имя. Вина. Вина.

После приземления, на военном аэродроме в Гвадалахаре, ко мне подходит полковник, на вид мой ровесник: «Вы ведь ее знали?» — «Да», — говорю я. — «Значит, это ваша фотография?» Он достает бумажник, в нем — сложенный снимок Вины, балансирующей на залитой текилой улице. Я уставился на расплывающийся образ на помятом и грязном газетном листе, ветер пытается вырвать его из моих рук. «Сеньор, это тяжелое время для вас, — говорит полковник, — и я выражаю вам свое глубокое сочувствие, но, пожалуйста, не могли бы вы оставить на этом снимке свой автограф?»

В полубессознательном состоянии я ставлю подпись.

Ормус Кама прибывает в Гвадалахару в черном льняном костюме, на глазу — черная бархатная повязка. Он опирается на большого Уилла Сингха и древнюю Клею, фаланга Сингхов защищает его от остального мира. Он занял два этажа гигантского отеля «Хайат» на Плаза дель Соль, в новой части города Сона-Роса: один этаж для себя, другой — для Сингхов. Клея разыскала меня в моем более скромном прибежище в Старом городе: «Пожалуйста, приходите. Вы — единственный из всех людей, кого он хочет видеть».

Узкое печальное лицо Клеи несет груз огромных очков в строгой пластиковой оправе, линзы настолько толстые, что без них она, должно быть, почти слепа. Я не могу понять, сколько ей лет: может быть сколько угодно — от шестидесяти до ста. А что касается ее преданности Ормусу, ее неустанной готовности служить ему, то на этот счет не может быть никаких сомнений.

— Прошло немало времени, — говорю я. (Подразумевая: что я могу сказать этому разбитому горем, безутешному сердцу? Именно я, один из всех людей. Сказать ли мне правду? Где кончается честность и начинается жестокость? Что важнее: моя потребность рассказать, что я был ее любовником, или его потребность не знать об этом? Пусть живет в неведении. У него достаточно забот, — этот надвигающийся конец света и так далее.)

Клея поджимает губы, разглаживает складки на длинной, с поясом, юбке, чуть покачивая головой. Она не одобряет мой ответ.

— Когда-то вы были друзьями, — говорит она, как будто это что-то меняет.

Я покорно следую за нею в ожидающий нас лимузин.

Этаж Ормуса в «Хайат» — как палуба «Марии Селесты», здесь царит леденящая кровь тишина. Это пятизвездочный город-призрак на вершине живого города. Интерьер изменен в соответствии с минимализмом Ормуса. Убрали почти всю мебель, картины, украшения, даже некоторые двери сняли. Стены затянуты белой тканью, ковры тоже покрыты белым. У лифта — маленькое объявление, призывающее снимать обувь. Это закрытый мир, где нельзя ходить в обуви.

В поисках великого человека я неслышно шагаю в носках по мягкой лунной поверхности. Наконец я слышу звук акустической гитары, доносящийся из комнаты, которая все еще может похвастаться дверью. Это старая песня, и я сразу узнаю ее, даже несмотря на новые слова.

All my life, I worshipped her. Her golden voice, her beauty's beat. How she made us feel, how she made me real, and the ground beneath her feet.

And now I can't be sure of anything, black is white, and cold is heat; for what I worshipped stole my love away, it was the ground beneath her feet.

She was my ground, my favorite sound, my country road, my city street, my sky above, my only love, and the ground beneath my feet.

Go lightly down your darkened way, go lightly underground, I'll be down there in another day, I won't rest until you're found.

Let me love you true, let me rescue you, let me lead you to where two roads meet. О come back above, where there's only love, and the ground's beneath your feet[325].

— Может быть, в ином мире она не умерла. Я должен разыскать ее там, — говорит он, увидев меня, дрожащего, остановившегося в замешательстве в дверном проеме.

Его предполагаемая альтернативная реальность стала версией созданного Рильке мира траура, космоса-плача, совсем как наш, но расположен он иначе, на других, неведомых орбитах. Мир горя, оживший в песне, в искусстве. Где бы то ни было. Я стряхиваю с себя чары музыки. Она мертва, все эти фантазии бесполезны.

— Она никому не верила, и была права, — говорю я. — Даже земля ее предала. И все же она была готова делать ставку на любовь, и это был героизм, ничуть не меньше. — Я замолкаю, избегая подробностей: любви к кому, к скольким. Пусть будет так.

Он сидит, скрестив ноги, на полу в пустой комнате, с двенадцатиструнной гитарой на коленях. Выглядит он ужасно: поредевшие волосы почти все седые, кожа болезненного серого цвета. В нем никогда не было лишнего веса, а теперь он просто кожа да кости. Он выглядит стариком. Ему всего пятьдесят два.

— Это был ты? — спрашивает он, не глядя в мою сторону. — На вилле, тот, другой, это был ты? Эта фотография и так далее. Я должен знать.

— Нет, — говорю я. — Снимок был сделан раньше. А туда я приехал уже после всего, вместе с прессой.

Молчание. Он кивает, медленно, дважды:

— О'кей. — Это он принимает. — Я всегда знал, что были другие, другой, — говорит он бесцветным голосом, все еще глядя на струны гитары. — Я сам просил избавить меня от подробностей. Единственное, что она сказала: он совсем не похож на меня.

(Я помню кое-что другое из сказанного ею. Вы двое похожи гораздо больше, чем ты думаешь. Только он идет вниз… а ты на пути наверх.)

— Она говорила только, — продолжает Ормус, — что это было физическое влечение, в то время как нас связывало единственно настоящее — любовь. (Его губы горестно дрожат. Как, оказывается, и мои.) Это было одновременно и больно, потому что я явно не мог удовлетворить все ее потребности, и утешительно, потому что свидетельствовало о том, что она бы осталась со мной. Но теперь в газетах пишут, что другой, кем бы он ни был, выглядел в точности как я. Они даже какое-то время думали, что это был я. Они позвонили, чтобы узнать, был ли я в Мексике. Клее и всем остальным пришлось поучаствовать в этой истории. Смешно, правда? Я услышал о ее смерти только тогда, когда люди решили узнать, не труп ли я сам.

— Это всего лишь выдумки, — отвечаю я. — Насколько мне известно, даже следа нет кого-то другого, не говоря уж о том, чтобы описать его. Или ее. Это просто выдумки газетчиков.

— Пока она была жива, мне удавалось не думать о нем. Теперь я должен знать, кто он. Он — моя дверь к ней, ты это понимаешь. К ней, в ее подземный мир, в ее другую реальность. Он, кем бы он ни был, может помочь мне найти ее. Он может вернуть ее. Сказать тебе, кто он, как я думаю?

Мое сердце тяжело стучит.

— Кто? — спрашиваю я.

— Это Гайо, — отвечает он. — Гайомарт, мой брат-близнец, который вырвался из моей головы. Все сходится, разве ты не видишь? Она трахалась с нами обоими, ей нужно было знать обе стороны этой истории. И, возможно, он умер вместе с нею, но не исключено, что он все еще там. Я должен знать.

Теперь я вижу, что он действительно не в своем уме. Его сознание проясняется ненадолго, а потом снова погружается в долгую, разрушительную спячку, он больше не способен видеть реальность за пределами своих одетых в саван стен.

— Ты ошибаешься, — говорю я ему. — Это бессмысленно, глупо. Просто пой свою песню, Ормус, спой ее и попрощайся.

— Ты не понимаешь, — говорит он, впервые посмотрев мне в глаза. — Тайна ее жизни теперь так же ужасна, как факт ее смерти. Ты был ее другом, Рай. Я знаю, наши пути разошлись, но ты ей всегда нравился. Помоги мне.

Пора уходить. Я пожимаю плечами и качаю головой.

Нет.

Он кричит мне вслед. Место землетрясения, он хочет знать, — там прочно? Этот вопрос заставляет меня обернуться.

— Там все разрушено, если ты это имеешь в виду, — отвечаю я. — Как будто бы ты сфотографировал красоту и потом целенаправленно разрушил всё на снимке. Так это выглядело.

Он качает головой.

— Все кругом истончается, — замечает он. — Не думаю, что земля выживет, она недостаточно прочна. Эти места, где она не выдерживает, эти разрывы, они должны быть полупрозрачными. Ты ведь видел это, правда? Эту хрупкость. Всю эту непрочность.

— Я видел катастрофу, — говорю я. — Я видел место ее смерти.

Ормус сделает все возможное — а может он очень много, — чтобы отыскать призрачного любовника Вины. Он будет обращаться в детективные агентства, предлагать вознаграждения. Когда это станет известно в Нью-Йорке, а значит, везде, люди будут посмеиваться. Он делает из себя посмешище, но ему все равно.

Неоднократно (как я потом узнаю от Клеи Сингх) нанятые им детективы указывают на меня. В этих случаях Ормус лишь смеется, увольняет их и нанимает новых.

Он уверен, что может видеть под поверхностным слоем бытия другую правду, — но не способен видеть то, что происходит у него под носом.

У нас с Ормусом есть нечто общее. Мы оба пытаемся убедить себя в реальности существования женщины, которую любили, стараемся сохранить память о ней, сделать эту память более содержательной. Да, мы оба мечтаем о воскресении, о ее невозможном возвращении из мертвых — нашей Вины, такой, какой она была. Эти желания, однако, ничего не значат. После смерти Вину присвоила себе другая сейсмическая сила. Она пожирает ее, пожирает и извергает обратно в виде тысяч и тысяч ужасающих осколков.

Имя этой силы — любовь.

16. Вина Divina[326]

Конечно же, я всегда знал, что ее любили. Общеизвестные факты из жизни Вины-знаменитости не оставляли никаких сомнений в том, что люди в самых дальних уголках Земли, где она никогда не бывала, были покорены красотой ее голоса; что миллионы мужчин мечтали о ее теле и видели его в своих снах; что женщины самого разного возраста восхищались ее искренностью и были благодарны ей за это, так же как и за ее бесстрашие, ее музыкальность; что, когда она участвовала в кампаниях против голода или за облегчение долгового бремени для стран третьего мира, или в защиту окружающей среды и в поддержку вегетарианства, мировые лидеры, предполагавшие, что смогут взять покровительственный тон в общении с нею, похлопать ее по плечу и забыть о выдвигаемых ею требованиях, сначала чувствовали, что она произвела на них впечатление, затем оказывались в ее власти и шли на значительные уступки, не устояв перед ее интеллектом, целеустремленностью и проницательностью; что она была необычайно знаменита, невероятно фотогенична, ошеломляюще сексапильна и с нею было просто очень весело; и что она была первой суперзвездой века самоисповедания, готовой обнажить свои шрамы, выставить на всеобщее обозрение свою личную жизнь, открыто говорить о своих ранах, ошибках, провалах, она нашла прямой путь к мучимым стыдом и сомнениями сердцам во всем мире, и несмотря на всю ее неординарность, ее влияние и успех, ее воспринимали как совершенно обычную женщину, не без недостатков, но достойную, сильную и слабую одновременно, независимую и уязвимую. Она была рок-богиней золотого века, но, как это ни невероятно, при всем при том она была одной из нас.

Зная все это, я все же оказался совершенно не готов к масштабу всемирного отклика на ее смерть. Она была все-таки «всего лишь певицей, не более того», даже не Каллас и не Сазерленд, а просто популярной исполнительницей, принадлежавшей к «низшему культурному слою», чья рок-группа «VTO» распалась почти два года назад. Ее попытка вернуться на сцену не была триумфальной, ее сольный диск продавался, но не слишком хорошо. Налицо были все признаки гаснущей звезды. Учитывая ее славу, было нетрудно предсказать, что смерть ее будет активно освещаться в прессе, на радио и на телевидении, что где-то соберутся группы ее горюющих поклонников, слезы, зачастую крокодиловы, будут литься ручьем, как и подобает в таких случаях; будут слышны и намеренно желчные голоса профессиональных пловцов против течения, стремящихся запятнать ее память и опорочить ее; можно было предположить даже, что всплывут кое-какие скандальные подробности. Но более бурная реакция была бы абсолютно беспрецедентной. Ретроспективы, альбомы-посвящения, благотворительные взносы, резкий скачок продаж старых дисков, пара концертов в память о ней — и все вернулось бы на круги своя: таковы были обычные, полагающиеся в подобных случаях ритуальные действия.

Умершая Вина, однако, приберегла для всех нас сюрприз.

Эта мертвая богиня, обитающая в мире ином пост-Вина, царица Подземного мира, сменившая на троне Персефону, превратилась в нечто ошеломляющее. Живая, на пике популярности, она была всеми любима, она была иконой, вдохновенной артисткой, харизматической скандалисткой, но всё же не более того, не будем преувеличивать. Она умерла, когда содрогнулся мир; и ее смерть потрясла этот мир, и он стремительно вознес ее, как падшего Цезаря, в ранг божества.

После великого землетрясения 1989 года футболист Ахилл Гектор был немедленно отпущен целым и невредимым похитившими его людьми, став таким образом единственным человеком, для которого эта страшная трагедия обернулась удачей. На пресс-конференции он говорит, что чувствует себя заново родившимся, что, так близко соприкоснувшись со смертью, ощущает эту вновь дарованную ему свободу как жизнь после смерти, как самый настоящий рай земной для нас, смертных. Эти неосторожные слова, разумеется, вызывают осуждение церковных иерархов, и он, пристыженный, вынужден отказаться от своих высказываний, полных радостных гипербол.

Тем временем потрясающая воображение жизнь после смерти Вины Апсары раскручивается неудержимой спиралью, с которой ни светские, ни церковные власти ничего не могут поделать, она не поддается никакой цензуре и контролю.

Узнав о ее смерти, люди повсюду выходят на улицы, независимо от местного времени, выталкиваемые из домов силой, названия которой они еще не знают. Не новость о землетрясении побуждает их к действию, они скорбят не о сонмах погибших мексиканцев — они скорбят о ней. Трудно оплакивать смерть людей, которых ты никогда не знал, можно разве что выразить сожаление общепринятыми способами; истинно скорбящие по сотням тысяч жертв землетрясения — среди погибших. Но Вина — не незнакомка. Толпы знают ее, снова и снова на улицах Йокогамы, Дарвина, Монтевидео, Калькутты, Стокгольма, Ньюкасла и Лос-Анджелеса люди говорят о ее смерти как о личной утрате, как о семейном горе. Ее смерть в мгновение ока возродила их чувство великого родства, принадлежности к единой семье человечества.

На линии огня во всех горячих точках, в едких испарениях древней вражды, мужчины и женщины собираются вместе на изрытых воронками дорогах и на простреливаемых снайперами тропах, чтобы обнять друг друга. Ормус Кама всегда мечтал о том, чтобы люди — как и он сам — научились преодолевать барьер кожи, не пересекать линию цвета, а стирать ее. Вина же была настроена скептически, оспаривая его универсалистские представления, но после смерти для нее действительно не было границ — ни расы, ни цвета кожи, ни религии; не было барьеров языка, истории, нации или класса. В некоторых странах генералы и клерикалы, встревоженные феноменом Вины, его глобальностью и чуждым характером, стремятся заглушить его угрозами и запретами. Всё напрасно. Толпы женщин там, где есть сегрегация по признаку пола, срывают свои паранджи, солдаты армий-поработительниц складывают оружие, подвергающиеся расовой дискриминации вырываются из своих гетто и резерваций, проржавевший железный занавес разорван. Вина разрушила все преграды, и это сделало ее опасной. Сияние ее любви, презрев наветы, пролилось на угнетенных. Отвергнув власти, танцуя перед танками, взявшись за руки перед дрогнувшими ружьями, скорбящие, всё более похожие на торжествующих, шествуют под задаваемый ею ритм, и кажется, что они готовы принять ради нее мученическую смерть. Умершая Вина меняет мир. Толпы людей, поющих любовь, пришли в движение.

Согласно теории возникновения Вселенной, материя после Большого Взрыва распределилась в космосе неравномерно. Кое-где она собралась сгустками, из которых и образовались галактики и звезды. Так же и человечество, вырываясь за двери своих жилищ, собирается в толпы. Излюбленными местами сбора людей становятся не самые престижные; это не дворцы, не здания парламентов, не храмы и не большие площади. Сначала люди направляются туда, где звучит музыка, в обычные танцзалы, магазины звукозаписи, клубы. Но эти адреса оказываются не совсем подходящими: там мало места. Тогда толпы начинают тянуться к стадионам, паркам и майданам — местам, где может собраться много народу. Стадион «Шей», парк «Кендлстик», «Солдатское поле», «Сан-Сиро», «Бернабо», «Уэмбли», мюнхенский Олимпийский стадион, великолепный «Маракана» в Рио. Даже старое скоростное шоссе Альтамонт кишит людьми. В Бомбее, где она никогда не давала концертов — если не считать того мгновения на сцене вместе с группой «Пять пенни» больше четверти века назад, — заполнен «Ванхеде». В Токио, Сиднее, Йоханнесбурге, Пекине и Тегеране люди собираются в огромном количестве и просто ждут.

Поначалу враждебно настроенные власти всего мира, хоть и медленно и крайне неохотно, но все же вынуждены пойти на уступки. Объявлены дни траура, предложено провести памятные церемонии. Эта запоздалая реакция сильных мира сего не вызывает никакого интереса у собравшихся людей. От своих правительств они требуют только еды, воды и установки туалетов — и получают требуемое.

На переполненных стадионах, где установлены специальные стереосистемы, люди слушают ее музыку. Этот дар они принимают. Там, где это возможно, на огромных экранах показывают видеозаписи ее концертов. Во многих странах отменены спортивные мероприятия, закрыты театры и кино, пустуют рестораны. Во всем мире, по крайней мере так кажется, это событие объединило людей: на стадионах совершается чудо — люди собрались, чтобы вместе скорбеть о своей утрате. Если ее смерть стала смертью всей радости мира, то эта жизнь после смерти — возрождение и умножение радости.

На многих стадионах народ требует установить сцену, и это делается незамедлительно. На эти сцены поднимаются мужчины и женщины и начинают говорить. Они говорят просто, от себя лично, но не ради себя, рассказывая о том, когда они впервые услышали ее музыку и с чем она связана в их жизни: со свадьбой, рождением детей, с кончиной их любимых; они слушали ее в одиночестве или в компании, в особые дни или в будни, на закате дней или в юности.

И будто лишь теперь значимость этой музыки — ее музыки и той, частью которой она была, — становится очевидной; люди, отдавая дань ее памяти, обретают голос и говорят, кто неумело, а кто и красиво, слова любви. Музыка — голос Вины, поющий мелодии Ормуса, — волнами захлестывает мир, не зная границ, принадлежа всем и никому; ритм ее — это ритм самой жизни. И ей отвечает Ормус, исполняющий свою «Песню Вине». Бесплотная, а точнее воплотившаяся в песне, любовь их пронизает собой всё вокруг, и нет для нее более преград ни временных, ни вещных. Любовь эта стала музыкой.

Бессмертие, думаю я. Это их бессмертная история, в которой не слышна моя собственная история любви простого смертного.

Вот шарж Гари Ларсона на Вину и Джесса Гэрона Паркера, гротескного, сверкающего фальшивыми бриллиантами, как Лас-Вегас, Жирного Джесса позднего периода, когда он объедался гамбургерами и наркотиками. Они в номере мотеля, подглядывают за миром в щелочку между пластинками жалюзи. Что бы это могло быть? Гримерная оживших мертвецов? Транзитная зона для зомби на Дальней Стороне? Ха-ха-ха.

Боги информации проспали столь неожиданный отклик на смерть Вины Апсары, недооценили последствия этой смерти, но в считаные часы величайшая операция средств массовой информации уже началась, на второй план были отброшены Олимпийские игры, кинофестиваль в Каннах, присуждение премий Академии, королевская свадьба и Кубок мира. Кассеты с видеорядом упакованы, рекламные кусочки звукозаписи отобраны. Начинается масштабная битва, борьба не просто даже за внимание аудитории или за доходы от рекламы. Всё перекрывает сама значимость происшедшего. Смерть Вины стала вдруг важнейшим мировым событием.

Vina significat humanitatem.

Вот Мадонна Сангрия, пишущая о женской боли как единственном для мужчин способе понять трансцендентальное: Она умерла, чтобы мужчины могли научиться чувствовать, — и среди прочего разглагольствующая о сублимации. Сейчас, когда она мертва, они, не опасаясь своих жен, могут признаться, как они желали ее. (Мадонна Сангрия, еще недавно поносившая Вину и ее музыку, теперь виновато восстанавливает свою репутацию хранительницы очага.)

Вот музыкальная фанатка из Японии, футуристически-модная юная красавица в дизайнерском наряде от «Планеты обезьян»[327], — она объявляет Вину Апсару величайшей любовью всей своей жизни: ни один мужчина, ни одна обезьяна не могут сравниться с этой женщиной, с которой она никогда не встречалась.

А вот итальянка — язык без костей, — считающая, что Вина заслуживает места в пантеоне женщин-героинь двадцатого века, что она была подлинным гением «VTO», а голос ее был способен творить чудеса. Ормус Кама? Ха! Паразит. Пиявка.

Вот лживая жирная англичанка, последняя из «Рантс», застрявшая во временах кожи, металлических заклепок и «ирокезов»; она похваляется тем, что когда-то сказала Вине, будто бы та слишком стара для рок-н-ролла: Подвинься, бабушка, и сообщи эту новость дедушке Каме.

Вот великолепное эссе американской интеллектуалки «Смерть как метафора», в котором она доказывает, что именно жизнь Вины, а вовсе не ее смерть была освободительной силой: что смерть — это просто смерть, и так ее и нужно рассматривать — как месть неизбежного новому.

Вот недавно возведенная в сан женщина-священнослужитель, пришедшая к умозаключению, что феномен Вины говорит о царящем в мире духовном голоде, людской потребности в пище для души. Она призывает толпы со стадионов посещать каждое воскресенье ближайшую церковь, что, вполне вероятно, соответствовало бы пожеланиям Вины.

Вот женщины-мусульманки в покрывалах, похожих на птичьи клетки. Они не сомневаются в том, что это безумие по поводу какой-то одной аморальной женщины демонстрирует моральное банкротство и предвещает полный крах упаднического и нечестивого западного мира.

На Вину, вынужденную в свое время кочевать из дома в дом, теперь заявляют свои права в тех местах, откуда она была изгнана: сельская Виргиния, север штата Нью-Йорк. Индия тоже претендует на нее, потому что в ее жилах течет кровь индийских предков; Англия — потому что именно там началась ее сольная карьера; Манхэттен — потому что все легенды нашего времени родились в Нью-Йорке.

Вот гуру культурологии, primo uomo[328], в тысячный раз повторяющий надоевшую мысль, что Вина стала божеством века неопределенности, богиней на глиняных ногах.

Вот два британских психоаналитика. Один, молодой красавец с томным взглядом, написавший «Подмигивание, покусывание, облизывание» и «Секс. На следующее утро», с благоговением говорит о гигантском спонтанном акте групповой терапии. Другой, брюзга старой школы, высокомерно и пренебрежительно диагносцирует: в отклике на гибель Вины обычная сентиментальность берет верх над здравым смыслом, — мы якобы больше не способны думать, можем только чувствовать. Первый называет этот феномен популистско-демократическим. Второй опасается, что это отдает «криптофашизмом» и может дать толчок к появлению новой разновидности толпы, нетерпимой к чужому мнению.

А вот литературные и театральные критики. Мнения литературных критиков разделились; Старый боевой конь — шепелявый Альфред Фидлер Малкольм цитирует «Фауста» Марло: «Тогда стремглав я кинусь в глубь земли. Разверзнись же, земля! Она не хочет мне дать приют, о нет…»[329], — пытаясь построить сложную теорию, согласно которой известность такого масштаба все равно что Прометеева кража божественного огня и плата за нее — этот посмертный ад на земле, где усопшей не дают умереть, она вечно обновляется, подобно печени Прометея, отданная на растерзание ненасытным стервятникам, именующим себя ее поклонниками. «Это вечное мучение, замаскированное под вечную любовь, — говорит он. — Позвольте леди упокоиться с миром». Его грубо осмеивают два молодых озорника — Ник Каррауэй и Джей Гэтсби. Они глумятся над его откровенной элитарностью и вдохновенно отстаивают роль рок-музыки в обществе, хотя в их речах тоже сквозит высоколобое презрение к косноязычию тех, кто выступает теперь на стадионах, повторяя одно и то же, к их нескладным опусам и таблоидным клише с удручающим преобладанием избитых идей о жизни после смерти (Вина будет жить вечно, среди звезд, в наших сердцах, в каждом цветке, в каждом рожденном младенце). «Не слишком-то продвинутые идеи, — язвительно замечает Гэтсби, — и вовсе не рок-н-ролльные».

Среди театральных критиков тоже нет единства. Звучат похвалы спонтанности, импровизаторскому характеру, грубой уличной балаганности этого феномена, но британцы осуждают чрезмерную продолжительность всемирного траура, французы сожалеют, что нет твердой направляющей руки, американцы озабочены отсутствием ведущих исполнителей и жизнеспособного второго акта. Однако вся театральная общественность в унисон жалуется, что к их воззрениям не относятся с должным вниманием, что с ними по-прежнему обращаются как с бедными родственниками, словно с нищими на пиру.

Здесь же продюсеры биографических телефильмов в поисках двойников — они призывают их на прослушивания и пробы. Очереди из тех, кто тешит себя надеждой, растягиваются на несколько кварталов.

Реми Осер тоже здесь, он определяет масштабы этого феномена как результат замыкания цепи обратной связи. Во времена, предшествовавшие глобализации средств массовой информации, вещает он, событие могло произойти, пройти свой пик и раствориться во времени, прежде чем большинство людей на земле успевало его заметить. Теперь, однако, изначальная чистота происходящего почти мгновенно заменяется телевизуализацией. Как только это показано по телевизору, люди перестают действовать, они исполняют роль. Не просто горюют, а изображают горе. Не создают феномен, повинуясь самым простым, спонтанным желаниям, а стремятся стать частью феномена, увиденного по телевизору. И все это так переплетено, что почти невозможно отделить звук от его эха, само событие — от его освещения в массмедиа. От того, что Реми настойчиво называет «моментализацией истории».

Вот пара лохматых «новых квакеров», параноик и мистик, — оба, вероятно, поклонники Гари Ларсона, отрицающие ее смерть: «А тело-то где? Вы покажите мне тело! Она не умерла, просто кто-то хотел убрать ее с дороги, вот и всё, нам нужно брать штурмом Пентагон, ООН, понимаешь?.. Нет, парень, она свободна, только мы недостойны ее, мы должны очиститься, и в час очищения она явится нам, — понимаешь, к чему я клоню? — может, прилетит на космическом корабле. А может быть, примчится на божественной колеснице. Чтобы освободить нас. Как Будда и Иисус, парень, она будет жить».

Телевидение.

У себя в «Орфее», один, я переживаю свою потерю. Обхватив себя руками, я дрожу на зимнем холоде, а мое белое дыхание повисает в морозном воздухе. Я сижу на крыше, в пальто и шляпе, прикрывая замерзшие уши, и пытаюсь удержать образ обнаженной Вины, загорающей средь лета, Вины, потягивающейся и оборачивающейся ко мне с томной вероломной улыбкой. Но сейчас слишком холодно, и потом, везде одно и то же, нет спасения от войны смыслов, белый воздух полон слов. Рассуждая диахронически, это событие в истории, которое будет понято со временем как феномен с определенными линейными предпосылками — социальными, культурными и политическими. Однако в синхроническом аспекте все его версии существуют одновременно, совместно формируя современное состояние искусства и жизни… ценность его состоит в бессмысленности смерти… ее радикальное отсутствие — это вакуум или бездна, могущая вместить в себя лавину смыслов… она превратилась в некое вместилище, в арену для выступления, и мы можем создать ее, исходя из собственного видения, так же, как когда-то мы придумали Бога… этому феномену не суждено сойти на нет в ближайшее время, учитывая его переход в фазу эксплуатации: футболки с ее последней фотографией, памятные монеты, кружки, одноклассники, слетевшиеся как мухи на мед и торгующие своими воспоминаниями, целая армия случайных любовников, люди из ее окружения, друзья… это всё факторы, многократно усиливающие значение данного феномена; она оказалась запертой в комнате, где есть эхо, и звук снова и снова отталкивается от стен, постепенно становясь глухим и размытым, менее отчетливым… это всего лишь шум… А теперь представьте, если бы она осталась жива: затухание славы, постепенное забвение, пустота… Вот что было бы настоящим концом, уходом в Подземный мир, — и самое ужасное, что она была бы еще жива. Может быть, всё только к лучшему? Навечно молодая, так ведь? Ну, по крайней мере, выглядящая молодой. Потрясающе, черт возьми, для женщины ее возраста.

Я замечаю, что стою и вовсю реву, беспомощно грозя руками слепому небу. Холодные слезы замерзают на лице. Как будто бы эта крыша — Башня молчания, место обиталища живой, обнаженной памяти о Вине, и над нею, беззащитной, если не считать моего присутствия, кружат стервятники.

Сорок дней спустя, вняв обращению Ормуса Камы, толпы покидают стадионы, и жизнь планеты постепенно возвращается в свою колею. По его поручению Сингхи часто появляются в суде, стремясь защитить «торговую марку „Вина“» от грубой эксплуатации. Их мишень — двойник Вины из «новых квакеров», куколка, которая распевает глупую песенку, пока сцена под ее ногами не начинает сначала вибрировать, а затем раскалывается и поглощает ее. Похоже, что вся лавина эмоций, порожденных феноменом Вины, окажется в конечном итоге на невольничьем рынке капитала. Одно мгновение она — богиня, а в следующее — уже торговая марка.

И в который уже раз я ее недооцениваю. Нет никаких сомнений в том, что бизнес не остановится ни перед чем, чтобы завладеть ею и использовать ее, что ее лицо не исчезнет с обложек журналов, что будут появляться все новые видеоигры и компакт-диски, наскоро изданные биографии и пиратские записи, равно как и циничные спекуляции о ее возможном спасении и прочий бред из Интернет-чатов. Правда также и то, что ее окружение — компания, выпускавшая ее диски, и Ормус с Сингхами в качестве ее менеджера и команды — тоже наживет капитал на «эффекте Вины», позволяя тиражировать ее портрет на пакетах с молоком, хлебом, на бутылках, вегетарианских продуктах, на пластинках и дисках.

(Однажды я прочел историю об одной женщине, ненавидевшей своего разгильдяя мужа. Когда он умер, она его кремировала и поместила прах в песочные часы, которые поставила на камин со словами: «Наконец-то, ублюдок, ты немного поработаешь». Я ни в коей мере не подвергаю сомнению любовь Ормуса к Вине, но он тоже посылает ее тень работать на благо семьи.)

Всё это так. Но в течение года стало очевидным, что в людской массе зреет нечто вроде землетрясения, что в разных странах земного шара почитатели Вины почувствовали вкус к коллективным акциям и радикальным переменам. Нестабильность, характерная для наших дней, их больше не пугает, теперь она воспринимается как нечто вполне возможное. Именно это стало подлинным наследием Вины, а вовсе не потоки слащавых речей или страдающие дурновкусием куколки.

И неспокойная земля тоже приготовила свои сюрпризы.

Вот как я это запомнил.

Целый год после ее смерти я был сам не свой, не знал, что делать с собой и своим горем, как жить дальше. Я все время вспоминал тот день на пляже Джуху и девочку в звездно-полосатом купальнике, поносившую все, что оказывалось в ее поле зрения. Именно в тот день я нарисовал для себя картину мира — каким я хотел его видеть, и с этого дня жил в этой картинке, до самой ее смерти. А теперь будто кто-то выхватил картинку у меня из рук и порвал на мелкие кусочки.

Когда у вас нет картины мира, вы не способны сделать выбор — жизненно важный или несущественный, не можете сделать нравственный выбор. Вы не знаете, где верх, где низ, идете ли вы куда или уже возвращаетесь и сколько будет дважды два.

(Тысяча девятьсот восемьдесят девятый был годом, когда все лишились привычной картины мира, годом, когда все мы были ввергнуты в некое бесформенное чистилище — не имеющее четких очертаний будущее. И я это сознаю. Но это из области политики и сейсмологии, и об этом позже. Сейчас я говорю о том, что случилось лично со мною.)

Я просыпался, чувствуя в комнате ее присутствие, а потом лежал в темноте, сотрясаясь от рыданий. В уголках моих глаз двигались тени, и это тоже была она. Однажды я позвонил по ее номеру в Родопы-билдинг, и она ответила после первого же гудка: Привет. Я не могу сейчас подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности. Я понял, что Ормус просто не смог заставить себя стереть ее голос. Потом я звонил по этому номеру не меньше десяти раз на дню. Часто линия была занята. Я думал, сколько еще потерянных душ нажимали кнопки своих телефонов, только чтобы услышать эти несколько слов. Потом мне пришло в голову, что, скорей всего, звонил лишь один человек. Ормусу Каме, как и мне, было необходимо вновь и вновь слышать последнюю запись голоса умершей жены.

Я перезвоню вам при первой возможности. Мне было так нужно, чтобы она сдержала это свое обещание. Но какое сообщение я должен был оставить? С помощью каких средств связи можно вернуть ее обратно из мертвых?

На короткое время я даже почувствовал, как мое сердце тянется к Ормусу Каме, моему сопернику в любви. Теперь сопернику, не претендующему ни на чью руку. Посреди океана под названием «любовь» барахтались мы двое, потерпевшие кораблекрушение, Ормус и Рай, неспособные ни открыть друг другу свои сердца, ни помочь друг другу, лишь тупо звонящие умершей со своих тонущих плотов.

Год спустя кто-то стер ее голос, — думаю, это была Клея Сингх, пытающаяся вытащить Ормуса из трясины безнадежности; в тот день я снова плакал, как будто бы голодная земля поглотила Вину именно в это мгновение.

Из всего сказанного и написанного о ней единственным осмысленным комментарием мне показались слова о том, что смерть — это просто смерть и не надо никаких интерпретаций. Не превращайте ее в метафору. Просто дайте ей покоиться с миром. Мне хотелось сражаться с огненной лавиной смыслов, хотелось надеть шлем пожарного и направить шланг на это пламя. Смыслы пробивались лучами с заполоненных спутниками небес — смыслы, похожие на аморфных пришельцев, выбрасывающих псевдоподии, втягивающие в себя ее мертвое тело. В какой-то момент я попытался сочинить свой текст, какую-то чепуху о героизме, отвергающем интерпретацию, — спорная, но непреодолимая тяга к абсурду. Но я увяз в вопросах этики. Как сохранить нравственность в полной абсурда вселенной и тому подобное. Меня не привлекал квиетизм[330], я вовсе не считал, что лучше всего просто возделывать свой сад. Где-то во мне сохранилось стремление не рвать нитей, связывающих меня с миром. Я порвал на клочки свое творение и проводил дни, просматривая фотографии Вины, которые сам же и сделал, и набирая номер ее телефона, пока голос не стерли с пленки.

В тот год, заметив, что я почти перестал выходить из дому, что, когда был голоден, заказывал еду с доставкой на дом и большая часть моего заказа состояла из напитков, что долго служившая у меня домработница ушла, потому что квартира стала превращаться в свинарник, мои товарищи по «Орфею» решили, что их долг — «спасти меня». Джонни Чоу дошел до того, что мрачно прокомментировал то повышенное внимание, которое я уделял смерти. Это было забавно. «„Шугар“ Рэй Робинсон, Люсиль Болл, аятолла Хомейни, Лоуренс Оливье, Р. Д. Леинг, Ирвинг Берлин, Фердинанд Маркос, Бетт Дэвис, Владимир Горовиц, Пасионария[331], Сахаров, Беккет[332] и Вина — все в один год, — быстро парировал я. — Это настоящий Армагеддон». Не любивший спорить Чоу ушел, покачивая элегантной головой. Мак Шнабель предложил мне отобрать фотографии Вины и устроить выставку в галерее, находящейся в нашем же доме. Решиться на это было непросто. Будет ли подобная выставка достойной данью ее памяти, или это будет еще один случай, когда какое-нибудь оппортунистическое чмо попытается запрыгнуть на подножку несущегося вперед поезда ее славы? Я никак не мог принять решение. В любом случае отбор фотографий занял немало времени. При этом я очень мучился от того, что в глазах у меня все плыло и двоилось. В четком видении мира в те горестные месяцы мне было отказано.

Ко мне зашел Баскья, поговорить о девушках, что было чрезвычайно мило с его стороны, учитывая его собственные нетрадиционные пристрастия.

— Кругом полно фантасти-и-ических же-е-нщин, — сообщил он мне. — Роман слишком затянулся, нехорошо сидеть здесь одному со своими призраками.

— Вот именно, с призраками, — ответил я. — Какая-то красивая женщина постоянно попадает на мои фотографии — сам не знаю как. Я фотографирую пустую комнату, например свою ванную, — я много времени провожу в ванной, — а когда проявляю пленку, она смотрит на меня из зеркала. Нет, это не Вина, это кто-то другой. Преследующая меня незнакомка. Так что, как видишь, теперь их двое.

— Эта твоя идея двойной экспозиции, — отреагировал он. — Я ду-у-маю, она завела тебя слишком далеко.

В конце концов они пришли ко мне все вместе, чтобы любя дать мне нагоняй. Скажи жизни «да», возьмись за ум, найди мгновение, чтобы почувствовать аромат роз, — обычные слова. Должен признать, все очень старались. Они навели некое подобие порядка в моем логове, вычистили шкафчик со спиртным на кухне и полку в ванной, вытащили меня на улицу побриться и постричься и закатили у меня вечеринку, пригласив всех наиболее привлекательных свободных женщин из тех, кого они знали (учитывая нашу профессию, их было немало). Я понял, что они делали для меня и почему. В основном ими двигала дружба, это так, и поэтому я испытывал к ним, и продолжаю испытывать, глубочайшую благодарность. Но есть и оборотная сторона медали. Люди не любят быть рядом со страданием. Наше терпение в отношениях с действительно безнадежными, окончательно сломленными жизнью людьми далеко не безгранично. Интерес у нас вызывают лишь те слезные истории, которые заканчиваются прежде, чем мы начинаем скучать. Я понял, что у меня есть настоящие и преданные друзья в лице этих троих ребят, что они — мои мушкетеры: все за одного, а один за всех. Я также понял, что ради них мне нужно вести себя иначе. Я стал их ноющей зубной болью, их больной печенкой, их язвой. Мне необходимо было прийти в себя, пока они не вознамерились излечиться от меня.

Если дружба — это топливо, то запас его не бесконечен.

В разгар вечеринки, посвященной окончанию моего затворничества, я взглянул на Эме Сезэра и увидел на его лице печать смерти, и вечеринка вдруг показалась мне чем-то вроде поминок по этому прекрасному человеку, подобно Финнегану из песни, наслаждающемуся прощанием с самим собой[333]. О Шнабеле мне было известно, что после трудного развода он был в состоянии войны со своей бывшей женой Молли, успешно добившейся постановления суда, согласно которому он не смел приближаться к двум своим детям менее чем на милю. Молли навестила также находившегося при смерти отца Мака и оболгала мужа, обвинив его в пристрастии к наркотикам, в насилии и сексуальном домогательстве по отношению к их мальчикам. У Джонни Чоу была своя сага катастроф, связанных в основном с азартными играми. Готов ли я был последовать совету этих людей?

Да, ответил я себе. Лучше шлюха, чем монашка, лучше раненый солдат, чем человек, никогда не слышавший разрыва снарядов.

Размышляя над этим, я заметил демонически ухмыляющегося Джонни Чоу, который пробирался сквозь толпу под руку с Виной Апсарой.

Я слышал об этом помешательстве: двойники Вины — клубные и ресторанные, андеграундные, исполнительницы хеви-метал и реггей, рэп-Вины, переодетые мужчины и транссексуалы, Вины-проститутки в лас-вегасских стриптиз-шоу. Вины-стриптизерши, затмившие своим количеством двойников Мерилин на любительских представлениях по всей обширной территории этих бесконечно разнообразных Соединенных Штатов, порно-Вины на кабельных каналах для взрослых и внутренних телеканалах отелей, Вины жесткого порно, продающиеся на кассетах из-под прилавка. И невинные, собирающиеся дважды в год исполнительницы ее песен под убогое караоке, соперничающие по численности с неутомимыми поклонниками «Звездного пути». На самом деле однажды Вина была приглашенной звездой в сериале «Следующее поколение», где пела для влюбленного Ворфа. Он научил ее клингонскому языку, а она его «хаг-ми» или другому похожему наречию. Вспомнив об этом, «трекки»[334] предложили двойникам Вины объединиться с ними, но Вина была уже больше чем Enterprise[335], она стала самостоятельным континуумом, мистической корпорацией мистера Q из бондовского сериала.

Была одна знаменитая постановка «Гамлета», где Джонатан Прайс, игравший Принца Датского, сам «извлекал» из себя Призрака, как медиум или транслятор, благодаря чудовищным усилиям тела и голоса. Подражатели Вины избрали более простой путь, используя костюмы и записи, но идея была та же. Воплощая своего кумира в собственных телах, они пытались вернуть его из небытия.

Мне пришло в голову, что они пошли даже дальше, чем Мидзогути[336]. В «Угетсу» несчастный мужлан, которого приютила в своем доме таинственная аристократка, просто влюбился в призрак. Но эти люди оказались не только зачарованными умершей, они пытаются быть ею, носить ее кимоно, пудрить лицо, как она, подражать ее походке. Это новая форма автоэротизма. Одетые как Вина, эти женщины-мимы занимаются любовью сами с собою.

Не было единого мнения, какая Вина больше заслуживала нового воплощения — смутьянка афро-Вина времен ее молодости, с копной волос, мощным голосом, сексуально неуемная крикунья, или рыжеволосая Мекси-Вина, уже далеко не юная, но все еще обольстительная, с божественным голосом. Вина, аура которой стала немного мудрее, или Вина-Смерть, леди с печальным взором, из-под ног которой уходит земля. В конце концов победил прагматизм. Молодые изображали раннюю Вину, мужчины постарше (да и женщины тоже) присвоили себе позднюю Вину.

Эта Вина, ведомая под руку Чоу, точно была не очень юным парнем. К тому же китайцем, что неминуемо делало сходство еще более несовершенным, но он провел немало часов перед зеркалом, накладывая грим, затемняя кожу, работая над разрезом глаз. Он изучил ее походку, движения губ, ее манеру держаться. И рыжий парик был совсем неплох.

— Скажи мне сразу, если тебе не нравится эта идея, — тут же обратился ко мне Джонни, — но мы подумали, что это могло бы — черт! — приглушить, что ли… ну если она в каком-то смысле все еще здесь. Как «Общество взрослых детей алкоголиков» — ты слышал о нем? — иногда хорошо знать, что ты не один, это помогает.

— Меньше всего я хотел бы разочаровать вас, — обезоруживающе проговорила Чайна[337]-Вина чудным баритоном и даже поклонилась. — Это не совсем так. Я всегда очень высоко ценил ее, всю жизнь, и это мой способ отдать ей дань уважения.

— Замечательно, — сказал я Джонни. — Правда. Круто. Отличная работа, — похвалил я явно довольного собой переодетого мужика. — Вы хотите потом исполнить что-либо или как?

— Я имитирую ее движения, — ответил он, расплываясь в широкой гордой улыбке. — Я взял с собой запись, если вы не против.

— Отлично, — я заставил себя лучезарно улыбнуться в ответ. Выражение явного облегчения на лице Чоу подсказало мне, что я всё делаю правильно. Теперь мои друзья могут за меня не волноваться и — с чувством облегчения для обеих сторон — наконец-то оставить меня в покое.

Весь второй год после Вины я подолгу жил один в Америке, у моря. Что ты любишь? — спросил я ее на Джуху, и она ответила: Я люблю море. К этому, по крайней мере, я смог вернуться, хотя и без нее: к океанским бризам, несущим в себе утраченный аромат ее пряных духов, к пляжам. Этот бесконечный золотистый берег был за тридевять земель от городской благодати Кафф-парейд и суеты Аполло-бандер, но он наполнял меня чем-то большим, чем ностальгия. Проезжая по пути к океану мимо картофельных и кукурузных полей, безбрежных посадок подсолнечника, лоснящихся лошадок, сладкоголосых птиц юности и искусанных клещами оленей; мимо одетых с экзотической простотой американских богачей, в обрезанных старых джинсах, в свитерах с воротником хомутиком, в грубых комбинезонах и рубашках поло; мимо их классических «кабриолетов», «рейнджроверов», их обеспеченной старости, золотого детства и полной сил зрелости; мимо индейцев племени шиннекок, подстригающих живые изгороди, чистящих бассейны и следящих за теннисными кортами, косящих траву на лужайках и вообще всячески заботящихся о такой дорогой, но украденной у них земле; мимо гудков железной дороги, криков гусей и шелеста летней травы, я — через столько лет — возвращался к мыслям о доме. О доме как о еще одной утраченной драгоценности, о чем-то, что тоже было отнято у меня временем, моим выбором. О чем-то еще, теперь недоступном, — оно блестит под водой, подобно затонувшему золоту, тяжело дышит под распаханной землей, словно ушедшая в преисподнюю возлюбленная.

Я сумел взять себя в руки настолько, что смог сделать подборку фотографий для той выставки «После Вины», и принята она была серьезно и доброжелательно. Не буду отрицать, что мне это было приятно. Правда заключалась в том, что я не был свободен от стремления заставить людей понять значение Вины, а для меня она, конечно же, означала любовь, но при этом еще и тайну. Эта женщина была совершенно непостижимой, необъяснимой, она была моим окном в незнаемое.

Тайной в сердцевине смысла. Такой была она.

Я пригласил Ормуса на открытие выставки, но он так и не появился. Да я и не ждал, что он придет. Был небольшой скандал: в какой-то момент в галерею «Орфей» ворвалась группа «новых квакеров». Они явились, чтобы во всеуслышание обвинить меня в том, что своей выставкой я утверждаю, будто Вина умерла. Этих грязных байкеров попросту выкинули на улицу. Когда они исчезли, я обнаружил, что стою рядом с сухощавым пожилым индийским джентльменом в джинсах и клетчатой рубашке от Джей Кру, которого я сразу и не узнал без форменной одежды.

— Я хочу поблагодарить вас, — проговорил он со странным акцентом, растягивая слова, — за то, что вы поделились со мной моей дочерью. Эта выставка для меня в высшей степени позитивное и целительное переживание. Да, сэррр, это именно так.

Это был Шетти, швейцар из Родопы-билдинг. Погрузившись в глубины собственного горя, я был безразличен ко всему и даже забыл, что отец Вины еще жив.

Встреча с привратником Шетти была для меня как холодный душ. Она пробудила меня от долгого нездорового сна, прогнала болезненную замкнутость и вернула мне способность воспринимать окружающую действительность, сиюминутность и мимолетность вещей — основу основ искусства фотографа. На следующий день я встречаюсь с Шетти, который приходит после очередной смены, уже в униформе, и мы идем пить кофе в буддистское кафе через дорогу от «Орфея», — воздух там насыщен ароматом восточных благовоний и царит удивительно умиротворяющая атмосфера, которую создают великолепный черный кофе, темное дерево и бледные босые официантки в белых платьях в пол с пуговицами по всей длине, до самой горловины. Шетти выглядит спокойным, хотя прежней жизнерадостности в нем уже незаметно. Он говорит, как ему повезло, что Вина разыскала его на старости лет и пропасть между ними стала хоть чуть-чуть меньше. Он сообщает мне об этом с непривычными нотками заботы о себе. У нас с ней были проблемы. Мы признали гнев и взаимные обиды и проделали большую целительную работу. Мы обнялись. Нам стало хорошо друг с другом. Мы неплохо проводили время вместе.

Он признаётся, что они даже прошли вместе курс лечения. Психотерапевт, женщина из Индокитая, по имени Хани (она была замужем за преуспевающим биржевым маклером с Уоллстрит, из никарагуанских консерваторов), однажды повесила на вентилятор огромного розового кролика из папье-маше и дала Вине деревянную палку. Пока Вина дубасила его, Хани спрашивала ее, что именно она хотела выколотить из этого кролика и почему. Вина старалась изо всех сил, и Шетти услышал много горьких слов в свой адрес, но вид его знаменитой дочери, выбивающей, подобно какой-нибудь полоумной садомазо, внутренности из этого нежно-розового страдальца, был настолько абсурдным, что он рассмеялся. Он хохотал до слез, пока под натиском Вины кролик наконец не раскололся и оттуда посыпались всякие сладости и пушистые игрушки — обычные детские радости, которые он ни разу не дарил своей дочери, когда она была ребенком.

— Что вы почувствовали? — спросила его терапевт Хани.

Он вытер глаза, но продолжал сдавленно хихикать и никак не мог остановиться.

— Я вам скажу, что я думаю, — проговорил он, все еще смеясь.

— Неважно, что вы думаете, — перебила его Хани. — Давайте остановимся на том, что вы чувствуете.

Шетти, не в состоянии вынести явный идиотизм этого замечания, встал и вышел, все еще продолжая смеяться.

— Беда в том, — печально рассказывает он мне, — что этот прием с кроликом показался Вине отличной идеей, поэтому она и подумала, что я смеюсь над нею. После этого мы снова столкнулись, ну, с нашими прежними нерешенными проблемами в отношениях. Мы не ссорились, но больше и не проводили время вместе. Это был классический вариант уклончивого поведения. Мы не вступали в конфронтацию. Мы обходили проблемы стороной. Мы больше не открывали друг другу душу.

Он еще очень во многом хочет мне признаться: что его долгий путь падения от удачливого владельца мясной лавки до последнего бродяги начался на следующий день после того, как он повел маленькую Вину ужинать в «Рейнбоу Рум», а потом отправил ее в Бомбей жить с Дудхвалами. Он хочет поговорить о судьбе, о проклятии, которое навлек на себя, о том, что не сумел быть хорошим отцом и претерпел за это множество страданий. Он хочет попросить у меня отпущения грехов, так и не полученного им в полной мере от умершей дочери. Привратник Шетти тоже, как и все мы, преследует мертвую Вину, ему нужно воскресить ее, чтобы обрести душевный покой.

Слишком слабый пока, чтобы взваливать на себя еще и эту ношу, я прерываю его на полуслове. Чтобы не показаться грубым, спрашиваю его о зяте, Ормусе:

— А как рок-легенда справляется со своим горем?

К моему удивлению, вопрос, заданный лишь для проформы, влечет за собой яростную тираду:

— Послушай, ведь все это было в «Нэшэнэл Инкваэрер»! И в журнале «Пипл»! Ты что, не слышал? Тебя не было в городе? Где ты был — на луне?

— Почти, — отвечаю я, думая о море забвения, море штормов, о белом-белом песке — и о море.

Шетти фыркает и начинает перемывать Ормусу кости.

Ормус Кама, знаменитый затворник, добавил к своему списку странных увлечений процветающую индустрию имитации Вины, собрав полную коллекцию всех существующих порнофильмов и видеоматериалов. В окружении дюжих телохранителей-сикхов он неожиданно появляется в ночных клубах и стрип-барах, чтобы проверить уровень мастерства перевоплощения Вининых двойников. Предполагают, что он владелец неких борделей и элитных агентств, поставляющих «девочек по вызову», и специализируются они на двойниках знаменитостей. Однажды он даже был пойман на месте преступления с псевдо-Виной на заднем сиденье его лимузина, но когда зоркий коп, заметивший, как девочка, повинуясь сигналу, садилась в машину, понял, что же на самом деле происходит — чей это двойник и кому она оказывает услуги, — у него не хватило духу пресечь это, и он позволилучастникам действа без помех удалиться. (Шлюха, о которой идет речь, Селест Блю, потом пыталась использовать этот случай, стараясь раздуть из него небольшой, выгодный в финансовом отношении скандал, но у нее ничего не получилось, так как иск ей предъявлен не был. Клея Сингх, комментируя интервью Блю журналу «Инкваэрер», заметила лишь: «Похоже, эта леди умеет широко открывать рот».)

Ормус, долгие годы живший затворником — с повязкой на глазу и с берушами, — теперь, по словам Шетти, регулярно посещает растущие как грибы общества фэнов Вины, часто дает согласие быть судьей на конкурсах красоты ее двойников, при условии, что он будет единственным судьей. Если считается, что Вина-победительница достаточно хороша, после конкурса ее посылают в его номер, а затем, стиснув зубы, ее провожает Клея Сингх, отсчитывая такую приличную сумму, что жалоб пока ни разу не поступало.

Ормус теперь, явно изменив свою точку зрения, посещает гуру. Ее зовут Богиня Ma, и так как катаклизмы в этом веке стали более частыми и разрушительными, ее популярность среди элиты нью-йоркского общества, явно обеспокоенной всеобщей нестабильностью и разными слухами, стремительно выросла. Богиня Ma из Индии — предполагают, что она неграмотная, — прославилась в Дюссельдорфе и прибыла в Соединенные Штаты «чудесным образом». Ходят слухи, что данных о ее прибытии в Нью-Йорк нет ни в одной авиа- или судоходной компании. Тем не менее ее иммиграционный статус никогда не подвергался сомнению, а это подсказывает скептически настроенному наблюдателю, что на самом-то деле всё проще, чем преподносится, но приближенными к Богине Ma это подается в качестве еще одного доказательства ее существования в неуязвимой и безопасной ауре благодати. Богиня Ma очень маленького роста, но молодая и красивая, как кинозвезда, и имеет влиятельных, анонимных, покровителей, поселивших ее прямо в Родопы-билдинг, тремя этажами ниже Ормуса. Из этой великолепной резиденции вышла серия «Обращений Ma», нашедших живой отклик в разреженном воздухе местного бомонда. Индия-ля-ля, Бхарат-буль-буль — так называемая Мудрость Востока явно снова в моде. На самом деле на Индию даже больший спрос, чем когда-либо: на ее кухню, ткани, на ее волооких красавиц, на ее прямую связь с Верховным Духом, ее барабаны, пляжи и ее святых. (Когда Индия взрывает ядерную бомбу, популярность учения Святой Матери Индии несколько падает, но очень скоро весь Манхэттен сходится во мнении, что в этом случае недальновидные политические лидеры Индии предали подлинный дух земли. Ценная концепция Восточной Мудрости пережила лишь небольшую встряску, в отличие от постоянно сотрясаемой планеты.)

Само собой разумеется, что Богиня Ma не оставила без комментариев феномен Вины. «Под нестабильной землей, — говорит Она, — всегда есть женщина, следящая за взаимосвязью всех вещей, — во всех культурах. Наша индийская мать-земля растворила уста, чтобы принять Ситу — ложно обвиненную в том, что ее обесчестил Равана, — после того как бог Рама отверг ее по совету своих психоаналитиков. Наша греческая мать Персефона сидит рядом с Аидом в его подземном царстве.

Теперь Вина, наша любимая Вина, присоединилась к этим величайшим из женщин, которые держат землю снизу, подобно тому как могущественный Атлас держит небо.

О танцующая Земля, — говорит Богиня Ma, — из наших индийских пуран мы знаем, что бог Шива танцем вызвал Тебя к жизни, Он, бог Танца. А греки рассказывают об Эвриноме, богине всего сущего, любившей танцевать и создавшей море и землю, чтобы у нее было место для наслаждения. Я говорю, что и мы таковы! Мужчины и Женщины! Из нашего танца рождается этот мир. Я говорю: танцуйте! И если земля содрогается, думайте, что и Вина тоже танцует, смотрите — и вы узрите новые чудеса, которые она вам раскроет».

Популярность Богини Ma растет, ее красота и ее призывы радоваться жизни производят сильнейшее впечатление на город, в котором красота и ее прославление неминуемо ведут к успеху, но слышны и речи несогласных с нею — речи последователей более древних духовных учений и представителей большой части нью-йоркской индийской общины. Когда Богине Ma задают вопросы о ее критиках, она за словом в карман не лезет. «Мой путь — истинно индийский путь, — отвечает она с непоколебимой уверенностью. — А у этих людей, изменивших своей религии и давно покинувших родину, гораздо лучше получается торговать всякой мелочью и глотать разные блестящие экзотические предметы».

(Богиня Ma уже знакома с законами кругооборота. Возьмите самое худшее из того, что о вас говорят, и обвините говорящих в том же самом грехе, будьте красивее и ласковее к прессе, чем они, и, подобно буре, вы сметете всё на своем пути.)

Когда я пишу эти строки, я думаю о Дарии Каме. Я думаю об Уильяме Месволде. Я вспоминаю их попытки навести мосты между мифологиями Востока и Запада. Я вспоминаю о часах, проведенных мною в библиотеке Дария, о завораживающем воздействии его собрания древних сказаний. Любопытно, как бы отнеслись эти пожилые джентльмены, с их любовью к учености и отсутствием всякого интереса к трюкачеству, к Богине Ma и ее бесстыдным претензиям на роль межкультурного божества, к ее наглым поползновениям использовать мертвую Вину и столь широкий отклик на ее трагическую смерть. Нью-Йорк, куда едут за масштабностью, не обращает никакого внимания на навязчивую тактику Богини Ma, — наоборот, это даже вызывает восхищение и умножает число ее последователей. О заметном увеличении посетителей сообщают и танцевальные клубы города. Молодежь Манхэттена следует совету крошечной Терпсихоры-провидицы.

Шетти одинаково презирает и красивую амбициозную Богиню Ma, и ее последователей. По мнению привратника, которое он высказывает в довольно сильных выражениях, тот факт, что Ормус Кама дважды в неделю спускается к ней, на три этажа ниже, только доказывает, что тот совсем пропал.

Хуже того, Ормус явно старается отыскать Вину в каждой кроличьей норе. Шетти утверждает, что рок-бог теперь всерьез употребляет самые разные наркотики, пытаясь следовать за женой по отмеченным кокаином тропам, читая подаваемые ею дымовые сигналы, чувствуя ее иглу в своих венах. Всем заправляют Сингхи: бизнесом, гонорарами, женщинами, наркотиками. Они окружили его кольцом такой яростной преданности, что теперь приблизиться к нему еще труднее, чем раньше. Вполне возможно, что верная свита, готовая исполнить каждый его каприз, удовлетворить любую потребность, сделать всё, чтобы хоть на какое-то мгновение смягчить боль непоправимой утраты, на самом деле убивает его своей любовью.

— Это путь труса, — говорит мне Шетти, и меня удивляет неожиданная жесткость его слов. — Если он так сильно хочет быть с моей бедной девочкой, почему бы просто по-мужски не выстрелить себе в рот. Да-а. Почему бы просто не снести себе башку к чертовой матери. Тогда уже ничто не разлучит их.

— Веселым ты мне нравился больше, — говорю я ему. — Ты был отличным парнем, когда философски воспринимал жизнь.

— То же самое относится и к тебе, — сказал он мне, уходя. — Не думай, что ты единственный сукин сын, который помнит, когда это было.

Привратник Шетти, сам того не ведая, повторяет мысли Платона. Вот что у великого философа говорит о любви Федр в первой речи «Пира»: «…Усердие и добродетель любви пользуются уважением и у богов. Зато выслали они из преисподней Орфея… не позволив ему достигнуть цели, но показали только один призрак жены… ибо открылось, что он был изнежен и не решился ради любви умереть, как Алкеста, но ухитрился проникнуть в преисподнюю живым»[338]. Орфей, презренный кифаред, певец, играющий на лире, или, скажем так, гитарист-хитрец, использующий музыку и всевозможные уловки, чтобы пересечь границу между Аполлоном и Дионисом, человеком и природой, правдой и иллюзией, реальностью и воображением, даже между жизнью и смертью, явно не нравился суровому Платону. Платону, предпочитавшему мученичество трауру. Платону, аятолле любви.

Преследование любви за гранью смерти — жестоко и безрадостно. Я сужу Ормуса менее сурово, чем это сделал бы Федр Платона, или тот, другой, гораздо менее знаменитый мыслитель, его личный привратник и отец его умершей жены. Я знаю, через что ему придется пройти, потому что тоже побывал в этом тоннеле. Я все еще там.

Вот Ормус: не способный работать, поддавшийся Вининым слабостям — алкоголь, наркотики, — надеющийся найти ее в ее недостатках, сделавший их своими грехами. А это — его вызванные с помощью химии видения Вины в разных обличьях. Вот она в тысячах лиц женщин, в которых он искал ее после ее бегства из Бомбея, и в тысячах лиц женщин, от которых он отказался ради нее за десять лет его монашеской жизни. Теперь все они — Вина.

Вот она — она сама. Он смотрит на нее и чувствует, как превращается в камень.

По мере того как феномен Вины раздувается и растет, он понимает, что теряет связь с правдой о ней; его Вина ускользает навсегда, умирает второй раз. Землетрясение уже забрало ее, но после землетрясения идет приливная волна, погребая Вину под цунами ее многочисленных обличий.

По мере того как она становится всем для всех людей, она становится ничем для него — ничем из того, что он знает или любит. И его мучает еще более страшная мысль: возможно ли, что, опускаясь все глубже в пропасть, скрываясь под лавиной версий, входя в залы подземного мира, чтобы занять свое место на мрачном троне, — возможно ли, что она забывает его?

Эвридика Рильке, войдя в царство мертвых, быстро забывает свет. Темнота застилает ей глаза, сердце. Когда Гермес упоминает об Орфее, реакция этой Эвридики ужасна: Кто?

Имя Эвридика означает «правительница широт». Впервые в мифе об Орфее это имя встречается в первом веке до нашей эры. Из чего можно сделать вывод, что это более позднее включение в архаическое повествование. В третьем веке до нашей эры она звалась Агриопой, «свирепой хранительницей». Это также одно из имен богини колдовства Гекаты и самой «правящей широтами» владычицы царства мертвых Персефоны.

Все это влечет за собой лавину вопросов: не явилась ли Эвридика, о происхождении которой мы знаем очень мало, а по официальной версии она была покровительницей деревьев, дриадой, — так вот, не явилась ли она из царства мертвых, чтобы покорить сердце Орфея? Не была ли она воплощением самой властительницы тьмы, жаждущей любви в мире света, наверху? И когда земля поглотила ее, не было ли это просто возвращением домой?

Не является ли неспособность Орфея спасти ее знаком неминуемой судьбы самой любви (она умирает); или бессилия искусства (оно не может вернуть из мира мертвых); или трусости, по Платону (Орфей не умер, чтобы быть рядом с нею, он не Ромео); или черствости так называемых богов (любящие не способны тронуть их сердца).

Или — что всего поразительнее — это следствие истинной сущности Эвридики, ее темной стороны, ее принадлежности ночи? А Гайомарт, мертвый близнец Ормуса, его собственное ночное «я», его Другой: не он ли ее настоящий муж, не он ли сидит рядом с нею на обсидиановом троне?

Вот мой ответ. В неотступных раздумьях о смерти мы можем начать слышать мертвых, их шепот о том, как они жили. Аид, Персефона — все это, по моему мнению, сфера речевых образов. Но скрытое «я» Вины при жизни не было метафорой. Человеком, с которым она пряталась, был я. Ту себя, которую она скрывала от мужа, она раскрывала передо мною. Забудь о Гайомарте; Другим рядом с нею, во плоти и крови, был я. Я был ее другой любовью.

Может быть, это именно то, в чем Ормус не может себе признаться: что та, неизвестная ему Вина, никак не связана с ее смертью и с жизнью после жизни. На самом-то деле для него невыносима тайна ее земных часов. Ее ночей на поверхности земли.

Эта та загадка, которую я могу решить для него, но не стану этого делать. Я мог бы сказать: Да это был я, она собиралась уйти от тебя — от тебя, безумца, она была на грани того, чтобы бросить тебя, вместе с твоими видениями, свистом в ушах, жестами длиной в десять лет и твоей знаменитой великой страстью, — и пчелкой прилететь на мою большую медную кровать.

Владыка Подземного царства — это я, вот что я мог бы сказать ему. Она принадлежит мне.

Я не могу сказать ему этого, потому что тоже потерял ее, и теперь мы горим в одном пламени. О Ормус, брат мой, мое «я». Когда ты кричишь, крик вырывается из моего горла. Когда я плачу, слезы текут из твоих глаз. Я не причиню тебе еще большей боли.

И потому, что я не могу, не стану этого делать, он падает еще глубже в бездонную яму — не в Винину пропасть, а в свою собственную. Для него она, однако, не запятнана, хоть и лежит столь глубоко. Он видит ее сияние сквозь покров земли и камня. Ее тело представляется ему горящей свечой — яркой, негасимой. Ее освещает его любовь. Он стремится к ней сквозь тьму.

Каждую ночь он надеется проснуться и увидеть у окна знакомую фигуру — она смотрит в тенистый предрассветный парк. Как часто он представляет себе, будто поднимается с постели, тихонько подходит к ее милой тени и стоит рядом, глядя, как первые лучи солнца скользят по крышам домов и верхушкам деревьев.

Мне знакомы все его страхи, его надежды, мечты, потому что они — мои.

Землетрясения, по мнению ученых, вполне обычное природное явление. На всем земном шаре за десятилетие происходит около пятнадцати тысяч подземных толчков. А вот стабильное состояние — это как раз редкость. Миром правит аномальное, чрезвычайное, противоестественное, оперное. Не существует такой вещи, как нормальная жизнь. И все же именно повседневность нам необходима, она тот дом, который мы строим, чтобы защититься от большого злого волка перемен. И если в конце концов волк становится реальностью, то этот дом — наша лучшая защита от бури: можете назвать его цивилизацией. Мы строим свои стены из соломы или кирпича, чтобы защититься не только от коварной нестабильности времени, но и от нашей собственной хищнической природы — от волка в нас самих.

Это одна точка зрения. Дом может быть и тюрьмой. Большие волки (спросите у Маугли, Ромула и Рема, спросите у Кевина Костнера[339], не обязательно полагаться лишь на мнение трех поросят) совсем не всегда злые. В любом случае, это новое время потрясений и разломов не укладывается в обычные рамки, с этим согласны даже сейсмологи. Число толчков достигает более пятнадцати тысяч в год.

Все читают газеты, так? Поэтому мне не нужно подробно объяснять, насколько изменился мир за последние годы. Гималаи внезапно стали ниже, разлом вдоль границы между Гонконгом и Китаем превратил Новую территорию в остров, ушел под воду остров Роббен, возле островов Санторин, в самой южной части Киклад, из морских глубин поднялась Атлантида, а рок-н-ролл превратился в оружие, заставившее беглого панамского диктатора вылезти из своей норы, и тому подобное. Мы все вместе наблюдали в прямом эфире землетрясения и падение старого порядка — так, как это происходило. Мы видели, как открывались ворота тюрем, как взламывалась, так сказать, седьмая печать, что стало главной, ошеломляющей новостью, и мы все хотим знать, кто же это — те четыре всадника. Как Буч Кэссиди и Санданс Кид[340], когда люди Пинкертона пришли за ними, мы поворачиваемся друг к другу и удивленно спрашиваем: Кто эти ребята?

Вот такие дела.

Эти приграничные землетрясения стали диковиной нашего века, правда? Вы видели тот дефект ткани, который только что привел к исчезновению всего железного занавеса? Слово «незабываемо» даже близко не может этого описать. А после того как китайцы открыли огонь на площади Тяньаньмэнь, вы видели, какой разлом открылся по всей длине Великой Китайской стены? Так что теперь в Китае нет ничего (но есть большой новый аэропорт в Японии), что можно увидеть с поверхности Луны. Это хороший урок для них. так ведь? Так.

О да, чего только не выбрасывают на поверхность эти землетрясения. Поэтов, становящихся президентами, конец апартеида, нацистское золото, пятьдесят лет таившееся в глубинах сейфов швейцарских банков, Арнольда Шварценеггера, «Титаник», и нам кажется, что коммунизм только что засыпало и он похоронен под этими камнями. А все эти Чаушеску? И их не упустили.

Когда перемены столь велики, можете не сомневаться, политики выстроятся в очередь, чтобы объявить, что это их заслуга. Кажется, что сотрясение железного занавеса было результатом, так сказать, подпольной, скрытой деятельности Запада. Похоже, мы отыскали слабые точки в этом карточном домике и приложили массу усилий, чтобы он развалился. Похоже, что теперь в нашем арсенале оказалось новейшее оружие массового поражения — землетрясения. Если кто-то причиняет нам беспокойство, мы в буквальном смысле выдергиваем у него из-под ног ковер. Именно это и произошло недавно с Саддамом Хусейном и получило известность как «разлом Аравии». Нет, конечно, вы правы, если уж быть совсем точным, это не стопроцентный успех, он выжил и так далее, но вы это видели? Нужно отдать должное нашим ребятам, ну и спектакль они устроили. Ухх! Просто всеобщее потрясение. И, надеемся, вы обратили внимание — никакого ущерба инфраструктуре и суперструктурам, имеющим отношение к безмерно важной саудовской нефти. Nada[341]. Никакого! Нисколечко!

Что? Теперь Мексика хочет знать, не были ли агенты Соединенных Штатов или Европейского союза замешаны в происшедшем на ее земле грандиозном землетрясении. Был ли это своего рода пробный шар, демонстрация суперсилы сильного слабому? Боже, всегда найдется тот, кто испортит удовольствие. Читайте по нашим губам. Конечно нет. Разве мы позволили бы Вине Апсаре погибнуть в каком-то военно-промышленном мегазаговоре? Это просто безумие. Мы любили эту женщину. Чего только мы не отдали бы, чтобы она была сейчас здесь, живая и невредимая, и пела нам, прямо сейчас. Мексиканское землетрясение было природным феноменом, который мы изо всех сил пытаемся понять. Лучшие умы занимаются этим. У матери-природы бывают приступы плохого настроения, и нам следует улавливать их, чтобы спокойно жить на земле, в нашем доме. Мы должны накопить знания, которые позволят создать системы и технологии, способные свести к минимуму риск повторения подобной катастрофы. Вместе с мексиканским народом мы всем сердцем скорбим по погибшим.

О'кей? Договорились? Ну, тогда всё о'кей. О'кей.

Распад Советского Союза — это хорошо. Победа свободного мира — тоже хорошо. Мы хорошие ребята. Плохиши проиграли. Новым делом планеты стал бизнес. Возрадуемся.

Мир.

Я? Не спрашивайте меня. Как я уже сказал, со дня смерти Вины голова моя пошла кругом. Если вы спросите меня (не спрашивайте), то скажу, что феномен Вины вдохновил людей, они восстали и изменили свою жизнь. Если спросите меня — отвечу: все что нам надо — это любовь. О колеблющейся земле не спрашивайте. Может быть, это мать-природа, или НАТО, или Пентагон. А что касается меня, то я вижу привидения. Все свою жизнь я отказывался признавать иррациональное — и теперь оно здесь, в моих работах. Чудо иррациональности: призрак женщины на моих фотографиях. Столкновение миров. Мне лезут в голову дикие мысли, всякие гипотезы о том, что, несмотря на все бахвальство, на все разглагольствования о конце истории, нынешняя вереница катастроф, возможно, никак не связана ни с победой, ни с поражением; возможно, землетрясения вообще вне зоны нашего контроля, может быть, это всего лишь сигналы, предупреждающие о приближении главного события — конца света. Или конца одного мира. Нашего или какого-либо еще, но не спрашивайте меня какого.

Повторюсь: библиотека мифов Дария Камы ближе всего к тому, что мне необходимо, чтобы оказаться в мире вымысла. Неувядающие истории, оставленные нам в наследство древними религиями — ясень Иггдрасиль[342], корова Аудумла[343], Уран-Варуна[344], индийское путешествие Диониса, тщеславные олимпийцы, сказочные монстры, легион уничтоженных, принесенных в жертву женщин, метаморфозы, — продолжают владеть моим вниманием, в то время как иудаизм же, христианство, ислам, марксизм и рынок совершенно меня не увлекают. Это верования для первых полос газет, для Си-эн-эн, но не для меня. Пусть себе сражаются за свои старые и новые Иерусалимы! Для меня ньюсмейкеры — это Прометей и Нибелунги[345], Индра[346] и Кадм[347].

Ко всему прочему с самого детства существенной добавкой к моей жизни были два живых мифа — Ормус и Вина. Для меня этого было более чем достаточно.

Влюбившись в Вину, я осознавал, что пытаюсь прыгнуть выше головы. И все же я совершил этот прыжок и не упал всем на потеху. Это человеческий героизм. Я горжусь этим как ничем другим. Мужская любовь — это своего рода самооценка. Мы позволяем себе любить только тех женщин, за которыми, по нашему ощущению, имеем право ухаживать, о которых смеем мечтать. Молодой Ормус, красивый дьявол, имел полное право претендовать на богинь. Он разрешил себе представлять себя рядом с ними, добиваться их и (в его случае) реализовывать свои стремления. А затем Вина, его подлинное божество, — она появилась и исчезла. Первое время, после того как она оставила его, он искал ее в других женщинах — в их телах, их губах. Теперь так не получится. Или сама Вина — или никто. — Но ее больше нет в этом мире. — Тогда найди ее, где бы она ни была.

Сейчас, надо признаться, это и моя позиция. Потому что, с меньшим правом, чем Ормус Кама, я тоже посмел мечтать о Вине; и она улыбнулась и мне тоже; и оставила меня с опустошенным сердцем.

Еще одно слово об Ормусе: его ранний дар предвидения, звучащая в его голове музыка будущего стали первым испытанием для моих антииррациональных инстинктов. В этом случае я нашел ответ в виде вполне разумного аргумента — неполноты человеческого знания: признать, что мы не понимаем какой-то феномен, вовсе не значит признать существование чуда; это лишь подтверждение того, что мы осознаём ограниченность человеческого знания. Наши предки выдумали бога, чтобы объяснить непостижимое — ослепительную тайну бытия. Существование необъяснимого, однако, не является доказательством существования бога… Послушайте, если я снова разогреваю этот вчерашний суп, то только потому, что хочу сказать о вещах, странных для меня, — странных потому, что они принадлежат к миру «волшебного», необъяснимого. Мне придется говорить о «Марии», и ее «учительнице», и в моем солидном возрасте признать то, с чем труднее всего согласиться взрослому человеку, — ту истину, которую Гамлет, узрев призрак, заставляет признать Горацио: что есть на небесах и на земле нечто большее, чем то, что доступно его — моей — философии.

Вернувшись к работе после долгого перерыва — осенью 1991 года, через некоторое время после посвященной Вине выставки в «Орфее», — я решил сделать цикл фотографий о той Вине, которую я помнил, о памяти, ее ошибках и ее далеко не абсолютной власти над прошлым. Я снова на побережье, в прижавшемся к самому краю утеса доме Мака Шнабеля у Монток-Пойнт, где благодаря волнорезам в воздухе всегда витает ощущение непрекращающегося шторма — даже когда на небе ни облачка. Для этой серии фотографий мне понадобилось пара жестких стульев с прямой спинкой, два зеркала, две куклы в человеческий рост и еще несколько предметов. Вот как это должно быть. Мужчина в маске (на самом-то деле маска — это две повязки на глазах, их завязки перекрещиваются на лбу в виде буквы X) сидит на одном из стульев, спиной к стене, на которой висят овальные рамы, и в них видны неясные образы женщин с фотографий Ньепса, Дагера. У мужчины на коленях — круглое зеркало. На первой фотографии цикла в круглом зеркале будет отражаться обнаженное женское тело в прямоугольном зеркале, само тело будет наполнено светом, и только мягкость контуров будет свидетельствовать о его женственности.

На последующих фотографиях цикла круглое зеркало, отражающее прямоугольное, становится больше, и в нем постепенно начинает просматриваться женская голова, занимающая все больше пространства в прямоугольном зеркале. В какой-то момент это будет явно голова Вины. Затем она превратится в голову другой женщины, очень похожей на Вину. (Мне еще нужно найти эту женщину.) По мере развития действия зеркала-рамки размоются, одно за другим, и не-Вина постепенно появится целиком, сначала в среднем, а затем в длинном кадре. Она будет сидеть на жестком, с прямой спинкой стуле, на таком же, как тот, на котором сидел мужчина с повязками на глазах на первой фотографии серии — стул такой же, но не тот же самый; она будет держать прямоугольное зеркало, в котором будет отражаться круглое зеркало, в свою очередь отражающее обнаженное мужское тело, контуры которого заполнены светом. На лице у не-Вины будут повязки для глаз. Первым мужчиной буду я, затем кто-то другой, менее похожий на меня, чем двойник Вины на нее саму, — просто не-я. Эта серия явно может быть продолжена до бесконечности, но я собираюсь закончить ее, высветив образы до белизны. Мы изменяем то, что помним, потом наши воспоминания меняют нас, и так далее, пока и они, и мы, наши воспоминания и мы сами, не поблекнем. Что-то в этом духе.

Чтобы организовать кадр, я сажаю на стул куклу. Затем устанавливаю зигзаг отражений: куклу номер один, отражающуюся в прямоугольном зеркале, прямоугольное зеркало, отражающееся в круглом зеркале, лежащем на коленях сидящей куклы, номер два, и навожу объектив на эту куклу.

Я один в доме. Установив всё как нужно, наливаю себе бокал вина и сажусь, глядя на плоды своего труда. Я, должно быть, устал, потому что меня клонит в сон. Довольный, я задремал.

Меня будит звук, который я не спутаю ни с чем, — щелканье затвора фотоаппарата. Два щелчка. Одурманенный сном и вином, я подскакиваю и спрашиваю, кто здесь. Тишина. Всё на своих местах. Я проверяю свою «лейку» на треноге. Первые два кадра отсняты.

Вина, шепчу я, отбросив свой рационализм, Вина, это ты?

Но когда я проявляю пленку, Вины на ней нет. Однако есть кто-то другой. Молодая женщина, она возникала и раньше, время от времени, на разных пленках в виде привидения. Фотопризрак. Но на этот раз она сидит на месте куклы — на том месте, где и сейчас сидит кукла, — и держит табличку с надписью.

В первом кадре на табличке написано: ПОМОГИ

На втором кадре девушка выглядит обессиленной, просто выжатой, как будто силы совсем покинули ее. Она тяжело откинулась на стуле, словно кукла. В опущенной руке — лист бумаги: ПОМОГИ О

Кто ты? — спрашиваю я у фотографий, подвешивая их для просушки. Что это значит? Помочь — как?

Но фотографии сказали лишь то, что должны были сказать.

Мне потребовался целый день, чтобы додуматься до использования видеокамеры, еще один день — чтобы съездить в город, выбрать необходимую технику и снова вернуться в дом вечного шторма. Пока я устанавливаю все что нужно, время перевалило далеко за полночь, и в любом случае я чувствую, что при мне ничего не произойдет, поэтому оставляю камеру включенной и ложусь спать.

Рано утром я вхожу в комнату, дрожа от волнения, но счетчик видеокассеты показывает 0000, — похоже, он не сдвинулся ни на кадр. Разочарование столь велико, что, совершенно выбитый из колеи, я опускаюсь на пол; мне так жаль себя, что проходит пять минут, прежде чем до меня доходит: если пленка была использована до конца, должна была автоматически включиться обратная перемотка. Я быстро поднимаюсь и застываю, не разогнув колени. Вот, значит, как чувствуешь себя, вступив в первый контакт с пришельцами, словно в научно-фантастических фильмах. На видео — пришельцы. Прибывшие на землю инопланетяне. Мы пришли с миром и все такое. Сдавайтесь, земляне, ваша планета окружена. Без паники. По непонятной причине я начинаю смеяться.

В видеокамере есть функция просмотра отснятого материала. Я прилипаю глазом к окошку и нажимаю на кнопку «Play». Пленка приходит в движение.

Женщина, сидящая на стуле — там, где должна быть кукла, — не вчерашний призрак девушки. Эта женщина старше, ей за пятьдесят, она выглядит встревоженной. У нее доброе лицо, седеющие волосы собраны в пучок. Она выглядит и говорит как индианка, но я уверен, что прежде никогда не встречал ее.

Смущенно кашлянув, она начинает говорить:

«Один из наших древних философов пишет: „Проявляйте уважение к скромной летучей мыши“. Вы понимаете, что я хочу сказать? Что мы должны пытаться воспринимать реальность так, как ее могла бы воспринимать летучая мышь. Цель этого упражнения — проникнуть в идею иного существования, чего-то абсолютно чуждого, с чем мы не можем вступить в настоящий контакт, не говоря уж о взаимопонимании. Вы улавливаете? Это понятно?

Летучие мыши живут в том же пространстве и времени, что и мы, но их мир совершенно не похож на наш. И наш мир так же не похож на ваш, как мир летучей мыши. И поверьте мне, таких миров множество. Все эти летучие мыши — все мы — летают, хлопая крыльями, вокруг голов друг друга. Наверное, я плохо объясняю.

Ну, друг для друга мы — летучие мыши, вот что я имею в виду.

Мне жаль, что так вышло с Марией. Девушка очень талантлива, но, как видите, не совсем здорова. К тому же с капризным характером, тщеславна, назойлива и немножко нимфоманка, не так ли? Семья ничего не может с ней поделать. Возможно, она появлялась в ваших — как бы это назвать? — снах. Да, в ваших снах. Простите ее. Она, если можно так выразиться, очень хрупка. Боюсь, она не переживет того, что нам предстоит. Она недостаточно сильная для этого. Может быть, даже я недостаточно сильная. Никто из нас не знает, как он ответит на вопрос, пока он не будет задан. Я говорю о главном вопросе, понимаете? О жизни и смерти.

Вы не следите за моей мыслью. Конечно нет. Какая я глупая.

(Пауза.)

Не знаю, как объяснить вам, чтобы вы поняли. Представьте себе, что однажды вы поворачиваете за угол и обнаруживаете там магазин, о существовании которого и не подозревали, а в нем все стены заставлены видеокассетами с фильмами, о которых вы никогда раньше не слышали. Понимаете? Представьте, что лишь немногие из вас находят этот магазин, совсем немногие, потому что большинство из тех, кого вы посылаете на эту улицу, возвращаются, утверждая, что никакого магазина там нет. Нет двери в магазин. На самом-то деле всё не совсем так, но я стараюсь объяснить как могу.

Вы не заметили, да и не могли заметить, что, когда мы приходим сюда, мы не стареем. Как если бы вы смотрели видео, и в кино прошло сто лет, но для вас это сто минут, и вы можете перепрыгивать через них. Быстрая перемотка вперед, стоп-кадр, обратная перемотка, как пожелаете. Ваше время не такое, как у людей на пленке.

Но это не так, потому что мы узнали, те немногие из нас — хотя не столь уж немногие, но уж точно далеко не все, — что, о боже, если бы мы могли пройти через дверь, мы могли мы оказаться в этом видеофильме, понимаете? Моя метафора явно не совсем удачна, потому что я сказала, что это была дверь магазина, а видео — в магазине, но на самом деле нет ни магазина, ни видео, просто эти двери, да, эти щели, как отверстие диафрагмы, вы фотограф, так что знаете это слово, щель открывается, влетает свет — свет как чудо, оставляющий след на другой реальности, оставляющий отпечаток.

Я не могу объяснить лучше. Мы — свет, но из некоего иного пространства.

Думаю, об остальном вы догадались. Случайно перепутавшиеся линии времени — подобно нитям воздушных змеев. Миры, движущиеся навстречу друг другу. Столкновение — вот оно. Землетрясения — я думаю, вы поняли их смысл. Ваш друг Ормус давно опасался худшего, мне жаль, что это сломило его. Он предвидел конец вашего мира. Но правда заключается в том, что вы оказались сильнее, чем мы думали, а у нас разрушения ужасны, ужасны немыслимо. Целые области опустошены, уничтожены, их просто больше нет. Там, где они были, теперь пусто, и это сводит людей с ума. Непостижимая пустота. Вдумайтесь в это.

Вы можете представить себе, какой урон нанесен реальности? То, что было правдой вчера — биоатака террористов, распространивших сибирскую язву в нью-йоркском метро, — сегодня уже неправда: будто этого теракта и не было. То, что было безопасно вчера, сегодня стало угрозой. Не за что ухватиться. Нет ничего постоянного, никакой определенности.

Вы понимаете? Ваш род крепок, словно леса каламанджа. Похоже, что вы можете срезать нас, а не мы — вас. Вы продолжитесь, а мы закончимся, подойдем к краю, к горю. Мы станем вашим — как бы это лучше выразиться — станем вашим ускользающим, призрачным сном.

Разрушения слишком велики, нам нет спасения. Видите ли, эту дверь, щель эту, заклинило. Мы можем видеть сквозь стекло, пока еще, какое-то время, можем прокричать какие-то сообщения, вот как сейчас, но мы больше не можем проходить сквозь эту дверь и быть рядом с вами. Каким безумием было полагать, что время нашего свободного познания, наших блаженных путешествий между вселенными никогда не кончится! Может быть, мы могли бы прийти к вам как беженцы, кое-кто из нас теперь высказывает такую мысль, а некоторые говорят, что, когда род пресекается, с ним кончается всё. Всему должен наступить конец. Нам конец.

Мы останемся лишь отблеском света в ваших глазах, тенями в создаваемых вами образах. Парящими очертаниями, уходящими в никуда, после того как исчезнет земля, твердая земля под нашими ногами.

(Видеоизображение начинает деформироваться. Теперь звук и картинка как будто смазаны. Изображение прыгает и дергается, слышится треск и гудки. Женщина говорит громче.)

Давно, в самолете, я разговаривала с вашим другом — я говорю о мистере Каме, об Ормусе! Когда она, Мария, подошла к нему, я сначала подумала, что он, возможно, тоже один из нас. Вы слышите меня? Я думала, что он пришел с нашей стороны! Но это было не так — не так, — это было просто ее безумие: я хочу сказать, что она живет в вымышленном мире, мире фантазий! — бедная девочка.

Шум. Треск. Грохот.

О боже! — Господи! — Он рвется на части, он рушится! — Такой тонкий, такой хрупкий! — Он недостаточно прочен. — Скоро все мы станем просто вашим вымышленным миром.

(Мне становится все труднее разглядеть женщину сквозь «снег» на пленке, а шумовой фон не дает расслышать ее слова. Она кричит, то появляясь, то исчезая, кричит изо всех сил. Ее голос обрывается, слышится вновь, опять теряется, как при плохой связи сотового телефона.)

Послушайте! Она влюбилась в него! — по-настоящему — она неплохая девушка — мы неплохие люди — наш мир так же прекрасен, как ваш, — но его любовь — любовь Ормуса — к этой женщине — Марии было очень трудно это вынести. — Вы слышите меня? — Это то, что Мария хотела вам сказать. Это ее последняя просьба. — И моя тоже. — Позаботьтесь о нем. — Мы погибаем. — Вы слышите меня? — Не дайте ему погибнуть.

…ПОМОГИТЕ ОРМУСУ…»

Здесь запись обрывается окончательно. Снежная буря стирает изображение. Я представляю себе, что вижу конец света. В пляшущих пятнах на пленке мне чудятся падающие небоскребы и заглатывающие чужую землю океаны. В шипении и грохоте «шума» мне слышатся стоны погибающего человеческого рода, предсмертные хрипы другой Земли.

На пленке появляется что-то новое. Снежная буря утихла. Ее сменило изображение куклы, сидящей на стуле, на коленях у нее — круглое зеркало, в котором отражается прямоугольное, а в нем — отражение другой куклы.

Я провожу большую часть дня наедине с моими куклами и их видеоизображением. Я думаю о Марии и ее наставнице, об их истории и обо всем, что растаяло в воздухе. Мне приходит вдруг на ум глупая аналогия, сцена из фильма: Супермен в своем личном ледяном дворце на Северном полюсе соединяет кристаллы, вызывая к жизни своих давно умерших родителей, обреченно-спокойную, невозмутимую пару, которая делится с ним мудростью исчезнувшего за дугой времени мира. Взбалмошная, психически неуравновешенная Мария, с ее кое-как нацарапанными посланиями, и другая моя гостья, дама без имени, сдержанная, с достоинством смотрящая в лицо смерти, — я их едва знал — они были всего лишь гостями, пришельцами из какого-то кажущегося знакомым места, попавшими в наше сознание неким невообразимым путем, — и все же я глубоко потрясен их гибелью. Я пытаюсь понять, что все это значит. Наконец прихожу к выводу: несмотря на то что я… мы не знали их, они нас знали, а каждый раз, когда исчезает кто-то, знающий нас, мы теряем одну из версий себя. Себя таких, какими нас видели, как нас оценивали. Любовник или враг, мать или друг — нас создают люди, знающие нас, и их разное знание, подобно инструментам ювелира, высвечивает разные грани нашего характера. Потеря каждого знающего тебя — это шаг к могиле, где все версии смешиваются и превращаются в ничто.

Это заключение возвращает меня обратно к Вине, к которой до сих пор ведут все пути-дороги моих мыслей. Она так хорошо знала меня, я настолько был под властью ее версии меня, что это скрепляло мое многоликое «я», не давая ему распасться. Чтобы сохранить рассудок, мы выбираем между различными, взаимоисключающими определениями самого себя — я выбрал ее определение. Я принял имя, которое она дала мне, ее критику и ее любовь и назвал получившееся — я.

После Вининой смерти, лишившись ее язвительного и проницательного видения меня, я, ее Рай, не раз чувствовал себя распадающимся на все большее количество моментов, не согласующихся, противоречивых: я терял, как теперь понимаю, свой внутренний стержень. Чудо на видеопленке подтвердило то, о чем я должен был давно догадаться сам: нас, лишившихся ее спасительных суждений и нуждающихся в них, было двое, и давно уже пора было перекинуть мост через образовавшуюся за долгие годы и все увеличивающуюся расселину между нами. И пожалуй, теперь, когда Вины нет, лишь мы сами можем спасти друг друга.

Помогите Ормусу. Да. И, может быть, он поможет мне.

Загружая джип, чтобы ехать обратно в город, я думаю о нашей с Ормусом юности в Бомбее, о времени, проведенном в его гримерных и на крыше дома на Аполло-бандер. Я даже несколько повеселел, снова ощутив старую привязанность, вспомнив радостные дни детства. Но тут как тут — Молли Шнабель, в белой рубашке и брюках цвета хаки, в полной боевой готовности, несравненная в своем умении прибедняться бывшая жена Мака. Руки в карманах, с наглой кривой усмешкой она приближается ко мне по садовой дорожке.

— Неужто это тот безутешный индийский парень, убивающийся по умершей чужой жене? Да ты просто девчонка, Рай, посмотри на себя. Весь в слезах, как Ниобея[348].

Я сохраняю спокойствие.

— Привет, Молли! Вот уж сюрприз!

Ее мелодичная ирландская речь сменяется «хаг-ми».

— О, малыш, что тебе сказать! Вот, машина сломалась поблизости. Можно я позвоню и вызову механика? Извини за беспокойство.

Молли некоторое время провела в Индии — она дитя международного конгломерата. Ее отец был большой шишкой в «Юнион Карбид», до того случая с токсическим загрязнением воздуха, когда облако метилизоционата разъедало глаза и легкие жителей Бхопала; старик Молони был одним из руководителей, потерявших работу в результате этой пиар-катастрофы. Молли гордится своим умением имитировать индийский идиолект. На одной из вечеринок «Колкис» она довела Юла Сингха до белого каления своим стремлением продемонстрировать эти познания, и он рявкнул: «Молли, ради бога, мы в Америке. Говори по-американски».

Если она объявится, ни при каких обстоятельствах не пускай ее в дом, предупредил меня Мак. Мне плевать, пусть она будет хоть кровью истекать. Если нужно, забаррикадируйся и приготовься к долгой осаде. Я не шучу. Однажды, когда там был Чоу, она приехала с грузовым фургоном и пыталась обчистить дом. И вот она подходит, склонив голову так, что ее золотистые волосы, ниспадая волнами, прикрывают один огромный глаз, и, выдумав нелепый предлог, вкрадчиво заговаривает со мной на «хаг-ми».

— Послушай, Молли, — говорю я, — ты знаешь, что я не могу впустить тебя. Если хочешь позвонить, вот тебе мобильник.

— Мобильник-шнобильник, у меня тоже есть эта штука, — огрызается она, сразу отбросив свою легенду и повысив голос на пару тонов. — Ты думаешь, что можешь не пустить меня в мой собственный дом? И только потому, что таково желание этого любителя вкладывать свой пенис в руку собственного сына?

— Прекрати, Молли, — говорю я. — Прекрати сейчас же.

— Что? Ты получил цэ-у от этого любителя засовывать наркотические вещества в носы собственных ребятишек? Этого распутника, сексуального извращенца в супружеской постели и вне ее, зоофила и копрофила? Этого лицемера, в чьей душе кишмя кишат черви тления, которых только я и смогла разглядеть?!

Так же как есть версии, не позволяющие вам рассыпаться на кусочки, есть и такие, которые разрывают вас на части. Так случилось с моим другом Маком, — эта тридцатитрехлетняя женщина, визжащая с фальшивым акцентом на лужайке своего собственного прошлого, клевещущая на то, что когда-то любила, выкрикивающая обвинения, заставляющие большинство людей вынести вердикт «виновен», и использующая то уважение, которое вызывают слова «жена» и «мать», чтобы заручиться поддержкой закона. Это коварный противник, уже лишивший Шнабеля его доброго имени, но желающий получить всё. И уже не имеет значения, чем будет заниматься Мак всю оставшуюся жизнь. Эта версия клеймом выжжена у него на лбу. Это буква, вышитая на его одежде алым цветом.

— Я отвезу тебя к твоей машине, — говорю я. — Или, если она и правда сломалась, давай вызовем механика.

— Рай, из тебя вышла бы отличная шестерка для какого-нибудь кровавого деспота из страны третьего мира, — говорит она, добавляя индийский акцент. — Или лизоблюд и прихлебатель Председателя. Или маленький солдат удачи для большого господина — сделать грязную работу. Есть женщина, которую нужно оскорбить, как там на вашем жаргоне — отделать, вышвырнуть из ее собственного дома? Пошлите за этим умником Раем. Позвоните ему на его гребаный мобильный.

— Садись, Молли, — говорю я.

Она садится; и тут же хватает меня за штаны.

— О! И это всё?! Адам на пенсии, — говорит она, почувствовав движение, не подвластное моему контролю. — Так это здесь ты теперь держишь ключи, бедняжка! Что ж ты мне ничего не сказал? Подожди, сейчас все будет в порядке. Молли знает код от твоего замка.

Я отвожу ее руку и включаю зажигание.

— В другой раз, ладно? — Я говорю это резко и быстро трогаю с места.

Приехав в «Орфей», я обнаруживаю в холле, под избитым латинским изречением, ожидающую меня Клею Сингх. В руках у нее адресованный мне конверт, подписанный рукой самого Ормуса Камы — очень нетвердой рукой.

— Вы снова нужны ему, сэр, — говорит Клея. — Вы должны прийти.

В конверте — записка, всего пять слов.

Я нашел ее. Она жива.

17. Мира на экране

Приехав в Родопы-билдинг, я не вижу там швейцара Шетти. Крошечная Клея, поджав губы, сообщает мне, что его наконец-то отправили на заслуженный отдых. Клея, сама ходячая древность, чей возраст невозможно определить, презрительно и без тени иронии заявляет, что Шетти давно уже нужно было уволить, он слишком стар, чтобы работать. Они держали его только из-за Мадам, говорит она, но теперь будет лучше, если он отправится на пенсию. Он в Минеоле, штат Нью-Йорк, там отличный дом престарелых, и рядом крематорий — очень удобно. Он получает, по словам Клеи, щедрое пособие, у нас не было по отношению к нему никаких обязательств, но ведь он все-таки ее Папа. Шетти и Сингхи никогда не питали особой любви друг к другу, и как только он лишился Вининой защиты, его судьба была решена. Немного выждав для приличия, Клея разыграла свой эндшпиль. Ему нечем было защищаться. Шах и мат в один ход.

Я беззвучно говорю прощальное слово: «Старик, ты хотел умереть на боевом посту, но в старости наши способности писать собственные сценарии ослабевают, и всякие лавочники безжалостно переписывают последний акт драмы нашей жизни. Прощай, Привратник. Наслаждайся закатами, если сможешь».

Клея поступила с Шетти с обычной для нее жесткостью и четкостью. Тем более удивительно, что по дороге в центр города, в лимузине, эта всегда столь хладнокровная леди выказывает признаки глубочайшего волнения. Мне приходит в голову, что лишь немногие, кроме Сингхов, бывали там, куда я сейчас направляюсь: в той атмосфере полнейшей тишины и полумрака, теперь полностью окружающей Ормуса Каму. Ормус стал невидимкой с тех пор, как я последний раз был у него в отеле «Гвадалахара Хайат». Шетти рассказал мне о его жизни — о его визитах к Богине Ma и т. п., — но вполне возможно, что с тех пор ни один чужак не был в его тщательно охраняемом логове. Столь заметная озабоченность Клеи — явный признак исключительности этого события. «Никаких камер», — настоятельно заявляет она перед отъездом. Я и не собирался их брать, но этот запрет показался мне любопытным. Насколько плохо сейчас выглядит Ормус? Что именно он или его слуги не хотят показывать миру?

Люди моего рода занятий всегда мыслят подобными категориями, укоряю я себя. Нет такого закона, по которому человек должен соглашаться быть сфотографированным только потому, что он хочет поговорить с фотографом. Оставьте человека в покое.

Клея трещит без умолку всю дорогу от «Орфея» до Родопы-билдинг. Мистер Рай, вы знаете, что у людей длинные языки, и, может быть, вам приходилось слышать, что мы плохо заботимся о Господине. Возможно, до вас доходили злобные комментарии по поводу его физического и душевного здоровья и ужасные измышления по поводу того, как мы распоряжаемся его средствами. Господин Рай, взгляните на всё непредвзято. Если вы пожелаете, я могу показать вам все бухгалтерские книги, предоставить информацию обо всех счетах; вы увидите, что мы можем отчитаться за каждый цент, и все предприятия у нас в полном порядке. Если вы потребуете, я представлю вам его личного врача, который подтвердит, что мы строго соблюдаем все его рекомендации. Если вы пожелаете, мы всё объясним.

Он умирает, вдруг осенило меня. Это его последние дни, и Клея и ее люди страшно перепуганы.

— Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, — говорю я.

— Видите ли, господин Рай, Сэр — такой одинокий человек. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю он думает только о бедной Мадам. Вы, старый добрый друг Мадам, для него как брат. Ему грустно оттого, что вы так давно у него не были.

Я не оспариваю это замечательное утверждение. Помоги Ормусу. Я твердо намерен это сделать, и теперь не время для мелочных старых обид или злости.

Клея призналась еще не во всем.

— Господин Рай, Сэр в очень тяжелом состоянии. Пытаясь пережить свою утрату, он прибегает к неверным средствам. Я боюсь за него, господин Рай.

«Неверные средства», — повторяю я. Она на пределе, буквально ломает руки. Затем приглушенным голосом начинает перечислять названия наркотиков. Сегодня нас везет Уилл Сингх. С каменным лицом он ведет машину, глядя прямо перед собой.

— Как много он употребляет? — спрашиваю я и, услышав ответ, понимаю, что несчастье не заставит себя долго ждать. — Как все это попадает в его руки?

Клея смотрит на меня с вызовом.

— Я могу достать все, что потребует Господин, — просто отвечает она. — Это моя обязанность, так же, как я делала это для господина Юла и для Мадам.

Я воображаю, как крошечная Клея, в сари, торгуется в наркопритонах с личностями, подобными Гарри Жеребцу и Кондитеру Си, завоевывая их уважение своей невозмутимостью, вниманием к мелочам и требуя товар только высочайшего качества.

— Видите ли, Клея, — замечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал дружелюбно, — многие не согласятся с тем, что, потворствуя этой привычке Ормуса и позволяя ей зайти так далеко, вы действовали как подобает настоящему другу. У многих людей ваши мотивы вызовут сомнения.

Клея Сингх гордо выпрямляет спину; кажется, она шокирована.

— Но, господин Рай, я ему не друг, как вы могли такое подумать. Я его слуга. С тех пор как Мадам и Господин спасли нас, мы их преданные слуги. Я не задаю вопросов и не оспариваю его просьбы, господин Рай. Я соглашаюсь. Подчиняюсь.

— А этот врач, — продолжаю я, — он не испытывает никаких угрызений совести из-за того, что творится?

— Он свой человек в мире шоу-бизнеса, — отвечает Клея Сингх с прежним металлом в голосе. — Господин Рай, я не сомневаюсь, что вы много повидали на этом свете. К чему эта ирония? Мир таков, каков он есть.

Даже после всех этих предостережений вид Ормуса, поджидающего меня у лифта, потрясает. Он держится прямо, но это только сейчас. Меня не покидает ощущение, что эта совсем не убедительная демонстрация его хорошей физической формы устроена специально для меня. Не будь меня здесь, он бы опирался на руку одного из Сингхов. Боковым зрением я замечаю озабоченно наблюдающих за происходящим дюжих молодцов, облаченных в белую форму доя кунг-фу.

В Гвадалахаре он был худым, теперь же он просто истощен. Я вполне мог бы поднять его одной рукой. Волосы у него почти все выпали, и хотя то, что осталось, сбрито, все же заметно, что он совсем седой. Нос болезненно заострился. Несмотря на теплый вечер, он дрожит, хоть и укутан в роскошную шаль-пашмину. Он ходит, опираясь на трость, и в свои пятьдесят четыре выглядит почти на девяносто. Возможно, я опоздал, и его уже не спасти.

Повязки на глазу нет. И я понимаю, что он тоже знает о конце того, другого, мира. В отношении которого он был одновременно прав — потому что, действительно, два мира должны были столкнуться, теперь я это знаю — и неправ, потому что другой мир был по природе своей ничем не лучше нашего. В конце концов та версия мира оказалась слабее. А наша выиграла, или, скажем так, выжила.

В этом и была суть безумия Ормуса: в мыслях своих он отдавал предпочтение той, другой, версии мира. Может быть, сейчас, если только он выживет, рассудок вернется к нему и он сможет обрести себя в реально существующем мире. В нашем мире.

— Спасибо, что пришел, — шепчет он. — Есть кое-что — ты должен увидеть, чтобы, ну, подтвердить. — Он поворачивается и с трудом ковыляет сквозь свою пустую белую вселенную.

Размеры его апартаментов ошеломляют, в сравнении с ними даже его мексиканское пристанище в «Хайат» кажется просто карликовым: это бесконечные белоснежные просторы, открытые дверные проемы, пустота, пространство. В дальнем углу одного из этих огромных пустых помещений я замечаю белый футон и белую лампу на низком белом столе; в другом огромном зале нет ничего, кроме белого концертного рояля и стула перед ним. Ни соринки, ни одного использованного стакана или предназначенного для стирки предмета одежды. Сколько же нужно сингхов, чтобы убирать за Ормусом, блюдя такую первозданную, неземную чистоту?

Он шепчет на ходу. Чтобы расслышать, мне приходится не отставать от него.

— Кёртис Мэйфилд парализован, Рай. На него упало осветительное оборудование. А после этого его дом сгорел. Да-а. Стив Марриотт сгорел заживо, ты слышал. Еще один пожар. Да. И Док Помус умер. Дэвид Раффин скончался от передозировки. Похоже, слишком много соблазна, хм… Уилл Синотт утонул. Лео Фендер, Дядя Мит, Джонни Сандерс, Стэн Гёц, «RIP»[349], малыш. Этот ребенок, выпавший из окна пент-хауса. Просто ужасно. И говорят, что Меркьюри долго не протянет, а Брайан Джонс убит. Брайан Джонс, у них доказательства. Что происходит, Рай? Я не понимаю, что происходит. Они стирают нас с лица земли.

Я осознаю, что это его версия светской беседы, полная ассоциаций, странная болтовня находящегося в абсолютной изоляции человека. Я его не осуждаю. Я еще не забыл свой список мертвецов, предъявленный мною совсем недавно Джонни Чоу. Разные имена, но одна и та же одержимость. Все они — новые приятели Вины, ее ближайший круг общения в раю или в аду.

Следом за Ормусом я преодолеваю сверкающие белизной необъятные пространства, и наконец мы сворачиваем за угол; белая дверь, для звукоизоляции обшитая специальным материалом, распахивается и снова закрывается, и неожиданно я оказываюсь в уменьшенной копии Центра управления полетами из фильма «Управление миссией. Хьюстон»: все четыре стены в огромной студии звукозаписи сверху донизу увешаны мониторами, посередине — пульт управления космической одиссеей: компьютерные базы данных, столы, где осуществляется волшебство аудио- и видеомикширования, клавишные инструменты «Ямаха», «Корг», «Хэммонд», «MIDI-B» и пара белых крутящихся стульев.

На всех экранах — а их, пожалуй, штук триста — вертятся и надувают губы двойники Вины. Звук выключен; от трех сотен раскрывающих рот и скачущих не-Вин кружится голова. Если мне для серии фотографий нужна модель, очень похожая на Вину, — а это так и есть, — я, похоже, пришел туда, куда надо.

По сей день меня не перестает удивлять, какой доход приносит рок-музыка. Даже в голове не укладывается, сколько денег нужно, чтобы иметь такую квартиру, оборудовать в ней оснащенную по последнему слову техники аудио- и видеостудию, превосходящую по своим пиксель-миксельным возможностям все аналоги, — ведь если ее перепрограммировать, то вполне можно использовать в качестве системы наведения для ракет средней дальности, — нанять армию специалистов, чтобы отследить и записать на пленку каждый шаг сотен и сотен двойников Вины. Трудно себе представить и немыслимую роскошь получать все что захочешь, едва вымолвив слово, в полной уверенности, что все будет тотчас исполнено, а ты даже не заметишь, сколько это стоит.

Каково это, получать мир на блюдечке, а?

Когда в голове проясняется, начинает щемить сердце, и не только от жалости к себе, но и к Ормусу тоже. Одержимость — это проявление скрытой боли. Я понимаю, что до этого момента я не воспринимал его записку всерьез. Для меня это была лишь мольба утопающего о помощи; мне и в голову не пришло, что ее можно понять буквально. Теперь, следя взглядом за этими подделками под Вину, я понимаю, что он действительно верит, что одна из этих жалких подражательниц — настоящая, любимая нами бедная раздавленная Вина, восставшая из своей могилы-пропасти и поющая старые хиты ковбоям, бойцам милиции, а может, и «унабомберам»[350]. И пропойцам в Гранд-Айленд, штат Небраска, или в других таких же шумных центрах музыкального мира.

Затем Ормус садится за пульт управления, говорит: Посмотри-ка на это, — нажимает на переключатели — и вот она, сияет более чем с трехсот экранов. Он жмет на звук — и я тону в ее восхитительном, ее неподражаемом голосе.

Вина. Это Вина, возвратившаяся из мертвых.

Не тебе решать, поет она. И снова, и снова, когда старая песенка устремляется к своему концу: Нет, это решать не тебе, не тебе, не тебе. Ее голос — новый и такой до боли знакомый — творит с мелодией что-то невероятное, вытягивая и закручивая звук, привнося в нее джазовые нотки, — так Вина пела, когда бывала в праздничном настроении. В кульминации песни она даже подражает Элле:

Be-bop! Re-bop! Rreee!

Skeedley-ooh!

Oh, mam'! Rama lam'!

There's nothin' you can do…

Wo, pop! De-dop!

Mop! A-lop-a-doo!

Oh it's not, no no not, whoo whoo

Not up to you.

Oh, yeah…

Невидимая толпа безумствует. Она улыбается: это Винина улыбка, способная осветить собой самый темный зал. О, Вина, Вина, думаю я. Откуда ты взялась, это невозможно, ты умерла. Три сотни Вин окружают меня, они хохочут и кланяются.

— Я не помню это выступление, — заикаясь, лепечу я. Что это? Старая пиратская запись? Что это за сумасшествие?

Но я вижу дату на пленке. Запись сделана меньше недели назад. И еще я вижу, что хоть это и Вина, вся до мельчайших подробностей, но все-таки она странная, как будто воссозданная из множества Вин, и такой она никогда не была. Ее крашеные рыжие волосы подобраны вверх, словно бьющий фонтан — это навсегда отпечаталось в моей памяти, — что-то вроде хохолка диснеевского дятла; на ней сверкающее золотое бюстье и кожаные брюки, в которых Вина была во время последнего выступления, но этой женщине не за сорок, это не зрелая певица, решившая вернуться на сцену с сольной программой. Этой Вине не больше двадцати лет. Руку ее, однако, украшает кольцо с лунным камнем.

Повернувшись к Ормусу, я вижу слезы в его выцветших глазах.

— Я так и думал, — шепчет он. — Я знал, что это не просто мое воображение.

— Как ее зовут? — спрашиваю я и замечаю, что тоже перешел на шепот.

Он протягивает мне тонкую белую папку.

— Мира, — закашлявшись, отвечает он. — Теперь она живет под этим именем.

Мира Челано, прямо отсюда, из Манхэттена, узнаю я из содержимого папки. Родилась в больнице Ленокс-Хилл в январе семьдесят первого года, так что насчет ее возраста я не ошибся. Тысяча девятьсот семьдесят первый — именно в этот год Ормус дал обет безбрачия — настолько она молода. Она единственный ребенок в семье. Когда она родилась, ее отцу, Томмазо, был шестьдесят один год. По ее воспоминаниям (здесь я дополняю отчет детективного агентства уже своими, тщательно собранными позже сведениями о ней), это был невысокий, широкоплечий мужчина с львиной гривой; в присутствии дочери, которая его просто обожала, он постоянно чувствовал неловкость из-за своего преклонного возраста. Быстро обняв ее, он обычно так же быстро передавал ее любой оказавшейся поблизости родственнице. Это был человек чести, преуспевающий юрист, работавший на крупную корпорацию; жил он в Верхнем Ист-Сайде, однако поддерживал самые тесные контакты со своей общиной и гордился семейными корнями — род его происходил из Ассизи. Во время Второй мировой войны он был летчиком, имел награды, в том числе медаль за потопление японского авианосца «Хириу» в сражении при Мидуэе[351].

Известно также, что он недавно умер, в возрасте восьмидесяти одного года.

Мать Миры была не итальянка. Что удивительно для такого консерватора, как Челано, который долго оставался в холостяках и успел разочаровать не одно поколение американок итальянского происхождения, но в конце шестого десятка он по уши влюбился во врача-индианку, с которой познакомился, прямо как в кино, «при забавных обстоятельствах», когда в южной части Сентрал-парка ее таксист из племени ибо нарочно врезался в его такси, за рулем которого сидел хауса. Оба водителя, страстные болельщики двух противоборствующих сторон набиравшего обороты кровавого столкновения, начавшегося из-за попытки отделения Биафры от Нигерии, вычислили друг друга по заметным издалека наклейкам на задних и боковых стеклах и по агрессивным стикерам на бамперах их машин. После чего они открыли окна и принялись обмениваться оскорблениями: Ты только что спустился с пальмы! Слизняк! Болван! Придурок! — между тем как их машины сантиметр за сантиметром продвигались вперед в плотном транспортном потоке часа пик; пока наконец поддерживавший сепаратистов молодой ибо, разгоряченный этой склокой или просто перегревшись в духоте летнего предвечернего часа, не развернул машину и не протаранил авто дразнившего его хауса. Стекла посыпались дождем, оба шофера остались целы и невредимы, но их пассажиры на заднем сиденье получили несколько ушибов.

Томмазо Челано был галантным джентльменом, поэтому решил убедиться, что леди на заднем сиденье второго такси не пострадала, но потом признался, что у него самого двоится в глазах, и уселся на поребрик, потому что у него голова шла кругом от какого-то, как он выразился, чириканья и звона в ушах. К счастью, дама оказалась дипломированным доктором. Мехра Умригар Челано — родилась она в Бомбее (нигде нет спасения от этих бомбейских парсов), приехала на Запад изучать медицину, а потом осталась здесь — вышла замуж за Томми всего лишь через девять недель после биафрской войны таксистов, назвала их дочь Мирой, потому что такое имя есть и у индийцев, и у итальянцев, к тому же оно легко произносится, и, несмотря на то что сама была онкологом-консультантом в нью-йоркской больнице, умерла от очень быстро развившегося рака груди незадолго до своего сорокового дня рождения, когда ее дочери было всего четыре года. Старик Челано, объявив, что он слишком стар, чтобы заботиться о ребенке, отправил Миру на воспитание сначала одним, потом другим родственникам, которые, как быстро поняла малышка, были нетипичными итальянцами: их злила обязанность, как членов большой семьи, заботиться о ребенке, они неспособны были на какие-либо изъявления любви и не желали долго терпеть ее рядом. Несмотря на эту нестабильность дома и частую смену школ, Мира стала круглой отличницей, примером прилежания и была принята в Школу журналистики Колумбийского университета. После чего сразу же пустилась во все тяжкие, как будто бы ее усердие в учебе и примерное поведение были до этого момента не более чем хитрой уловкой узника, способом приблизить дату освобождения. Она всю жизнь прятала свои крылья, а теперь раскрыла их, чтобы взлететь.

На первом курсе у нее обнаружился голос, и она сразу же стала звездой кампуса, связалась с беспутной компанией и забеременела — всё за один-единственный семестр. Она решила оставить ребенка, бросила колледж, отец сразу же отказался от нее, после чего неосмотрительно упал замертво, играя в теннис в Кейп-Порпойз, штат Мэн, сделав таким образом их примирение невозможным. Он наклонился, чтобы принять подачу, и в это мгновение был убит сильнейшим сердечным приступом — а заодно и проиграл. Он упал лицом на цемент корта, все еще держа в руках ракетку, но, к сожалению, не сумев спасти игру. Он умер, не успев закрыть руками лицо, поэтому при падении сломал нос, что весьма повредило его респектабельной внешности, и после смерти лицо его приобрело несвойственную ему при жизни грубость. С этим своим свернутым на правую сторону носом он уже выглядел не большой шишкой, а профессиональным боксером, проигравшим последний из не самой удачной для него серии боев. Конец был скорый, но все же старик успел вычеркнуть Миру из завещания: «Ни единого цента моей дочери Мире, разочаровавшей меня на старости лет».

Деньги поделили. Часть пошла на благотворительные проекты итальянской общины в Манхэттене, Бруклине и Бронксе, а все остальное досталось тем самым родственникам, которые отравили юные годы Миры. Счастливые наследники и пальцем не шевельнули, чтобы помочь своей обделенной родственнице, а на похоронах отца они даже демонстрировали ей свое презрение, будто для того, чтобы она поняла: забудь о нас, милая, не звони, не пиши, ты сама по себе. Мира приняла вызов. После неудачных попыток пробиться в журналистику, даже самого низкого пошиба, она стала петь за ужин в сомнительных барах. Она брала с собой маленькую дочку в переносной колыбели, прятала ее за сценой, или под пианино, или в туалете, или еще где-нибудь, моля бога, чтобы та не проснулась во время выступления, и подкупала мойщиков посуды и официанток на тот случай, если это все-таки случится.

Девочке сейчас чуть больше года. Ее зовут Тара, что на «хаг-ми» значит «звезда».

Пока я знакомлюсь с содержимым папки, Ормус, прихрамывая, отправляется в туалет и явно там задерживается. Мне бы нужно было вмешаться, но я не знаю как, по крайней мере пока не знаю. К тому же я занят чтением. И не знаю, где туалет.

Легко понять, откуда взялся этот интерес Миры Челано к Вине. Несмотря на все их различия — разное этническое происхождение, разные возможности и социальная принадлежность, — у нее все же очень много общего с ее идолом: она тоже полукровка, тоже рано осиротела, в детстве была лишена родительской любви, и в ней такое же глубокое, характерное для изгоя, чувство отверженности. Такое же ощущение, что находишься за пределами круга, но какая-то мощная центростремительная сила тянет тебя в середину, в эпицентр действия. И Мира тоже без гроша в кармане, совсем как Вина в начале пути.

И конечно, голос, так долго таившийся. Может быть, у нее, как и у Вины, были свои потаенные места, где она пела. Свой Джефферсон-Лик, где-нибудь в парке.

Я очень живо могу себе представить, что, когда она начала петь, в тот ее единственный семестр в Колумбийском университете, ее тотчас же окружили восторженные поклонники, говорившие ей, что она — новая Вина Апсара и даже лучше, убеждавшие сделать пробные записи, забыть про журналистику и устремиться к звездам. Но потом вдруг она оказалась на мели, бывшие рядом с нею в беззаботное время университетские друзья забыли о ней, а промоушен, продюсеры и звездный статус были где-то очень далеко. Двойники же Вины процветали. Поэтому, как она потом рассказывала мне, если я не могу быть новой Виной, я буду старой. Так я решила. Я повесила твою фотографию — ту, где Вина снята во время землетрясения, — на стену в своей комнате и решила: о'кей, отныне я — это она.

Ормус, вернувшийся из туалета, выглядел одновременно и лучше, и хуже.

— У меня есть и другие записи, — говорит он и начинает нажимать на кнопки.

Вот Мира Челано со спящим ребенком, — подглядывающая за нею встроенная высоко в углу камера передает изображение на три сотни экранов. Она в крохотной полутемной гримерной, одетая в тонкий халатик-кимоно, собирается снимать грим. Когда она сдергивает рыжий парик и надетую под ним сетку для волос, я не могу сдержать возгласа удивления: темные волосы до пояса рассыпаются по спине. Тряхнув головой, она берет расческу, наклоняется вперед, так что волосы закрывают лицо и свисают до пола, и расчесывает спутанные пряди. Затем, сев перед зеркалом, она принимается за лицо. И снова я потрясен: темный цвет ее лица остается на салфетках. Эта девушка меняет цвет кожи, чтобы быть похожей на Вину, найдя свой способ преодолеть взрывоопасный цветной барьер. Натуральный цвет ее кожи — хотя качество записи не позволяет сказать это с полной уверенностью — светло-оливковый.

Она закончила. Теперь в зеркале отражается красивая, хоть и несколько измученная, молодая девушка, на вид скорее латиноамериканка, чем индианка, молодая мать-одиночка, которая борется за жизнь в этом жестоком городе, и на самом-то деле вовсе не похожая на свой талончик на бесплатный ужин — на бесплодную Вину, миссис Ормус Кама, мою умершую любовь. Осознание этого напоминает пробуждение ото сна.

— Тебе не следовало этого делать, — говорю я Ормусу, пытаясь прикинуть количество людей, которым нужно было заплатить, чтобы позволить себе этот вуайеризм. — Это нехорошо, — добавляю я.

— Посмотри, — шепчет он; мои угрызения совести его не занимают.

На мониторах Мира Челано снимает кимоно. Под ним — нагое тело — тело Вины. Эта Вина более светлокожая, но все равно это она, до мелочей: размер и форма ее груди, упругая окружность бедер, несравненная Винина задница — полная, упругая, густая поросль на лобке, не знающая бритвы. Стоя позади Ормуса, я до боли прикусываю кулак. Если бы я позволил себе вздох изумления, мой секрет был бы раскрыт, а сейчас, как никогда, я хочу сохранить его в тайне: «Сейчас, когда она вернулась, — посещает меня сумасшедшая мысль. — Когда она восстала из могилы».

Ормус снова нажимает на кнопки. Вот Мира Челано идет домой, толкая перед собой маленькую коляску с Тарой. С замиранием сердца я узнаю Бауэри[352], Купер-Юнион[353], собор Святого Марка. Эта девушка живет совсем рядом со мной. Она машет рукой слоняющимся по улице продавцам наркотиков, поднимает коляску на несколько ступенек, отпирает дверь. Входя, она что-то кричит, но качество звука очень плохое, я не могу разобрать слов.

— О'кей, подожди немного, — бормочет Ормус, и я понимаю, что произнес это вслух.

Следующие тридцать секунд он творит чудо аудиоинженерии, отделяя ее голос, вычищая фон, компенсируя неизбежные при таких манипуляциях искажения звука.

— О'кей, вот, — шепчет он. — Так хорошо.

Эй, я дома! Дома-а! Эй!

Если там мужчина, думаю я, если она зовет любовника, а не пару подружек, то, возможно, мне придется его убить.

— Ты понял, что она нам говорит? — спрашивает Ормус, останавливая кадр: он поймал Миру Челано в ловушку — на пороге дома, посреди эй. — Она говорит, что вернулась. Она говорит: привет, милый, я дома.

— Это безумие, — я снова возвращаюсь к реальности. — Ормус, ты должен прекратить это. Похоже, будто ты ее преследуешь. Да ты и вправду ее преследуешь.

— У нашей пресвятой девы есть преследователь, который говорит то же самое, — рассеянно бормочет он. — Можешь в это поверить? Этот парень является к ее дому каждый вечер и звонит в домофон, словно муженек, отработавший с девяти до пяти, наконец-то пришел домой. Привет, милая, я дома.

— Да-а, — отвечаю я, вытирая со лба холодный пот, — я могу в это поверить, и на сей раз этот чокнутый — ты.

Он снова упрямо нажимает на кнопки. Теперь Мира Челано у себя в комнате — третий этаж, без лифта, вход с улицы, — свет включен, но шторы на окнах не задернуты. Она ходит туда-сюда в кремового цвета комбинации, надетой на бюстгальтер для кормящих матерей, кому-то звонит, жует что-то — явно не конфеты и не чипсы, — запивая из бутылки, но это не «Эвиан» и не «Пеллегрино», потом плюхается на постель — у нее медная кровать! — щелкает пультом, смотрит баскетбол, а может, просто глазеет на звезды, танцует в лунном свете, мечтает, пока Тара, эта крошечная звезда у нее на руках, с довольным видом сосет грудь. Если бы Мира все еще не кормила, думаю я, грудь у нее не была бы такой же большой, как у Вины. Ей пришлось бы подкладывать вату в бюстье, чтобы добиться сходства. С другой стороны, Вина тоже любила смотреть спортивные передачи, особенно баскетбол, этим они похожи. Вина могла отличить Мэджика от Карима и Берда, а когда появился новый парень, она предложила мне — то ли в шутку, то ли всерьез: «Давайте все переедем в Чикаго, чтобы ходить смотреть на Майка».

И вдруг я понимаю: в этой комнате нет мужчины. Что меня безмерно радует.

И еще: я думаю об этой женщине, словно она моя любовница.

Неожиданно, без всякого предупреждения, Ормус выключает систему. Мира Челано исчезает с экранов — и мне не хватает ее. Помогите! — мне правда ее не хватает. Этой совершенно чужой женщины, за чьей жизнью я только что подглядывал. Она — никто, но обладает телом, которое я, пусть и недолго, но по-настоящему любил. Я жалок, говорю я себе, а Ормус и того хуже. Ормус Кама — сумасшедший старик.

— Ормус, тебе нужна помощь, — я заставляю себя произнести эти слова. — Теперь, когда ты позвал меня сюда, я должен тебе это сказать. Если тебе не помогут, ты умрешь, максимум через год.

Он продолжает смотреть на погасшие мониторы.

— Если это она, — шепчет он, — тогда все возможно. Если это она, то есть надежда.

— Это не она, — отвечаю я. — Сходство невероятное, но это другая женщина. Это какая-то Мира Челано, кем бы она ни была. Незнакомый человек, в чью частную жизнь ты преступно вторгаешься. Женщина более чем в два раза моложе Вины и способная иметь детей. И ты видел запись с гримом. Ну же, Ормус.

Он тихо бормочет:

— Если она решила вернуться вот так, тихонько, незаметно, инкогнито, шаг за шагом, я могу ее понять, скажи ей. Скажи ей, что я жду.

Из-за моего совершенно неожиданного волнения голос у меня резкий.

— Ты требуешь, чтобы я вошел в жизнь этой женщины и сказал ей что? — раздраженно бросаю я. — Что умирающий наркоман, живущая в раю рок-звезда, следит за каждым ее шагом, что он хочет, чтобы она играла роль его умершей жены не только на сцене за деньги, но и в его постели до конца ее жизни? Точнее, его жизни? Ты болен, Ормус. Не рассчитывай на меня.

— Ты должен пойти, — шепчет он с откровенной мольбой. — Это должен быть ты. Я не могу пойти. Посмотри на меня. Я не могу.

— Даже если бы я и пошел, — отвечаю я, и мы оба понимаем, что я готов уступить, мы оба знаем, что я тоже должен познакомиться с этой Мирой Челано — кстати, ее фамилия произносится Селейно, американизированная версия итальянского Челано, — если вообразить, что я пошел туда, на эту сумасшедшую встречу, для чего это, черт возьми? Скажи мне, для чего я это буду делать? Что ты хочешь, чтобы я ей предложил? Объясни мне.

— Просто возвращайся домой, — шепчет он теперь так тихо, что мне приходится наклониться к его потрескавшимся губам умирающего наркомана. — Вина, любимая, вернись домой.

Новые места — это «Известия», в паре кварталов от «Орфея», на Бауэри, где играют в основном психоделическую музыку и фоновое техно для новых кислотников (ЛСД снова в моде), грязный «Саундгартен» в районе мясных лавок и «Кукольный домик вуду» на перекрестке Десятой улицы и Эй-авеню, где никому не известные самодеятельные группы поют для публики, состоящей из ищеек шоу-бизнеса с острым нюхом на новые таланты. Ни одно из этих заведений обычно не заказывает исполнителей, поющих, как Мира, в память о Вине, но спираль постмодернистской иронии закручивается все быстрее и все туже, и на пять минут в этом году она закручивается в пользу Миры. Кому-то в «Куколках» приходит в голову, что тематический «некровечер» — посетители, как и исполнители, должны прийти в наряде их умершего идола — будет фантастически клевой китчевой тусовкой и, вполне возможно, станет своего рода праздником музыкальной жизни в год, который шоумены называют годом смерти. Итак, «Кукольный домик» превращен по такому случаю в неоновое кладбище, в полный ритма некрополь, и я впервые вижу Миру живьем, в ночь самых крутых перемен в ее музыкальной карьере.

В ожидании ее выступления я высиживаю череду ничем не примечательных — для меня, по крайней мере, — выступлений: электронное переосмысление «Монстер Мэш» в исполнении «Бич Бойз», выводок синхронно поющих, но бездушных клонов «Темптейшенз», уверенную в себе Маму Кэсс Эллиот, отвязных, даже без намека на иронию «Либерас». А затем выходит Мира, и как только она открывает рот, атмосфера вечера меняется. Это уже не просто костюмированный бал. Люди слушают. А хорошо поет.

Я пришел без костюма, но меня впустили благодаря людям Ормуса, по одному слову Клеи. Я выбрал место в баре, и пока я тяну третью «маргариту» (текила — моя личная дань памяти Вины), я удивляюсь той легкости, с какой возвращаюсь к старому. Я снова покорный «младший брат» Ормуса, снова делаю за него грязную работу. Помоги Ормусу. Я пришел к этой женщине с мольбой от его имени, потому что считаю, что это может спасти ему жизнь.

Сверху, со сцены «Кукольного домика», Мира Челано мечет в мое сердце острые ножи. Чтобы приглушить боль, я пью «маргариту» за «маргаритой».

Публика буйствует — такой успех. Я не сразу могу подойти к Мире. Ее окружила толпа благожелателей, сотрудников компаний звукозаписи и потенциальных соблазнителей. Я стою, прислонившись к стене, в узком коридоре возле двери в женскую гримерную, дожидаясь, когда уйдут фэны и исполнители: Леди Дэй, Бесси, Джуди, Джэнис, Пэтси Клайн, Тамми Террелл, Мама Кэсс и Карен Карпентер, настолько худая, что ее даже жалко, хотя ее исполнение песни «I'll Be Your Mirror»[354] единственное достойно сравнения с выступлением Миры. Когда очередь доходит до меня, Мира уже собирается уходить. Она без парика, грим снят; она устала и раздражена, кажется чем-то расстроенной и какой-то неуверенной; маленькая Тара капризничает.

— Ну, а ты еще кто такой, из какой компании? — монотонным голосом вопрошает она, слишком утомленная, чтобы соблюдать вежливость.

— Я не из шоу-бизнеса, — отвечаю я, — но вы были великолепны, просто великолепны. («Маргариты» сделали меня эмоциональным.)

— Только не говори мне, — пожимает она плечами, — что ты был преданным поклонником Вины, она была самым большим событием в твоей жизни и навсегда украла твое сердце, а теперь я тронула твою душу.

Она поворачивается ко мне спиной и привычным жестом наркоманки зажигает сигарету, не обращая внимания на орущую малышку, которая принялась бросать на пол попадающиеся ей под руку предметы, в том числе полную окурков стеклянную пепельницу. Пепельница разбилась, повсюду осколки и окурки. Мира Челано не двигается с места.

— Ну что, теперь тебе лучше? Тогда расслабься, — говорит она, и, что интересно, ребенок соглашается, откидывается на диванную подушку, покорно вздыхает и успокаивается. Ее мать напускается на меня:

— Ну так что? Может, вы хотите высказать свое мнение?

— Никакого мнения, — отвечаю я.

Она рассеянно кивает, затем, нахмурившись, говорит:

— Значит, вам нужен автограф?

— Нет, дело не в автографе. Я хочу, чтобы вы отвлеклись от своих мыслей и уделили мне немного внимания, это важно.

Кажется, моя настойчивость ее немного испугала. Она встает между мной и ребенком и бросает:

— У вас две минуты, потом сгиньте.

Я указываю на стену, где за ее спиной висит тонущая в текиле Вина.

— Я Рай, — говорю я, — фотограф.

Она — несостоявшаяся журналистка, училась в колледже, к тому же знает биографию Вины, так что мое имя ей известно. Глаза у нее расширяются, и вдруг ее панцирь ломается, она снова молодая девушка, только начинающая жить и еще способная удивляться.

— Вы Рай? Вы Рай? О боже, и правда! Вы действительно Рай.

— То, что вы изображали сегодня на сцене, — говорю я без всякой необходимости, — было всей моей жизнью, моей любовью, я любил ее, я держал ее в своих объятиях, она собиралась, она должна была… мы могли бы… неважно, она села в вертолет, и я больше никогда… никто больше никогда. Я просто оглянулся, а она исчезла.

Исчезла совсем. В этот момент, к моему величайшему смущению, я начинаю плакать. Снова слезы! Что она подумает обо мне, мужчине в два раза старше ее, сделавшем эту фотографию, а теперь ревущем, закрыв лицо руками, как дитя малое, у нее на глазах. Я пытаюсь справиться с собой. Девочка и ее мать ошарашенно уставились на меня.

— Я хочу с вами встретиться, — слетает у меня с языка, — мне действительно нужно с вами встретиться, — и сам слышу, насколько нелепо это звучит, как откровенно и несвоевременно.

Через несколько секунд мы все хохочем, лед тронулся, а малышка заливается громче всех.

— О'кей, я все пыталась понять, ты серийный убийца или просто насильник, но решила, что ты парень ничего, — говорит Мира Челано, вытирая слезы. — Теперь пойдем, проводишь меня домой? Ребенку спать пора.

— Однажды за мной шел какой-то старик, — рассказывает она мне по пути (я качу оранжевую коляску со спящей Тарой). — Сказал, что его зовут Ормус Кама. Трудно поверить, но даже таких, как я, преследуют на улице. Что за город, правда?

— Правда, — отвечаю я. А сам думаю: всё не так, не так, всё пошло наперекосяк. Я должен был помочь боссу Ормусу, говорить от его имени. Но я ощущаю возрождение старых чувств, которые, мне казалось, умерли во мне вместе с Виной: влечение, желание. Что интересно, это уже никак не связано со сходством Миры с Виной, ее переодеванием. Меня привлекает сама Мира Челано, именно Мира взволновала меня. Ее длинные волосы, настолько мягкие, насколько Винины были жесткие, легкость ее походки, ее излучающая счастье улыбка, начисто опровергающая напускную стервозность. В этой девушке всегда живет надежда, а это большая редкость в сегодняшнем мире.

Я начинаю чувствовать свой возраст, он мешает мне. Если я скажу ей, о чем сейчас думаю, ей, наверное, будет смешно. Да-а, конечно, дедуля, но только в твоих радужных снах.

Она рассказывает о себе, я отвлекся, она говорит быстро, и иногда я не успеваю за ней. Но когда я снова включаюсь, то понимаю, что она преподносит мне историю своего вымышленного «я», той девушки, которой она решила стать, после того как от нее отказался отец.

— Эти сегодняшние выступления, — говорит она, — половина исполнителей были похожи на выходцев из обеспеченного среднего класса, учившихся в частных школах, ну, вы знаете, о чем я… Несут всякую чепуху, я не понимаю этих людей, явившихся с планеты отбросов человечества. Вот у меня есть татуировки, я представляю субкультуру. Я вроде как молодая бродяжка.

Пора объяснить ей, что меня бесполезно дурачить.

— Мира, — говорю я, — это чушь собачья. Я знаю, откуда ты.

Я пересказываю ей вкратце то, что вычитал в папке Ормуса. И все это время меня не покидает мысль, что за этой жесткой оболочкой скрыта очень ранимая душа. Не морочь ей голову. Рай. Не добивайся ее сердца, если нет серьезных намерений. Ей и без того нелегко пришлось в жизни.

Мы сворачиваем на ее улицу. Она резко останавливается, вырывает у меня из рук коляску, и, заслонив ее собой, начинает кричать.

— Что это значит? Что тебе от меня надо? Ты что, за мной подсматриваешь, мать твою? — орет она, сунув руку в висящую на плече сумку. — Знаешь, если понадобится, я могу и оружие применить.

Она выкрикивает это предупреждение, слегка пришепетывая: орушшие применить.

На нас смотрят люди. Я не двигаюсь с места.

— Мира, меня просили поговорить с тобой. Ормус Кама, настоящий. Ему нравится то, что ты делаешь, он узнал о тебе всё. Он хочет встретиться с тобой, это все, что я могу тебе сказать.

Она успокоилась, но все еще сердится. Я могу ее понять. Кому это понравится, когда показывают пальцем на тебя того, от которого ты всеми силами пытаешься отделаться. Когда в двадцать лет понимаешь, что прошлое цепляется за тебя, что оно вылезает из могилы, когда меньше всего ожидаешь этого, и хватает тебя за лодыжку вонючей, разлагающейся лапой. Она все еще отстраняется от меня, она вся напряжена, ноги широко расставлены, правая рука в сумке, слегка сдвинутой вперед, левая вытянута в мою сторону, ладонью вверх, пальцы в разные стороны. Держись от меня подальше, гребаный маньяк, говорит все ее тело. И она определенно пытается убедить меня в том, что у нее в сумке пистолет.

Я поднимаю руки вверх, как сдающийся в плен ковбой.

— Не стреляйте в гонца, — усмехаясь, говорю я избитую фразу.

— Ормус Кама? — всё еще на крике переспрашивает она. — Какие у него проблемы? Его что, теперь возбуждает весь этот бизнес двойников? Он теперь посылает за ее двойниками? Пиццу, немного рыжей Вины, может быть несколько мексиканских перчиков на гарнир, — а ты тогда кто, посыльный от этого Домино[355] или его сутенер?

Это Нью-Йорк. Поздняя ночь. Вокруг никого; улица опустела, как только Мира Челано начала свое представление. Остались лишь мы, спящий ребенок и публика за темными окнами.

— Тепло, но не горячо, — тихо отвечаю я. — Мира, успокойся. Секс здесь ни при чем. Скорее, дело в том, что он умирает. С тех пор как Вины не стало, он убивает себя наркотиками, и я думаю, что ему срочно нужна причина, чтобы жить.

— Так чего ты хочешь? — спрашивает она, успокаиваясь, напряжение спадает, ее настроение маятником качнулось в противоположную сторону. — Я не совсем понимаю. Что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Он думает, что ты — это она. Он по-настоящему думает, что она вернулась. А можно сказать — не по-настоящему думает так. Как будто он наполовину думает так, и целиком в это верит, пока думает об этом наполовину, а иногда по-другому. Дело в том, что ему нужно обманывать себя, и он хочет, чтобы остальные подыгрывали ему, и если мы сделаем это — если ты сделаешь это, — то у него появится стимул обрести себя, выжить. Сделай это для него. Надень костюм и пойди к нему. Дай ему надежду.

— Похоже все-таки на секс, — уже спокойно говорит она, явно заинтригованная. Погода у этой женщины меняется с необычайной быстротой.

— Сейчас он настолько слаб, что не может даже мастурбировать, — говорю я. — Видишь ли, мы с Ормусом уже давно не общались. Это акт милосердия. Я обещал это одной нашей общей знакомой. Постараться сделать так, чтобы Ормус отвернулся от врат смерти.

Она двигается вперед, и вот мы уже у ее дверей.

— Тогда это какая-то невероятная самоотверженность, — говорит она уже другим голосом, игривым, почти нежным. — Ты пришел на это ужасное шоу, ждал в коридоре и потом потратил на меня столько времени, и все это ради другого мужчины.

— Я не святой, — говорю я. — Дело не в этом. Я имею в виду, помощь Ормусу — это еще не всё. Я никогда бы не пришел, если бы… если…

— Если бы что? — спрашивает она, и губы ее растягиваются в улыбке, но это не насмешливая улыбка, а счастливая, и она заставляет меня сказать то, что мне даже страшно произнести.

— Если бы я не хотел, — неуклюже договариваю я.

— И какое же у тебя желание? Чего ты хотел? — подойдя ближе, продолжает она. — Это тоже имеет отношение к некротеме? Тебе нужна Вина, но не та старая сорокапятилетняя женщина, — ты хочешь снова двадцатилетнюю Вину, правда? Ты хочешь, чтобы она встала из могилы, но только моложе?

— Возможно, сначала так и было, — опустив голову, мямлю я. — Но теперь это ты, только ты.

— Ты читал Лонгфелло? — внезапно спрашивает она, отбросив всяческое притворство, — она стоит так близко, что я чувствую ее дыхание. — Нет, думаю, не читал. У него есть поэма об одном косноязычном солдате Майлзе Стэндише, который уговаривает приятеля Джона Олдена от его имени попросить руки мисс Присциллы, не зная, что Джон Олден сам влюблен в нее. И старина Джон ради их дружбы выполняет его просьбу, но мисс Присцилла отказывает ему. Теперь вспомнил?

И вдруг здесь, рядом со мной, вызванный из могилы этой юной волшебницей женщиной, появляется призрак Джона Малленза Стэндиша XII, нетерпеливо подталкивающий меня локтем. Но я стою на земле, которая не обозначена на картах, я не знаю, как сделать шаг вперед, куда поставить ногу. Тротуар стал ненадежным, он колеблется подо мной. Я не могу сдвинуться с места…

— Почему ты не говоришь за себя, Джон? — мягким голосом цитирует Мира Челано. — Вот что ответила леди.

— Да, припоминаю, — говорю я. (Что я на самом деле припоминаю, так это Вину в моей постели, Вину посреди одного из ее вечных монологов, ее ормусиад, рассказывающую мне о первой встрече Ормуса с Маллом Стэндишем на борту лондонского самолета.)

— Тогда приходи завтра снова, Рай, — поцеловав меня, говорит Мира Челано. — Приходи не как гонец, а говорить от своего имени.

К тому времени, когда я веду ее к Ормусу, мне уже известны некоторые ее тайны, а ей — все мои. Она лежит в моих объятиях — или я в ее, — я подолгу увлечен ее губами (продолжительность этого занятия на самом-то деле зависит от того, спит Тара или нет, а время ее сна — величина не постоянная). Я обнаруживаю, что рассказываю ей всё о Вине, так же, как Вина когда-то рассказывала мне об Ормусе. Мы повторяем в себе недостатки тех, кого любим. А еще я фотографирую Миру, изучая ее через циклопический глаз фотоаппарата, а она отдается камере с шокирующей меня открытостью и свободой. В беседе, однако, она лаконична и осторожна. Очень быстро я понимаю, что должен быть предельно внимательным, потому что она отказывается повторять уже сказанное ею. Когда я забываю какую-нибудь подробность ее биографии, она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как на предателя: Ты не слушал потому что тебя это не занимает.

Она сразу же сообщает мне, что ее интересует только наименее часто встречающийся вид отношений между мужчинами и женщинами: полная и абсолютная верность. Всё или ничего, сразу, все сердце, без остатка, — или забудь об этом. Это то, что она готова дать, и если я не могу ответить ей тем же, если я не готов к таким отношениям, тогда пока, всего хорошего, было приятно познакомиться, никаких горьких чувств, прощай. Ее дочь, говорит она, заслуживает хоть какого-то постоянства в жизни, а не вереницу сомнительных типов, по очереди проходящих через спальню ее матери; так же, как и она сама, добавляет Мира.

В этом она совершенно не похожа на Вину, тут она — ее полная противоположность.

Чем больше я ее узнаю, тем больше начинаю думать, что в ее максимализме много героического. Бесстрашие невинности — ребенок, доверчиво тянущийся к огню, озорной студент, надевающий клоунский колпак на статую тирана, мечтающий о блистательных подвигах неоперившийся юнец в новенькой форме или красавица в мгновение первого погружения в опасный водоворот любви — все это никогда не производило на меня впечатления. Необстрелянные новобранцы жизни, стремящиеся к краю и за край по причине своей беспредельной слепоты и наивности. Но храбрость Миры иного рода — это храбрость человека, имеющего опыт, а синяки и страх не мешают ему смело идти навстречу опасности. Отвергнутая собственным отцом и семьей, покинутая отцом своего ребенка, вся в шрамах от несбывшихся надежд, она все же готова вновь рискнуть своим сердцем, готова попытаться достичь лучшего, несмотря на опасение получить взамен худшее. Это истинная смелость.

Мира тоже потеряла любимого. У нее тоже в голове живет призрак, хотя она и очень старается не выказывать свою тоску и скорбь. Отец Тары, Луис Хайнрих, покончил с собой, выстрелив себе в голову, но умер только через три дня: «Даже это испортил», — резко замечает Вина, вновь демонстрируя некую развязность. Луис тоже был музыкантом, мятущаяся душа, солист гранж-группы под названием «Уолл-стрит», выступавшей на Восточном побережье. Нью-Йорк, попавший под влияние Сиэтла: как меняются времена. Старое представление о периферии и центре, о музыке как билете из глуши к ярким огням, похоже, изжило себя. Луис многие годы был уличным музыкантом, он поздно начал, но именно успех стал для него фатальным — признание в «Саундгартене», первая пластинка и так далее. По мере приближения даты выхода его альбома он все чаще заговаривал о самоубийстве.

— Я уже сказала тебе, что нам нравилось оружие, — рассказывала она, — у нас было пять или шесть пистолетов, ружья, он содержал их в порядке. Когда начались эти разговоры о смерти, я попросила кое-кого забрать все это, но потом кто-то из его старых приятелей принес ему другой пистолет — пойди найди! И через пару дней он это сделал, застрелился прямо в холле звукозаписывающей компании, так что, думаю, он доказал то, что хотел, что бы это ни было.

Орушшие. Рушшья.

Я кое-что вспоминаю по этому поводу. Об этом случае тогда писали некоторые газеты. Она показывает мне его фотографию, и я понимаю, что встречался с ним. В то время уличная группа называлась «Молл», и мне понятно, почему они изменили название, почему перевернули вверх ногами первую букву «М»[356]. Я помню его красные глаза и жалкую козлиную бороденку, помню, как он играл на гибридном инструменте гиситаре, как он выкрикивал оскорбления в адрес привратника Шетти и был изгнан им из Родопы-билдинг. Когда мы станем знаменитыми, я хочу сказать, когда мы станем очень знаменитыми, я вернусь сюда и, мать твою, куплю этот гребаный дом.

— Что? — спрашивает Мира.

— Нет, ничего, — отвечаю я. — Просто я слышал о его смерти, но не знал о тебе и о нем, не знал, что он отец Тары. Значит, ее зовут Тара Хайнрих?

— Нет, — огрызается она, в гневе сжав губы так, что они побелели. — Ее зовут Тара Челано, и, черт возьми, не забывай об этом, я имею в виду — к черту эту змею Луиса, понял? Этого труса и его латино-тевтонское имя. Он теперь в клубе идиотов вместе с Дел Шеннон, Грэмом Парсонсом, Джонни Эйсом и Поющей Монашкой. Я теперь — единственный родитель.

После его смерти она ненадолго пустилась во все тяжкие, перепробовала все существующие наркотики, один раз ей даже промывали желудок.

— Так что я знаю, что чувствует Ормус, — говорит она, — я была там; чуть было там и не осталась. В машине «скорой помощи» два медика играли в злого доктора и доброго, один говорил: Ну же, милая, не засыпай, у тебя получится, посмотри на себя, ты такая замечательная, большая красивая куколка, пожалуйста, не засыпай, ты сможешь, малышка, ты нам нужна, ты должна жить, сделай это для меня, малышка, да, о, да, да — прямо какой-то секс по телефону, — улыбается она. — А второй парень рычал: Мать твою, шваль, сука, шлюха, тебе нужна наша помощь, ты ее получила, в городе полно людей, которых подстрелили, по-настоящему больных, а мы должны ехать сюда и возиться с тобой, гребаной эгоистичной сукой, проституткой, тебя надо бросить прямо здесь, на улице, подыхать. Меня спас он, злой, — признаётся она. — Я все время думала: Я должна выжить, чтобы заехать этому ублюдку прямо в морду, даже если это будет последнее, что я сделаю.

После промывания желудка она обнаружила, что беременна. А потом от нее отказался отец, и так далее; это был тройной удар. Но на этот раз, вместо того чтобы сломаться, она взялась за работу.

— Ты меня не видел, когда я была Беременной Виной. — Она вдруг начинает дико хохотать. — Мать твою, это было круто.

Она не очень-то хотела рассказывать о своей семье. Я получил основную информацию, и тема была закрыта. Я помню, как долго умалчивала Вина о ее несчастливых детских годах в Чикабуме, и мне хочется сказать Мире: «Дорогая, ты даже не представляешь себе, как ты похожа на Вину», — но интуиция подсказывает мне, что ей это не понравится. С тех пор как мы начали спать вместе, для нее стало очень важно, чтобы у меня не возникало никаких ассоциаций с ее предшественницей. Она перечисляет все, что любила Вина и что она сама терпеть не может. Я ненавижу Толкина, ты это знаешь? А это гребаное Дальнее Дерево, его надо срубить, и я не выношу вегетарианцев, я люблю мясо, дайте мне мяса на обед. Слушая ее, я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку, потому что все это напоминает мне Вину тогда, на пляже Джуху, в то время, когда она ненавидела Индию, еще до того, как узнала, что и в Индии есть кое-что хорошее, например Ормус Кама и я.

Однажды Мира заговорила о духовной музыке. Похоже, несмотря на то что предки ее отца были из Ассизи, не все они были столь миролюбивы, как святой Франциск Ассизский. Томмазо ди Челано, основатель рода (умер в 1255 году), по словам Миры, был первым биографом святого Франциска, он же сочинил один из величайших гимнов апокалипсиса — «Dies irae»[357].

— Это вовсе не о любви и мире, не о животных и птичках, не так ли? — говорю я. — Туда, где разлад, мы привнесем гармонию — таков был подход святого Франциска, если я правильно помню, но этого Томмазо ди Челано явно больше привлекал божественный гнев, чем божественная любовь.

Она не обращает внимания на мои поддразнивания.

— Я знаю весь гимн на латыни, — гордо заявляет она. — Хочешь послушать? — И я уступаю. Вот что делает новая любовь.

Rex tremendae maiestatis,

qui salvandos salvas gratis,

salva me, fons pietatis[358].

— Он заканчивается этими замечательными потоками похвалы в адрес величайшего царя, бесплатно спасающего достойных. — Глаза ее сверкают. — В мире сейчас огромный спрос на духовность, — проповедует она. — Я думаю, это все из-за землетрясений и катастроф, предчувствие конца, люди ищут какой-то смысл, — ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Если задуматься, — сардонически замечаю я, — приходишь к выводу, что существует и высшая любовь. (Надеюсь, она не снимет сейчас маску и не превратится в раннюю Ифредис Уинг.)

— Да, именно так, — говорит она, не уловив скрытый смысл моих слов (люди очень часто не чувствуют иронии), и вдруг она снова становится похожей на обычную умную, очень серьезную двадцатилетнюю девушку. — Это правильно. Есть такая музыка — ты слышал? — суфийская музыка; она может быть азербайджанской, узбекской или марокканской — я не очень хорошо знакома с этой верой. Но там потрясающие барабаны, и изумительные синкопы, и трубы, и танцуют они как одержимые. Но это не только в суфизме, теперь так много музыки, перешагнувшей границы! Это и барабаны йоруба[359], и старинные песнопения изгнанных из Испании евреев, персидские макамы[360], синтоистские барабаны, госпел[361], буддийские молитвы, читаемые нараспев. А кстати, ты слышал об Арво Парте, это такая смесь минимализма и нью-эйдж? А Толстого Ахмеда ты слышал, он играл с Руби Гу?

— Да, о нем я слышал, — отвечаю я, уже не пытаясь сдержать смех. Он весил триста восемьдесят фунтов и недавно умер, что стало плохой новостью для его жуликоватого окружения: они облапошивали несчастного, вытягивая у него все что можно, пока этот бедняга не от мира сего, ни о чем не подозревая, сидел, исполняя свои обращенные к богу песни на арене «Голливудской чаши»[362], словно застрявший в собственной паутине паук. — Это самая что ни на есть духовная музыка.

— А что тут смешного? — хочет знать она. — Людям это действительно нужно, они хотят волшебства, надежности; им нужно знать, что есть что-то еще, что-то большее, нечто за пределами этого мира. Медитация, празднование, молитва, это… Черт возьми. Рай, что здесь смешного?!

— Нет, всё нормально, — говорю я. — Извини, это просто ностальгия. Я знал еще одного человека, рассуждавшего точь-в-точь как ты.

— Вот черт! — замечает она. — Мои предки занимались этим еще в тринадцатом веке, но я могла бы догадаться, что здесь она все равно была первой.

Вот полуторагодовалая Тара Челано у меня на террасе, в пушистой розовой, отделанной кожей куртке и ярко-зеленых колготках, поет серенады внимающим ее Крайслер-билдинг и башням Всемирного торгового центра; это песня без слов, что-то вроде «Da Doo Ron Ron». Мира тем временем лежит на коврике, курит, не обращая на дочь ни малейшего внимания. Предоставленная самой себе, Тара растет, как сорная трава; ей повезло, что она смогла выжить, но в то же время она взрослеет раньше времени. С одной стороны, она теперь умеет терпеливо ждать за кулисами, пока не закончится выступление матери; она танцует твист, бьет чечетку, может изобразить паровозик; она научит вас выгуливать собаку, если вы не умеете; отлично ориентируется за кулисами и в туалетах множества манхэттенских клубов и баров, как приличных, так и довольно сомнительных. И при всем при этом она собирает с горшков с кактусами мелкие камешки и пытается проглотить их. Ее как магнит притягивают электрические розетки в моей квартире. Меня не покидает ощущение, что я по десять раз на дню спасаю ей жизнь, но она дожила до сегодняшнего дня без меня, так что Мира, должно быть, все же присматривала за ней, притворяясь, что ей не до ребенка. В любом случае, мне хочется так думать, пока я слежу за тем, чтобы Тара не преуспела в своих попытках забраться на ограждение террасы и нырнуть вниз головой, навстречу преждевременной смерти на Восточной Пятой улице.

Что интересно, тема духовности больше не возникает. Мира, схватывающая всё моментально, поняла две вещи: первое, что я плохо реагирую на подобные разговоры, и второе, что эта дорога снова ведет к Вине. Мира чувствует, что впервые за ее короткую жизнь ей приходится немного конкурировать с призраком Вины. Поэтому так и осталось неясным, действительно ли она религиозна, или это остатки католического воспитания плюс подростковый мистицизм. Или, и тут ей нужно отдать должное, она рассматривает сакральную музыку просто как нечто, что можно использовать, и совсем не обязательно вникать во все это, просто это способ заставить людей слушать, своего рода склад, который можно прочесать, чтобы найти что-нибудь полезное, — так Пикассо в свое время использовал визуальные образы Африканского континента, так западные империи грабили когда-то остальной мир.

Вот что значит разница между поколениями, понимаю я. Я просто неспособен иной раз понять, как устроен такой молодой и незакоснелый ум.

По поводу орушшия у меня появилась своя теория. Думаю, что оно стоит в одном ряду с татуировками (бабочка на лодыжке и маленький дракон под ее левой лопаткой), стилем одежды — как у девицы легкого поведения, ее эксгибиционизмом (несмотря на мои настойчивые просьбы, она всегда ходит по дому полуголая, не удосужившись опустить жалюзи) — короче говоря, со всей этой показной принадлежностью к определенной социальной категории. Это ее бунт против своего класса, способ отделить себя от тех, кто отверг ее. А сцена с пистолетом — это пантомима. Проверив сумочку Миры, я действительно обнаружил там маленький девятимиллиметровый «Джулиани & Кох», но он не заряжен, а обойму с патронами она с собой не носит. Этот город — Мирин театр, а оружие — часть реквизита.

Утром в день нашей встречи с Ормусом она как на иголках, словно подросток перед первым свиданием. Тара же абсолютно спокойна, если не считать того, что она кричит каждому, кто ее может расслышать: «Идем к старику!» Она сообщает эту новость и заглянувшему к нам на завтрак Джонни Чоу.

— Болтушка, ха, — ухмыляется Чоу, откусывая черничный кекс. — Будь осторожна, малышка, язык твой — враг твой.

Тут из спальни появляется Мира в своем наряде а-ля Вина, и он давится кексом. Мне приходится несколько раз стукнуть его по спине, и когда он приходит в себя, вытирая глаза и пытаясь отдышаться, оборачивается к Таре:

— Видишь, я был прав.

К Мире он обращает замечательные слова:

— Рай говорил мне, что у тебя это здорово получается, но я и представить себе не мог — такое, черт возьми, и во сне не приснится. И поешь ты тоже как она! Просто чертовщина какая-то. Должен тебе сказать, это что-то сверхъестественное.

Он уходит, качая головой, все еще откашливаясь.

— После таких слов чувствуешь себя намного увереннее, — робко улыбаясь, произносит Мира.

По дороге, в такси, — Ормус предложил прислать Уилла Сингха с машиной, но я подумал, что будет лучше, если мы приедем сами по себе, — Мира повторяет все, что она знает об Ормусе. Историю его жизни, дискографию, что оказало на него влияние, его болевые точки, например шум в ушах, из-за которого он стал петь в стеклянном футляре.

— Шум, похоже, не очень-то мешает ему в обычной жизни, — говорю я ей. Я вспоминаю, как он очистил звук на пленке, чтобы я мог услышать ее голос. — Даже со всем этим звоном и щелканьем в ушах он слышит достаточно хорошо, чтобы микшировать.

О боже, внезапно осеняет меня мысль, он ведь не настолько сумасшедший, чтобы показать ей эти записи?! Если она увидит себя на всех трехстах экранах, она исчезнет и из его, и из моей жизни и никогда не вернется, и я бы не стал винить ее за это.

Так что теперь я тоже начинаю нервничать.

Гетеротопические тенденции Ормуса, его вылазки в другую реальность, одновременно и привлекают, и пугают ее. Она выросла на песнях Ормуса, его заявлениях об ином мире, но ей не нравится, что этот мир не лучше нашего, а просто другой — не более чем малоудачная вариация, и ей уж совсем не нравится, что этого мира больше нет, что Ормусу больше не нужна повязка на глазу. Я рассказал ей и о Гайомарте, который все-таки был первым гетеротопическим открытием Ормуса. О Гайомарте и его песнях будущего. О бегстве Гайомарта из головы Ормуса во время автокатастрофы много лет назад. О том, что Ормус почти уверен, что именно с Гайо Вина провела последние мгновения, а может быть, и там, внизу, она все это время тоже с ним. Для меня все еще очень непросто говорить обо всем этом нейтрально, не демонстрируя своего личного отношения, но Миру эта история завораживает.

— Мне нравится все это про близнецов, — говорит она. — Это про две половинки нашего мозга, я имею в виду, что мы и понятия не имеем, какой в нас таится потенциал, ничего не знаем о своих собственных возможностях, правда ведь? Этот парень по-настоящему проник в темную сторону своего «я». Это потрясающе, Рай!

— Думаю, вы отлично поладите. (Я уже не просто нервничаю, я помрачнел, и это заметно по моему голосу.)

— Ты ревнуешь? — спрашивает она, чрезвычайно довольная. — Я думала, он старый и немощный, и в ушах у него шумит. Не соперник, правда? Ты ревнуешь, — говорит она, ущипнув меня за руку и улыбаясь во весь рот. Она расслабилась.

— В ушах шумит, — повторяет Тара, сидя в углу. — В ушах шумит, немощный.

Клея ждет нас в холле Родопы-билдинг. На ней всё те же очки с толстыми линзами, делающими ее похожей на крошечную, одетую в сари миссис Крот. Увидев Миру, она выдыхает: «О! Мадам! Слава богу!» Затем слегка вздрагивает, будто прикладывая титанические усилия, чтобы взять себя в руки, и поворачивается к Таре. Она здоровается с нею как со старой подружкой, играет с ней в ладушки, сразу и навсегда завоевав ее молодое-старое сердце. В лифте Тара и Клея явно страдают от головокружения (звучит музыка «VTO»), а я разглядываю себя в зеркале. Я в неплохой форме, но рядом с Мирой являю собой олицетворение консерватизма и замшелости. Я и слово-то такое использую — замшелость. Ормус, при его нынешней дряхлости, я думаю, все равно крут, хотя у меня он ассоциируется скорее с последним писком старости, чем с последним писком моды, но я ведь не двадцатилетняя девушка, попавшая в святая святых монстра рока.

Он ждет нас у дверей лифта, он слаб, но весь в предвкушении встречи. В белом кимоно, как у японских борцов, он стоит, опираясь на руку Уилла Сингха. Увидев Миру, он до боли впивается ногтями в руку Уилла, но тот невозмутим; невозмутимость — сильная черта этого дюжего молодца.

— Да, — говорит Ормус Кама. Только одно слово. Он и Мира целую вечность — пятнадцать секунд или десять лет — смотрят друг на друга. Я с некоторым удовлетворением отмечаю, что ее лицо выражает тщательно скрываемое изумление. Как будто ей явилось привидение, как будто Ормус, точнее это чахлое существо, которое когда-то было Ормусом Камой, — призрак, вернувшийся из царства мертвых. Хотя, собственно, это как раз ее роль в сегодняшней маленькой драме.

— Прошу вас, — говорит Ормус и идет вперед, показывая путь, — все еще опираясь на Уилла — к белому концертному роялю «Ямаха».

Пройдя несколько шагов. Мира дотрагивается до плеча Уилла Сингха:

— Позвольте мне, — она предлагает Ормусу свою молодую руку. Он кивает дважды, с волнением глядя на нее, и они снова двигаются вперед. Уилл идет следом за ними. Тара держит за руку Клею Сингх. Все молчат.

Подойдя к роялю, Ормус садится и начинает играть медленную, полузабытую мелодию госпела. Мира встает рядом, чуть-чуть позади. Остальные смущенно ждут, чувствуя себя здесь лишними. Несколько минут она просто слушает, как он играет, музыка обволакивает ее тело, она, раскачиваясь, закрывает глаза. Ее рука на плече Ормуса, и она не убирает ее, она даже немного сдвинула ее и дотронулась пальцами до его затылка. Мое лицо начинает гореть, но я не вмешиваюсь.

А потом Мира поет, и комната наполняется ее абсурдно сильным голосом, глубоким, как река, и высоким, как горы. Голосом Вины. Услышав ее, Ормус Кама вынужден остановиться, пальцы его дрожат, но она продолжает петь без музыки, похожая на луч солнца в разрушенной церкви.

Lead те to your light, oh sweetheart lead me to your day, I'm down at the bottom in the endless night, won't you please show me the way. If you don't lead me baby then I guess I'm down here to stay[363].

Эта песня — один из золотых хитов «VTO», крик потерянной души, обращенный к ее любимому, но сейчас Мира выводит Ормуса из темноты, именно она вытаскивает его из пропасти. Он заперт в темнице, и голос ее освобождает его.

Его руки возвращаются к клавишам, темп нарастает, и ее голос воспаряет от радости. Клея и Тара хлопают в ладоши. Даже Уилл Сингх, сам мистер Каменное Лицо, присоединяется к ним. Я? Я не хлопаю. Я ничего не понимаю в музыке.

Позже, дома за ужином, когда Тара, довольная, спит в моей кровати, я смотрю на Миру поверх феттучини и кьянти, которые я перед ней поставил, и вижу незнакомку: жесткую, лишенную иллюзий молодую женщину, у которой хватает ума понять, что ей выпал редкий шанс, и способную на глазах у любовника флиртовать с другим мужчиной. Женщину, которая еще до конца не уверена, стала ли эта встреча самой важной в ее музыкальной карьере. Может быть, перед ней откроется новое будущее, а может, это просто безумная фантазия, которая растает на рассвете. Я вижу, что она представляет себе свое будущее, она не может не рисовать себе картины возрождения одной из легендарных групп, где она займет опустевшее место Вины.

— Не строй скоропалительных планов, — говорю я, пожалуй, излишне жестко. — Ты видела, в каком он состоянии. Может быть, у него получится отказаться от наркотиков, а может, и нет. Надежда невелика, ты понимаешь это; ты знаешь, как трудно освободиться от наркотиков, на которых он сидит, они могут оказаться даже сильнее тебя. В любом случае, до шоу на стадионах еще очень далеко.

— Черт, послушай себя, — она стиснула зубы. — Я думала, все это была твоя идея. И ведь ты сам сказал, что мы не должны говорить ему о нас. «Помоги Ормусу», да-а, хорошо, но давайте не будем помогать Мире, давайте не будем строить планов.

Мне нечего сказать. Я просто молча ем.

— Ты мне не веришь, вот в чем дело, — говорит она. — Ты не веришь моим обещаниям. Ты считаешь меня шлюхой.

— Нет, — после чрезмерно затянувшейся паузы отвечаю я, — всё нормально. Я тебе верю, правда верю.

На самом деле я вроде как уверен в ее любви, неожиданной для меня любви, я хочу верить ей слепо, но при этом понимаю, что недооценил Ормуса Каму, он еще очень многое может предложить. Свою музыку, свой статус легенды и — да! — свою красоту. Мира высказывается на этот счет прямо.

— Ты просто слеп, — говорит она. — Он — самый красивый мужчина. Эти глаза, этот мягкий, мягкий голос, — он, черт возьми, просто неотразим. Конечно, жизнь его побила, но ты же не думаешь, что это сделало его менее привлекательным.

— А как насчет его возраста? — Я пытаюсь говорить веселым голосом. — Этот парень, чье детство пришлось на сороковые годы, помнит Вторую мировую войну, «Белое Рождество»[364], раздел Индии, «Оклахому»[365]. Это интересно современной молодежи?

— Это лишь панцирь, лишь защищающий пламя абажур, понял? — отмахивается она от меня. — Его душа молода, пламя еще сильно, и это главное. Как и твоя душа, — утешающе добавляет она, обходя стол и приближаясь ко мне. — К тому же твой панцирь мне тоже нравится.

Ночью, после того как я перенес Тару в соседнюю комнату и она и Мира уснули, я смотрю в потолок и думаю о сюрпризах, которые преподносит нам судьба. Для Вины я был тайным любовником, на вторых ролях. Сейчас мы с Мирой вместе, мы — единое целое, мы любим друг друга — можно назвать это как угодно, — и теперь моя очередь тревожиться о ее тайных отношениях с Ормусом. Так что теперь мы снова соперники. Ормус и я, и в этой ситуации Мира уже заменила Вину. Но несмотря на то что энергия этого треугольника теперь течет в обратном направлении, кое-что осталось прежним: опять встает вопрос о доверии, и Ормус Кама опять не имеет никакого представления о том, насколько важна моя роль в истории его жизни.

Существование пленок, где Мира снята скрытой камерой, — это секрет, который мы с Ормусом храним от Миры, и должны будем хранить всегда. То, что мы стали любовниками, — секрет, который мы с Мирой договорились не раскрывать Ормусу. Теперь я предпочел бы рассказать ему об этом, но моя любимая женщина под страхом ужасного наказания не разрешает мне это сделать. Что же до Миры и Ормуса, то музыка — их тайный язык, на котором они могут объясняться друг с другом, не опасаясь, что я их пойму.

Вот последняя фотография из моей фотосерии о Вине. Я сижу на стуле, на коленях у меня — круглое зеркало. В нем отражается прямоугольное зеркало, в котором — образ Вины Апсары. Нет, не Вины, но самой лучшей не-Вины. Образ Миры Челано, моего нового мучения, моей любви.

Мира, Мира — кто прекрасней всех на свете?

В день четвертой годовщины смерти Вины Mo Маллик приглашает в «Колкис» журналистов из музыкальных изданий. Он улыбается так, будто вот-вот, ко всеобщему ликованию, запоет первую строчку всеми любимого хита. Пресса собрана, чтобы объявить о скором возвращении на сцену Ормуса Камы и новом запуске супергруппы «VTO» — о ее втором рождении. Место ритм-гитаристки Симоны Бат займет восходящая розовая звезда, маленькая замухрышка, которая настаивает, чтобы ее инициалы писали строчными буквами, носит мужские костюмы, монокль, прическу а-ля Луиза Брукс и играет как мечта экспрессиониста. (Сама Бат, озлобленная давними нападками на нее Вины, якобы из-за ее неумения играть, угрожает подать на Ормуса в суд за использование марки «VTO», но все это остается без внимания и не имеет никаких последствий.) «Солистом, как и раньше, будет Ормус Кама, вокал и гитара, — сообщает Маллик, — а в качестве вокалистки — вас ждет сенсация! — мы представим вам Миру Челано, она как никто другой похожа на нашу любимую Вину».

Это подобно вести о воссоединении «Битлз», и даже больше. Старые записи «VTO» по продажам до сих пор опережают современные группы, а классический диск «Quakershaker», выпущенный с новой версией «Beneath Her Feet» в качестве бонусной дорожки, не выходил из первой тройки «Биллборда» со дня Вининой смерти. Приглашение в группу этой замухрышки встречено аплодисментами, публика согласна, что надо идти в ногу со временем, а у драгоценной малышки внушительное резюме. В семнадцать лет она выступала с загадочным «Крафтверк» и писала музыку для прозападно-японской женской танцевальной группы «Такарадзуки», в которой половина женщин были переодеты мужчинами и заслужили поклонение толп фанаток, — и она никогда не оглядывалась на прошлое. О ней очень высоко отзываются такие столь разные гуру шоу-бизнеса, как Глиммер Твинз, Матт Ланж и приятель диджея Джеллибина, продюсер Уитни и Дебби — Тони С. Через год-другой «VTO» должна вознести замухрышку в первую лигу, так что это очень правильный шаг и для нее, и для группы.

О Мире Челано, однако, ничего не сообщается — ни интервью, ни фотографий, ни записей, — и публике это не очень-то нравится. Всегда считалось, что «VTO» — это Ормус и Вина, а остальные не имеют значения, но о деградации Ормуса хорошо известно, и трудно быть уверенным в его выздоровлении; в отсутствие же доказательств обратного мало кто верит, что Мира достойна места великой Вины Апсары. Она — предмет всеобщего обсуждения с явной долей скептицизма, а уж когда выясняется, что она начинала как скромная подражательница Вины, публика просто звереет. Как и всегда, атаку возглавляют брат и сестра Сангрия. Они обвиняют Ормуса в том, что он лишает себя ореола легенды и превращает славное имя «VTO» в мишень для насмешек, в карикатуру на самих себя. (Претенциозных франкофонских сентенций Реми Осера уже не слышно. Он умер от СПИДа, теперь он не больше чем квадратик в лоскутном одеяле. Реми нет, а бывший некогда его любовником мой друг Эме-Сезэр Баскья болен.)

Что же касается «VTO», то мы репетируем, укрывшись от всех в старом авиаангаре в округе Нассау и окружив себя армией охранников. Это тоже один из аспектов современной рок-музыки — к военным меркам и точности, только лишь для того, чтобы встряхнуться, пошуметь и поиграть рок-н-ролл. Когда-то Джерри Эппл со своей гитарой мог прийти на концерт за пять минут до начала, забрать у менеджера свои десять тысяч баксов наличными и выйти на сцену, едва кивнув музыкантам, которых ему собрали для этого выступления. Если кто-нибудь из группы осмеливался спросить его про репертуар, он отвечал: Сынок, сегодня мы сыграем кое-что из Джерри Эппла. Теперь всё по-другому. Те ребята с неуклюжей походкой были бродячими ремесленниками. Сегодня музыка — это индустрия.

Вот секвенсоры, синтезаторы, средства отбора для монтажа — всевозможные «Фэарлайты» и «Синклавиры». Вот музыканты, изобретающие способы вплести нить своей музыки в этот круговорот и вихрь звуков, создать тот звуковой надувной матрац, от которого они будут отталкиваться и взлетать вверх во время шоу. Между Ормусом и малышкой-замухрышкой установилась особая связь, они обмениваются невразумительными музыкальными терминами с техноколдуном Ино Барбером. (Да, это тот Ино, с «Радио Фредди»; сегодня он признанный король электронных повторов, маг звуковой текстуры, Король Ухо. Судьба разъединяет и вновь сводит нас, мы движемся дальше, чуть позже можем опять соприкоснуться друг с другом и снова разойтись в разные стороны. Такова человеческая жизнь, в ней нет места упрощенной линейности событий, она не то чтобы разъединяет и разводит нас, нет, она, скорее, состоит из зыбкой последовательности встреч и расставаний.) Ормус привлек Ино к работе над новым шоу и к записи очередного альбома; очень много времени уходит на обсуждение проекта. Мира злится. Ей, певице, доступ в этот частный клуб инструменталистов закрыт. Этот Ормус не для нее; когда он с замухрышкой, она чувствует то же самое, что чувствую я, когда она с Ормусом.

Сегодня Мира не в духе, в ней нет уверенности; она мечется туда-сюда и не может остановиться, хлопает в ладоши, щелкает пальцами, говорит быстро; глаза ее спрятаны за жуткими, черными как ночь выпуклыми очками. Тара вместе с присматривающей за нею Клеей Сингх где-то в Мирином трейлере. Она достаточно мудрый ребенок, чтобы понимать, что, когда мама в таком настроении, лучше держаться от нее подальше. Я еще не готов следовать этой мудрости. Я рядом, пытаюсь действовать на нее успокаивающе, а на самом деле попадаю под раздачу, когда ей нужно накричать на кого-нибудь, чтобы снять напряжение. Я — жена.

Она пустилась в рассуждения, а когда Мира такая, остается только слушать. Ее вывела из себя злобная шумиха в прессе, она не ожидала, что ей будет так трудно оставаться в тени до поры до времени: «Совсем непросто держать рот на замке, когда за тобой по пятам ходит половина газетчиков страны, когда они говорят ужасные вещи, а тебе есть, что им ответить. Но Маллик сказал: „Если мы выставим тебя сейчас, то просто укажем им мишень еще до того, как сами будем готовы отстреливаться. На сцене ты заткнешь их грязные рты, так что подожди, пожалуйста, просто подожди“». И Ормус тоже поддержал Маллика, так что она согласилась, но теперь сомневается, думает, что ей не следует выходить на сцену в образе Вины, она чувствует, что попала в капкан, она хочет быть собой.

«Послушай, не Вина вытащила его из комы на этот раз, — рявкает она, — это я, Мира, я вернула его обратно из мертвых, я выгнала его афериста-врача, который, воняя луком, накинулся на меня, когда я указала ему на дверь; это я отправила его в реабилитационный центр, к другим, с острыми зубами и безумными глазами, и я, а не кто-нибудь другой, следила, чтобы он прошел весь курс лечения и закончил его, черт побери, с отличием. Когда ему нужен был кто-нибудь среди ночи, он звонил мне, и, малыш, я вставала и шла к нему, ну хорошо, по крайней мере до часу ночи, шесть ночей в неделю. Я имею в виду, не прямо среди ночи, когда мы с тобой… да ладно, ты знаешь, что я имею в виду. Я оставляла собственного ребенка на твое попечение, ладно — иногда с няней, а бывало и с Клеей Сингх, когда он присылал ее ко мне, но, черт возьми, никто не навещал его чаще меня, я играла во все его сумасшедшие игры, я позволяла ему дотянуться до Вины через меня, пока он не окреп достаточно для того, чтобы твердо стоять на ногах, — посмотри на него сейчас, он заново родился, о'кей, браво, честь ему и хвала, я хочу сказать, он передо мной в долгу, пора передать мне эстафету, он должен дать мне свободу. Я вытащила его из ада, но это вовсе не значит, что я должна гореть там вместо него. Вся эта затея с Виной — дерьмо, я знаю, что это ошибка, но меня никто не слушает, и, когда мы окажемся там, под светом прожекторов, мне, а не кому-нибудь другому придется принять на себя удар».

Вопрос, который я не хочу сейчас поднимать: я тоже сползаю в ад. Чем дольше мы репетируем, тем больше она отдаляется от меня, тем больше раздражает ее маленькая замухрышка, тем яростнее она нападает на Ормуса. Я не перестаю удивляться ее безграничному прагматизму. Ее девиз: все средства хороши, главное — чтобы был результат. Я все время думаю о двери в спальню Ормуса. Является ли эта граница запретной? Или она перейдет и ее в поисках сильнодействующего средства?

(Верь мне. Ты мне веришь?)

(Да, любимая, я верю тебе, малышка, правда верю. Может, я идиот, что верю тебе, еще один одураченный любовник. Еще одна рок-н-ролльная жена.)

За пределы ангара проникли слухи о разногласиях внутри него. Мира подозревает, что в утечке информации повинна замухрышка. Они всё чаще ссорятся; у каждой есть свое мнение, каждая твердо отстаивает свои идеи, стремясь заслужить уважение Ормуса Камы. Мира говорит Ормусу, что он позволяет морочить себе голову техническими штучками, ставит телегу перед лошадью.

— Вы как генералы с их хитрыми бомбами, — говорит она, — как мальчишки с их дурацкими игрушками. Я хорошо знаю клубы, — добавляет она, — я провела на сцене больше времени, чем вы все вместе взятые, вы просто сыплете умными словами, чтобы выглядеть круто, а сами ни черта не знаете. В клубах это все уже вчерашний день, и этого оказалось мало. Люди голодные, понятно? Техника их не накормит, я хочу сказать, что мы должны дать им что-то, чтобы утолить голод, дать пищу их душам.

Ормус слушает.

Но маленькая замухрышка наносит ответный удар, развивая хорошо закругленную теорию, что именно техника вернула музыку назад, к ее корням, которые таятся в атональных призывно-ответных ритмах Северной Африки. Когда рабы пересекли море и им запретили использовать их барабаны, их говорящие барабаны, они стали прислушиваться к музыке ирландских надсмотрщиков, к кельтским народным песням в три аккорда и превратили всё это в блюз. А после отмены рабства они вернули свои барабаны, и появился ритм-энд-блюз, а белые ребятишки подхватили его, добавили громкости, и родился рок-н-ролл. Он снова пересек океан, обратно в Англию и Европу, его трансформировали «Битлз», первая великая рок-группа, которая использовала стереотехнологию, и эта стерео-мутация вернулась в Америку в виде «VTO». Но техника продолжает развиваться, и теперь, с изобретением сэмплинга, можно накладывать даже самую старую музыку на новые звуки, и потом — оп-ля! — в хип-хопе, всё сначала, мы снова возвращаемся к призыву-ответу, назад в будущее. Техника — это не враг, убеждает малышка, техника — это инструмент.

— Что это? — вопрошает Мира, обращаясь к Ормусу. — Семинар по истории или рок-группа? Если она права, тогда музыка — это замкнутая петля, она мертва, пора расходиться по домам. Чтобы идти вперед, разорвать эту петлю, мы должны развивать то, что начала делать «VTO», к чему призывала Вина. Преодолевать границы. Втягивать в себя весь оставшийся гребаный мир.

Это тупик, и что интересно, Ормус, похоже, не желает или не может быть тут лидером и вести за собой. Решение проблемы приходит от Ино Барбера, благодаря которому все становится значительно проще. Ино все еще напоминает инопланетянина: он выглядит безупречно ухоженным в любое время дня и ночи, никто и никогда не видел, чтобы он ел, пил или писал, и он — сама невозмутимость. Ино зовет Миру и малышку к пульту микширования и спокойно говорит: «Я тут подумал, мы можем это объединить». И пока они слушают его электронные повторы, ритмы барабанов, звуки ситара и — да! — Винины импровизации, по мере того как он приглушает, выравнивает и смешивает это бурлящее акустическое варево, что-то проявляется, малышка берет свою гитару и начинает подыгрывать, находя нужные ритмы — или они находят ее, — купаясь в звуковой волне, и Мира начинает петь что-то джазовое, вперемежку со стихами Ормуса и индийскими бол[366], Ормус Кама расплывается в улыбке. Повсюду, во всех многочисленных закоулках ангара, электрики, рабочие сцены, грузчики и ребята из звукозаписывающей компании останавливаются, бросают свои занятия и слушают. Это крик новорожденного. Это ритм новой жизни.

У нас есть группа.

Приходит злобная почта. На самом деле ненависть всегда тут как тут, если есть что-то заслуживающее внимания; всегда какое-нибудь быдло пишет что-то вроде: Чтоб вы сдохли, коммуняки-извращенцы, религиозные маньяки предрекают: Ты можешь спрятаться от меня, но ты не спрячешься от бога; пишут разочарованные фантазеры от секса, фэны клубов-конкурентов, скрытые психи, выполняющие самую рутинную работу, жарящие по воскресеньям барбекю на заднем дворе и прячущие в платяных шкафах журнальные вырезки, исписанные эпитетами, полными их экзистенциальной ненависти. И если таких ядовитых посланий стало больше, чем обычно, то отчасти это потому, что о группе очень долго ничего не было слышно и грязная вода копилась за сдерживающей ее дамбой. Конечно, приходит и много доброжелательной почты от фанатов, но она не так весома и не так уж сказывается на твоих каждодневных делах. На сей раз враждебность задевает группу больше, чем обычно, потому что, да, они молчали долго, и состав у них новый, так что неуверенность присутствует. К тому же эта почта не просто обычные в таких случаях гадости. Она какая-то особенно злобная, больше желчи в пузыре.

Пишут несостоявшиеся Вины, возмущенные, что выбор пал на Миру, а не на одну из них; пуристы выражают свое отвращение к факту эксгумации группы; она должна была остаться в золотом прошлом, которому она принадлежит, не нужно делать из группы зомби; ненавистники лесбиянок высказывают свое мнение — в основном из трех букв — о маленькой замухрышке и всех других сестрах Сафо[367], и это еще самые безобидные письма. Многие корреспонденты присылают написанные неразборчивым почерком послания, в которых утверждают, что именно песни «VTO» о землетрясениях виноваты в нынешней череде катастроф, и советуют группе держаться подальше от опасных тем: Не варашите снова сваи проблемы, а то вам што, мало деняг, которые вы нахапали на людском горе?

Другие винят Ормуса за долгое безмолвие, называя это предательством. Они полагают, что настоящей причиной молчания группы была его зависть к гениальной Вине и именно он виноват в случившемся. Если бы «VTO» не прекратила выступать, Вине не пришлось бы начинать сольную карьеру, и можно с полной уверенностью утверждать, что она не оказалась бы в Мехико в тот роковой День святого Валентина и сейчас была бы жива. Ты, гребаный убийца Ормус Кама, не думай, что мы когда-нибудь забудем тебе это или простим.

Есть, однако, корреспонденты и с позитивным взглядом. Они восхваляют пророческую проницательность Ормуса в его старых песнях, его веру в то, что музыка может буквально изменить мир, и умоляют Ормуса использовать свою волшебную силу во имя добра. Исцели больную планету. Пой нам и излечи страдающую землю.

На каждого с нетерпением ожидающего Мириного дебюта фэна приходится пятеро таких, которые по разным причинам надеются на ее провал.

В какой-то момент во время долгих месяцев подготовки, еще до того, как мы оказались в ангаре, я и сам позволил себе увлечься этой идеей. Мира рассказывает, что в новом шоу Ормус хочет развить тему двойственности мира — нашего и того, другого, мира, — двойственности, которую он преодолевал большую часть своей жизни. Его занимает идея о стирании границ между мирами, он пишет стихи о любви в этом и том мире и, может быть, о спасении… Когда я понимаю, что он ничего не знает о музыке, которая была до него, — насколько он, пусть и подсознательно, все еще обижен на своего ученого отца, как многое он, должно быть, подавляет в себе! — я, раздосадованный, принимаю это слишком близко к сердцу. Я иду и покупаю гору записей старых опер: «Эвридику» Якопо Пери (1600), либретто Оттавио Ринуччини, «Орфея» Монтеверди (1607), либретто Алессандро Стриджо, и, конечно, Глюка, чья ария была последней из исполненных Виной песен в Текиле. Мне не удается отыскать оперу соперника Пери, Джулио Каччини, тоже на либретто Ринуччини, но я не особенно расстраиваюсь, потому что она не так уж и хороша.

Когда Мира снова идет в Родопы-билдинг, я увязываюсь за ней и приношу Ормусу эти записи. Он принимает мой подарок, ставит Пери и даже терпеливо выслушивает то, что я хочу ему сообщить: что не только вся история оперы начинается с этих произведений, но и то, что этот миф преодолевает все культурные границы, его отголоски слышны в сказаниях об Одине[368], в кельтских преданиях и даже, мне кажется, в некоторых индейских сказаниях, и все эти версии положены на музыку, поэтому нужно поручить кому-нибудь все это раскопать. Я рассказываю ему о зарождении нового жанра — сольной песни под аккомпанемент — его жанра искусства! — во Флоренции шестнадцатого века, при дворе графа Джованни Барди, в конце 1570-х годов: целью песни было донести до слушателей смысл текста. Это был радикальный отход от положенного в основу мадригала принципа орнаментации с помощью деления на части, что сделало возможным появление оперы, арии и вообще всей современной традиции песни, вплоть до привязчивого трехминутного хитового сингла с Тин-Пэн-Алли[369]. Это все часть его истории, говорю я, и ему следует об этом знать.

Я пытаюсь описать ему картину первого исполнения оперы Пери во дворце Питти по случаю бракосочетания Марии Медичи с французским королем Генрихом IV и состоявшейся позднее премьеры оперы Монтеверди в Академиа дельи Инвагити во время карнавала в Мантуе, правитель которой, герцог Гонзага, был покровителем Монтеверди и Стриджо. Но прежде чем я пускаюсь в подробности о вариации строф, stile concertato[370] и тому подобное, он перебивает меня, очень мягко.

— Я понял, это старая сказка, ее уже исполняли раньше, особенно на итальянском, — шепчет он без всякого раздражения. — Думаю, так бывает с любой историей. Но то, что я пытаюсь здесь сделать, — это только мое, и я все-таки продолжу идти по своей тернистой тропе, если ты, конечно, не против.

— О'кей, извини меня, — смущенно бормочу я. — Я просто хотел заметить, что все сталкиваются с одной и той же проблемой. Дело в том, что она не должна быть спасена, понимаешь? Все так или иначе придумывают счастливый конец, но это неправильно. Я просто хотел обратить на это твое внимание. В конец концов. Вина не… — И здесь я останавливаюсь, прикусив язык.

— Хорошо, — говорит Ормус, не подавая виду, что слышал последние несколько слов. — Конец не счастливый. Я понял. Спасибо, что зашел.

— Вина все это знала, — глупо, даже несколько упрямо, мямлю я и отправляюсь домой.

(Кстати, говоря о классике, должен заметить, что Ормус положил на музыку «Dies irae». Должно быть, Мира продекламировала ему этот гимн и он явно не ограничился тем, что погладил ее по головке и послал прогуляться. «О Angry Day» — возможно, единственная песня в рок-музыке, слова которой переведены с латинского оригинала, написанного итальянским монахом тринадцатого века.)

План таков: сначала — короткое турне по Америке и Англии, с выступлениями на не очень больших площадках, таких как «Роузленд», «Юнайтед Сентр», «Кембридж Корн Иксчейндж», «Лабаттс Аполло», не более полудюжины концертов, чтобы дать группе отдохнуть перед началом планируемого через шесть месяцев турне по шести континентам сроком на полтора года, с выступлениями на стадионах. Знаменитый дизайнер Марк Макуильям, оформляющий стадионы для концертов рок-звезд, придумывает нечто грандиозное для этих грандиозных гастролей. Первые же концерты будут, напротив, оформлены очень лаконично, никаких излишеств. «Давайте сначала доведем до ума музыку, — бормочет Ормус, — прежде чем устраивать шоу».

Его голос в порядке, хотя и слабее, чем раньше, и требует усиления. А гитара его, по словам Ино, с чьим ухом я не возьмусь спорить, возможно даже лучше, эмоциональнее, чем прежде. Он действительно снова в строю, и группа звучит уверенно. В последний наш день в ангаре, перед специально приглашенной аудиторией, они прогоняют весь концерт, именно так, как он будет представлен слушателям, разве что без сценических костюмов. Но даже в джинсах и футболках они смотрятся совсем неплохо. Аплодисменты долгие и искренние. «VTO» жива.

Мы в «Роузленде», сентябрь 1993 года, прошла всего неделя после концерта в ангаре; пара тысяч фэнов в состоянии полной экзальтации, по ним скользят лучи прожекторов, что приводит их в еще большее неистовство, — и мотор «VTO» запускается.

Раз-два-три-четыре!

Барабанщица, Пэтти Ла Биф, настоящая девушка из Техаса, одна из первых женщин-барабанщиц, пробившаяся в высшую лигу, в своем роде такая же легенда, как и Ормус с Виной. Раньше молодые люди из публики кричали ей: Эй, телка! — но она, не обращая на них ни малейшего внимания, сплюнув, продолжала свое дело. Бас-гитарист «VTO» Бобби Бат, родом с Монтсеррата, острова землетрясений и студий звукозаписи, играет так, будто главная цель его жизни — стабильность ритма, и ничего более. Многие гитаристы знают массу разных трюков, говорит он, но я всегда ценил основы, в роке нужна твердость, не так ли? Вести басовую линию — и пусть они там, впереди, пляшут вокруг нее. Бобби Бат был какое-то время женат на списанной Симоне, но ничего не имеет против возвращения в команду. Его отношение к этому: Если она против чего-нибудь, значит, я — за. Это был плохой ром, и мне его хватило под завязку!

А вот и замухрышка, ее шумно приветствуют фэны, они специально собрали свой клуб, чтобы поддержать ее. Наконец искусственный туман рассеивается, и Ормус Кама в своем пузыре, с десятиструнной гитарой, обращает к слушателям свою первую песню — реанимированную версию зажигательного хита «Ooh Таг Baby». Он поет первую строчку сам, совсем как в старые времена, только лучше, потому что маленькая замухрышка хорошо ему подыгрывает, заполняя дыру, которая раньше образовывалась у них на сцене из-за игры Бат; а затем выбегает Мира — и все пошло наперекосяк.

Я сижу рядом с Mo Малликом, и мы оба сразу улавливаем, что случилось, мы понимаем, что Мира была на сто процентов права, а Ормус, с его слепым желанием вернуть из мертвых Вину Апсару, ошибся. Публика недовольна: Что, ты и правда выставляешь девочку, одетую под Вину, и мы должны это проглотить?! Увидев их реакцию, мы осознаём, что это провал и в этот вечер «VTO» может умереть снова. Здесь, в старом танцзале, все это похоже на последний танец Ормуса Камы.

Или не-танец, потому что ребята в передних рядах не двигаются, они просто стоят с каменными лицами, уставившись на сцену и изливая на Миру свою немую враждебность. Как скоро они погонят ее прочь? Сколько времени пройдет, прежде чем они повернутся и уйдут?

В этот момент Мира Челано делает поразительную вещь. Она поднимает руку, и группа прекращает играть. Затем она обращается к озлобленной толпе.

— О'кей, и вы мне тоже не очень-то нужны, — заявляет она. — Вам не нравится мой прикид? Честно говоря, мне он тоже не нравится, но сейчас и мне, и вам придется с этим смириться, поэтому почему бы не послушать музыку, — может, она и ничего, о'кей? Ну а если она никуда не годится, можете пристрелить меня, я согласна, имеете право; но если мы можем вам дать ту музыку, ради которой вы пришли сюда, и вам всего лишь не нравится мой наряд, то послушайтесь меня: откройте уши и закройте ваши гребаные глаза.

Тут вступает Пэтти Ла Биф: громовая барабанная дробь и звон тарелок. Пэтти болеет за Миру, а Пэтти стоит немалых денег, Пэтти можно доверять. Толпа успокаивается, ворча, почти соглашаясь. И тогда вдруг именно маленькая замухрышка, до этого вечера постоянно сражавшаяся с Мирой, заводит знаменитый мотив «Таг Baby». Это срабатывает. Пять-шесть-семь-восемь. Ooh Thr Baby won't you hold me tight. We can stick together all through the night.

Ормус и Мира обсуждали прыжок в публику. Он не может — ему пятьдесят шесть, и он заперт в звуконепроницаемом шкафу, — но она считает, что должна сделать это. «Если мы говорим о том, чтобы стереть границы, — горячится она, — то прежде всего мы должны стереть границу между нами и ими».

Я против, но мое стремление защитить Миру только подталкивает ее к опасности, поэтому решено, она сделает это, где-то в середине концерта, во время исполнения песен из «Quakershaker». Но теперь, после такого непростого начала, — и даже несмотря на великолепную игру группы, толпа поддерживает их только на восемьдесят процентов, — конечно же, она не станет этого делать, думаю я, она же достаточно умна, чтобы воздержаться от риска.

Она прыгает.

Какое-то мгновение мне кажется, что они не станут ловить ее, я вижу ее разбитое и затоптанное тело под ногами мрачной толпы-убийцы. Я думаю о Таре. Но их руки поднимаются вверх, они держат ее, она плывет над морем рук, она спасена.

Это то, что мне кажется, но я не вижу того, что видит она — злобу на многих лицах под ее беспомощным телом, — я не чувствую, как их руки царапают ее тело. Только когда кто-то срывает с нее рыжий парик, я вдруг понимаю, что происходит. Я снова вскакиваю, Маллик орет в свою рацию: «Это бунт, вытащите ее оттуда!» — но прежде чем службе безопасности удается пробраться через толпу, она, непонятно как, снова оказывается на сцене, и, когда встает, мы видим порезы и царапины у нее на животе, на спине, даже на лице; ее длинные темные волосы всклокочены и свисают на спине неровными прядями, с нее сорвали бюстье, но она не останавливается, она не пропускает ни одного такта, — она стоит посреди сцены в своих рваных кожаных штанах и поет, истекая кровью, с обнаженной грудью, — поет в лицо этой неблагодарной и готовой растерзать ее публике, и именно в этот момент я понимаю, каждый из присутствующих в концертном зале «Роузленд» понимает, что Мира Челано станет большой, очень большой звездой.

Потом, за кулисами, я хочу обнять и утешить ее, и к черту Ормуса с его иллюзиями. Но она еще не остыла и не нуждается в утешении мужчин. Она вернулась со сцены, чтобы установить новый закон. Гримерная не слишком просторная, мы все столпились здесь и знаем, что сейчас будет сказано, знаем, что эта женщина, у которой хватило смелости прыгнуть во враждебную толпу, может подойти к Ормусу и сорвать корку с его самой больной раны.

— Больше никакой Вины, — говорит она. Они стоят лицом к лицу, из них двоих — она выше и сильнее, и она не собирается его отпускать. — Договорились, Ормус? Мы сделаем по-моему — или до свидания. Ты слышишь меня? Ты согласен? Никто не возвращается из мертвых. Никто еще не вернулся. Вины Апсары больше нет.

Но Ормус Кама в бомбейском музыкальном магазине, он разговаривает с высокой малолетней красоткой о том, кто написал «Heartbreak Hotel».

Мира переходит на крик:

— Ормус! Ты слышал, что я сказала?

— Да, — шепчет Ормус. На самом деле он напевает песню.

— Не прикидывайся психом, Ормус. Ты не такой уж чокнутый. Я хочу услышать твой ответ, сейчас.

— Что? — тихо переспрашивает Ормус Кама. — Вина Апсара? О, мне очень жаль, но она умерла.

18. Dies irae

О angry day, О angry day, When Time, like ash, will blow away. That's — what King David and the Sibyl say[371].

На западе землетрясения прекратились, и за дело принялись строители. Банки и страховые компании строят новые дворцы на месте разломов, как бы демонстрируя превосходство своей власти даже над самой провинившейся землей. Оставленные землетрясениями шрамы превращаются в зоны реконструкции, в которых как грибы растут парки, офисные здания, кинокомплексы, аэропорты и торговые центры. Люди начинают постепенно забывать, и поэтому те, кто еще помнит, вызывают их раздражение. Ормуса Каму и «VTO» в числе других обвиняют в негативизме и паникерстве из-за того, что они продолжают исполнять песни из «Quakershaker» а также новую, в стиле госпел, аранжировку старинных стихов Томмазо Челано, полных страха и угрозы.

На юге, однако, разрушения продолжаются. Как будто земля подвергает дискриминации своих самых несчастных детей. В Индии, где дома строятся из грязи и грез, где основы жизни хрупки, ослаблены коррупцией, нищетой, фанатизмом и безразличием, — разрушения чудовищны. Это не нравится тем, кто считает, что Индия ничем не отличается от других стран, кто отрицает фактор самобытности, создающий неповторимую атмосферу на данной территории. Но факт остается фактом — в Америке земля не трясется, в Индии же то один кусок земли, то другой, то одна, то другая улица индийского города испытывают подземные толчки почти ежедневно.

Для многих наблюдателей из стран третьего мира очевидно, что землетрясения — это проявление новой гегемонистской геополитики, орудие, с помощью которого сотрясающие землю сверхдержавы намереваются тряхнуть и разбить вдребезги зарождающуюся экономику Юга, Юго-Востока и стран Азиатского побережья Тихого океана. Хвастливые заявления западных триумфаторов в период революционных потрясений 1989–1990 годов стали теперь их проклятием. Отныне все колебания земли воспринимаются как евро-американское оружие; обстоятельства, которые раньше квалифицировались страховщиками как воля Всевышнего, теперь рассматриваются целыми государствами как военные действия; и альтруизм, с которым обычные граждане западных стран раскошеливаются на оказание помощи пострадавшим, вкладываясь во всевозможные фонды, теперь выглядит как попытка постфактум избавить сильных мира сего от угрызений совести из-за причиненного ими ущерба. Индия, Пакистан, Израиль, Иран, Ирак и Китай объявляют о гигантских ассигнованиях на «тектонические войны». Началась своего рода новая гонка вооружений.

Все попытки скептически настроенных западных журналистов и политиков провести расследование и оспорить заявления представителей военно-промышленного комплекса, взявших на себя ответственность за глобальные землетрясения 1989–1990 годов, воспринимаются зачинателями новой гонки вооружений как дезинформация, а вмешательство международного движения за мир игнорируется. Призывы мировых лидеров заморозить эти опасные и дестабилизирующие общество программы, разработки новых «раскалывающих землю бомб» объявляются высокомерием и лицемерием. Челночная дипломатия Генерального секретаря ООН, вызвавшегося убедить все заинтересованные стороны принять участие в срочно созванном симпозиуме под девизом «Сомкнем руки над разломами», где они могли бы начать переговоры по поиску конструктивного решения конфликта, ни к чему не приводят. В поддержку решений лидеров «Большой сейсмической семерки» проходят массовые народные демонстрации. В людях пробудились национальная гордость и самоуважение, и они заявляют, что готовы позволить своим детям голодать, только чтобы получить возможность потрясать мир, с которым они, кажется, уже могут соперничать на равных в таких престижных соревнованиях, как конкурс «Мисс мира» и Кубок мира по футболу. Стены домов в Дели, Исламабаде и других столицах, где склоняются к жесткому сейсмокурсу, увешаны лозунгами в поддержку развития сейсмотехнологий. Никаких полумер и сомкнутых рук. Когда мы сможем сотрясать землю, мы сами протянем руку для приветствия.

Землетрясения в Индии продолжаются, и местные политики продолжают обвинять в этом (наряду с Западом) вечных врагов страны на севере и северо-западе, и это еще больше накаляет обстановку, хотя угроза войны и без того чрезвычайно велика. Голматол Дудхвала, вдова убитого Пилу, получает от этого огромные политические барыши. В век, отмеченный быстрыми взлетами к власти вдов убитых в результате покушения мужей, шарообразная неграмотная Голматол, с ее постоянными призывами к мщению, последняя в этом списке: если она добьется своего, миру придет конец. Но погибнет он не от взрыва, а от содрогания.

Теперь все — Новые Квакеры.

Многое из того, что годами было сокрыто, теперь выброшено на свет божий непрекращающимися подземными толчками. Когда было объявлено, что возродившаяся рок-группа «VTO» планирует добавить к своим гастролям концерты в Бомбее и Дели и что на них будут исполнены «О Angiy Day» и песни из альбома «Quakershaker» в качестве поддержки западных мирных инициатив, возглавить движение против возвращения Ормуса Камы вызвалась совершенно неожиданная кандидатура. Его старший брат Сайрус Кама делает из тюрьмы Тихар заявление, получившее широкую народную поддержку.

Сайрус, в его шестьдесят один год, по-прежнему считается опасным сумасшедшим и еще ни разу, ни при каких обстоятельствах не просил об освобождении. Он выразил свое твердое мнение, что ему следует оставаться в «его любимом Тихаре» до конца своих дней, так как только в тюрьме он может не бояться, что Подушечник, который, вероятно, до сих пор таится в нем, снова проявится и совершит очередные чудовищные преступления. Он серийный убийца, это правда; однако в стенах тюрьмы мягкость его характера продолжает привлекать к нему людей. Сколь бы часто ни менялись его охранники, они уходят его учениками, так как Сайрус стал мудрецом, он провел эти годы в тишине, в постоянных занятиях, освоил древние языки и изучил древние книги — совсем в стиле Дария Камы. Его «Медитации о Калки» (Калки — это последнее воплощение Вишну, который низойдет на землю только для того, чтобы объявить о конце света) были опубликованы в умных журналах и перепечатаны в виде буклетов и дешевых книжек многочисленными мелкими издательствами, и многие университетские профессора и восторженные студенты считают его одним из глубочайших мыслителей страны, рупором наших тревожных времен — судя по всему последних. Как заслуживающий внимания яркий мыслитель, труды которого были опубликованы, и человек, чья решимость (пусть в некотором роде и вынужденная) вести простую жизнь, полную самоотречения, вызывает восхищение, Сайрус стал символом того, на что способен человек, если он не ропщет на свою земную долю, а принимает ее со смирением. Его тело в оковах, но дух его, по мнению восторженных почитателей, — дух его подобен радостной песне птицы, льющейся высоко в поднебесье.

Сайрус решил написать Ормусу Каме открытое письмо, скорее грустное, нежели гневное: «Брат мой, мне очень жаль, но я вынужден сказать, что ты превратился в человека, ненавидящего свой род». Это первое предложение само по себе гарантировало широкую публикацию сего печального полемичного послания в индийской, а затем и мировой печати. Даже недавнее выступление Ормуса против сотрясающих землю войн он повернул против него. Ормус начал путано: Что касается меня, то мне неподконтрольно оружие массового поражения, поэтому надеюсь, что меня не обвинят в лицемерии, если я скажу… «Мой брат слишком скромен, — скорбно опровергает Сайрус. — Кто как не он написал достойные сожаления стишки, ставшие гимном нового века землетрясений? Мы не должны недооценивать Ормуса Каму, воспринимая его так, как ему бы хотелось, а именно не более чем трубадуром и поп-звездой, потому что его полная ненависти к себе самому, лишенная корней музыка уже давно служит, я бы даже сказал преданно служит, высокомерному Западу, превращая трагедию мира в развлечение для молодежи и увлекая ее своим заразным, зажигательным ритмом».

Инициативу Сайруса с готовностью подхватывают другие. Находящиеся сегодня в фаворе у правительства богочеловеки Улу-Риши и Аурум-Баба заявляют, что бывший индиец, некогда исповедовавший зороастризм, «сейсмопропагандист» Ормус Кама должен понести ответственность за вызывающий землетрясения западный сценарий судного дня; что его песни и шоу представляют собой откровенное покушение на межкулыурную и внутрикультурную стабильность и что поэтому он и его подручные ни при каких обстоятельствах не должны получить разрешение выступать на индийской земле. Через несколько дней после беспрецедентного совместного коммюнике Риши и Баба министр внутренних дел Голматол Дудхвала (чья пилуистская фракция только что согласилась поддержать зыбкую правящую коалицию, пост министра внутренних дел — плата Голматол за поддержку) подтверждает, что всему персоналу группы «VTO», включая и самих членов рок-группы, отказано во въездной визе исходя из общественных интересов, а также и их собственных, потому что в сегодняшней накаленной обстановке их личная безопасность не может быть гарантирована.

Так прошлое тянет за Ормусом свою клешню, хватает его за лодыжку и пытается утащить вниз. После публикации письма Сайруса количество полных злобы писем из Индии множится. Поступают угрозы, но тут нет ничего нового. Многие годы дюжины несостоявшихся Вин еженедельно угрожали убить Ормуса и / или себя за его неспособность полюбить их, за то, что он, по их мнению, морит себя голодной диетой памяти по умершей жене, лишая себя возможности вкусить яств на окружающих его со всех сторон любовных пиршествах. Ормус никогда не воспринимал подобные угрозы всерьез, и, несмотря на озабоченность Клеи Сингх, этот новый Ормус, Ормус в его коконе, странно отсутствующий Ормус, каким он стал с тех пор, как Мира заставила его признать смерть Вины, этот ускользающий, плывущий по жизни Ормус, не реагирует и на эти новые стрелы ненависти с субконтинента. Сингхи тем не менее, по настоянию Клеи, всегда настороже.

Когда новость о запрете на въезд Ормуса в Индию достигает ушей брата и сестры Сангрия в Нью-Йорке, они сразу решают, что Сайрус Кама — это яркая, еще не рассказанная страница истории феномена «VTO», и вылетают в Дели первым же самолетом.

О дни гнева, ночи гнева. Так я думаю о тех двух долгих годах конца, что последовали за тремя смертями Вины Апсары, — как о ночах и днях ярости. О последние, теперь уже минувшие времена.

Я думаю, что в первый раз Вина погибла в бездне, разверзшейся возле виллы «Ураган»; второй раз она умирала медленно, это было тогда, когда мир пытался превратить ее в икону — в Божественную Вину, не поняв ее необычной человечности, пока наконец Клея Сингх не стерла ее голос с автоответчика; а в третий, и последний, раз она умерла, когда Мира Челано, моя любимая, заставила Ормуса Каму, больше всех любившего Вину, произнести слова, которые убили ее безвозвратно. Когда эти слова прозвучали, Ормус понял, что он перерезал последнюю нить, связывавшую его с этим миром, и, утратив радость жизни, стал искать смерти, вглядываясь в лицо каждого встречного, как будто спрашивая: это ты? Пожалуйста, друг, незнакомец, стань тем, кто принесет мне долгожданный дар.

Тур «В царство мертвых» был задуман как гигантский передвижной мемориал, посвященный Вине. Мира больше не имитировала ее образ на сцене, но беззвучные, замедленные кадры с танцующей Виной на гигантском экране начинали и завершали шоу. Это решение было неодобрительно встречено в некоторых странах, оно воспринималось как чрезмерная коммерциализация памяти о недавней святой и даже своего рода как явная попытка заработать наличные, спекулируя на супружеских отношениях с ней, но Ормус оставался глухим ко всем пересудам, он просто улыбался своей спокойной улыбкой и продолжал идти своей дорогой. Человек должен принадлежать чему-то, пусть даже это будет гольф-клуб или собака, а Ормус теперь принадлежал памяти. Его могла ранить только та, которую он потерял; он принадлежал ей и музыке.

Большую часть 1994 и 1995 годов он жил исключительно своими гастролями, этим эрзацем подземного царства со всеми кругами ада, заключенного в гигантском ковчеге самого большого из существующих экранов, с которого ежевечерне в публику летели бесконечным потоком картины рая и ада, и тот и другой — во вполне земных образах: мотели для молодоженов и рекламные огни закусочных, видеомагазины и балетные школы, толпы футбольных фанатов и зоны военных действий, ледовые пустыни и политические митинги, серфинг-пляжи и библиотеки — и каждый должен был сам решать, божественному или инфернальному принадлежат эти образы. Это техно-инферно создала для него дизайнерская команда Макуильяма, но сама концепция принадлежала Ормусу. Выдумав свой мир, он на два года погрузился в его атмосферу. Казалось, что вымышленная вселенная этого шоу парит в воздухе, что это другая реальность на вечер или на пару вечеров соприкасается с землей, чтобы люди могли попасть в нее и от души потанцевать. Добровольно заперев себя в ограниченном континууме рок-н-ролла, Ормус Кама тоже стал неким парящим существом, больше похожим на пришельца из другого мира, чем на человека, он больше был артистом, чем самим собой.

Он перемещался из отелей, целые этажи которых ради него очищали от всех излишеств и превращали в белые пустыни, где стояли белые рояли, располагались аудио- и видеолаборатории и старинные тосканские хлебопекарни, в лимузинах, окна которых были затемнены не для того, чтобы люди туда не заглядывали, а для того, чтобы нельзя было увидеть то, что творится снаружи, на стадионы, которые повсюду были одинаковы, в какой бы точке земного шара Ормус ни находился; только в этой иллюзии пространства он был способен существовать. Когда подходило время лететь на принадлежащем «VTO» специально переоборудованном «Боинге-747», он принимал снотворное и спал до тех пор, пока снова не приходило время переместиться в закрытый мир лимузина, в белые комнаты отеля и декорации подземного царства, единственного места на земле, где ему хотелось пребывать.

Это выглядело так, будто шоу стояло на месте, а мир за пределами стадиона бежал мимо, как будто шоу было константой, а человеческая жизнь — вещью преходящей, как будто это всегда был один и тот же стадион, и лимузин был один и тот же, и за рулем всегда сидел Уилл Сингх, а рядом с Ормусом — Клея Сингх; арендуемый этаж отеля, где он проводил все свое время между выступлениями, выпекая и поедая хлеб, всегда был одним и тем же, а города за его окнами проносились мимо, как страны на верхушке Дальнего Дерева.

Рио, Сидней, Лондон, Гонконг, Лос-Анджелес, Пекин — все эти города были ненастоящими. Запрет на въезд в Индию не имел значения, потому что Индия была ненастоящей, это была просто еще одна транзитная зона. Изменение цвета кожи и расы людей в толпе, череда знаменитостей, приходивших к нему за кулисы выпить и отведать его домашнего хлеба, местные герои и спонсоры тура, журнальные красотки, вежливо откусывавшие от его булочек и лгавшие по поводу того, как он замечательно выглядит, — все это не имело никакого значения, потому что все это тоже была иллюзия. Только шоу было реальным. Шоу, музыка были его домом. Космос за их пределами был фальшивкой.

Он жил в своем воображаемом мире, в том, который он создал из ничего, в мире, которого до него не было и быть не могло и который без него существовать не будет. Теперь, когда этот мир был создан, он сам существовал только внутри него, на его территории, не доверяя никакой другой земле.

Во время представления сцена освещалась столь мощными прожекторами, что, по правде говоря, он почти не видел зрителей, лишь несколько первых рядов, а позади них — огромное ревущее чудовище, которое он должен был укротить, он должен был играть на нем, как будто это инструмент, но он умел это делать, это была его реальность. Укротитель в клетке со львом, засунувший голову в пасть зверя, знает, что это его настоящая реальность, а аплодирующий, ярко расцвеченный, с воздушными шарами и попкорном мир за металлическими прутьями клетки сейчас не важен, это лишь раскрашенные декорации, фон. Так и Ормус в круговороте шоу чувствовал себя прекрасно, совершенно как дома, и, по общему мнению, его представления были чем-то исключительным, его гитара никогда не звучала так чисто, до боли, подобно мечте странствующего по пустыне о воде из прозрачного, холодного источника, а пение его никогда не было таким нежным и сильным. Недавно еще совсем слабый голос уступил место этому мощному инструменту, более сильному, чем прежде, в те времена, когда Вина одаривала мир неповторимой колоратурой своего голоса.

После каждого выступления члены группы, потрясенные, обменивались своими впечатлениями, со страхом думая о будущем. Даже Ла Биф и Бат вынуждены были признать, что они не помнят, чтобы он когда-нибудь был в такой прекрасной форме и столь продолжительное время. Он как реактивный самолет на форсаже, однажды вечером заметила Пэтти Ла Биф, он может сжигать двойную порцию топлива, потому что знает: для обратной дороги оно ему не понадобится. После этих слов музыканты группы осознали, что он умирает, что топливо, которое он сжигает на сцене, — это сама жизнь. Он сжигал себя в огне своего искусства, каждое представление было не просто подношением Вине, но шагом в небытие, в мир иной, куда она ушла, забрав с собой его радость. Он знал: когда турне закончится, ему больше не нужно будет ни петь, ни говорить, ни двигаться, ни дышать, ни быть. Теперь его музыканты стали воспринимать его как существо из другого мира, они видели, как много усилий он прикладывает, чтобы оказаться там; может быть, в этот мир можно было проникнуть через прореху в воздухе, и, возможно, в этом ином измерении Вина была еще жива. Но путей туда больше не существовало — ни для него, ни для кого другого. А замухрышка сказала Мире: «С тех пор как я себя помню, я была их фанаткой; на все это, конечно, тяжело смотреть, но, знаешь, по крайней мере он не оплывает и не дымит, словно свеча из дешевой лавки, это, черт побери, вспышка, сверхновая, настоящий уход звезды».

(На деле непрерывность представления обеспечивалась тем, что оно множилось в трех экземплярах. Так как на монтаж сцены требовалась неделя, три бригады рабочих прыгали по земному шару, устанавливая и разбирая ее. В то время как одну сцену демонтировали после выступления, вторая уже была готова для следующего представления, а третью устанавливали там, куда вскоре должна была прибыть группа.

Еще нужно было электричество. Шоу потребляло четыре миллиона ватт электроэнергии, производимой генераторами мощностью шесть тысяч лошадиных сил. Из них полтора миллиона ватт уходило на триста пятьдесят ящиков звуковой аппаратуры. Были также две тысячи ламп, а это значит, что представление можно было видеть с луны.

Шесть миллионов человек заплатили за то, чтобы посмотреть это шоу. Было продано двадцать миллионов компакт-дисков и кассет. Прибыль составила сотни миллионов долларов. И когда Ормус Кама представлял себе, что он неподвижен, а мир вращается вокруг него, может быть, он был не так уж неправ. Такова сила воображения.)

Длинный кишкообразный трап заканчивался в огромной пасти, должной символизировать врата ада, охраняемые трехголовым роботом Цербером, — там, на небольшой дополнительной сцене, появлялся Ормус, в одиночестве, как Орфей близ Аорнума в Феспротии, обдумывающий свой ужасный путь вниз. На этой сцене Ормус исполнял свое вступительное соло, акустическую версию «Beneath Her Feet», в то время как образ Вины витал над стадионом на экране. (Так как это было акустическое соло, он мог исполнять его без стеклянного футляра, стоя на открытом воздухе, не опасаясь повредить слух.) В конце песни механический Цербер ложился и засыпал, а Ормус входил в прозрачный пузырь, устремлявшийся вперед по рельсам, — и его поглощала пасть. Затем движущаяся дорожка с сумасшедшей скоростью перемещала его на главную сцену, и он оказывался в придуманном Макуильямом Аиде, где его ожидали другие музыканты группы вместе с целым зоопарком огнедышащих железных демонов, гигантских надувных фигур и других обитателей преисподней, роли которых исполняли мимы и электронные игрушки. В полу сцены была сложная система рельсов и стрелок, так что Ормус мог двигаться по ней, не покидая своего прозрачного пузыря; в какой-то момент, для большего эффекта, его подхватывали металлические руки и он превращался в стеклянный лифт, возносивший Ормуса высоко в небо, над головами ревущей толпы. Таким образом находящийся в стеклянном пузыре Ормус больше не был отделен от действия; пузырь стал метафорой жизни, его продленным членским билетом в мире живых во время приключений в стране мертвых.

И Мира, конечно же, была там. Она была той женщиной, которую он пришел спасти от царя тьмы. Мира, уже в своем костюме, и пела она сердцем, день ото дня, как ей и было предначертано, поднимаясь все выше на звездном небосклоне и выйдя из тени Вины; она играла роль Любви, попавшей в заточение в ад и стремившейся вырваться на свободу.

Сейчас это уже ничего не значит, неважно, как они вели себя на сцене. Теперь я это понимаю. Я ревновал, согласен. Позвольте мне прямо признать, что я сходил с ума от ревности — и был не прав. Но, боже, она оказалась настоящей актрисой, моя Мира, это было видно по тому, как она прислонялась к пузырю Ормуса, прижимаясь к нему всем телом, сначала грудью и бедрами, потом выгнутой спиной и задом, катаясь по нему, как будто занималась любовью с этой проклятой штукой. Я не мог на это смотреть. И в конце, когда она входила внутрь, когда ее закрывали там вместе с Ормусом и пузырь, ярко сверкнув, исчезал, а потом они оказывались, уже без пузыря, на второй сцене, как бы выйдя из ада, и Ормус играл на гитаре так, что это был самый настоящий секс, а Мира изливала на него свой голос, как бесплатный напиток, — ну, я не смог этого вынести! Я отвернулся. Мне пришлось, черт возьми, уйти.

И я перестал ходить на концерты. Перестал ездить с ними по городам и весям, вернулся в Нью-Йорк и занялся своей работой, я даже вернулся к фотожурналистике, впервые за несколько лет, и дело кончилось тем, что я снова уворачивался от пуль в местах с труднопроизносимыми названиями: Ургенч-Турткуль на Амударье, Тыргуль-Сачуеск в Трансильвании — и в новых горячих точках на постсоветском пространстве: в Алтынай-Асылмуратовой и далекой Надежде-Мандельштан. Но по ночам я все еще видел порнографические сны о Мире и Ормусе. Иногда мое подсознание для остроты добавляло к этим сценам маленькую замухрышку и несколько Сингхов, и я просыпался, с эрекцией и весь в поту, в какой-нибудь грязной, вшивой дыре, название которой пишется кириллицей, и понимал, что каждый человек способен на насилие и жестокость, если его достать — изнасилованием страны, например, или реальным, да пусть и воображаемым, совращением его девушки.

Я знаю, что это не одно и то же, черт возьми. Я знаю разницу между супружеской неверностью и геноцидом, но когда вы оказываетесь где-нибудь у черта на рогах, в кишащем тараканами спальном мешке или на заднем сиденье чужого джипа и вас кусают все возможные славянские и азиатские насекомые, римско-католические, православные, сионистские и исламистские жуки, а вокруг вас — взрывающаяся вселенная рушащихся границ и рассыпающихся реальностей, когда вы в эпицентре анархии и нестабильности — вы мечтаете вернуться на Восточную Пятую улицу, в Нью-Йорк, и прочитать сплетни в «Нью-Йорк Пост», еще хоть один разок, пока улыбающаяся босоногая буддистка-блондинка несет вам черничный кекс и чашечку дымящегося, естественным путем выращенного кофе, — да, еще хоть один раз, пожалуйста! — и ты клянешься: Никогда больше, ни разу ни одной шутки в адрес дизайнерского буддизма, мне нужен этот миролюбивый Будда прямо сейчас, дайте его мне, о Гинзберг Ринпоче, о лама Ричард, о Стивен Сигал, возьмите меня, я ваш. А потом вы просыпаетесь с головой, тяжелой от приснившегося секса, которым занимались не вы, где непроизносимые вещи совершались телом и над телом, в котором вы узнаете вашу любимую… Позвольте вам сказать, что в такой момент вы не думаете: «Così fan tutte»[372], — не переворачиваетесь на другой бок, насвистывая веселый мотивчик, чтобы вернуться в мир грез, — вы подскакиваете, готовый убить не только маленькую Фьордилиджи и вашу любимую Дорабеллу[373], но и того возбужденного борова, кем бы он ни был, посмевшего сбить их с пути истинного: дайте мне сюда этого сукина сына, и я вырву его развратное сердце!

И я был не прав? Не прав. Не прав.

Я снова не понял Ормуса Каму. Я позволил себе забыть, что было нечто, так сказать, сверхчеловеческое в его любви к Вине, нечто за пределами человеческой способности любить. Это была любовь до конца времен, и после того как у него не получилось вернуть ее из мертвых — после того как Мира заставила его признать, что Вину нельзя вернуть к жизни, — с этого мгновения все женщины для него остались в прошлом. Теперь, когда Мира была самой собой, он больше не хотел, чтобы она заняла место Вины; даже если бы она пришла к нему, нагая и умащенная, сгорая от желания, он бы просто рассеянно погладил ее по голове и посоветовал бы накинуть что-нибудь, пока не простудилась.

Поэтому я признаю, что любовь Ормуса к Вине Апсаре была сильнее моей, потому что, несмотря на то что я оплакивал Вину как никакую другую потерю в моей жизни, я все же в конце концов полюбил снова. Ему же никакая другая любовь не могла заменить любви к ней, и после трех смертей Вины он наконец принял свой последний обет безбрачия, от которого его могли освободить только жадные объятия смерти. Смерть теперь была единственной любовницей, за которой он готов был пойти, единственной любовницей, которую он мог делить с Виной, потому что она должна была соединить их навеки, в печальном лесу вечно мертвых.

И последнее, что я готов признать, — и теперь перед лицом всего мира прошу у нее прощения, — что я должен был доверять Мире. Я даже не понимал, как мне повезло: на пепелище старой любви родилась новая. Ормус не интересовал Миру, разве только профессионально и, может быть, в какой-то мере как способ заставить меня быть честным. Я был слишком глуп, чтобы поверить своему счастью, поверить, что в конце этой долгой грустно-радостной саги я выиграл джекпот.

Четыреста лет назад Фрэнсис Бэкон полагал, что Орфей не должен был получить желаемое в подземном царстве, что Эвридику невозможно было спасти и что сам Орфей должен был быть растерзан на куски[374], потому что для него миф об Орфее был историей гибели не только искусства, но и самой цивилизации. Орфей должен был умереть, потому что должна умереть культура. Варвары у ворот, и им невозможно противостоять. Греция распадается; Рим пылает в огне; сияние падает с неба.

По прибытии в Дели индийская реальность, шумная и навязчивая, с резкими запахами, ошеломляет Марко и Мадонну Сангрия, воображавших, что Индия — это что-то чуть-чуть похуже Куинза. Американцам приходится в Индии непросто, их считают там ходячими долларами и — что еще хуже — оказавшимися за границей разинями: законными мишенями, простофилями. За несколько часов после своего вселения в пятизвездочный отель в Южном Дели, находясь в его стенах, они стали объектом вымогательства со стороны денежных менял, предлагавших им обменять их «зеленые» по самому выгодному курсу черного рынка, торговцев самоцветами, которые вполне могли оказаться отполированными булыжниками, таксистов, чьи двоюродные братья владели находившимися неподалеку мастерскими по обработке мрамора, отиравшихся в лобби хиромантов, молодых людей и дам из высшего общества, предлагавших им хорошую цену за их одежду и камеры, пожилых мужчин, осведомлявшихся у Марко, во-первых, есть ли у Мадонны образование и, во-вторых, доступна ли она, а если да, то за какую цену; пообщались они и с карманником в лифте, который был сколь неквалифицирован, столь же и невозмутим, так что когда Марко заметил ему, что его рука оказалась не в том кармане, парень просто вынул преступную руку, широко улыбнулся и, обезоруживающе пожав плечами, ответил: «Такая многолюдная страна, что поделаешь, мы привыкли обращаться с карманом соседа как со своим собственным».

Тюрьма Тихар была еще хуже, что, правда, не удивительно. Один пол чего стоил, не говоря уж о помещениях, тюремном персонале и самих обитателях: уже один этот пол являл собой целый фильм ужасов, который мог бы называться «Восточный вопль», а может, «Кошмар на делийской улице». Эта грязь, мои дорогие, а когда я говорю о жуках, то имею в виду вовсе не знаменитого Багс Банни[375]. Это уж точно не место для ухоженного денди в нарциссических штанах и туфлях от Джимми или для такой классной кобылки, как Мадонна, рискующей испачкать свою клетчатую юбку от Айзика и новые босоножки от Маноло. «И, бог мой, — заметила Мадонна, — кажется, что люди здесь постоянно кричат во все горло и далеко не всегда по-английски. Что бы это значило?»

Но когда Сайрус вошел в комнату для встреч, закованный в кандалы и окруженный множеством надзирателей, Мадонна сразу заметно повеселела. Она потом рассказывала своим приятелям: «Я просто почувствовала, что передо мной мудрый человек, у него что-то вроде ауры и я… ну я просто даже не знаю, как сказать. Это просто улет».

Ему она призналась: «Вы самый милый заключенный, какого я когда-либо видела».

Покидая тюрьму Тихар, брат и сестра Сангрия поклялись начать международную кампанию — со знаменитостями, которые займутся сбором средств, с пикетами перед посольствами, вашингтонскими лоббистами, — в общем, со всем, чем можно, — за досрочное освобождение этого исключительного человека. Марко незамедлительно вернулся в Америку создавать штаб-квартиру будущей организации. Мадонна осталась в Индии, ходила в грубых веревочных сандалиях, смыла с лица весь макияж, сняла все шиньоны, сделала себе рисунки хной на руках и стопах — как у невесты — и навещала Сайруса дважды в неделю, больше не разрешалось. Она попросила у него прощения за свой вид во время их первой встречи — «Хи, я, наверное, выглядела как шлюха, ха, но это моя культура, однако я не хочу погрязнуть в этом, как его… во грехе, я хочу научиться вашей… как это называется… о'кей, о'кей, мудрости».

«Мы слушали не того Каму, — призывая поддержать запускаемую ею кампанию по освобождению Сайруса, писала она в первой же своей статье, отданной ею в печать после приезда в Индию. — Теперь давайте уйдем от эфемерного примитивизма рок-н-ролла Ормуса и обратимся к глубоким философским размышлениям его старшего брата — к размышлениям о вечном. Если мы еще не слишком стары и способны учиться, Сайрус Кама может нас многому научить. P. S. Он милашка, хотя это вовсе не значит, что мы любим мужчин за их стальные ягодицы, правда?» Да, правда.

Во время долгого турне «VTO» кампания за освобождение Сайруса набрала обороты. В Нью-Йорке всегда держащая нос по ветру Богиня Ma выехала из Родопы-билдинг и заклеймила Ормуса Каму вполне в духе Сайруса. Его подавление модальности расы и цвета кожи ради несостоятельной универсалистской западной догмы свидетельствует о его отказе от самого себя ради желанного, вызывающего его восхищение Другого. Именитые юристы в Нью-Йорке и Индии взялись за дело Сайруса; индийские власти, смущенные таким вниманием, изъявили свою готовность проявить гибкость; и наконец Мадонна Сангрия предложила свое замечательное решение этой проблемы.

— Послушайте меня, хорошо? — сказала она Сайрусу, пребывая в необычайном, нехарактерном для нее волнении. — Я знаю, что это звучит слишком прямолинейно и женщины вашей культуры не ведут себя подобным образом, но я думаю… я просто… нет, не так. Я хочу сказать, что, если бы вы женились на мне — хорошо, Сайрус? — тогда вы могли бы получить американский паспорт, вот это да! И мы могли бы посадить вас в самолет и позаботиться о вас дома.

Был конец 1995 года — «VTO» была в Южной Америке, на завершающем этапе гастролей, — когда после пяти месяцев раздумий Сайрус Кама дал свой ответ:

— Мисс Мадонна, когда вы и ваш брат впервые предложили мне свою помощь, я принял ее из-за своей, как я сейчас понимаю, слабости. Вы были столь красивы и убедительны, и я подумал: что ж, если они верят в меня, тогда я готов, я приму их заботу и выйду из моего любимого Тихара. Но все это время я знал, что если бы я вышел отсюда вместе с вами, то очень скоро почувствовал бы себя обязанным убить вас, да, и вашего брата тоже, и, возможно, свою мать, которая отказалась от меня и моего брата-близнеца Ардавирафа, и попутно еще много других людей, а в конце своего путешествия я достиг бы его истинной цели, к которой стремился всей душой, — убийство моего младшего брата Ормуса, ненависть к которому разрушила мою жизнь.

Видите, каков соблазн. Однако после соответствующих размышлений я нашел в себе силы отказаться. Еще раз благодарю вас за интерес, проявленный ко мне, за ваше признание в любви, ваше великодушное предложение вступить с вами в брак и за ваши подарки. Особенно же благодарю вас за присланные по моей просьбе видеоаппаратуру и записи концерта моего брата и за то, что вы убедили администрацию тюрьмы позволить мне вопреки правилам держать все это в моей скромной камере. Я очень внимательно отсмотрел шоу моего брата и понял, что он уже ушел из этой жизни. Посмотрите в его глаза. Он умер. Он в аду. Так что, как видите, необходимость убивать его отпала, я свободен от того, что двигало мною всю жизнь. Для меня совершение других убийств в этих изменившихся обстоятельствах было бы верхом дурного вкуса, поэтому я с радостью остаюсь здесь, в тюрьме. Благодарю вас, мисс Мадонна, и до свидания.

Теперь я вспоминаю последние события.

Та зима, после завершения тура «В царство мертвых», была самой свирепой из тех, что мы могли припомнить. Мира и я совсем не виделись с Ормусом, который, по своему обыкновению, заперся в Родопы-билдинг и не выказывал ни малейшего желания связаться с нами. Когда я думал о нем, я представлял его индейским вождем, который решил, что сегодня хороший день для того, чтобы умереть, и направился на избранное им для этого место, где он просто сидит теперь в ожидании ангела. Но большую часть времени мое внимание было занято другим. Мне нужно было восстанавливать свои отношения с Мирой. Даже в самые лучшие времена музыкантам очень трудно возвращаться домой после турне. Они привыкают к уединению, к напряженным до предела графикам, бессонным ночам и злачным местам по всему земному шару, привыкают быть перемещающимся центром всеобщего внимания, к терзающему их волнению накануне выступлений, к нескончаемой гонке, когда концерт следует за концертом, к истощению и опустошенности после них, к тому, что музыка надоедает, что они открывают ее заново, привыкают к спадам и подъемам в отношениях с другими музыкантами, постоянному сексуальному напряжению и «корабельным романам», к ощущению, что они прогульщики или бегущие под дождем изгои.

Еще труднее приходится музыкантам, которые берут с собой детей. Тара Челано уже выросла, ходит в школу, она играет в «Красной Шапочке», и в то время как другие девочки ее возраста не знают, где находится Манхэттен, Тара уже не раз объехала вокруг света и видела такое, о чем не решится говорить в школе, ибо рискует оскорбить в лучших чувствах своих идеалистов-учителей.

И самое трудное — это возвращение к стабильным отношениям, потому что после нескольких лет жизни как перекати-поле сама идея стабильности кажется иллюзией, а в нашем конкретном случае я подмочил свою репутацию, и Мира знала это. Я не доверял ей (ха!). Я не мог поверить, что, оказавшись в водовороте неверности, она не будет втянута в него. Именно в этом была проблема, которая требовала решения.

Я помню воскресенье в парке. Снегопад начался еще под Рождество и все не прекращался. Тара была в восторге от этой белизны, ее радовали простор и тишина, от которых она отвыкла за годы, проведенные в мелькании ярких огней, в трейлерах, в постоянных переездах. В то воскресенье, играя в снежки, она была рада, что дома, с нами, и радость ее помогла нам снова сблизиться. Мы осознали, сколь важны мы в ее жизни, как необходимы ей. Семьи в наше время — это союзы, заключенные против ужаса и отчаяния. Эта девочка, ребенок умершего незнакомца, — единственное во всем мире, что связывает меня с будущим.

Мира взяла мою руку в варежке в свою, и после этого нам обоим стало легче. Мы пошли в кино, где какие-то монстры или пришельцы, как обычно, разрушали Нью-Йорк (таким способом Лос-Анджелес демонстрирует Манхэттену, что тот ему небезразличен), и когда мы вернулись домой, в голосовой почте меня ждало сообщение от Клеи Сингх.

Умерла Спента. В Англии тоже было холодно, и в белом доме на холме с видом на Темзу восьмидесятилетняя женщина сидела в гостиной у старинного газового камина рядышком со своими «мальчиками». (Вайрусу было шестьдесят три, а Уолдо за сорок, оба они давно уже забыли, что не были кровными братьями и что не родственные узы, а железная сила обстоятельств сделала их семьей.) Систему отопления не проверяли много лет, и в ту ночь произошла небольшая утечка газа под старым щелястым полом; газ этот сначала усыпил всех троих, а затем взорвался, спалив огромный особняк дотла, вместе с несколькими прекрасными дубами, простоявшими больше двух столетий. С тех пор как Спента уединилась от мира и вверила все повседневные заботы Уолдо и Вайрусу, дом постепенно приходил в упадок, и после пожара окрестные жители неодобрительно покачивали головами и поджимали губы, обсуждая это событие. Это должно было случиться, таково было единодушное мнение. Эти ее сыновья никогда не были способны следить за домом. Она должна была это понимать. Bee сошлись на том, что потеря деревьев — подлинно национальная трагедия.

В сообщении Клеи ничего не говорилось о том, что мы должны собраться вместе, чтобы почтить память умерших. Ни о какой встрече речь не шла. «Он просто подумал, — сказала она, — что вас нужно известить, в память о прошлом». Это была последняя весточка от Ормуса.

Ормус не поехал в Англию на похороны, но все же послал туда пару Сингхов-юристов на оглашение завещания Спенты. Когда стало ясно, что единственные указанные в завещании наследники Спенты погибли вместе с нею, собравшиеся родственники Месволда приготовились к бою. Дом сгорел, но земля и денежные вклады стоили того, чтобы начать войну. Месволды поглядывали на американских юристов Сингхов с откровенным страхом и неприязнью: опять эти индийцы! Сколько их еще? Но Сингхи торжественно объявили, что Ормус Кама отказывается от всех прав на наследство Месволда, встали, вежливо поклонились и ушли, оставив с открытым ртом всех претендентов, уже готовых начать свои никому не интересные жестокие баталии.

Несмотря на то что Ормус не поехал на могилу матери, ее смерть потрясла его. На следующий день после оглашения завещания он сказал Клее, что собирается прогуляться в одиночестве по замерзшему парку. Когда она поняла, что отговорить его от этого невозможно, она заставила его надеть зимние ботинки и самое теплое пальто из темно-синего кашемира, обмотала ему вокруг шеи мягкую кашемировую шаль, на робко протянутые старческие руки натянула замшевые перчатки, на голову, словно корону, водрузила его любимую китайскую зимнюю шапку с ушами, которую Вина когда-то давно купила ему на Канал-стрит за шестнадцать долларов. Клея завязала тесемки на бантик у него под подбородком, встала на цыпочки и поцеловала его в обе щеки. «Ты хороший человек, — сказала она ему. — Твоя мама может тобой гордиться». Она имела в виду, что считает себя его матерью, давно, уже многие годы, но пока Спента была жива, она не могла сказать об этом. Не могла сказать, что любит его и гордится им, как любая мать гордится своим сыном.

Он слабо улыбнулся и направился к лифту, пересек улицу и пошел в парк.

Конечно же она послала следом за ним Уилла, — «но на расстоянии, — приказала она, — упаси тебя бог попасться ему на глаза». А это было совсем непросто именно в тот день, потому что из-за снега и льда улицы опустели, машин не было, и люди добирались до работы на лыжах. Казалось, что реальность была где-то в другом месте, не отмеченном этим феерическим снегопадом.

Он гулял недолго. Было слишком холодно, чувствовалось, как воздух замораживает легкие. Примерно через двадцать минут он повернул в обратную сторону, шел быстро и через тридцать пять минут после того, как вышел из дому, он добрался до отмеченного высокой аркой входа в Родопы-билдинг. Из-за холода швейцара под навесом не было. Все спрятались внутри здания.

Когда Ормус подошел к подъезду, Уилл Сингх, как раз выходивший из парка на дорожку напротив Родопы-билдинг, поскользнулся и упал, растянув связки на правой ноге. В этот же момент словно из ниоткуда появилась высокая темнокожая женщина с фонтаном рыжих волос и подошла к Ормусу. Поражало то, что в такую погоду на ней было лишь расшитое блестками золотое бюстье, кожаные брюки в обтяжку и туфли на шпильке. Плечи и талия у нее были голые.

Ормус Кама повернулся к ней и замер. Я не сомневаюсь, что глаза у него расширились, когда он увидел ее, так что он должен был заметить маленький пистолет, который она направила на него, разрядив ему в грудь всю обойму. После чего она бросила оружие, автоматический девятимиллиметровый пистолет «Джулиани & Кох», прямо там же, в снег, рядом с его телом, и быстрым шагом ушла — с поразительной, учитывая ее шпильки, быстротой, — свернула за угол и исчезла из виду. На снегу осталась цепочка женских следов. Там, где они заканчивались, валялись рыжий парик, кожаные брюки, расшитое блестками бюстье и пара туфель. И всё. Никаких следов автомобиля. Ничего, никаких свидетелей — ни тогда, ни позже. Как будто на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, обнаженная женщина поднялась в воздух и испарилась — исчезла, и никто ничего не видел.

На пистолете не было отпечатков пальцев, несмотря на то что Уилл Сингх помнил (но не мог поклясться), что нападавшая была без перчаток.

Это было идеальное убийство.

Ормус умер там, в снегу, несколько минут спустя, — голова его покоилась на коленях Клеи Сингх. Клея в тревоге ходила взад-вперед по холлу, и когда услышала выстрелы, ей не нужно было объяснять, кто был мишенью. Выбежав, она успела заметить спину скрывшейся за углом женщины. Она крикнула Уиллу, чтобы он следовал за ней, а сама осталась со своим Ормусом, зная, что в такой кошмарный день машины «скорой помощи» не подоспеют к ним вовремя, — даже несмотря на надетые на шины цепи, их занесет на скользкой дороге, если они будут ехать быстро. К тому же отверстия на красивом пальто Ормуса сказали ей всё, что ей нужно было знать. Они были такими кучными, что стало понятно: помочь уже ничем нельзя.

— Ормус, — проговорила она сквозь слезы, и он открыл глаза и посмотрел на нее. — О мой Орми, — плакала она, — мой малыш, что я могу для тебя сделать? Ты знаешь, чего ты хочешь? Что тебе нужно?

Он посмотрел непонимающе и ничего не ответил. Тогда в отчаянии она спросила:

— Ормус, ты знаешь, кто ты? Ты все еще знаешь это, правда? Ты знаешь, кто ты?

— Да, — ответил он. — Да, мама. Я знаю.

Из-за того что орудие убийства было той же марки, что и пистолет Миры, ее быстро допросили двое смущенных детективов. Из-за слухов, что я безумно ревновал Миру к Ормусу во время турне «В царство мертвых», меня тоже допросили, уже с менее смущенными лицами. Но мы с нею представляли алиби друг для друга, а Тара могла подтвердить наше алиби, и когда они проверили ее пистолет, выяснилось, что из него давно уже никто не стрелял. В конце концов полиция пришла к выводу, что убийцей была случайная сумасшедшая, — возможно, одна из недовольных несостоявшихся Вин, присылавших письма с угрозами. А то, что воспользовались именно таким же пистолетом, как у Миры, было либо совпадением, либо намеренной попыткой направить детективов по ложному следу. Когда это предположение стало достоянием гласности, сразу несколько Вин обоих полов взяли на себя это убийство, но их показания не соответствовали обстоятельствам преступления.

Следствие не могло объяснить загадку исчезновения убийцы. Предположили, что у нее был сообщник в одном из домов на той улице, где она исчезла, и она каким-то образом вошла в дом, не оставив следов, переоделась и ушла. Возможно, сообщник ждал ее с метлой, чтобы замести следы. Но это были только домыслы, даже сами детективы с этим соглашались. «Но, послушайте, — добавляли они, — ведь многие преступления так и не были разгаданы. И это одно из таких».

Если хотите знать мое мнение, то я думаю, что это была Вина, настоящая Вина, сама Вина Апсара. Моя Вина. Нет: я должен согласиться, что она все же была Виной Ормуса, всегда и навечно его. Думаю, она пришла и забрала его, потому что знала, как сильно он хотел умереть. Он не смог вернуть ее из мертвых, и тогда она забрала его с собой, чтобы он был с нею там, где и должен был быть.

Это мое мнение. Да, чуть не забыл добавить: так сказать.

Вот так и получилось, что морозным январским днем Мира Челано, ее дочь Тара, Клея Сингх и я поднялись в воздух с вертолетной площадки аэровокзала Вест-Сайд в личном вертолете Mo Маллика, с урной, в которой был прах Ормуса. Урну держала на коленях Клея. Мы должны были отдать последние почести той жизни, которая началась на другой стороне земного шара и прожита была, на самом-то деле, не в каком-либо конкретном месте, а в музыке.

(Клея и Сингхи, между прочим, по завещанию получили щедрое вознаграждение; голодать им не придется. Но если не считать причитающихся им кругленьких сумм, все деньги Ормуса плюс огромные будущие доходы от продаж его старых альбомов и от авторских гонораров, также как от его булочных, винодельни, недвижимости, коров, короче говоря, многомиллионное наследство Камы пошло на создание мемориального фонда Ормуса и Вины, цель которого — помочь несчастным детям в разных уголках земли. Этим завещанием Ормус впервые признавал: он сожалел, что у них с Виной, из-за ее бесплодия, не было своих детей. Небывалые суммы в завещании пропорциональны глубине его невысказанного горя.)

Тара взяла с собой магнитофон. Она включила его на полную громкость, чтобы перекрыть шум двигателей, и поставила последний диск «VTO», тот самый знаменитый концерт, в котором поет ее мать, и я не стал говорить ей, что не согласен с ее выбором, потому что в такой момент с нами должна быть Вина. Под нами стоял город — холодный, зубчатый и величественный, как Гималаи. Парк был пуст, если не считать пары лыжников и нескольких одиноко гуляющих, укутанных, как медведи, людей. Фонтаны и пруд замерзли; я взглянул на Манхэттен с неба — он был завернут в зиму, как подарок.

Пилот торопил нас, мы должны были развеять прах. Клея неохотно отдала ему урну, и Ормус улетел от нас к городу, который он так любил, он стал маленьким темным облаком, рассеявшимся над великой белой метрополией, потерявшимся во всей этой белизне; он смешался с нею и исчез. Да упадет его прах на город, подобно поцелуям, думал я. Пусть из тротуаров и кустов, где он лежит, прорастут песни. Да будет музыка. Из Тариного магнитофона лился голос Миры, конец «Dies irae», и сидящая рядом со мною Мира стала подпевать:

О king of tremendous majesty

Who saves the saveable for free

О fount of piety, please save me[376].

Безо всякой причины мне вдруг вспомнилась Персис Каламанджа — Персис, самая красивая девушка на свете, которая берегла себя для Ормуса — и потеряла себя. Я увидел ее снова, все еще молодую и красивую, все так же стоящую на крыше ее давно снесенного дома в самом сердце Бомбея, на Малабар-хилл, а над ее головой разноцветные индийские змеи устремлялись вниз и воспаряли в небо, играя и воюя друг с другом. Оставайся там, где ты есть, Персис, думал я, не шевели ни одним мускулом. Не старей, не меняйся. Пусть все мы превратимся в пепел и нас развеет по ветру, но ты оставайся на своей старой крыше, Персис, оставайся там навсегда, в вечернем бризе, молча наблюдай за небесными танцорами. Я хочу видеть тебя такой: вечной, неизменной, бессмертной. Сделай это для меня, Персис. Любуйся этими праздничными змеями.

В сегодняшней газете прочитал, что застрелили одного человека, который пел в стиле «рай». Все больше становится мест на планете, где пытаются напрочь стереть пение с лица земли, где могут убить за то, что ты напеваешь себе под нос какой-нибудь мотив. Этот певец в целях предосторожности отправился в изгнание, сменив свой дом в Северной Африке на темную конуру в Марселе. Убийцы выследили его и все равно застрелили. Паф! Паф! Я читаю некролог в «Таймс» и думаю, сколь удивителен этот мир.

«Рай» — это музыка. «Рай» — это нечестивые звуки радости.

Не так давно в Италии было мощное землетрясение, и Ассизи, город Мириных предков, серьезно пострадал. Когда я услышал эту новость, я не подумал о сотрясающих землю войнах и рвущих ее бомбах. Я вспомнил о Марии из другого мира и ее учительнице, спокойно говорившей перед моей видеокамерой, когда вокруг рушился ее мир. Может быть, все начинается снова, подумал я. Может, еще одна версия мира столкнулась с нашей, и мы начинаем ощущать эти первые толчки, первые вибрации. А может, настал момент Большого Схлопывания[377], и на этот раз у нас ничего не получится, какими бы сильными мы себе ни казались, с каким бы успехом мы ни противостояли этому до сих пор. А может быть, нет нужды строить гипотезы по поводу столкновения с другой реальностью. Предположим, что земле просто надоели наша жадность и жестокость, наше тщеславие и фанатизм, наше невежество и злоба, расправы над певцами и другими невинными. Предположим, что у самой земли появились сомнения на наш счет, или она уже приняла решение распахнуть свои челюсти и проглотить нас, всех нас, несчастных. Так же, как однажды Зевс истребил род человеческий, наслав на него потоп, и только Девкалион выжил, чтобы вновь заселить землю существами, которые были не хуже и не лучше умерших.

Сегодня я встал рано, сварил кофе, выжал апельсиновый сок и разогрел кексы. Сегодня выходной. Я слышу, как Мира и Тара спорят, смеются, дурачатся с Тариной дворняжкой, Цербером, благодарным старым бездомным псом, которого мы, похоже, уже подобрали. Они скоро выйдут. Мы съехались вместе в «Орфее» — после смерти Баскья Мира заняла его этаж, так что места много, — и дела идут хорошо, действительно хорошо. Я не хочу сказать, что нет никаких проблем, потому что они есть, главным образом в традиционной сфере, когда речь заходит о втором ребенке, только у нас всё наоборот. В нашей ситуации ребенка хочу я. У Миры ребенок уже есть, и она вовсю занимается своей карьерой, ее первый сольный альбом «After»[378] стал платиновым за несколько недель; она только что закончила работу над новым фильмом, и от предложений нет отбоя. Не самое подходящее время для беременности, так она говорит. Но мы обсуждаем это. Вопрос открыт для обсуждения. Он все еще на повестке дня.

Есть еще и мое прошлое. По мнению Миры, я не совсем вывел Вину за свою систему координат. Мира считает, что я до сих пор сравниваю ее с нею — в физическом, психологическом отношении, сравниваю их голоса. Я говорю ей, что если это и так, то я делаю это не специально, я изо всех сил стараюсь избегать этого. Она терпеливая женщина, она подождет.

И Тара. Тару я люблю. Как случилось, что она растет и волосы у нее становятся такие же жесткие и непокорные, как у Вины, а кожа заметно темнее, чем у матери, — понятия не имею. Может, у Луиса Хайнриха была бабушка, о которой мы ничего не знаем? В любом случае, у нас с Тарой есть одна общая черта, очень важная: окруженные со всех сторон музыкантами, мы не можем спеть ни ноты. Это сделало нас союзниками до самой смерти, мушкетерами, в мире, где над нами без конца насмехается самодовольная пьяно-музыкальная элита.

«After», титульная песня альбома, — это Мирина элегия Ормусу. You were the stranger that I needed, the wanderer who came to call. You were the changer that I needed. Now you're just a picture on my wall. And everything is stranger after you[379].

Во всех древних мифах так или иначе всегда наступает момент, когда боги уходят из жизни смертных мужчин и женщин, они умирают, чахнут или удаляются на отдых. Они покидают сцену и оставляют нас на ней одних, а мы, запинаясь, декламируем свои строчки. Это и есть, намекает нам миф, зрелая цивилизация, когда боги прекращают соревноваться с нами и толкать нас, совращать наших женщин и использовать наши армии, чтобы загасить кровью наших детей свои проклятые ссоры; это время, когда, все еще бросая на нас косые взгляды, все еще готовые к любовным подвигам, все еще лелея свои капризы, они уходят из мира реальности в вымышленную страну — Олимп, Валхаллу, — позволяя нам делать все что заблагорассудится, без их автократического вмешательства.

Любовь Ормуса и Вины, больше, чем что-либо другое в моей жизни, приблизила меня к пониманию мифического, сверхъестественного, божественного. Теперь, когда их нет, настоящая драма окончена. То, что осталось, — это обычная человеческая жизнь.

Я смотрю на Миру и Тару — мои острова в штормовом океане — и чувствую желание поспорить с решением рассерженной земли стереть нас со своего лица, — если она, конечно, действительно приняла такое решение. Вот она, добродетель, не так ли? Страх и растерянность по-прежнему владеют нами, не отрицаю, но мы способны и на это: добродетель, пьющая апельсиновый сок и жующая кексы. Вот обычная человеческая любовь, на которую я опираюсь. Распадайся на части, если это так уж необходимо, надменная планета; стаивайте, вершины; содрогайтесь, камни. Я стою на своей земле, вот здесь. Я нашел ее, я ее заработал, заслужил. Она моя.

Тара схватила пульт. Я так и не привык, что во время завтрака работает телевизор, но это американский ребенок, ее невозможно остановить. И сегодня, по счастливому стечению обстоятельств, какой бы канал она ни включила в этой кабельной мультивселенной, она все время попадает на Ормуса и Вину. Может быть, это какой-то особый, посвященный «VTO» уик-энд, а мы и не знали об этом. «Ничего себе, — говорит Тара, снова и снова нажимая на пульт, — не могу поверить. О бо-о-же, это что, всегда теперь так будет? Я думала, они умерли, а на самом деле они продолжают петь».

Примечания

1

Кецалькоатль («змей, покрытый зелеными перьями» или «драгоценный близнец») — у индейцев Центральной Америки одно из главных божеств, бог-творец мира, создатель человека, владыка стихий, бог близнецов. — Здесь и далее примеч. ред.

2

От лат. oriens — восток.

3

„Хаг-ми“, букв. обними меня (англ.).

4

Има Сумак — перуанская певица, голосовые возможности которой позволяли ей брать четыре октавы; получила мировую известность в 1950-е годы.

5

«Назад в будущее» — киноэпопея режиссера Р. Земекиса.

6

Кальцабиджи, Раньери (1714–1795) — итальянский либреттист, сотрудничавший с немецким композитором К.-В. Глюком (1714–1787): автор либретто «Орфей и Эвридика».

7

Блайтон, Энид (1897–1968) — английская писательница, автор множества книг для детей и подростков.

8

Гинзберг, Аллан (р. 1926) — американский поэт, один из лидеров поколения битников 1950-х и «контркультуры» 60-х гг.

9

Кундалини — символ особого рода созидательной энергии, находящейся в основании позвоночного столба и воображаемой в виде змеи.

10

Риши — мудрец-отшельник, обладатель сакрального знания.

11

Шангри-Ла — сказочное место в Тибете, царство вечной молодости, описанное в романе Дж. Хилтона (1900–1954) «Потерянный горизонт».

12

От англ. ready money — наличные деньги.

13

От англ. cash on delivery — оплата по доставке.

14

Батливала — разносчик, продающий воду в бутылках.

15

Рага — особый музыкально-ритмический лад.

16

Аре — восклицание, выражающее возмущение, горе или восхищение (хинди).

17

Чокра — мальчик (хинди).

18

«Миддл темпл» («Средний темпл») — один из четырех лондонских «Судебных иннов», корпораций барристеров (адвокатов, имеющих право выступать в высших судах); пользуются исключительным правом приема в адвокатуру.

19

Ангро-Майнью — в иранской мифологии глава сил зла, тьмы и смерти, противник Ахурамазды, брат-близнец Спента-Майнью — духа добра, святости, творческой ипостаси Ахурамазды.

20

Ахурамазда — в иранской мифологии верховное божество зороастрийского пантеона, букв. «господь мудрый».

21

Дхол — барабан небольшого размера и удлиненной формы.

22

Айя — няня.

23

«Сделать утку» в крикете означает не отбить всю серию подач.

24

Крот, Крыс — персонажи повести К. Грэхема «Ветер в ивах» (1908).

25

Ложный шаг, оплошность (франц.).

26

Важность, строгость (лат.).

27

Британский мир (лат.).

28

В здоровом теле — здоровый дух (лат.).

29

Редкие птицы (лат.).

30

В древнеиндийском эпосе «Рамаяна» повествуется о похищении Ситы, супруги царевича Рамы, десятиголовым демоном Раваной, который погибает в битве от руки Рамы.

31

Рип Ван Винкль — герой одноименной новеллы В. Ирвинга (1783–1859): впадает в глубокий сон. просыпается через 20 лет, уже стариком, и обнаруживает, что всё изменилось.

32

Иеремиада — от имени древнееврейского пророка Иеремии. Основу книги Ветхого Завета, носящей имя Иеремии, составляют его проповеди и изречения.

33

Скука (франц.).

34

Преувеличенный, утрированный (франц.).

35

Крик души (франц.).

36

Зд.: самый настоящий, истинный (франц.).

37

Франц. Côte d'Azur — Лазурный Берег.

38

Игра слов; камера-обскура (лат. camera obscura — темная комната) — прибор в виде ящика, в передней стенке которого имеется небольшое отверстие; проходящие через отверстие лучи света от какого-либо предмета дают на противоположной стенке камеры-обскуры обратное изображение предмета.

39

Питер Пэн — герой одноименной пьесы (1904) английского писателя Дж. Барри.

40

«На границе кожи» (англ.).

41

На границе кожи псы не стерегут. На границе кожи. Где я кончаюсь. а ты начинаешься. Там, где я перехожу от одного греха к другому. Оставляю надежду и вхожу. И теряю свою душу. На границе кожи нет патрулей.

42

На границе кожи стерегут злобные псы. На границе кожи. Там, где тебя убивают, чтобы не выпустить. Где нельзя сбросить кожу. Нельзя поменять свою роль. Где ты не можешь выйти, я не могу войти. Где ты должен окончить тем же, кем начал. Или потерять свою душу. На границе кожи — вооруженный патруль.

43

Около, приблизительно (лат.).

44

Бад-тамиз — зд.: вредный (урду).

45

Дудхвала на хинди значит «молочник».

46

Курта — длинная рубаха, которую мужчины носят поверх пайджама (штанов особого покроя), а женщины — поверх шальвар.

47

От гол — шар (хинди).

48

Шарики из сладкого творога.

49

Тамаша — представление, зрелище.

50

Гаотакия — валик, подушка (хинди).

51

Джи — вежливое обращение.

52

Лингам — фаллический символ, символизирует бога Шиву, его бесконечную творческую мощь.

53

Отсылка к стихотворению Э. Лира (1812–1888) «Филин и кошечка».

54

От англ. winner — победитель.

55

Отец и мать (франц.).

56

Имеется в виду Элвис Пресли. В романе он носит имя своего брата-близнеца. умершего через несколько часов после рождения, и фамилию своего «менеджера» Тома Паркера.

57

«Отель разбитых сердец» (англ.).

58

Имеется в виду нью-йоркская футбольная команда «Giants».

59

«Будь со мной нежнее» (англ.).

60

Влюбленные, любовники (франц.).

61

Баквас — чепуха (хинди).

62

Лорд Эмсворт и его дворецкий Себастьян Бич — персонажи произведений П. Вудхауза (1881–1975).

63

Твоя любовь надвигается на меня, от нее нет спасения. О, разрежь мое плененное сердце пополам, о, раздави меня, как виноград. Мне все равно. Я таков, как есть. Можешь переехать меня трамваем, детка, но он сойдет с рельс.

64

«Трясись, греми и катись» (англ.); песня Ч. Калхуна, считается одной из первых песен в стиле рок-н-ролл.

65

Под Дьенбьенфу в 1954 г. произошло сражение, закончившееся победой Вьетнамской народной армии над французскими войсками.

66

«Старушка, которая жила в башмаке» — персонаж детского стишка.

67

В качестве (вместо) родителей (лат.).

68

С нами (франц.).

69

Ситар — индийский музыкальный инструмент, напоминающий лютню.

70

Газель — двустишная строка восточного стихосложения, с постоянной рифмой в конце каждого двустишия.

71

Майя — наваждение: понятие древнеиндийской философии, обозначающее иллюзорность всего сущего.

72

Лайнус — персонаж комиксов, маленький мальчик, не расстащийся со своим одеялом, без которого не может быть счастлив.

73

Роман Дж. Керуака (1955), первый «культовый текст» поколения битников.

74

Жених (итал.).

75

«Пловец» (англ.)

76

Я плыл через Золотой Рог, пока сердце не разорвалось. Лучшее, что в ней есть, тонет в худшем (англ.).

77

На моем окне свеча (англ.).

78

Плыви ко мне (англ.).

79

Ятра — паломничество.

80

О да, я великий притворщик, притворяюсь, что разлюбил тебя (англ.). Песня Бака Рэма, хит 1956 г.)

81

Ганджа, мой друг, растет в жестянке; ганджа растет в жестянке (англ.).

82

Танцовщица сияет своим грехом. Садовник стрижет траву с ухмылкой. Ганджа растет в жестянке (англ.).

83

«Ветер несет ответ» (англ.), песня Боба Дилана (1963).

84

Я не знал, что значит любить, пока она не вернулась домой из Рима. Я не верил в бога на небесах, пока она не вернулась домой из Рима (англ.).

85

Но теперь ты подходишь мне, как перчатка руке. Будь моим ястребом, я буду твоим голубем. И нам не нужен никакой бог наверху, теперь, когда ты вернулась домой из Рима (англ.).

86

«Под ее ногами» (англ.).

87

Я буду поклоняться всему, чего она коснулась. Ее одежде, скамье в классе, ее ужину и рулю машины. Самой земле под ее ногами (англ.).

88

Перефразированная цитата из поэмы Т.-С. Элиота «Полые люди» (1925).

89

Висячие сады — парк на Малабар-хилл в Бомбее, назван в память о древних Висячих садах Семирамиды.

90

Хариджаны (букв. дети бога) — название, данное неприкасаемым Махатмой Ганди.

91

Далиты (букв. задавленные) — сторонники общественного движения среди неприкасаемых.

92

«Атенеум» — лондонский клуб, преимущественно для ученых и писателей (основан в 1824 г.).

93

«Мост над бушующей рекой» (англ.), титульная песня последнего альбома (1970) Пола Саймона и Арта Гарфункеля.

94

Холи — весенний праздник в честь бога Кришны, во время которого принято обрызгивать друг друга водой и осыпать разноцветным порошком.

95

О, когда солнце (о, когда солнце) / засияет (засияет) (англ.).

96

Букв. «радость сердца» (хинди).

97

Хлебное дерево.

98

Шри — частица, выражающая почтительность при обращении.

99

Галис — ругательства, проклятия; зд.: обвинения.

100

Дхоби — прачка; в Индии это чаще всего мужчина.

101

Облако, туман (франц.).

102

«Канун разрушения» (англ.).

103

«Ты моя, малышка» (англ.).

104

«Словно катящийся камень» (англ.).

105

«Так не должно быть» (англ.).

106

Сочетание, созвучное английскому «You'll sing» — «Ты будешь петь».

107

Так не должно быть / это не должен быть этот день / это не должна быть эта ночь / но тебя здесь нет, чтоб всё исправить / тебя здесь нет, чтобы обнять меня / так не должно быть.

108

Франц. vogue — мода; «Вог» — известный журнал мод.

109

У парсов-огнепоклонников существуют особого устройства башни («башни молчания»), на плоские крыши которых полагают покойников; когда их трупы уничтожаются птицами, кости сбрасывают в колодезь внутри башни.

110

Эй, есть здесь кто-нибудь? (хинди)

111

Ладду — сладкие лепешки.

112

Биди — самокрутки.

113

Широко известное в мире фотографии выражение, введенное выдающимся французским фотографом Анри Картье-Брессоном (1908–2004), который прославился тем, что ему удавалось снять любую сцену в момент наивысшего эмоционального напряжения — в «решающий момент» (в 1952 г. под таким названием вышла книга Брессона).

114

Дорогой наш месье Аш (франц.).

115

Франц. Hulot.

116

Фильм Кэндзи Мидзогути «Угетсу» (1953) известен также под названием «Луна в тумане».

117

Зд.: поневоле (франц.).

118

Ср. лат. выражение Deus ex machina — бог из машины: прием, применявшийся в античной трагедии, — неожиданное появление божества в конце драмы (техническим приспособлением для поднятия богов в воздух служила так называемая «машина»).

119

Ом — сакральный первозвук-первослог, один из важнейших символов индуизма.

120

Англ. Quakershaker (от англ. quake и shake — трясти, трястись).

121

«Как земля научилась рок-н-роллу» (англ.).

122

До бесконечности (лат.).

123

Падмашри — почетное звание за заслуги в области науки и культуры; Бхарат Ратна — высшая государственная награда Индии.

124

Чапрасси — слуга, посыльный.

125

Песня из «Маугли» Р. Киплинга (пер. M. Соболевой).

126

Имеется в виду М. К. Ганди.

127

Ашрам — духовный центр, обычно создается вокруг харизматического индуистского учителя; здесь постоянно проживают члены общины его последователей.

128

Перевод М. Соболевой.

129

Сенсация (игра слов, построенная на сращении англ. scoop — сенсационная новость — и франц. coup de foudre — удар грома).

130

Мое подобие, мой брат (франц.).

131

Ненадежная земля (лат.).

132

«Мэйфлауэр» — так назывался корабль, доставивший в Америку первых поселенцев (1620).

133

Первые поселенцы, прибывшие в Америку («отцы-пилигримы»), высадились у скалы Плимут-Рок.

134

«Янки» — знаменитая бейсбольная команда.

135

Лунги — набедренная повязка.

136

Имеется в виду император Эфиопии Хайле Селассие I (1892–1975).

137

Элевсинские мистерии — древнегреческие празднества в честь богини Деметры, Персефоны и бога Диониса в г. Элевсине, близ Афин.

138

И так далее (лат.).

139

Натараджа («царь танцоров») — один из эпитетов бога Шивы: в результате танца Шивы-Натараджи гибнут и рождаются миры.

140

Самолюбование (франц.).

141

Первая поправка — первая статья «Билля о правах». Запрещает Конгрессу заниматься вопросами, связанными со свободой вероисповедания, слова, собраний и прессы.

142

Герой романа Дж. Керуака «В дороге» (см. примеч. 73).

143

Англ. Gotham — ирон. «город умников», название Нью-Йорка в комиксах и рассказах о Бэтмене.

144

Зд.: склонность к темным делам (франц.).

145

Мэйфлауэрское соглашение (1620) составлено английскими колонистами на борту корабля «Мэйфлауэр» перед их высадкой на Американский континент.

146

Джон Фицджералд Кеннеди.

147

Протей — в греческой мифологии морское божество, способное принимать облик различных существ.

148

Аллюзия на рассказ Ф. Кафки «Превращение» (1916).

149

Рука об руку (лат.).

150

Идущие на смерть приветствуют тебя (лат.).

151

Под кайфом (англ.); так же называлась и песня дуэта «Саймон и Гарфункель» (см. примеч. 93).

152

Капитан Хук и его помощник Сми — персонажи мультфильма.

153

Персонажи «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла (Tweedledum и Tweedledee).

154

Китайское блюдо, популярное в Англии и США: кусочки овощей с мясом или курицей; подается с рисом.

155

ДМЗ — демилитаризованная зона.

156

Тет — праздник Нового года во Вьетнаме.

157

Муарские убийства получили свое название по месту их совершения (Англия, Saddleworth Moor; с 1963 по 1965 г. убиты четверо детей).

158

Имеется в виду реакционный английский политик Инок Пауэлл, заявивший, что «любой негр может стать британским гражданином, но никогда не станет англичанином».

159

Так произносится англ. barber («цирюльник»).

160

«O-o, Липкая Малышка» (Tar baby — «смоляное чучелко» в одной из сказок о Братце Кролике Дж. Харриса, автора многочисленных сказок по мотивам негритянского фольклора).

161

О-о, Липкая Малышка, да, я к тебе прилип. О-о, Липкая Малышка, я не могу освободиться, это так. Обними же крепче, Малышка, мы можем прилипнуть друг к другу на всю ночь. О-о, Липкая Малышка, может быть, я люблю тебя.

162

«Season of the Witch»— название популярной в 60-е гг. песни Л. Донована.

163

Натан Цукерман — герой Ф. Рота («Цукерман освобожденный»), автор скандального романа «Карновский»; Килгор Траут — герой К. Воннегута («Завтрак чемпиона»), автор научно-фантастических произведений; Чарли Ситрин — персонаж романа С. Беллоу «Дар Гумбольдта», автор пьесы «Фон Тренк»; Джон Шейд — герой романа В. Набокова «Бледный огонь», автор поэмы «Бледный огонь»; Стивен Дедалус — герой «Улисса» Дж. Джойса; Оскар Мацерат — герой романа Г. Грасса «Жестяной барабан»; Пьер Менар — герой рассказа Х.-Л. Борхеса «Пьер Менар, автор „Дон Кихота“»; Александр — герой романа Э. Бёрджеса «Заводной апельсин». (Следует отметить, что автор нередко прибегает к подобным «подменам» или контаминациям, предлагая читателю самому распознать, кто есть кто.)

164

Собственно, барон Самеди — один из могущественных духов вуду.

165

Викка — магическая и религиозная практика, основанная и разработанная в XX в. англичанином Г. Гарднером.

166

«Освобожденная мелодия» (англ.).

167

Здесь упомянуты персонажи романов Ф. Баума (1856–1919) о Волшебной стране Оз.

168

Твигги Лоусон (род. 1949) — английская супермодель, актриса, певица. Считается поп-символом 60-х гг.

169

Рави Шанкар (род. 1920) — индийский музыкант и композитор.

170

Индийский трюк с веревкой — один из самых известных магических фокусов в мире: маг заставляет веревку висеть вертикально в воздухе, пока его помощник забирается по ней наверх. В поэме Низами Гиджеви (1141–1209) «Семь красавиц» рассказывается, как жена короля Бахраша забралась на небо по веревке, поднятой в воздух индийским волшебником.

171

Чак-мул — название древних скульптурных изображений, встречающихся на территории Центральной Америки, в виде лежащего человека с согнутыми коленями и повернутой под прямым углом к телу головой.

172

Шекспир У. Троил и Крессида. Акт 1, сцена 3.

173

Эдвард Уайт (1930–1967) — первый из американских астронавтов, совершивший выход в открытый космос (3 июня 1965 г.).

174

«Мистер Эд» — популярное шоу на американском телевидении с конем в главной роли, выходившее в 1961–1966 гг.

175

«Она (Смерть диалога)» (англ.).

176

Девушка лежит в темноте на полу. Почему же я здесь, на полу, в то время как вся жизнь моя идет куда-то не туда? Мне нужен карнавальный костюм, немного солнечного света, я не хочу быть серой мышкой из чьего-то далекого прошлого.

177

Микролитражный автомобиль, в обиходе получивший свое название по прозрачной куполообразной крыше (англ. bubble — букв. пузырь, пузырек).

178

Модель малолитражного легкового автомобиля.

179

Названо по фамилии французского живописца Жоржа Брака (1882–1963).

180

Перевод И. Анненского.

181

Словно резиновый мячик, я, подскакивая, возвращаюсь к тебе.

182

Но нет тебя со мной, чтобы всё исправить. Тебя здесь нет, чтобы обнять меня. Так не должно быть.

183

Я снова приду, вернешься и ты, мы будем опять вдвоем. Полночный час станет счастливым для нас, если мы будем вдвоем.

184

Некие образы преследуют меня, я не могу от них отделаться. Какие-то люди следуют за мною, как тени, на их лицах я вижу отражение своих чувств. Неопределенность страшит меня, но такова судьба, и надо жить дальше, от этого никуда не уйти. Не мне решать, что хорошо, что плохо, что вымышленно, а что реальность. Я говорю о том, что вижу, потому что лишь правда несет свободу, и даже если она мне не много дала — что ж, я все же надеюсь. И я чувствую твою любовь, Лорелея. Да. я чувствую, как меня окутывает твоя любовь. О, я чувствую твою любовь, Лорелея.

185

Англ. blue chip — букв. голубая фишка; надежная акция какой-либо компании.

186

«Higher Love» — песня С. Уинвуда, хит 1986 г.

187

Чхатри — матерчатый зонт (рисунок на котором может быть сделан из маленьких зеркал).

188

Йоссариан — герой романа американского писателя Дж. Хеллера «Поправка-22» (1961).

189

IRS (Internal Revenue Service) — Внутренняя налоговая служба США.

190

Элизиум — загробный мир теней умерших праведников.

191

Ты задница, а я люблю классных парней. Я люблю бриллианты, а ты стекло. Ты серая мышка, а я люблю черных крыс. Ты мальчик-котенок, а я люблю котов-сорванцов. Просто потому, что я согласилась потанцевать с тобой, не воображай, что у тебя есть хоть какой-нибудь шанс.

192

Раньон, Дэймон (1884–1946) — американский писатель, автор рассказов о гангстерах.

193

Аюрведа — «наука долголетия», традиционная медицина, согласно преданию воспринятая людьми от бога врачевания.

194

Мантра — особое мистическое словосочетание, слово или слог, элемент индуистской духовной практики.

195

Холидей, Билли (1915–1959) — джазовая певица с ярким стилем исполнения.

196

Мне нужен мой мужчина. Мне нужен мой мужчина. Мне не нужен костлявый мужчина и не нужен толстяк, мне не нужен мужчина-мозгляк. Он не должен быть жадным и злым, приторно-сладким красавцем, что для женщин неотразим. И я нашла своего мужчину. Я его нашла.

197

Блюз — все та же неприкаянность. Блюз смотрит вниз на эту планету, застрявшую в космосе. Теперь ты со мной, мой бэби, о блюзе могу я забыть. Могу обнять тебя наконец и обрести покой. Рок-н-ролл, мой бэби научил меня рок-н-роллу. Я была половинкой, он дополнил меня, и если он мост — я заплачу за переправу. Рок-н-ролл. Мой бэби научил меня рок-н-роллу.

198

Тика — наносимая индийскими женщинами на лоб красная точка, оберег, знак счастья и благоденствия.

199

Другой я, второй я (лат.).

200

Оливия Ойл, моряк Попай — персонажи комиксов и мультфильмов.

201

Щёголь, пижон (франц.).

202

Седьмая авеню — центр швейной промышленности Нью-Йорка.

203

«Transformer»— название альбома Лу Рида (1972).

204

«Сад расходящихся тропок» — сборник рассказов X.-Л. Борхеса.

205

Ты — мой солнечный свет. Я — пчелиный король. Обними меня крепко.

206

Напротив (франц.).

207

«Песня обо всем» (англ.).

208

Все, что тебе казалось, будто ты знал, — все ложь. Все, что ты знал, что говорил, было только в твоем воображении. Что б ты ни делал, куда ходил — на самом деле ты этого не делал и тебя никто никуда не посылал. Думаю, ты скоро поймешь, что мы застряли в ловушке чьего-то сознания. Да, думаю, ты скоро поймешь, что мы застряли в ловушке чьего-то сознания. И все это выдумки, но мы не можем делать вид, что этого не было. Что бы ты ни увидел — не верь, этого нет. Есть только я. Любимая, есть только я, только я.

209

Хьюз, Лэнгстон (1902–1967) — американский поэт и писатель; известен произведениями о чувствах и переживаниях людей с черным цветом кожи.

210

Словосочетания, созвучные, соответственно, английским выражениям «буду петь», «не могу петь», «должен петь», «лучше пой», «они поют», «мы поем».

211

Ода «К радости» Ф. Шиллера.

212

Монтерлан, Анри (1896–1972) — французский писатель, член Французской академии.

213

Что бы ты ни увидел — не верь, этого нет.

214

«Уиннибэйго» — фирменное название одного из типов домика на колесах.

215

«Бродяга» по-англ. bag lady, женщина, все имущество которой умещается в сумке (bag), которую она носит с собой.

216

Англ. Uncle Meat, так назывался альбом группы «The Mothers of Invention» (1969) и видеофильм Ф. Заппы (1987).

217

«Всего лишь фантазии» (англ.).

218

«Представь себе» (англ.).

219

В составе «Plastic Ono Band» вместе с Дж. Ленноном выступала его жена Оно Йоко.

220

Втроем (франц.).

221

Вчетвером (франц.).

222

Великая любовь (франц.).

223

Игра слов: фамилия Уинг (Wing) от англ. wing — крыло.

224

Явная ассоциация с основоположником поп-арта Энди Уорхолом (Адрей Вархола).

225

Настоящая фамилия Иоанна Павла II (поляка по национальности) — Войтыла.

226

Имеется в виду картина французского художника Жака Луи Давида «Смерть Марата».

227

Прозвище певца Джима Моррисона (1943–1971), солиста группы «Дорз».

228

«Колесо фургона» (англ.): песня Лу Рида из альбома «Transformer».

229

Отношение Бройяра (1920–1990), американского литературного критика, писателя, креола по происхождению, к своим этническим корням было предметом обсуждения в обществе.

230

Фрэнк, Уолдо (1889–1967) — американский писатель, историк и критик.

231

Бонтан, Арна (1902–1973) — поэт, прозаик негритянского Возрождения.

232

Букв. Манхэттен на скалах.

233

Отсылка к сатирической пьесе Ч. Буша «Vampire Lesbians of Sodom» (поставлена в 1984 г.).

234

Крюэла де Вил — персонаж детской сказки и фильма «Сто один далматинец», злая женщина, которая пытается причинить вред добрым собакам.

235

Аллюзия на диснеевский мультфильм 1940 г. «Пиноккио».

236

В США limey — разг. презр. англичанин.

237

Божественный гнев, ярость (лат.).

238

«Мирные баллады» (англ.).

239

Кундера М. Невыносимая легкость бытия. Пер. Н. Шульгиной.

240

Они помирились и в другом мире тоже. (Малышка, у меня есть свой.) Он не лучше, чем твой. (Хорошо сознавать, что мы не одни.) Да, война кончена, битва уже позади. (Но я не могу дозвониться тебе.) Набираю твой номер, но нет тебя дома. Набираю твой номер, но нет тебя дома. Похоже, я проделал этот долгий путь, чтобы ждать в одиночестве. Это был долгий путь домой. Долгий путь домой.

241

Киноработник (франц.).

242

«Собирая осколки», «(Ты принесла мне) Мир без любви», «Долгий путь домой», «Пожалуй, можно и пожить» (англ.).

243

Панофски, Эрвин (1892–1968) — немецкий и американский теоретик искусства, один из создателей иконологии.

244

Грейвс, Роберт (1895–1985) — английский писатель, поэт.

245

Идиолект — совокупность особенностей, характеризующая речь отдельного индивидуума.

246

Ты больше ничего не можешь поделать, кто знает, где мир, где война, у тебя просто нет больше выбора, твой кошмар теперь явь; и когда день превратится в ночь, и когда добро станет злом, слепота — зрением, а друг — врагом, не говори мне, что тебе грустно. Потому что Джек и Джилл покатятся вниз, король лишится фальшивой короны, шуты уже покидают город, королева потеряла свой башмачок, а кот потерял свой скрипичный смычок, так что, Джек, будь ловок, Джек, будь проворен, ведь все часы отказались идти, конец истории впереди. Земля начинает свой рок-н-ролл, ее музыка — твоей смертной душе приговор, и ты ничего, малышка, ничего не можешь с этим поделать. Ты ничего, ничего, ничего не поделаешь.

247

Мильтон Дж. L'Allegro. Пер. Ю. Корнеева.

248

The Youth International Party — политическая партия, основанная в США в 1964 г.

249

Бесконечный судебный процесс, о котором идет речь в романе Ч. Диккенса «Холодный дом»: это выражение стало нарицательным.

250

Рок-группа, известная своими выступлениями, направленными против американской войны во Вьетнаме. Кантри Джо было прозвищем Сталина в Америке 1940-х гг., а Фиш относилось к Мао Цзэдуну.

251

Дик Каветт — популярный американский ведущий телевизионных ток-шоу.

252

Махаяна (Великая Колесница) — одно из основных направлений буддизма, также называемое северным буддизмом.

253

Желтошапочники — так называли тибетских монахов (по цвету их головных уборов).

254

Четыре Благородные Истины — базовые идеи, с той или иной акцентуацией характерные для всех направлений буддизма: Истина о страдании, Истина о причине страдания, Истина о прекращении страдания, Истина о Пути.

255

Ваджра (тиб. дордже) — в индуистской мифологии оружие громовержца Индры; несет в себе характеристику несокрушимости, но сохраняет и древнее значение символа магической власти над миром.

256

См. примеч. 139.

257

Гандхарвы — полубоги, небесные музыканты.

258

Акт милосердия, зд.: последний удар (франц.).

259

Мини-кэб — такси-малолитражка: используется обычно при поездках на дальние расстояния, заказывается по телефону, пассажиров на улице не берет.

260

Покахонтас (1595?-1617) — дочь индейского вождя, защитившая капитана Джона Смита, попавшего в плен к индейцам. Позднее вышла замуж и уехала в Англию.

261

Англ. Voice of America — «Голос Америки», радиостанция, ведущая передачи практически на все страны мира.

262

Индийский киноартист Дара Сингх (род. 1928) до начала своей карьеры в кино был борцом.

263

Тензин Норгей вместе с новозеландским альпинистом Э. Хиллари в 1953 г. первыми поднялись на вершину Джомолунгмы (Эверест).

264

«Скороговорка» (англ.).

265

Мне нравится, как она ходит, мне даже нравится ее запах. Да-а, мне нравится, как она говорит, и мне хочется звонить в этот колокольчик. Теперь я знаю, она вроде как чокнутая, даже слишком, но я мечтаю о ее ласковом прикосновении, я совсем не настаиваю, но как было бы здорово целоваться с нею. Увы, любовь не складывается: ей не нравится, где я живу, и ей все равно, что я чувствую. Знаете, я многое сделал, но она говорит, что я ненастоящий. Я пытался написать ее портрет, но ничего не вышло, я пытался написать ее историю, но она сказала, что это отвратительно. Я уже устал от ее сопротивления, я буду целоваться с тем, кто хочет целоваться со мной.

266

Англ. muckraker — это слово по отношению к журналистам впервые употребил в 1906 г. президент США Т. Рузвельт.

267

Имеется в виду Пол Пот, глава левоэкстремистского движения «красных кхмеров» (1976–1979) в Камбодже, осуществивший геноцид собственного народа.

268

Фогги-Боттом — район Вашингтона, где расположено множество важных государственных учреждений, в том числе и Госдепартамент США.

269

Англ. Green Card — «зеленая карточка», документ, выдаваемый живущим в США иностранцам.

270

Четырнадцатая улица в Нью-Йорке считается границей между Нижним и Средним Манхэттеном, является центром рабочего района.

271

Российский исследователь, физиотерапевт С. Д. Кирлиан (1898–1978), разработал новый способ фотографирования объектов различной природы посредством газового разряда: за этим способом закрепилось название «эффект Кирлиана».

272

«Доктор Любовь и Полная Катастрофа» (англ.).

273

Бхагавадгита (Песнь Господа) — религиозно-философская поэма, один из главных текстов древней индуистской литературы, возникла в середине I тыс. до н. э.

274

Дядя Том — персонаж повести Г. Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852), добрый негр-раб, покорно сносящий унижения.

275

Дотронься до меня, папа, не трогай меня, обними меня, мама, не надо, люби меня, папа, или оставь меня в покое, люби меня, мама, я хочу быть сама с собою. Вы знаете, что я слишком многое помню. Я не понимаю, что мне делать с вашими нежными объятиями.

276

Дейли, Мэри (род. 1928) — радикальная феминистка, философ и теолог.

277

См. примеч. 7.

278

Любезный супруг (франц.).

279

Подлец, мерзавец, сволочь (франц.).

280

Оруэлл, Джордж (1903–1950) — английский писатель и публицист. В романе-антиутопии «1984» (1949) изобразил будущее мировое общество как тоталитарный иерархический строй, пронизанный всеобщим страхом и ненавистью.

281

Англ. Runt 'n' Gunt; ср. название группы «Рант» (англ. Runt) — букв. малорослое животное.

282

Стыдливость, целомудрие (франц.).

283

Имеются в виду персонажи романа Г. Мелвилла (1819–1891) «Моби Дик, или Белый Кит» (также см. далее: Измаил).

284

Иллирия — историческая область на северо-западе Балканского полуострова и юго-востоке Апеннинского; Аркадия — область в Греции; Мидгард — в скандинавской мифологии «средняя», обитаемая человеком часть мира на земле; Грамарай — вымышленный остров из произведений К. Сташефа.

285

Вермер Делфтский, Ян (1632–1675) — голландский живописец; изображенное Вермером воспринимается не как явление будничной действительности, а как некое состояние, воплощающее самую суть взаимоотношений человека и мира.

286

Чонси Гардинер — герой романа Ежи Косинского «Садовник» (1971).

287

Каэль, Полин (1919–2001) — известный американский кинокритик.

288

Бойся данайцев, дары приносящих (лат.).

289

Илион — другое название Трои.

290

Негритюд — идеологическое течение, включающее в себя философские и эстетические взгляды, абсолютизирующие специфику африканской культуры.

291

«Дневник возвращения на родину» (франц.).

292

«Дневник исхода» (франц.).

293

«Изгнание на Главную улицу» (англ.) — альбом группы «Роллинг Стоунз», записанный в 1972 г.

294

«Cocksucker Blues» — документальный фильм, снятый Робертом Фрэнком (род. 1924), известнейшим американским фотографом; это своего рода хроника турне «Роллинг Стоунз» по Северной Америке в 1972 г. (прокат фильма был запрещен, в ходу были пиратские копии).

295

Что ты об этом думаешь? (франц.).

296

«Милая Виргиния» (англ.).

297

Англ. Hold Still Keep Going, так назывался фотоальбом Р. Фрэнка с его эссе.

298

В 1955 г. Дж. Хеллер опубликовал фрагменты своего будущего романа «Поправка-22» (1961) под названием «Поправка-18».

299

«Нагие и мертвые» — роман американского писателя H. Мейлера (1923–2007).

300

Музиль, Роберт (1880–1942) — австрийский писатель: Моосбрюггер — персонаж его романа «Человек без свойств».

301

«Андалузский пес» — знаменитый фильм, сюрреалистическая фантазия Л. Бунюэля и С. Дали (1928).

302

Каан, Джеймс (род. 1940) — американский актер, сыграл роль Сони в фильме «Крестный отец».

303

Волшебный завтрачище (исп.).

304

У нас есть Папа! (лат.) — фраза, которой оповещается об избрании Папы Римского.

305

Панчо Вилья (1877–1923) — руководитель крестьянского движения в период Мексиканской революции (1910–1917).

306

Игра слов: «Уолдорф-Астория» (в Нью-Йорке) — роскошный и самый знаменитый в США отель.

307

Игра слов: «Гермес» — знаменитый парижский Дом моды, славится, в частности, своими шарфами и платками.

308

Панглосс — персонаж философской повести Вольтера «Кандид. или Оптимизм» (1759), философствующий глупец, проповедник теории оптимизма и гармонии, учитель Кандида.

309

Имеется в виду Тина Тёрнер (р. 1941), американская певица и танцовщица, много снималась в кино.

310

«Собаки дождя» (англ.).

311

Увижу ли я тебя снова на поезде, идущем в город (англ.) — слова из песни Т. Уэйтса.

312

Граниты движутся, колеблются, дрожат, / И каждый, тяжестью неслыханной прижат, / Взывает к небесам, где бог играет юный (Валери П. Орфей. Пер. с франц. Р. Дубровкина).

313

Мозес Герцог — герой романа С. Беллоу «Герцог» (1964).

314

Лик был наказан за то, что в отсутствие Геракла захватил власть в Фивах и изгнал оттуда его жену Мегару.

315

Принцип неопределенности в квантовой теории сформулирован немецким физиком В. Гейзенбергом и утверждает, что нельзя одновременно точно определить и положение, и скорость частицы: чем точнее мы знаем одно, тем менее точно — другое.

316

И цзин («Книга перемен») — наиболее авторитетная книга канонической и философской китайской литературы (первая пол. I тыс. до н. э.), использовавшаяся в практике гадания.

317

Быстро (исп.).

318

Ороско, Хосе (1883–1949) — мексиканский живописец, один из основателей национальной школы монументальной живописи.

319

Обними меня, милый, обними. Подожди, Слупи, подожди (англ.). Слупи — имя девушки, подруги героя этой песни.

320

Кампо деи Мираколи (букв. «поле чудес», итал.) — исторический центр Пизы.

321

У последней черты (лат.).

322

Отсылка к фильму П. Гринуэя «Книги Просперо», по мотивам драмы У. Шекспира «Буря».

323

Калибан — грубый, злобный человек (по имени персонажа из драмы У. Шекспира «Буря»).

324

Рильке Р.-М. Орфей. Эвридика. Гермес (из сб. «Новые стихотворения»). Пер. В. Микушевича.

325

Я боготворил ее всю жизнь. Ее золотой голос, биение красоты. Боготворил за то, что она разбудила наши чувства, сделала меня настоящим, — и землю под ее ногами. / А теперь я не уверен ни в чем, черное — это белое, холод — это зной; ведь то, чему я поклонялся, украло мою любовь, — земля под ее ногами. / Она была моей землей, моей любимой музыкой, моей проселочной дорогой, моей городской улицей, моим небом над головою, моей единственной любовью — и землей под моими ногами. / Иди же легко своей темной дорогой, найди свой легкий путь под землею, я буду там через день с тобою, — пока не найду тебя, не успокоюсь. / Позволь любить тебя преданно, позволь спасти тебя, позволь повести туда, где встречаются два пути. О, вернись наверх, здесь только любовь — и земля под твоими ногами.

326

Божественная (лат.).

327

«Планета обезьян» — фантастический фильм Ф. Шеффнера (1968; в 2001 г. Т. Бёртен снял ремейк этого фильма).

328

Первый человек (итал.).

329

Марло К. Трагическая история доктора Фауста. Сцена XIV (пер. Н. Амосовой).

330

Квиетизм — религиозно-этическое учение, требующее полного смирения и покорности, проповедующее созерцательное, пассивное отношение к действительности и к собственной судьбе.

331

Пасионария — псевдоним Долорес Ибаррури (1895–1989), генерального секретаря компартии Испании, организатора борьбы против фашизма и итало-германской интервенции.

332

Все перечисленные знаменитые спортсмены, актеры, музыканты, писатели и политические деятели действительно скончались в один год — в 1989-м.

333

Отсылка к роману Дж. Джойса «Поминки по Финнегану» (1939).

334

Имеются в виду поклонники сериала «Звездный путь» (англ. Star Trek).

335

Компания, предприятие (англ.).

336

См. примеч. 116.

337

Англ. China — китайский.

338

Перевод В. Карпова.

339

Костнер, Кевин (р. 1955) — американский актер, кинорежиссер; в 1990 г. снял приключенческий боевик «Танцы с волками», где сыграл одну из главных ролей.

340

Герои фильма «Буч Кэссиди и Санданс Кид» (1969) с участием американского актера Пола Ньюмена.

341

Ничто, ничего (исп.).

342

Иггдрасиль — в скандинавской мифологии гигантский ясень, являющийся структурной основой мира, древо жизни и судьбы, соединяющее небо, землю и подземный мир.

343

Аудумла — в скандинавской мифологии корова, которая произошла из инея, наполнявшего мировую бездну, и выкормила своим молоком первое антропоморфное существо — великана Имира.

344

Варуна — в древнеиндийской мифологии бог, связанный с космическими водами, хранитель истины и справедливости; само имя сопоставляется с древнегреческим богом неба Ураном.

345

Имя Нибелунги в мифологии связывают с миром мрака, загробным миром и истолковывают как «подземные хранители клада».

346

Индра — в древнеиндийской мифологии бог грома и молнии, глава богов.

347

С именем Кадма, сына финикийского царя Агенора, связан мотив странствий богатыря и поединка с чудовищем: убив дракона, он засеял поле его зубами, из которых выросли вооруженные люди, тут же вступившие в единоборство друг с другом.

348

Ниобея — в греческой мифологии жена царя Фив Амфиона; после того как боги убили всех ее многочисленных детей, Ниобея окаменела от горя, но из глаз ее продолжали вечно литься слезы.

349

Сокр. от англ. rest in peace — покойся с миром (пишется на надгробиях).

350

Англ. Unabomber — прозвище реального человека (американца Т. Качинского), который рассылал по почте бомбы (убив таким путем трех человек и ранив 29).

351

Сражение у острова Мидуэй (июнь 1942) между американскими и японскими войсками явилось поворотным пунктом в войне на Тихом океане в пользу союзников. Происходило в основном в воздухе, между самолетами, базирующимися на авианосцах.

352

Бауэри — улица в Нью-Йорке, центр района трущоб.

353

Купер-Юнион — бесплатное учебное заведение, основанное в 1857 г. промышленником и филантропом П. Купером.

354

«Я буду твоим зеркалом» (англ.).

355

«Фэтс» Домино — композитор и певец, популярный в 1950-е гг.; сыграл важную роль в развитии рок-н-ролла.

356

Ср. англ. Mall и Wallstreet (названия этой группы).

357

«День гнева…» (лат.), вторая часть заупокойной мессы, реквиема.

358

Царь грозного величия / ты, которого благодатью спасаешь заслуживающих спасения, / спаси меня, источник милосердия (лат.).

359

Йоруба — народ Нигерии.

360

Макам — зд.: особый музыкально-ритмический лад в арабо-иранской традиционной музыке, сочетает каноничность мелодических моделей и импровизационную свободу.

361

Госпел — жанр духовной музыки афроамериканцев.

362

«Голливудская чаша» — огромный открытый амфитеатр на склоне Голливудских холмов, здесь проводятся концерты классической и популярной музыки, а в Пасхальное воскресенье на восходе солнца здесь совершается богослужение.

363

Возьми меня в свой свет, о, милый, возьми меня в свой день, я внизу, на дне бесконечной ночи, пожалуйста, покажи мне дорогу. Если ты не выведешь меня, милый, тогда, боюсь, я останусь здесь навсегда.

364

«Белое Рождество»— широко известная песня о Рождестве, написанная в 1942 г. композитором И. Берлином и лучше всего исполнявшаяся певцом Б. Кросби.

365

«Оклахома» — музыкальная комедия (1943, музыка Р. Роджерса, текст О. Хаммерстайна), была первой в серии мюзиклов высокого класса и имела огромный успех в 1950-е гг.

366

Бол — традиционная лирика, обычно двустишие.

367

Сафо (Сапфо) — древнегреческая поэтесса (жила на острове Лесбос), ей приписывается воспевание лесбийской любви.

368

Один — верховный бог в скандинавской мифологии.

369

Англ. Tin-Pan Alley (букв. переулок жестяных кастрюль) — район магазинов грамзаписи в Нью-Йорке.

370

Стиль кончертато характерен для музыки эпохи барокко и подразумевает соревнование групп оркестра, хоров и т. д.

371

Тот день, день гнева / В золе развеет земное, / Свидетелями Давид и Сивилла (канонический перевод первого стиха заупокойной мессы).

372

Так поступают все (итал.); название оперы-буфф В.-А. Моцарта.

373

Фьордилиджи, Дорабелла — действующие лица оперы «Так поступают все».

374

По версии, изложенной Овидием, Орфей погиб от дикого неистовства вакханок: они растерзали его, разбросав повсюду части его тела, за что и были наказаны Дионисом, который превратил их в дубовые деревья.

375

Багс Банни — кролик, персонаж популярного комикса (англ. Bugs Bunny; ср. англ. bugs — жуки).

376

См. примеч. 358.

377

Подобно тому как в квантовой физике Большой Взрыв считается началом эволюции Вселенной, Большое Схлопывание — это ее конец.

378

После (англ.).

379

Ты был незнакомцем, которого я ждала, заглянувшим ко мне скитальцем. Ты изменил мой мир. Теперь ты всего лишь фотография на стене. И после тебя все стало чужим.