Синтия Хэррод-Иглз

Шевалье

ПРЕДИСЛОВИЕ

Разрыв легитимной преемственности в престолонаследии, который произошел после бегства короля Джеймса II во Францию в 1688 году, вызвал целый ряд экстраординарных событий, которые игнорируются историей, изучаемой в школе. Это, без сомнения, происходит из-за того, что историк традиционного склада любит, чтобы его история была разделена точно по периодам королевского правления, или, еще лучше, на династические периоды.

Промежуток с 1688 по 1714 год является огорчительно беспорядочным с этой точки зрения, и книжки по истории склонны поэтому напрочь игнорировать династическую проблему. Но для людей, которые жили в то время, было несомненным, что Анна сменит Вильяма, а Георг – Анну, и если мне удалось в этой книге передать хотя бы частично эти запутанные отношения, я буду рада.

Среди книг, которые, как я считаю, оказались полезными, были:

Морис Эшли «Англия в семнадцатом веке»

Джон Байнес «Восстание якобитов в 1715 году»

Эйлин Кассаветти «Лев и лилии»

Даниэль Дефо «Путешествие через весь остров Великобритании» (современный материал)

Силия Фиеннес «Через Англию в седле в правление Вильгельма III» (современный материал)

Д. Е. и К. Р. Фуссел «Английская крестьянка 1500– 1900 гг.»

М. Д. Джордж «Лондонская жизнь в восемнадцатом веке»

М. Д. Джонс «Приютское движение»

Алан Кендал «Вивальди, его жизнь в музыке и время»

Е. Липсон «История шерстяной и ткацкой промышленности»

Р. В. Малколмсон «Жизнь и труд в Англии в 1700– 1780 гг.»

Дороти Маршалл «Английский народ в восемнадцатом веке»

Чарльз Петри «Движение якобитов в 1688—1716 гг.»

Чарльз Петри «Маршал герцог Бервикский»

Кристофер Синклер Стивенсон «Бесславный бунт»

Герцог де Сен-Симон «Мемуары о дворе Людовика XIV»

Е. С. Тернер «Двор Сент-Джеймса»

Т. X. Уайт. «Эпоха скандала»

Леди Мэри Уортлей Монтаг «Письма и труды»

Книга первая

Львы и лилии

Лишь ты мой свет. Когда уходишь ты,

Мои глаза темнее черноты.

Мой мир, любовь – во всем твои черты!

Ты есть мой путь. С тобою я окреп.

Ты есть мой свет. Ты скрылась – я ослеп.

С тобою – жизнь, иначе – мрачный склеп.

Джон Уилмот, граф Рочестерский «К его госпоже»

Глава 1

Февральский день 1689 года выдался студеный. Землю сковало безжалостным морозом, как железной перчаткой, которая никогда не становилась мягче. В два часа пополудни свет в небе уже начинал угасать. Обед подали рано по причине зимней скудости, но служанки только что обошли дом, подкладывая везде в огонь поленья и спрессованные брикеты торфа, так что в пределах золотого мерцающего света царил уют.

Комната управляющего была довольно мала и освещалась только огнем камина, без свечей. Здесь и собралась семья и старшие слуги. Джеймсу Маттиасу, наследнику Морлэнд Плейс – имения Морлэндов, мальчику лишь пяти лет от роду, эти люди напоминали скот, сгрудившийся под деревом от холода. Ему приходилось видеть переживающий зиму скот, сбившийся в кучу и с выражением голода в глазах. Позже он мог воскресить в памяти семейное собрание с большой ясностью, хотя и не помнил многого, что на нем происходило.

Джеймс Маттиас, известный больше как маленький Матт, пробрался вперед перед другими, чтобы занять удобное место на полу перед огнем. Здесь к нему присоединились его кузен Артур, виконт Баллинкри, возраста около семи лет, который нередко задирал Матта, а также собаки: Фэнд, голубой волкодав, принадлежащий графине, и молодая Китра, хозяином которой являлся отец Матта. Собаки упорно толкали мальчиков, пробивая себе дорогу к огню, а затем свалились на бок со вздохом облегчения. Свернувшись калачиком, они стали похожи на коровью лепешку, но она не пахла, как заметил Матт. Другие дети были слишком малы, чтобы их включили в собрание. Они все не достигли еще двух лет и находились наверху в детской с кормилицей Флорой. То, что Матта не было сейчас с ними, заставило его почувствовать себя взрослым и важным.

Устроившись так, чтобы собаки отделяли его от Артура, который временами украдкой щипал его для собственного удовольствия, Матт осмотрел комнату. На черном, резном стуле у камина сидела бабушка Матта, Аннунсиата, графиня Челмсфорд, персона такого высокого положения по отношению к Матту, что даже когда мальчик был в одной комнате с ней, он едва мог поверить в ее реальность. Она была одета во все черное, вокруг шеи сверкало бриллиантовое ожерелье, подаренное ей королем Карлом И. На груди графиня носила золотой с алмазами крест, который когда-то принадлежал Перси[1] и являлся семейной реликвией Морлэндов. Алмазы переливались радужными красками в колеблющемся свете огня. Матт думал, что бабушка похожа на Снежную королеву из легенды.

Отец Матта, Мартин, хозяин Морлэнд Плейс, стоял позади нее. Его руки покоились на спинке стула и лишь едва касались плеч графини. Матт нежно любил своего отца. Его действительно все любили. Он был невысокого роста, худощавый и жилистый, темнокожий, как лесной орех, с мягкими волнистыми волосами и небольшими темно-голубыми глазами, в которых мерцали огоньки. Рот его, казалось, улыбался даже в покое, даже сейчас, когда лицо его было серьезным и печальным. Он приходился пасынком графини, так как она была замужем за отцом Мартина – Ральфом Морлэндом.

На полу у ее стула сидели два оставшихся в живых сына графини от Ральфа Морлэнда, Чарльз, граф Челмсфорд, его всегда звали Карелли, которому было восемнадцать, и Морис, годом младше. Позади этой группы расположились слуги: Клемент, управляющий, чьи предки управляли имением Морлэндов с незапамятных времен, его сын Валентин – дворецкий, капеллан – старый отец Сен-Мор с подстриженными седыми волосами и живыми темными глазами на загорелом морщинистом лице, Джейн Берч – воспитательница с угрюмым лицом, острая на язык и тяжелая на руку, служанка графини, Хлорис, красивая девушка с рыже-золотистыми кудрями и фиалковыми глазами.

Теперь Матт перевел взгляд в другую сторону – к мужчине, чей неожиданный приезд сегодня утром и явился причиной настоящего собрания. Это был дядя Кловис, единокровный брат Ральфа Моргана, но намного младше его. Матт никогда не видел его раньше, хотя знал о нем достаточно много, так как Кловис жил главным образом в Лондоне, где представлял интересы семьи в шерстяном и платяном деле, а также имел какое-то положение при дворе.

Когда все устроились, графиня сказала:

– Мы готовы выслушать твою новость. Ты можешь говорить свободно. Мы здесь в совершенной безопасности. В доме нет никого, кому бы я не верила.

Кловис кивнул головой и вытащил из-за пазухи сильно измятое и испачканное письмо.

– Это, – начал он, – от моего брата Эдмунда из Сент-Омера. Нет нужды, я думаю, вдаваться в детали того, как оно попало ко мне.

– Лучше не говорить об этих вещах, – быстро вставил Мартин, – то, что не сказано, нельзя повторить. Ты прочтешь его нам?

Кловис держал письмо в руке, но не смотрел на него. Он обращался ко всему собранию, но глаза его были устремлены только на графиню.

– Оно написано кодом, который я и Эдмунд используем время от времени, но я могу передать вам его суть. В нем говорится, что король Джеймс благополучно достиг Франции и присоединился к королеве и принцессе Уэльской. Король Франции Людовик предоставил им для проживания дворец Сен-Жермен под Парижем. Он был весьма великодушен к ним, снабдив их деньгами, обставив дворец и переделав детские для принцессы Уэльской. Он обращается с королем Джеймсом как подобает королевскому положению, и они часто проводят время вместе. Известие о том, что Парламент отдал корону принцессе Марии и принцу Вильгельму Оранскому застало обоих королей за беседой. Это было шестнадцатого.

– Быстрый путь даже для плохой новости, – мрачно заметил Мартин. – Они получают новости почти так же быстро, как мы.

Маленький Матт помнил день, когда пришло это известие: вначале потрясение, а затем ярость. Парламент решил, что король, покинув страну, сложил свои полномочия. Принц Вильгельм, голландец, муж старшей дочери короля Марии, оккупировал Лондон. Парламент предложил трон принцессе Марии, но Вильгельм разгневанно отказался быть «господином-швейцаром» своей жены и заставил парламентариев вручить корону им совместно. Парламент пошел на это при условии, что будет гарантирован в интересах протестантской церкви такой порядок престолонаследия, чтобы ни один католик не мог впредь снова сесть на трон Англии. Это означало, что после смерти Вильгельма корона перейдет к принцессе Анне, сестре принцессы Марии.

Матт запомнил ярость графини.

– Итак, Парламент осмеливается передавать корону Англии из рук в руки как тюк чая! – бушевала она. – Голландец ставит короля! Принц Уэльский лишен права престолонаследия! Как будто у них есть право! Будто они полномочны!

– Но по крайней мере не должно быть никаких репрессий, – заметил Мартин, пытаясь успокоить ее, – никаких действий не будет предпринято против тех, кто сопротивлялся ему.

– Он хочет, чтобы все выглядело так, будто он получил трон по всеобщему требованию, а не силой оружия, – с горечью произнесла Аннунсиата. – Он оставит нас в покое, пока многие верят лжи, что король сам сложил с себя полномочия, а затем...

Морлэнд Плейсу был нанесен сильный ущерб во время осады, последовавшей за вторжением Вильгельма Оранского. Матт пытался не воскрешать в памяти те ужасные дни. Повреждения дома были пока только слегка устранены, и Матт не мог не заметить страха Аннунсиаты и Мартина, хотя вслух ничего не было произнесено.

Кловис кинул взгляд на письмо Эдмунда и продолжил дальше:

– Король был, конечно, сильно потрясен, особенно бессердечным поведением его дочерей, но он и король Людовик начали сразу же строить планы...

Матт почувствовал по голосу Кловиса, что тот подходит к важной части письма.

– Король Людовик должен дать королю Джеймсу денег и людей для снаряжения полноценной экспедиции.

Графиня покраснела почти до пят.

– В Англию! – воскликнула она с жаром. Кловис отрицательно потряс головой.

– Вначале не в Англию. В Ирландию. Там католики поднимутся в поддержку короля, а когда он захватит Ирландию, это даст надежную опору для продвижения в Англию.

– Кто будет командовать? – спросила Аннунсиата. Вопрос был написан на каждом лице, но казалось естественным, что именно она должна была произнести его вслух.

– Граф де Луазан будет главнокомандующим, но король выступит сам, конечно с герцогом Бервиком.

– Бервик хороший воин, – сказала Аннунсиата одобрительно. – Мой сын Хьюго сражался вместе с ним против турок и знал его в Монмаусской кампании. Он высоко отзывался о нем. Кажется, король более счастлив в своем внебрачном сыне, чем в законнорожденных дочерях, – добавила она резко.

Теперь впервые заговорил Карелли:

– Матушка, – начал он, – не является ли милорд Бервик сыном короля от Арабеллы Черчиль? И не бросил ли ее брат, Джон Черчиль, своего короля ради принца Оранского? Я удивляюсь, что король доверяет ему.

– Бервик надежен, – оборвала сына Аннунсиата. – Джон Черчиль думает только о своей собственной карьере. Им верховодит его жена, которая крепко держит принцессу у себя в кармане. И поэтому они думают, что протестантское престолонаследие даст им наилучшие возможности преуспеть и разбогатеть. Если только принцесса Анна когда-нибудь станет королевой, они надеются занять наивысшее положение в обществе. Запомните, что это, – горячо добавила она своим детям, – и есть дело протестантизма. Он заменяет честность, долг, верность и повиновение эгоистическим интересом. Вы видели, как принцесса Анна предала родного отца...

Руки Мартина, как бы обуздывая себя, опустились со спинки стула на ее плечи.

Карелли, повернувшись лицом прямо к графине, мягко произнес:

– Все хорошо, матушка. У нас с Морисом есть более достойные образцы для подражания.

– Когда должна состояться экспедиция? – спросил Мартин Кловиса, который терпеливо ждал возвращения к обсуждаемому вопросу.

– Очень скоро. Они надеются высадиться в Ирландии через две недели.

Наступила тишина. Морис смотрел на Кловиса невидящим взглядом. Карелли повернулся в сторону матери, вопросительно вглядываясь в нее.

Графиня тряхнула головой, точно отвечая ему, и перевела взгляд на Мартина. Мартин, следя за ее лицом, наконец произнес:

– Мы должны решить, что делать.

Графиня положила руки на руки Мартина, которые покоились на ее плечах. Матт заметил, какими белыми и длинными были руки графини, и какими квадратными и темными были руки его отца. Более того, он обратил внимание, какая странная тишина стояла вокруг них, как будто они были совсем одни на белом свете. Их глаза и руки каким-то образом обменивались посланиями, словно они читали мысли друг друга.

Наконец графиня заговорила, словно продолжила длинный разговор, который они вели между собой и который никто кроме них не слышал:

– Нет. Ты должен решить, что делать. Ты хозяин Морлэнда. Это тебе решать.

После этого разговор продолжался еще долго. Матт, чувствуя растущую усталость, сидел в полудреме, позволяя потоку слов проходить через него, как вода сквозь песок, впитывая их звучание и не вслушиваясь в смысл. Наконец, он и в самом деле заснул, и пробудился от прикосновения рук Берч, поднимавшей его на ноги. Все расходились. Кловис провожал их спокойно. Матт, удивленно оглянувшись вокруг, увидел графиню и отца около окна, очевидно ожидавших, когда их оставят одних. Берч тянула Матта за руку, и он, спотыкаясь, ковылял за ней. Он услышал, как дверь в комнату управляющего защелкнулась прямо за ними, оставив две неподвижные фигуры наедине с собаками и светом пламени.

Холод снаружи в большом зале, из которого наверх вела лестница, разбудил Матта и пробрал его до костей. Он засеменил быстрее, спеша за Берч и Артуром добраться до верха к другому огню. Берч отпустила руку Артура, чтобы поднять подол юбки, мешавший подниматься, и Артур захныкал:

– Я хочу есть. Я проголодался, Берч.

– Ты всегда голоден, – машинально упрекнула мальчика Берч.

– Но я вправду голоден. Я почти ничего не ел на ужин.

Они достигли поворота ступенек, и Матт, глянув вниз помимо своей воли, увидел квадраты плиток пола зала и вспомнил, как они были забрызганы кровью и на них тут и там лежали трупы. Это случилось когда мятежники ворвались к ним в конце осады. Он никогда не хотел вспоминать это, но видения то и дело всплывали в его памяти, вызываемые некоторыми, всегда одними и теми же вещами, которых почему-то никак невозможно было избежать. Матт перекрестился. Берч, краем глаза заметив этот жест, неожиданно смягчилась.

– Ну ладно, может быть я смогу раздобыть вам что-нибудь. Бедные дети! Бог его знает, что выйдет из всего этого. Бедняжки. А теперь марш в детскую, и я увижу, что можно сделать.

– А малышей разбудят? – спросил Матт, просияв. Он нежно любил малышей, как можно любить щенят. В детской спали брат Артура Джон, маленькая Мария Селия Эйлсбери, оставшаяся сиротой дочь сестры Мартина, прозванная Кловер[2], потому что она была кругленькая и милая, а также новая малышка графини, Альена. Матт знал, что какая-то тайна окружала Альену, связанная с ее жизнью, так как замечал, как слуги шептались о чем-то и замолкали, как только Матт подходил ближе, а Берч всегда печально качала головой над Альеной, хотя та была крепким ребенком, смуглой, маленькой, но сильной. У Матта хватило ума не задавать лишних вопросов, ведь он видел, что слуги никогда не осмеливались спрашивать графиню об Альене и не говорили о ней в его присутствии даже самым тихим шепотом.

– Если малыши проснутся, могу ли я поиграть с ними? – продолжил Матт.

Берч сжала его руку с мягким укором.

– Ну да, поиграть! Они же не игрушки, ты знаешь.

И затем, взглянув в лицо Матта, она вдруг по-доброму добавила:

– Ты можешь дать Кловер ее кашку, если хочешь. Если ты будешь осторожен.

Матт был доволен. Но он предчувствовал, что доброта Берч с неизбежностью предвещала какое-то несчастье…

* * *

Дверь захлопнулась с мягким щелчком, оставив их одних среди мечущихся теней.

– Не послать ли за свечами? – спросил Мартин, глянув в окно. – На дворе уже ночь.

– Я вижу хорошо, – ответила Аннунсиата, поворачиваясь к нему. Когда Мартин сказал ей в тот ужасный день, что король покинул страну, она уже знала, что это был ее конец, и она захотела умереть и молилась об этом. Но каким-то чудом им было даровано место под солнцем. Принц Вильгельм не послал солдат, чтобы снести Морлэнд и бросить ее и Мартина в Тауэр. Общественное мнение не разлучило ее и Мартина, дети не узнали правду об Альене. Аннунсиата воспряла духом, в ней возродилась надежда, а с надеждой – неистовое желание жить.

И теперь, когда она пережила эти несколько быстро протекших недель, она не захотела все снова бросить. Когда Мартин приехал и спас ее от рук черни их священников-убийц, она подумала, что сложность их отношений не позволит им оставаться вместе. Но сейчас, глядя на дорогое ей лицо, она чувствовала, что те же самые сложности, заросли трудностей сделали невозможным расставание. Ее любовь к нему била в ней ключом, сильная и полная счастьем, вырывалась наружу, как источник могучей реки. Она сжала руки и крепко прижала их к себе, будто боялась, что ребра выскочат из груди под давлением этого половодья.

Мартин смотрел на нее и видел ее пылающее лицо и сверкающие какой-то странной и живой радостью глаза, и он подумал: «Боже мой! Никто не может сравниться с ней!» Два месяца назад он видел ее в отчаянии, согнутой, разбитой. Тогда ему казалось, что она умрет. Хуже того, он считал, что она уйдет от него. Но теперь – посмотрите! Откуда явилась эта жизненная сила, этот дух, которому он удивлялся? Он улыбнулся ей, и она протянула к нему руки, а когда он взял их, она рассмеялась.

– Карелли пойдет, – сказала она. – Как он рвется в бой!

– А Морис?

– Я надеюсь, что не Морис, – ответила она. – У Карелли это в крови и в сердце. Он будет прекрасным воином. Может быть, это все, что мы сделаем. Но Морис – у Мориса что-то еще есть в душе, более важное, чем смена династий.

– Моя госпожа, – произнес Мартин с притворным упреком, – что может быть более важным, чем смена династий?

Все живое, что исходило от нее, он ощущал руками. Словно сила ее энергии текла в него через них.

– Ты должна ехать за границу.

– Что, сейчас? – удивилась она. Аннунсиата решила, что он шутит. – Как я могу бросить сейчас свою страну? Мне нужно быть здесь, чтобы встретить короля, когда он прибудет.

– Послушай, сердце мое, – сказал Мартин твердо, – кампания не будет длиться дни или недели. Она займет месяцы. Это не такое уж легкое дело – выгнать голландца. Он – старый волк, и у него хорошее войско. И он захочет обезопасить свой тыл, когда пойдет в Ирландию, чтобы отразить нападение.

– До сих пор он не трогал нас, – заметила Аннунсиата.

– Но так не будет продолжаться вечно, если король высадится в Ирландии. Ты слишком хорошо осведомлена. Ты привлечешь внимание к Морлэнду. Должен тебе заметить, моя дорогая, это совсем небезопасно. Бог меня простит, но я вынужден прервать твое благополучное пребывание, твою скромную жизнь. Здесь ты стоишь на тропе своих врагов.

Это была только наполовину шутка. Она никогда не забудет ужас тех бесконечных мгновений, когда она удерживала лестницу против черни, в то время как они убивали и уродовали ее священника.

– Без тебя, я думаю, голландец оставит Морлэнд в покое. Ты должна подумать о семье.

– Ты хочешь, чтобы я отправилась в изгнание? – спросила Аннунсиата. От самого этого слова повеяло ужасом.

– Ненадолго. Пока кампания не будет выиграна и король не возвратится.

– А ты? Ты останешься здесь, я полагаю?

Ее голос был напряженным. Она могла вынести что угодно, но не разлуку с ним.

– Ты забываешь, – беспечно отвечал Мартин, – что я уже изгнанник.

Она не приняла легкости его тона и отвернулась с болью в глазах.

– Король изгнал тебя. Узурпатор тебя простит. Вот так это бывает.

– Не простит, если я буду бороться против него.

Аннунсиата вновь повернулась к нему. Глаза ее осветились улыбкой.

– Ты? Ах, Мартин, Мартин! – и она прильнула к нему. Она смеялась, но ее щека, касавшаяся его щеки, была влажной.

Мартин обхватил ее, обнял крепко-крепко, вдыхая сладкий запах ее кожи и ощущая жесткость ее черных волос, чувствуя на своей спине ее руки, решительно прижимавшие его к себе. В прикосновении к этой женщине заключалась для него жизнь, быть разлученным с ней – равносильно смерти.

– Необходимо сделать все, чтобы обеспечить скорую победу, – произнес Мартин, дотрагиваясь губами до ее волос. – Я уже выдержал одно изгнание. Быстрый, уверенный удар – и конец всему этому. Это наша единственная надежда.

Некоторое время они стояли, прижавшись друг к другу собираясь с духом, а затем Аннунсиата мягко освободилась из его объятий и выпрямилась, посмотрев ему прямо в глаза, как воин.

– У нас мало времени, – сказала она, – мы должны составить план.

* * *

Кловис должен был оставаться в Морлэнде как его попечитель и попечитель детей, которые были надеждой на будущее. Для него это явилось тяжким бременем, но другого выбора не было. Единственные взрослые члены семьи Морлэндов, оставшиеся сейчас – бездетная сестра Мартина Сабина, которая, недавно овдовев, управляла тремя поместьями в Нортумберленде, одно из которых принадлежало семье, а два других были ее собственностью, и единокровная сестра Кловиса Кэти, бывшая замужем за кузеном Китом Морлэндом, живущим в Шотландии, где у них было поместье и один болезненный сын.

– Ты справишься, я знаю, – заверила его Аннунсиата, – я сожалею, что возлагаю на тебя такую тяжелую ношу, но у тебя хватит сил. Надеюсь, ты простишь меня.

– Я всем обязан тебе, – ответил Кловис серьезно. – И это не продлится долго.

– Ты напишешь и дашь знать Кэти и Сабине? – спросила Аннунсиата. – Будет лучше, если это сделаешь ты.

– Осмелюсь сказать, что у них возникнут свои трудности. Наверняка в Шотландии будет восстание.

– Мы все должны помогать друг другу. Она закусила губу:

– Я чувствую, что мне не следует уезжать. Он взял ее руку и сжал ее.

– Мы уже проходили через все это. Ты знаешь, что так лучше.

Его рука была теплой и твердой и успокоила ее. Он обладал какой-то силой, источник которой она никогда не могла обнаружить, никогда не связывала: ее с собой. Даже сам Кловис не знал точно, что это было и что он чувствовал по отношению к Аннунсиате. Он только был уверен, что вся его жизнь, его сердце находились, как во сне, в ее тени, и хотя он много раз мог жениться, и жениться удачно и выгодно, в его жизни не могло быть места ни для какой другой женщины, пока он служил ей.

Тяжело было расставаться с отцом Сен-Мором, который всем сердцем желал следовать за своей госпожой, но чья плоть была слаба.

– Дети нуждаются в вас, – сказала Аннунсиата. – Кому еще я могу доверить их образование и их души?

Нелегким оказалось и расставание со слугами, которые были такими преданными, сражались бок о бок с ней, заботились о ней, и о которых она заботилась в течение стольких лет. А как проститься с Джоейн Берч, которая не разлучалась с ней с того времени, как Аннунсиата впервые приехала в Лондон почти тридцать лет назад, и была свидетельницей всех успехов и огорчений своей хозяйки. Но из-за лихорадки, что пронеслась по Морлэнду зимой, Берч стала болезненной, и морское путешествие в самом начале марта плохо сказалось бы на ее здоровье. Она без возражений, покорно приняла необходимость остаться, но когда настал момент отъезда, ее неглубокие от наступающей слепоты глаза наполнились слезами.

– Ты нужна здесь, – повторила Аннунсиата. – Разлука будет недолгой.

– Да, моя госпожа, – промолвила Берч, крепясь. Аннунсиата захотела поцеловать ее, но она знала, что Берч это не вынесет, что ей будет стыдно плакать на виду у других слуг. Поэтому Аннунсиата лишь попросила:

– Помогай Кловису. Заботься о детях. Я скоро вернусь.

– Да, моя госпожа, – отвечала Берч, но ее глаза говорили совсем иное.

Тяжело было расставаться с Карелли, который уезжал на следующий день с Мартином и, некоторыми другими мужчинами в Ирландию. Ее высокий мальчик с легкой, чуть ленивой грацией, ростом, цветом волос и чертами Ральфа, ничего не унаследовал от Аннунсиаты, кроме темных стюартовских глаз. Она отозвала его в сторону прошлой ночью и с большой для себя болью рассказала ему тайну его родословной. Принц Руперт, которого Аннунсиата любила, и любовницей которого едва не стала, был в действительности ее отцом. Только вмешательство в последний момент Эдуарда предотвратило этот ужасный грех, поскольку мать Аннунсиаты никогда не открывала ей, кто был ее отцом. Вмешательство произошло вовремя, чтобы предотвратить деяние, но слишком поздно, чтобы оборвать любовь, которая жила в ее сердце, которую надо было навсегда отрезать, спрятать, от которой надо было отречься. Карелли следовало накануне такой важной кампании знать, что за кровь течет в его венах.

– Ты Стюарт, Карелли, – объявила она, – праправнук короля Джеймса Первого, внук величайшего воина, какого когда-либо знал мир. Твой дед сражался, чтобы сохранить на троне короля Карла. Теперь ты будешь сражаться, чтобы вернуть трон королю Джеймсу, твоему кузену. Будь достоин имени Стюартов.

* * *

В сером сумраке перед рассветом они уезжали из Морлэнда в Альдбро, где их ждал корабль. Хотя отъезд планировался спешно, это не было поспешным бегством, и Аннунсиата брала с собой лошадей, слуг, деньги и драгоценности, так как она не хотела приехать в Сен-Жермен нищей. Она взяла малышку Альену и Мориса, Доркас для ухода за девочкой, Хлорис, девушку-служанку Нэн, своего лакея Гиффорда, конюха Даниэля и Джона Вуда, которого приставили к Морису.

Земля еще не оттаяла, и они без особых трудностей преодолели долгий пути, избегая глубокой замерзшей колеи и проезжая по открытым полям, где уже давным-давно уцелевший после зимы скот съел все жнивье. Они достигли маленькой гавани вскоре после полудня, найдя корабль плавно покачивающимся на якоре между серым морем и серым небом, и смогли все доставить на борт до наступления темноты. Затем пришло время прощания. Гиффорд предусмотрительно отошел в сторону к самому краю воды. Мартин отослал свой вооруженный эскорт на берег, где его люди должны были ждать дальнейших указаний. И это была вся уединенность, которой они смогли добиться.

– Моя госпожа, – начал Мартин, беря ее за руки. Этих двух слов было достаточно, чтобы затрепетало ее сердце от близкой разлуки. Завтра он отправится в Ирландию, там будет сражаться за своего короля.

– О, Мартин, береги себя, будь осторожен. Соленый ветер трепал ее локоны, случайно выбившиеся на лоб из-под капюшона.

– Насколько это будет возможно, – ответил он. Мартин привлек ее к себе и поцеловал в прохладные щеки и в глаза. Они были влажные и соленые, но то ли от морского ветра, то ли от слез, он не знал. Он разыскал ее губы. Тоже холодные, они потеплели от его поцелуя. Он закрыл глаза.

– О Боже, я люблю тебя, – прошептал он. – Только тебя. Навечно.

Звуки моря и перекатывающихся камней смешивались с жалобными стонами чаек, которые трепетали в небе подобно мокрому белью на ветру. Чувствовался соленый запах воды и водорослей. Однако прилив их ждать не будет. Они обнялись напоследок. И даже потом, перед самым расставанием, они никак не могли оторвать друг от друга взгляда.

– Бог не покинет тебя, Мартин. Кловис пошлет мне весточку, но и ты напиши, если сможешь.

– Напишу. Да хранит тебя Господь, моя госпожа. Гиффорд подошел, чтобы помочь Аннунсиате подняться на корабль. Как только она ступила на борт, бдительная тишина нарушилась бешенными усилиями матросов. Мартин стоял на берегу, завернувшись в плащ от пронизывающего ветра, и наблюдал, как грациозный маленький корабль расправляет паруса, готовясь в путь, как затем он развернулся и ринулся нетерпеливо навстречу катящимся волнам. Стемнело, и скоро корабль превратился в слабый отблеск парусов во мраке. Мартин не заметил, когда он исчез, так как продолжал пристально глядеть в темноту, словно его разум видел более ясно, следя за продвижением корабля среди холодных серо-зеленых волн. Наконец один из его воинов спустился к нему и должен был даже похлопать его по руке, чтобы привлечь внимание.

– Нам лучше поторопиться, хозяин, – осторожно сказал человек. – Смертный холод. И прилив наступает.

Вздрогнув, Мартин глянул вниз и увидел пену, почти касавшуюся его ног.

– Да, – пробормотал он, – сейчас я иду.

* * *

Замок Сен-Жермен был уродливым строением из красного кирпича на средневековом фундаменте, но местность, где он располагался была весьма красива, с садами, что спускались к Сене, террасами, видневшимися поверх большого леса, посаженного французскими королями к западу от Парижа и служащего местом отдыха и развлечений. Лес дышал игрой, забавой. Роскошные деревья обрамляли озера, соединенные широкими мшистыми дорожками. За лесом, за темными кудрями макушек деревьев смутно виднелись изящные крыши и шпили Парижа.

Аннунсиата написала Кловису и попросила его описать ей, каким образом проводятся приемы в Париже. Королева в изгнании оказалась сердечней и более доступной, чем в Уайтхолле. Было также очевидно, что она рада тому, что Аннунсиата прибыла с деньгами в отличие от большинства изгнанников. Она предоставила Аннунсиате апартаменты на первом этаже, лучшее из всего возможного, и сделала ее фрейлиной королевы, в то время как Мориса назначили камергером королевской капеллы. Аннунсиата сообщала, что королева была потрясена и опечалена, оказавшись в изгнании, однако король писал ободряющие письма из Ирландии, а король Франции и вся французская королевская семья великодушны и внимательны. Принц Уэльский преуспевал, и Морис написал гимн в честь празднования его дня рождения 10 июня, о котором король Франции отозвался весьма лестно.

Кловис отвечал частыми письмами, которые попадали во Францию одному ему известным путем. Он мало что знал о кампании в Ирландии, кроме того, что Мартин и Карелли добрались до места благополучно, но зато он сообщал ей новости о семье. Сестра Мартина Сабина, будучи не в состоянии, как оказалось, вынести вдовство, вышла замуж за своего управляющего, человека по имени Джек Франкомб. Кловис добавлял, что Сабина ожидает ребенка в декабре. Поэтому все выглядело так, будто утешение управляющего предшествовало его женитьбе на своей госпоже.

Кэти также ожидала ребенка, должно быть, в июле. Кит уехал на север, чтобы присоединиться к виконту Данди, известному как Красавчик Данди, который восстал в шотландских горах в защиту короля Джеймса. Армия Узурпатора под управлением Макау надеется на помощь от сторонников «Ковенанта»[3], но Данди – лучший генерал и более популярен. Победа в Шотландии была бы огромной помощью королю в Ирландии.

Но в последний день июля пришла новость, что хотя шотландские горцы одержали большую победу над армией Маккау в Килликранки, Красавчик Данди пал в бою, и без своего руководителя горцы уже стихийно возвращаются в свои горы и деревни. В той же битве встретил свой конец Кит Морлэнд.

Ребенок Кэти родился за неделю до битвы. Здоровая, крепкая девочка. Беременность Кэти была трудной. Она осталась одна с болезненным сыном, и Сабина, несмотря на свое положение, приехала со своим мужем, чтобы побыть с Кэти в Аберледи и помочь ей в родах. В благодарность Кэти назвала свою малышку Сабиной. Сабина умоляла Кэти поехать с ней назад в Нортумберленд и жить там, но Кэти отказалась, заявив, что ее долг быть с Шотландией и своим сыном.

Август принес другое письмо от Кловиса с не лучшими новостями. Горцы были совершенно разгромлены под Дункельдом, и не было никакой надежды на очередную шотландскую кампанию в этом году. Даже если найдется лидер, который смог был заменить Данди, сомнительно, насколько высоки его шансы поднять горцев снова в ближайшие годы. А сын принцессы Анны, рожденный при дворе в Хэмптоне в июле, чья жизнь была безысходна, поскольку от страдал от припадков, не только уцелел в свой первый месяц, но даже процветал со своей кормилицей и выглядел неплохо для оставшегося в живых. Анна назвала мальчика Вильгельмом в честь зятя, что было маленькой частицей весьма необходимого такта. Ребенку дали титул герцога Глостера.

Новости повергли изгнанников в уныние. Вильгельм, герцог Глостерский обеспечил протестантскую партию тем, в чем они ясно нуждались, – наследником, соперником инфанта, принца Уэльского. Возникла настоятельная необходимость, чтобы король низложил своего зятя без промедления. Но Шотландия, кажется, уже потеряна, а известия из Ирландии были в лучшем случае неопределенными.

Глава 2

Июль 1690 года выдался жарким. Стояли недели ослепительно белого сияния. Ручьи обмелели, земля потрескалась и налет пыли покрыл темно-зеленую траву и листья деревьев. Урожай собрали ранний и богатый, и дети, которые обычно в это время помогали взрослым, теперь целыми днями бегали, играли и задирали друг друга.

Однажды днем, когда остроконечные тени спрятались глубоко под каждой былинкой, два чумазых мальчугана спустились к Фоссу со стороны фермы Хай Мур. На первый взгляд трудно различимые, они были одинакового роста и сложения, одеты в рубашки, в штанах до колен из плотной ткани, и ничего на ногах, кроме спекшейся серой пыли. У одного из них были густые прямые волосы цвета бурой полевки и великое множество веснушек. Это – Дейви, младший внук пастуха Конна. Волосы другого были темные и волнистые, хотя из-за густой пыли они стали такого же мышиного цвета, как и у его приятеля. Его темно-синие морлэндские глаза ясно выделялись на лице, загорелом, как лесной орех. Это – Джеймс Маттиас, наследник Морлэнда, «молодой хозяин».

Достигнув ручья, они со страстной готовностью скинули одежду, бросили ее среди выступающих корней ольхи и прыгнули в прохладную, буроватую вихрящуюся воду, пронзительно визжа от удовольствия и ощутив прохладу изжаренными спинами.

– Ой, она такая холодная! Я бы глотнул ее, я так хочу пить.

– Здесь лошади пьют. Смотри, Матт, ты так можешь? Матт!

– Я похож на старую мокрую выдру. Смотри, Дейви, посмотри на меня! Я как выдра.

Через некоторое время они выбрались из ручья и растянулись на берегу. Вода стекала с них, орошая высохшую траву, солнце сушило их волосы. Матт улегся на спину, закинув руки за голову, и косил глазами вниз на маслянисто-коричневую кожу. От воды остались уже лишь отдельные капли. Каждая лежала идеальным полушаром, подобно прозрачной жемчужине, увеличивая структуру кожи словно увеличительное стекло. Он поднял глаза вверх на васильково-синёе небо. На его ресницах тоже еще оставались капли, поэтому на какое-то мгновение мальчик попробовал вообразить, что он плакал. Но Матт не смог представить себе, как можно быть печальным сегодня. Нет, не сегодня. Он с трудом сосредоточился, вспомнив, что у него нет матери, что его отец уже давно в Ирландии сражается с армией Узурпатора, (однажды ненароком он упомянул Узурпатора, назвав его «королем», за что получил оплеуху от Берч), но сегодня чувство удовлетворения наполняло его, как сытный обед, и он не мог не улыбаться.

– Что ты делаешь? Скалишься, как старый пес, – сказал Дейви.

Дейви был старше Маттиаса и ходил в школу в Сан-Эдуарде. Его мать надеялась, что когда-нибудь он станет управляющим или городским судьей, поскольку мальчик отличался сообразительностью. Отец Дейви тоже находился в Ирландии вместе с хозяином и старшими братьями Дейви.

– Я смотрел в небо через капельки на ресницах. Очень смешно. Попробуй.

Но Дейви не спеша протянул ему свою рубашку.

– Я хочу сливу, – изрек он.

Дейви принес сливы в подоле рубашки, они были красивого темно-малинового цвета.

– Они почти все хорошие. Только три лопнутых.

– Это потому что ты упал, – сказал Матт. – Неловко.

Но Дейви был не до насмешек. Он не хотел связываться, он хотел развалиться на траве и полакомиться сливами.

– На! – и он перебросил Матту несколько налившихся пурпурных слив, которые они стянули с фермы по дороге к ручью.

Матт поймал их и положил на траву, все кроме одной, которую поднес к губам и поводил ею взад-вперед, чтобы почувствовать тепло и шелковистость ее кожицы. Она удивительно пахла. Все дети в этом году объедались попадавшими сливами, но Матт чувствовал, что не мог полностью удовольствоваться ими.

– Я люблю сливы, – произнес он, оттягивая момент первого надкуса.

Дейви перевернулся на живот, пристально посмотрел на Матта, прежде чем приняться за сливу, и сказал:

– Помнишь осу?

Он стал хихикать, а Матт пытался удержаться, чтобы не быть неучтивым. Но тогда было очень смешно. Когда Артур, лорд Баллинкри, выхватил у Матта сливу, которую тот собрался было съесть, и надкусил ее, как тут же его самого больно укусила оса, сидевшая внутри и никем незамеченная. Лицо Артура ужасно распухло.

– К вечеру он сделался похожим на тыкву, – вспоминал Матт с тайным преступным удовольствием.

Артуру минуло восемь, на два года больше, чем Матту, и он всегда помыкал Маттом. Он был большой, крепкого сложения и запугивал Матта, силой кулака требуя от того почтения, потому что Артур имел титул, а Матт – нет.

– Ты должен называть меня «милорд», – настаивал Артур, сидя верхом на Матте и мутузя его, но били его или нет, Матт не уступал.

– Кузен Артур, – неизменно отвечал он. – Ох! Оставь меня! Кузен Артур, кузен Артур, кузен Артур!

То, как он выхватил сливу у Матта, было обычным для Артура, но в тот раз Бог отплатил ему, поскольку Матт ничего не знал об осе, и если бы Артур не отнял сливу, то она ужалила бы Матта. Матт твердо верил в Бога. Берч рассказала ему, когда он был совсем маленьким, что Бог видит все, что он делает, даже если темно. И долго-долго он видел тяжелые сны об огромных глазах, смотрящих из темноты за пределами света камина или свечей. Теперь он повзрослел и совсем не боялся темноты – ну, во всяком случае, лишь чуточку. Однажды лунной ночью он оказался вне дома, смотрел на большой серебряный круг, свободно плывущий над черной полосой деревьев, и думал, что глаза Бога должны быть похожи на него, сверкающие и красивые.

Крутом царил покой. В тишине полуденного зноя слышалось лишь журчание ручья. Подлетела стрекоза и стала кружиться у лица Матта, решая стоит ли исследовать его дальше. Через полузакрытые глаза Матт наблюдал за переливающимся, ярким, драгоценным созданием, представив, что оно такое же большое, каким кажется сквозь ресницы, большое, как лошадь. Мальчик вообразил, как он карабкается на его голубовато-зеленую сапфировую спину и улетает, паря над деревьями в голубом небе, улетает в Ирландию, где был его отец.

– Вставай, не спи, – тормошил его Дейви, пробуждая от полудремы.

– Я голоден. Пойдем к моему деду. Он с овцами на холме Поппл Хаит. Надеюсь, у него найдется что-нибудь поесть.

Моментально Матт тоже почувствовал голод. Они вскочили, оделись и побежали через поля. Вскоре мальчики взбирались на Поппл Хайт, где сидел Старый Конн, наблюдая за отарой.

– Он похож на глыбу гранита – усмехнулся Дейви. – Интересно, растет ли на нем мох?

Матт подумал, что Конн напоминает не скалу, хотя он был так же неподвижен, а дерево, например, которое вырастает и становится обветрившимся и загрубелым. Его вылинявшая одежда скорее походила на листву какого-то странного растения, чем на творение рук человеческих.

Когда они подошли ближе, то увидели, что старик не был уж совсем неподвижен. Его ясные глаза, полуприкрытые складками морщинистой забуревшей кожи, наблюдали за ними, а руки на коленях были чем-то заняты. Его посох лежал рядом, а две собаки встрепенулись и завертели хвостами в знак приветствия. Молодая подбежала к мальчикам, чтобы обнюхать их руки, а старый пес только оскалился слегка из клочка тени, который он нашел у большого камня, показав очень белые зубы и весь в складках розовый язык, которые резко выделялись на его черной морде.

– Доброго тебе дня, молодой хозяин, – произнес Старый Конн, когда они подошли достаточно близко.

– Добрый день, Конн, – ответил Матт с подобающей вежливостью, с какой его учили обращаться к людям, которые однажды станут его людьми. – Надеюсь, у тебя все в порядке.

– Жара по мне, молодой хозяин, и поэтому я благодарю вас. Ну, Дейви, что ты собрался делать? Ничего путного, я уверен.

Дейви, который пытался раздразнить старого пса для игры, подошел и бухнулся на короткую, поеденную овцами траву у ног деда и сказал:

– Мы проголодались и подумали, что у тебя может быть найдется что-нибудь поесть.

– Вы всегда голодны. У меня есть овсяная лепешка и сыр из овечьего молока, если этого лакомства достаточно, чтобы насытить вас.

Он протянул руку за сумкой.

Матт почувствовал, что Дейви был слишком нахален. Пожалуй, это даже можно было назвать грубостью – прийти к старику и ограбить его, забрав его обед, поэтому он вступил в разговор:

– Но мы не хотели оставлять вас голодным, сэр. Пожалуйста, не беспокойтесь.

– Не-е, хозяин. Все мое – ваше. Старики никогда не бывают так голодны, как молодежь.

Он вытащил неглубокую корзинку, золотистый кусок овсяной лепешки и разделил его пополам, дав по половине мальчикам. Затем вынул кусок белого крошащегося овечьего сыра, завернутого в капустный лист.

– Не стесняйся, молодой хозяин. Ты увидишь, что это вкусно, ведь овцы паслись на диком тимьяне и клевере, и мяте, и на всех травах, что любят пчелы.

– Неужели от этого есть разница? – поинтересовался Матт, отправляя крошки сыра в рот.

– Ну да, конечно. Ты – это то, что ты ешь. А то, что едят овцы, попадает прямо в их молоко.

Мальчики умолкли на время, пока утоляли голод, потом перестали жевать и оглянулись вокруг.

Матт разглядывал руки Конна, темные, жесткие, сучковатые, как корни дерева, хотя, оказалось, они весьма ловко что-то вырезали из дерева.

– Что ты делаешь, Конн?

– Хомут для колокольчика, хозяин. Видишь? Когда я его отшлифую, я вырежу бороздку здесь и здесь и привяжу к кожаному ремню. Деревянные хомуты лучше, хотя народ на юге пользуется костью. Они берут тазовую кость овцы.

Он пренебрежительно фыркнул:

– Тебе бы понравилось носить чьи-то кости на шее?

Матт ничего не ответил, а только спросил:

– Ты бывал на юге, Конн?

– Когда был молодым, почти таким, как ты. Я сражался за доброго короля Карла против Старого Нолла[4]. Бог покарал его. Мы шли все время на юг, прошли Ноттингем. Мне тогда было четырнадцать.

Матт считал, что четырнадцать – это не то же самое, что шесть. Четырнадцать – это много. Но представлялось грубым противоречить старику и поэтому он только спросил:

– А какой он, юг?

– Почти такой же, как и наши края. Люди там другие. Оглянись, оглянись вокруг.

Матт послушно поднялся и стал пристально осматриваться. Он видел мирно пасущихся овец на просторных полях, кое-где уже распаханных на отдельные полосы, изгибающиеся вместе с неровностями земли, в других местах на жнивье в загонах пасся упитанный скот, серебряное беззвучное мерцание речки Уз и блики ручейков, белые стены Йорка, укрывающие шпили и трубы. Повсюду, окружая стены города, высились ветряные мельницы. Их огромные крылья повиновались малейшему дуновению ветерка. Колокольчики издавали приятный глубокий, чуть металлический звон, пчелы были заняты своим делом в невысокой траве, и то тут, то там выпархивали жаворонки, стрелой поднимались к самым небесам и там парили, перекликаясь о чем-то пронзительными голосами. А дальше, в самом-самом далеке виднелись лилово-голубые пятна холмов, на северо-востоке – Хамблтон-Хиллз, а на западе – Пеннины. Все знакомо, безмятежно и красиво. Матт вопросительно посмотрел на Конна.

– Я помню время, когда все поля были свободны, молодой хозяин. Никаких ограждений и в помине не было, никаких заборов, разве что плетень от скота поставят. Да-а, времена меняются. Здесь они еще медленно меняются, а вот к югу – быстрее. На юге каждый огородил свой кусок. Им нет дела ни до кого, ни до короля, ни до Бога. Все из-за выгоды. Если кто заболеет или у кого случатся неприятности, они отворачиваются, боятся, как бы помощь не стоила слишком дорого. Они не трудятся вместе. У них все порознь – и поля, и урожай, и радость и заботы. Вот почему юг другой.

Он обратил ясный, но приводящий в замешательство взгляд на Матта.

– Запомни, что я сказал, ведь однажды ты станешь хозяином этих мест. Человек один, сам по себе, ничего не значит.

Матт силился понять. Были вещи не вполне для него понятные. Из того, что о них говорилось, он понимал всего лишь половину. Он сказал неуверенно:

– Берч говорит, что протестанты думают, будто они могут сами выбирать короля, а не вверять это божьей воле.

Но Старый Конн заметил нечто неладное в отаре, резко выкрикнул что-то на своем непостижимом диалекте молодой собаке, та вскочила и кинулась за отбившейся овцой. Когда все закончилось, собака вернулась, и, тыкаясь мордой в загрубелые ладони Конна, выпрашивала награду, старый пастух сказал весело:

– Когда люди выбирают сами, они всегда ошибаются. Запомните это тоже, молодой хозяин. Жен ли, королей ли – их выбор всегда плох.

* * *

Длинные фиолетовые тени лежали поверх желтой, как фальшивое золото, травы, когда Матт расстался с Дейви около Ущелья Десяти Колючек и поспешил домой, легким охотничьим бегом сокращая расстояние. Морлэнд тоже золотился от заходящего солнца. Серые камни стали медово-желтыми, лишайник на крыше салатово-желтым, а стекла окон, выходящих на запад, выглядели словно квадратные золотые монеты. Люди, рано собравшие урожай, чинили повреждения, остававшиеся после канонады, то было два года назад, и дом уже был почти как новый. Маленький Матт испытывал первобытный голод. От лепешки и сыра Конна осталось только далекое воспоминание, и ему нетерпелось узнать, что будет на ужин. Голубиный пирог, он надеялся, так как дядя Кловис хотел сегодня поохотиться. Голубиный пирог с зеленым луком, или кролик, фаршированный маленькими золотистыми луковками! Его рот наполнился слюной в предвкушении еды, пока он спешил через мост во двор.

Он понял сразу, что что-то случилось. Он почувствовал запах тревоги в воздухе даже до того, как какая-то старуха поспешно выбежала из дома, громко бранясь.

– Где вы весь день пропадали, молодой хозяин? Вас давно ищут. Вам лучше поторопиться. Боже! Что у вас за вид, сплошная пыль и грязь.

То, что старуха бранилась, еще ничто не значило, но было что-то в ее глазах, что-то в линиях рта, что испугало его.

– В чем дело, Мэг? Что случилось? Но она не ответила.

– Входите поскорее, молодой хозяин. Вас требуют, – проговорила она, безуспешно приглаживая его волосы ладонью. Матт пробежал через большие двери в зал и остановился. Кловис стоял там с Клементом и отцом Сен-Мором, что-то обсуждая. Он держал в руке письмо и размахивая им, давал указания Клементу. Тетя Каролина, мать Артура, сидела на маленьком жестком стуле и плакала. Теперь они увидели Матта. Их взгляды устремились на него, серьезные, печальные и тревожные.

– Джеймс Маттиас, – произнес Кловис и его официальность усилила тревогу, – ты явился. Подойди ко мне, дитя мое. Для тебя есть новости.

Новости, конечно, могли бы быть хорошими, но Матт выступил вперед, преодолевая себя, зная; что ничего хорошего его не ждет. Огромный зал дышал холодом после жаркого дня, и его голые ступни сразу же ощутили его, едва он сделал первый шаг по мраморному полу, залитому золотым удивительным светом. Матту страстно захотелось убежать назад, к Конну, овцам. Прошедший день, такой голубой и такой золотой, тихо звучал в нем, как прекрасная музыка, пока ноги неумолимо несли его навстречу новому. Он знал, сам не понимая, откуда это знание, что больше никогда не повторится такого дня, что его он будет помнить как последний день детства.

* * *

Новость достигла Сен-Жермен – ужасное поражение, битва у реки Войн, трагические потери среди ирландско-французских войск короля. Решающее поражение произошло в результате роковой, гибельной кампании. Король и Бервик бежали назад во Францию. Лаузан, близкий друг королевы, прикрывая тыл, собирал то, что еще оставалось от армии. Женщины ждали, охваченные страхом. Аннунсиата днями бродила по верхним террасам, с нетерпением высматривая малейшие признаки возвращающихся воинов, желая поскорее узнать, кто жив, а кто нет. Время от времени Хлорис подходила к ней и умоляла отдохнуть или поесть, или посидеть с ребенком, или послушать игру Мориса, но она только отрицательно качала головой, не произнося ни слова. Суеверный страх, что она пропустит первые мгновения прибытия всадников, обуял ее.

Наконец показался авангард. Войско приближалось и Аннунсиата, напрягая глаза, увидела вдали движущееся пятно основных сил, напоминавшее многоногое и многокрасочное насекомое. То тут, то там она замечала солнечные блики от шлемов, лат и экипировки лошадей. Долгое время войско казалось совсем далеко, и вдруг оно очутилось настолько близко, что можно было различить и людей и лошадей. Всадники скакали по широкой улице, временами скрываясь за деревьями. Впереди была видна фигура короля. Скоро Аннунсиате удалось разглядеть Бервика по огромному росту и белокурым волосам. Сразу за ним она увидела серебристую голову Карелли, и сердце ее облегченно заколотилось. Все остальные настолько слились в один поток, что как она внимательно ни вглядывалась, выделить кого-либо она не смогла. Затем они окончательно скрылись за деревьями и стенами.

Аннунсиата покинула свое место на краю террасы и у перил и в спешке, торопясь к лестнице, едва не сбила с ног Хлорис.

– Моя госпожа! – с тревогой в голосе воскликнула Хлорис, но Аннунсиата даже не обратила на нее внимания.

Доркас, задыхаясь, спешила вверх по лестнице. Она проговорила:

– Моя госпожа, моя госпожа, они здесь.

– Да, да, знаю. Я видела их. Прочь с дороги!

– Они должны остановиться в галереях королевы, моя госпожа. Я шла к вам, чтобы сообщить это, – отвечала Доркас.

Тут их настигла Хлорис и решительно сказала:

– Вы не должны спускаться во двор, моя госпожа. Это не Морлэнд.

Аннунсиата в нерешительности переводила взгляд с Хлорис на Доркас и обратно, потом с болью согласилась:

– Конечно, этикет надо соблюдать.

– Да, моя госпожа, – подтвердила Хлорис не без сочувствия, – потерпите чуть-чуть.

Минуты казались днями, неделями. Аннунсиата стояла с другими придворными дамами позади королевы на возвышении галереи, ожидая, когда дверь распахнется. Вот и король, надломленный, седой, вдруг сильно постаревший. В тишине он пересек зал к склонившейся в поклоне королеве, поднял ее бережно за руку и замер на мгновение, прежде чем крепко сжать ее в объятиях. Аннунсиата стояла так близко, что увидела слезы короля, и это невыразимо тронуло ее. Через плечо короля она встретилась глазами с Бервиком. Он был мрачен и взглянул на нее с каким-то странным выражением, какого она не смогла понять. Человечный жест короля освободил бурный поток и придворные дамы бросились приветствовать воинов, толпившихся в дверях за королем и Бервиком.

Невдалеке стоял высокий светловолосый ратник. Его темные глаза потускнели от недосыпания, а нос облез от солнечного зноя. Ничто не могло удержать Аннунсиату. В секунду она пересекла зал и обняла стройного сына. Он, тоже обнимая ее, повторял: «Мама! О, мама!», и Аннунсиата чувствовала влагу его слез на своих щеках.

– О, мой милый, – воскликнула Аннунсиата со слезами радости, – Ты живой. Слава Богу. Ты не ранен? О Боже, что за гадкий запах! С тобой все в порядке, Карелли?

Карелии не мог говорить, только крепче прижимал ее и глотал слезы, как ребенок, пытаясь через ее плечо улыбнуться Морису. Наконец, его объятия ослабли, и Аннунсиата слегка оттолкнула его от себя, чтобы получше рассмотреть.

– Я знаю, ты вряд ли рад такому возвращению, – после поражения, но мое сердце может вместить только одно. Об остальном я не думаю. Но где Мартин? Он здесь?

Ее взгляд недолгое время блуждал по сторонам. Если бы Мартин был здесь, она бы знала это. Потом она снова посмотрела на Карелли:

– Где он?

Темные глаза Карелли пригвоздили ее к месту.

– Нет, – прошептала она.

Карелли тряхнул головой, удерживая ее руки в своих. Шум в зале куда-то отступил, и ее окружила тишина, так что она слышала биение своего сердца, каждый удар, словно острый укол.

– Нет, Карелли, нет.

– Это случилось у бойни, матушка. В гуще сражения. Я не видел, но мои люди мне рассказали.

– Нет, – снова повторила она. Аннунсиата отрицательно качала головой, кровь, казалось, ударила ей в голову и зашумела, как море – как море у Альдбро, где они расстались. Но не навсегда, не навсегда!

– Он очень храбро сражался. Он бился и после того, как под ним пала лошадь, – продолжил Карелли.

Она снова покачала головой, ничего не желая слушать. Аннунсиата не верила, что бывает такая боль. Голоса гудели и смолкали около нее. Боль в горле не давала ей говорить, и она казалась заточенной в непонятную тишину, где могла видеть только лицо Мартина, изогнутую линию губ, улыбающиеся ей глаза. Темнота нахлынула на нее со всех сторон. Ей что-то говорили, пытаясь привлечь ее внимание, но она не хотела отвечать. Она хотела шагнуть в темноту и тишину к Мартину, прочь от боли, на которую она теперь обречена. Она захотела умереть, чтобы остановить боль.

* * *

Ветреный день марта 1691 года. Холодный день, пыльный ветер, хотя небо бледно-голубое, как яйцо малиновки, говорило о близкой весне. В памяти Аннунсиаты зима осталась смесью сумерек и отблеска огня. Словно калека, она не отходила далеко от огня, и ее слуги обращались с ней, как с больной, тепло укутывали ее от ледяных сквозняков, осторожно передвигались вокруг нее, уговаривали ее поесть. Она мало говорила с ними, едва ли замечая их присутствие. Аннунсиата жила, как привидение в собственном мире, отгороженном от остального ее болью. Ее глаза наполняла непостижимая тайна. После потрясения от смерти Мартина постепенно пришло осознание случившегося, а затем наступило страшное безысходное одиночество. Оно накатывалось на грудь, как валун, каждое утро после пробуждения, и она носила его целый день, пока сон, наконец, не освобождал ее.

Аннунсиата жаждала сна как единственного избавителя от неизлечимой боли. Иногда во сне она видела Мартина и просыпалась со слезами на глазах. В часы пробуждения она только и могла, что вспоминать мельчайшие события, связанные с ним, заполняя свою темноту его образом, что не утешало ее, так как воспоминания переносили ее домой, в Англию, оставленную ею навсегда. Ей не осталось никакой надежды. Даже в смерти она будет разлучена с ним в наказание за их любовь, и она оказалась отлученной не только от своей страны, но и от своей церкви. С ним вместе она бы выдержала изгнание, уехала бы куда угодно и смогла бы жить. Без него изгнание внушало только страх.

Фэнд большую часть зимы спал у ее ног около огня, встряхиваясь только, когда Карелии вытаскивал его на мороз размяться. Для Карелли и Мориса изгнание не было столь ужасно. Оба раньше бывали за границей и у обоих было чем заняться. Морис сохранял жизнерадостность и посвящал себя хору королевской капеллы и созданию оркестра, чтобы исполнять пьесы, сочиненные им в честь короля и королевы. Карелли нашел новых друзей, особенно в лице Бервика. Теперь уже не было нужды отрицать и дальше, что Аннунсиата являлась дочерью принца Руперта. Действительно, по одной только причине, что это перестало храниться в тайне, ее семья могла использовать выгоды королевского происхождения.

Бервик был герцогом и незаконнорожденным сыном короля, Челмсфорд – графом и праправнуком короля. Они сражались вместе в Ирландии и симпатизировали друг другу, а в вынужденном безделье Сен-Жермена их дружба расцвела.

Всю зиму Бервик был частым гостем апартаментов графини Челмсфорд. Как-то само собой он был допущен в ее семейный круг, признан другими ветеранами Ирландской кампании и ветеранами Килликранке, известными как якобиты, потому что на латыни имя их короля звучало Якоб. При мерцающем свете огня голоса то возвышались, то стихали, рассказывая о старых кампаниях, блестящих атаках, отчаянных сопротивлениях и отваге. В рассказах звучал горький юмор. Вспоминались близкие товарищи, павшие в боях. Скучающие и одинокие воины тянулись, подобно Фэнду, к ее очагу, ощущая сочувствие и расположенность, и, хотя графиня редко говорила и казалась совершенно безучастной к тому, что происходило вокруг нее, именно к ней были обращены рассказы.

Вспоминали о войнах против турок, об осадах под беспощадным солнцем пустыни, когда раненые плакали, как дети от того, что их раны становились черными от пирующих на них мух. Для нее рассказывалось о кампании против Монмаусов на западе Англии, когда войско шло через грязь, на каждом шагу проваливаясь в нее по колено. Говорили и о гражданской войне, о лихих кавалерийских атаках под предводительством ее отца, высокого и статного, на белом коне. Говорили о Красавчике Данди из Шотландии, битвах Лаузана в Ирландии.

Подробно рассказывали о смерти ее родных – ее сына Руперта под Седжемуром, кузена Кита под Килликранке, ее брата Дадли Барда под Будой и Мартина у Войн. Она была благородной и прекрасной леди, происходившей из великой воинской семьи, и собиравшиеся ветераны дарили ей свои истории, так как находясь в изгнании и будучи небогатыми, они больше ничем не могли ей помочь. Их голоса, звучавшие постоянно сквозь зиму, служили воображаемым основанием тем фантазиям, в которых она жила. Но вне зависимости от того, понимали они или нет, понимала ли она или нет, она слышала их, и их простосердечная доброта утешала ее израненную душу. Смерть в бою являлась для них обычным делом, и это накладывало на воинов отпечаток святости, а их спокойная отвага проникала в нее.

Но сейчас, этим ветреным весенним днем они уезжали. Они составляли личную стражу короля – сто пятьдесят шотландских якобитов, большинство из которых офицеры. Но король, стремясь поддержать намного большее число изгнанников, совсем не имеющих денег, не мог дальше платить им. Якобиты испросили королевского дозволения оставить службу и записаться как частные лица в армию короля Франции. Король, хотя и с большой неохотой и чувствуя неловкость от того, что его воины вынуждены стать простыми солдатами, отпустил их. Ему ничего не оставалось, как только дать свое согласие. Итак, они вышли на смотр последний раз. Шлемы начищены, мундиры безукоризненно чистые, бороды тщательно подстрижены. Аннунсиата и ее семья стояли позади короля на ступеньках с остальными придворными, а у окон замка толпилась челядь.

Король медленно шел вдоль шеренги, останавливаясь поговорить с каждым воином и записывая имя каждого в записную книжку, чтобы никого не забыть. Упорный пыльный ветер уносил прочь их слова, но выражение их лиц было красноречивым. Затем король вернулся, поднялся по ступенькам, снял шляпу, оставшись с обнаженной головой под холодным солнцем. Лицо короля стало влажным от слез. Он поклонился ветеранам. Те преклонили колени и последний раз отдали ему честь. Потом они поднялись и пошли строем, уже не офицеры, искать свою смерть как чужестранцы в чужой земле, сражаясь за чужого короля.

Неделей позже Карелли разыскивал мать: он хотел обратиться к ней с просьбой. Он нашел ее в своих апартаментах, и впервые она сидела не у камина, а у окна. Правда, ее мысли, казалось, были где-то далеко, и Карелли сомневался, видит ли она сады и реку, но все же он заметил, что с того дня, когда воины ушли, она стала возвращаться к ним. Она выглядела очень бледной и худой, а на щеках были заметны следы слез. Аннунсиата носила черное платье, какое было на ней, когда Кловис читал им письмо от Эдмунда в Морлэнде, оно выглядело слегка потертым. С сожалением он вспомнил время, когда мать не позволяла себе надеть одно и то же платье более трех раз и не хранила его более двух лет. Тут Фэнд тихо заскулил, и она чуть качнула раздраженно головой, потом повернулась и посмотрела на него.

– Моя дорогая матушка, – обратился он мягко, преклоняя колени около нее, так что их лица оказались на одном уровне.

– Карелли, – промолвила она.

– Матушка, я должен что-то сказать тебе. Она не выказала никаких чувств, но при этом не сводила с него глаз, ожидая дальнейшего.

– Я хочу испросить твоего позволения просить короля Франции принять меня на службу.

– Ты хочешь покинуть меня? – спросила она после долгого молчания. – Карелли, ты уедешь от меня?

– Матушка, я ничего не могу поделать, – ответил он нежно. – Я не могу остаться здесь навсегда, ничего не делая, и у меня нет денег кроме тех, что ты мне даешь. Это не жизнь для меня, ты должна это понять.

Аннунсиата вздохнула. Карелли принял это за согласие и продолжал:

– Итак, мы думаем...

– Мы? – прервала она сына.

– Милорд Бервик и я.

– А-а, Бервик, – произнесла она, будто этим все объяснялось.

– Мы думаем, что мы должны попробовать служить во французской армии. Король Франции замышляет новую кампанию во Фландрии, и с нашим опытом и происхождением он вполне возможно предоставит нам хорошие должности. Бервик собирается испросить позволения у своего отца сегодня утром, и таким образом я... – он не мог вынести ее выражения лица в нем появились раздраженность и настороженность.

– Мне жаль, матушка, но ты должна понять, мы, прежде всего, преданны королю, но...

– Да, – сказала она, оборвав его. – Я понимаю.

Аннунсиата поднялась и стала ходить взад и вперед с нетерпеливостью больного, чье беспокойство возрастает с болью. Карелли тоже встал и наблюдал за ней, и вдруг она почудилась ему вовсе не матерью, какой-то чужой женщиной, с которой ему случайно приходится делить крышу над головой. Наконец, она остановилась, повернулась к нему, и он понял, что мать сдерживает себя с некоторым усилием.

– Хорошо, ступай сражаться во Фландрию, граф. Но помни, что твой первый долг – твой король, когда ты ему нужен.

Таким было ее дозволение, но Карелли остался не вполне доволен им, думая, что она сердится. Он колебался и неопределенным движением попытался прикоснуться к ней. Она тряхнула головой, а потом улыбнулась странной улыбкой.

– Нет, – остановила она его, – все хорошо. Храни тебя Господь, сын мой. Храни тебя Господь, Карелли.

* * *

Монастырь в Шале располагался недалеко от Сен-Жермен, если ехать туда верхом или в карете. Его часто посещала королева из-за сестры, к которой она когда-то надеялась присоединиться, прежде чем ее склонили все же выйти замуж за английского принца Джеймса. Королева любила гулять и беседовать с монахинями, бродить по красивым садам, причащаться и размышлять среди мирной природы, вдалеке от гнета двора. Настоятельница монастыря, сестра Анжелика, женщина средних лет с умным взглядом и живой манерой была похожа на добрую, умелую жену помещика средней руки. Она являлась ближайшей подругой и доверенным лицом королевы, и именно к ней обратилась Аннунсиата за помощью осенью 1691 года.

Леса, через которые она ехала в Шале, начинали окрашиваться по-турецки пышными красками, насыщенными малиновыми и золотыми цветами. Окна маленькой монастырской приемной, в которую ее провели, были открыты. Под окном в клумбе отцветали желтые, оранжевые и темно-красные ноготки и алые анемоны.

Сестра Анжелика сидела неподвижно со сложенными руками, ожидая, когда Аннунсиата расскажет ей о своих заботах, но молчание длилось уже долго и она, не выдержала:

– Здесь вы можете говорить свободно, миледи Челмсфорд. Ничто не выйдет за пределы этих стен.

Аннунсиата все еще не могла подобрать нужных слов, и сестра Анжелика продолжала:

– Чем я могу служить вам?

– Я бы хотела вернуться в лоно церкви, – произнесла, наконец, Аннунсиата. – Но... Боюсь я – не смогу.

Монахиня подождала разъяснений, а затем сказала ласково:

– Мадам, любовь Бога выше всего, что можно представить, и для искренне раскаявшегося...

– Ах, как раз это меня и беспокоит, – воскликнула Аннунсиата, – я не могу раскаяться, потому что не могу сожалеть о том, что сделала. Если бы прошлое вернулось, я бы охотно сделала то же самое снова, да, охотно.

И она рассказала сестре Анжелике о любви к Мартину. Это не было легко, рассказ не изливался из нее свободно, слова произносились с трудом и болью, но все же она почувствовала облегчение, выговорившись о том, чего не могла обсуждать ни с кем, кроме самого Мартина. Когда она закончила, она замерла и сидела изнуренная, опустив глаза вниз на свои руки.

Сестра Анжелика посмотрела на нее с жалостью, на склоненную голову, на мягкие, словно детские кудри, похожие на прическу француженки, с искусно сделанными накладными волосами, на длинные, прекрасные руки, выражавшие печаль.

– Мадам, – произнесла она, наконец, – мир оказался бы намного беднее, если бы Бог был менее любящим и менее великодушным, чем человек, не правда ли? Очень многие в глубине своего сердца не стали бы вас осуждать, так неужели Бог не поймет вас? Конечно, нужен порядок. Без законов был бы хаос. Но Бог даровал нам, единственным из его творений, способность спрашивать и решать, и почитать его душой и разумом.

Аннунсиата посмотрела на нее с пробуждающейся надеждой.

– Вера, мадам, облегчает нашу вину, наше огорчение и стыд. Мы обращаемся к Богу со словами сожаления о том, что нанесли обиду ему, мы молим его о прощении, мы обещаем больше не грешить. А сейчас, миледи, можете ли вы сказать такие же слова от всего сердца? Вы сожалеете, что причинили обиду Богу? Будете ли вы избегать поступать неправедно?

Аннунсиата безмолвно кивнула. Сестра Анжелика поднялась и отпустила ее руку.

– Тогда пойдемте, мадам. Пойдемте со мной в исповедальню. Отец Дюбуа уже там. Ему исповедуются сестры. Идите, облегчите свое бремя и будете прощены, а потом останьтесь для мессы и причаститесь с нами.

Аннунсиата встала, как послушный ребенок, и монахиня проводила ее до дверей с напутствием:

– Печаль окажется суетой, и грех – тоже. Бог дает нам жизнь не без умысла. Мы не должны попусту расточать его дары.

Позже Аннунсиата осталась одна в уголке часовни, отгороженном ширмой от остального помещения для сестер. На высоком алтаре свечи погасли, и только лампа святилища испускала ровный свет. Но слева от Аннунсиаты на малом алтаре свечи были зажжены. Их бледно-золотое, почти белое пламя освещало белую одежду, золотые и хрустальные подсвечники и статую богоматери. Статуя была вырезана из дерева, одеяние окрашено в голубой и белый цвета, а лицо и руки – позолочены. Она напомнила Аннунсиате статую в церкви Морлэнда. Но эта была не такой старой и ее руки были сложены у груди, прижимая окрашенную деревянную лилию.

Аннунсиата села и осмотрелась. Одна, по крайней мере на своей половине, она снова возвратилась в лоно церкви, в ее охраняющие и любящие руки, чьи объятия она чувствовала всю жизнь. Она посмотрела на статую, но увидела только лицо той, что осталась в Морлэнде – усталое, ласковое позолоченное лицо, которому она часто поклонялась. Измученная болью, наконец-то исчезнувшей, она могла только думать, что все любили одно и то же, нечто неизменное. Иначе как бы она могла чувствовать себя ближе к Мартину сейчас, чем в любое другое время после их разлуки на берегу моря у Альдбро.

* * *

Весной 1692 года Карелли вернулся в Сен-Жермен, прискакав до подхода основных сил. Апартаменты его матери пустовали. Поискав немного, он обнаружил в капелле Мориса, одного, уставившегося в пространство и играющего странные, не связанные ноты на органе. Он не выказал никакого удивления, когда поднял глаза и увидел Карелли, подбоченившегося и улыбавшегося ему:

– Как я и полагал, я должен был тебя здесь найти.

– Я только думал, – ответил Морис, – что здесь спокойнее.

Карелли хлопнул его по плечу:

– Ты что, не рад мне, брат?

– Ну что ты, – неопределенно отвечал Морис, а затем нахмурился.

– А что ты здесь делаешь?

– Король Людовик возвращается из Фландрии. Бервик и я прибыли, чтобы увидеть наших дорогих родителей и сообщить им некоторые новости. Готовятся большие дела, Морис. А где же наша матушка?

– Она в Шале, в монастыре. У нее там много дел теперь.

– Вижу, ты не одобряешь ее, – сказал Карелли слегка удивленно.

– Пожалуй. Мне кажется порой, что из нее хотят сделать папистку.

– Отчего это тебя волнует? – поинтересовался Карелли.

Морис взглянул на него на мгновение, будто желая знать, насколько он сможет понять, а затем сказал:

– Ты знаешь, что королева вновь носит ребенка?

Получив предостережение, Карелли не возражал против смены предмета разговора.

– Да, я слышал. Король должен быть очень доволен. Если это сын, это будет ударом для Узурпатора. И, возможно, это развеет досужие домыслы сразу и навсегда. Хороший знак для нового предприятия.

– Какого предприятия? – спросил Морис рассеянно.

– Как же тяжело заинтриговать тебя, брат, – рассмеялся Карелли. – Король Франции решил предпринять еще одно наступление на Узурпатора во славу нашего короля!

– Неужели? Как он любезен, – произнес Морис. – Но, думаю, сместить голландца Вильгельма с трона также и в его интересах.

– Любезен или нет, однако он предоставил нам весь французский флот, которым уже сейчас можно переправить пятнадцать ирландских батальонов из Франции в Англию. Если помощь, обещанная в Англии, удовлетворит их, все будет завершено в кратчайшие сроки, и мы снова вернемся в Англию до дня Святого Джона. О, подумай, Морис, – отметить середину лета снова в Морлэнде! Пиры, танца, костры...

Он заметил выразительный взгляд Мориса и остановился.

– У тебя другие чувства, правда? Ты никогда не тосковал по дому, как остальные.

– Одно место ничем не отличается от другого. Костры во Франции горят так же ярко, как и в Англии. Голод грызет желудок англичанина на меньше, чем француза.

– Но стремишься ли ты вернуться домой?

– Домой? Весь мир мой дом. Глаза Бога видят меня, куда бы я ни уехал, поэтому как я могу помыслить себя на чужбине? Ничего не могу с этим поделать, Карелли, – добавил он в сильном волнении, – я иначе мыслю, чем ты.

– Я не виню тебя. Это странно, вот и все, – он поколебался. – Почему ты не одобряешь папизм?

Морис опять изучающе посмотрел на него.

– Не знаю, поймешь ли ты. Не знаю, смогу ли я объяснить. Это слишком необычно.

Карелли выжидающе наблюдал за ним, и Морис продолжал, подбирая нужные слова:

– Понимаешь, Бог создал всех нас, а мы придумали разные способы восхвалять его – паписты одним образом, язычники – другим.

Карелли пытался скрыть свое удивление. Морис говорил:

– Видишь ли, когда твоя собака ощенится, ты постелешь для выводка солому в самом теплом месте сарая, где они будут в безопасности и довольстве. Если же один из щенков станет лизать тебе руки в благодарность, ты можешь полюбить его сильнее прочих. Но ты же не выкинешь остальных на холод умирать, потому что они не благодарили тебя.

Карелли отвернулся, ощущая неловкость.

– Не думаю, что тебе стоит об этом говорить. Мне кажется, это... Богохульство.

– Я знал, что ты не поймешь.

Наступило молчание. Отодвинув табурет и поднявшись, Морис нарушил его.

– Ты бы желал съездить в Шале и сообщить матушке новость?

– Ты поедешь со мной? – с сомнением спросил Карелли.

Он боялся, что обидел брата, но Морис ответил весело:

– Да, конечно. Мне следует размяться.

Они дошли до дверей. Карелли нерешительно протянул руку брату, и Морис с едва заметной улыбкой шагнул ближе, так что можно было дружески положить руку на плечо.

Глава 3

Начало июня всегда подобно тихой гавани между штормами появления ягнят и штормами стрижки овец. Маленький Матт спозаранку ушел на опушку Уилстропского леса охотиться на кроликов. С двумя самцами в походной сумке он повернул домой, избрав длинный путь через вересковую пустошь Марстон Мур. Он совсем не спешил, поскольку местность завораживала его. Отары овец паслись на хорошей, сочной траве под недремлющим оком Старого Конна, сидящего покойно на гребне горы, известной как Слива Кромвеля. Говорили, что именно здесь расположился генерал Кромвель со своим войском перед сражением у Марстон Мура.

Старый Конн отметил появление Матта кивком и оценивающим взглядом, брошенным на кроликов в сумке, но он не истратил ни одного слова на бессмысленное приветствие. Матт присел рядом, чтобы отдышаться. Оба, старик и мальчик, пристально глядели через пустошь на леса. Матт пытался представить битву, людей, лошадей и пушечную пальбу.

Наконец, как будто прочитав мысли Матта, Старый Конн произнес:

– Это было, когда родился мой сын Конн, отец Дейви.

– Ты сражался, Конн? – спросил Матт.

Он знал, что старик Конн участвовал в битве, и слышал его рассказы ни один раз, но никогда не уставал от них.

– Ты ходил в атаку с принцем Рупертом?

– Конечно. Я, Джек и Дик. Мы последние остались из тех, что ушли с хозяином Китом. Джека тяжело ранили в руку, и он умер через две недели, так и не оправившись. Вот какая была битва. Чем дольше она тянулась, тем труднее залечивались раны. Я уцелел, слава Богу. Джек и Дик, мастер Кит, и я, да еще Хамиль Гамильтон, брат жены мастера Кита, наш капитан. Бог мой, что это был за бой! Нас застигли врасплох, но принц Руперт сплотил нас, и мы атаковали, атаковали и снова атаковали. Хозяин Кит был убит, Дик тоже. Я потерял Джека из виду, а потом меня вышибли из седла. К концу мы вынуждены были уйти в леса, как раз туда, где ты ловил кроликов.

Он умолк, давая возможность переварить сказанное. «Там, где я ловил кроликов, – подумал Матт, – люди, уставшие, истекающие кровью, томимые жаждой, скрывались от преследующего их врага».

– Некоторые из нас бежали – немногие. Люди лорда Ньюкасла пали все, как один, там, где сейчас загоны. Принц Руперт собрал нас всех вместе на следующий день, чтобы идти на север к Ричмонду, но с меня было довольно. Джек ушел с капитаном Гамильтоном, и мы больше ни разу не виделись. Я оставил их, как только мы пересекли мост возле Уотермилла, и вернулся в город.

– А где была твоя жена все это время, Конн? – поинтересовался Матт.

– Она ехала в обозе с другими женами и другими женщинами. Она была на сносях, когда мы дошли до Йорка, поэтому мне пришлось оставить ее в дальней избе, где жил пастух Гарт. Его тоже убили у Марстон Мура. Когда Я вернулся в его дом, мой ребенок уже родился. Я остался там, помогал вдове Гарта по хозяйству, заботился о ней, пока она не умерла, меньше чем через год. Так я и живу там, молодой хозяин, уже много лет.

Матт, довольный, вздохнул. Каждый раз Конн рассказывал историю, внося в нее небольшие изменения.

– Да, ты до сих пор живешь там, и твой сын, и твои внуки, – согласился Матт. – Где сегодня Дейви?

– Он помогает на ферме Хай Мур. В моем доме нет места бездельным рукам. Впрочем, теперь там новая хозяйка. Она плодовита, как кошка, и прирожденная бездельница. Уж я-то могу судить о женщинах.

Мать Дейви умерла год назад, и его отец женился вторично, что, очевидно, старый Конн не одобрял.

– Урсула опять ждет ребенка? – спросил Матт. – Похоже на то, – буркнул ворчливо Конн.

– Конн должен быть доволен, – осторожно вымолвил Матт.

Старый Конн задержал на нем ясный взгляд.

– Он дурак. Каким был, таким и останется. Ему вовсе не было нужды жениться, имея двадцатитрехлетнюю дочь, которая могла бы оставить свою работу и возвратиться домой, чтобы вести хозяйство, следить за садом и прясть пряжу. Но ему, должно быть, приспичило жениться, да еще на какой-то стрекозе, у которой понимания меньше, чем у кузнечика. Она служила горничной. Избалована, как домашний котенок. Женщина представления не имеет, как ухаживать за животными, как вырастить урожай и ей ни до чего нет дела, кроме своих белых ручек. Попробуй, заставь ее чистить, мыть что-нибудь, копать или мотыжить! Когда она прядет, у нее нить постоянно обрывается.

Это считалось, как знал Матт, ужасным преступлением. Почти в каждом доме получали дополнительные доходы от того, что пряли пряжу из шерсти Морлэндов, которая затем собиралась агентами и поставлялась ткачихам.

– Помнишь, что я говорил тебе, хозяин Матт? Когда человек выбирает себе жену сам, его выбор всегда неправильный.

– Конн, а разве ты не сам выбирал себе жену, когда женился на чу..., – он чуть было не назвал жену Конна чужеземкой, как прозвали ее местные жители. Она была родом из Бристоля. Конн женился на ней во время участия в кампании на стороне принца Руперта. Бристоль представлялся жителям Йоркшира, никогда не бывавших дальше Лидса, невероятно чужим и далеким. К тому же жена Конна говорила с таким непонятным акцентом, что много лет ее считали голландкой.

– ...когда ты женился на матери Конна, – закончил Матт.

Старый Конн тяжело посмотрел на него, как бы удивляясь наивности вопроса, а затем сказал с солидным достоинством:

– Это совсем другое дело, молодой хозяин. То было провидение, которое воплотило Божью волю. Нам было суждено встретиться, когда я воевал в чужих краях. Она была доброй женой, спаси Бог ее душу, хотя и родила мне только одного сына. Но на это была также Божья воля, ты не можешь спорить.

Тут Матт тихо спросил:

– Скажи, король был разбит флотом Узурпатора тоже по Божьей воле?

Старый Конн посмотрел на него более ласково.

– Об этом говорят в доме?

– Кажется, все об этом толкуют. Дядя Кловис, он прямо не говорит, но думает, что это конец всему. Разгром был такой полный, что король Франции никогда больше не даст нашему королю ни кораблей, ни денег.

– Скажу тебе, молодой хозяин, что король рассчитывал на переход моряков на его сторону, так как знал их всех, когда еще был лордом Адмиралтейства. Но когда на наших кораблях увидели приближающийся французский флот, они не смогли не открыть по ним огонь. Было бы противно их природе пропустить французов к английскому берегу, не так ли?

– Даже ради нашего короля?

– Даже ради него. Видишь ли, молодой хозяин, король совершил ужасную ошибку, покинув Англию. Теперь он без королевства и не может вернуться без помощи какого-нибудь чужеземного короля. Вот где его слабость. А Узурпатор, что ж, у него ума больше, чем у лорда Кромвеля. Он оставил народ в покое, и большинству простых людей нет дела до того, кто у них правит в Уайтхолле, пока их не беспокоят и дают жить своей собственной жизнью.

– Но наши кузены из постоялого двора «Заяц и вереск» говорят, что каждую ночь люди поднимают пивные кружки за короля-изгнанника, – заметил Матт.

Конн утвердительно кивнул, встряхнув бородой, как воробей потряхивает хвостом.

– А-а. Разговоры ничего не значат, не так ли? Они пьют за нашего короля и, если король вернется, будут приветствовать его. Но они пальцем не пошевельнут, чтобы помочь ему вернуться, пока Узурпатор не трогает их.

Некоторое время старик и мальчик размышляли в тишине. Затем Конн произнес:

– Мне жаль твою бабушку, графиню, больше всего ее.

– Думаешь, она не вернется в Англию? – спросил Матт.

Он помнил ее, сверкающую драгоценностями и сладко пахнущую, похожую на королеву.

– Нет, пока Узурпатор на троне. Кто знает, когда он умрет. Больше не будет никаких экспедиций за короля, запомни, хозяин.

Нам надо связывать надежды с принцем Уэльским. Но для нее быть в ссылке – печальная участь. Я помню ее маленькой девочкой. Скакала лучше любого мальчишки, могла подстрелить птицу. Редкостная красавица!

Он замолчал, вспоминая прелестную девочку, которая была похожа на того лихого молодого генерала кавалерии, с которым они одержали так много побед и на севере и на юге страны. Принц Руперт, о чем никогда не вспоминалось, провел ночь после Марс-тон Мура в Шоузе, где жила незамужняя мать графини. Девять месяцев спустя родился темноволосый темноглазый ребенок. А поскольку мисс Рут не хотела говорить об этом, то и никто не мог во всех ее владениях, но Конн и некоторые другие старики весьма правильно догадались об истине.

– Значит, ты думаешь, Узурпатора не победят?

– Не надо отчаиваться, молодой хозяин, как не отчаиваемся и мы все, – ответил Конн. – Больше не будет походов за короля.

– Но что будет, когда Узурпатор умрет? Кто тогда станет королем?

Глаза Конна блеснули, взгляд наполнился удивительной симпатией.

– Пусть об этом волнуются твои потомки. Я к тому времени буду с Пресвятой Девой, меня это не будет беспокоить. Люди сеют ошибки, а убирать урожай их детям и внукам.

* * *

Король Джеймс был настолько потрясен и разбит горем от неудачной экспедиции, которая поначалу сулила успех, что не смог сразу вернуться в Сен-Жермен, а оставался в Бретани, сокрушаясь и пытаясь понять, чем он не угодил Богу, что тот восстановил против него королевскую семью. Он все еще не прибыл в Сен-Жермен, когда 28 июня у королевы начались схватки и она разродилась здоровой девочкой. Аннунсиата, ожидая у подножия кровати с остальными фрейлинами, никак не могла вспомнить обстоятельств такого же события в Уайтхолле, когда на свет появился принц Уэльский. Тогда казалось, что бедная Мария-Беатрис обречена рожать в страданиях, так как была окружена врагами. Подлые и грязные слухи кипели в коридорах дворца и на улицах столицы.

В этот раз, хотя ее роды были сравнительно недолгие и легкие, королева в большей степени страдала из-за отсутствия мужа и безуспешных попыток снова завладеть троном. Тем не менее, сообщение было послано королю без промедления, и он поспешил, испытывая угрызения совести, к своей жене. Представ перед ней, король нежно обнял ее. Ему вручили маленькую инфанту. Бережно взяв ее на руки, он изрек:

– Бог послал нам ее в утешение. Аннунсиата смотрела на инфанту и думала, что она появилась слишком поздно, как и ее брат. Если бы королева Мария одарила страну наследником в начале брака с герцогом Йоркским, дела могли бы пойти совсем по-другому, поскольку пятнадцатилетний принц Уэльский был бы заманчивой приманкой для страны, и она могла бы потерпеть его отца немного дольше. Тем не менее, если и оставалась сейчас еще какая-то надежда для них, то она была связана с принцем, четырехлетним, крепким, красивым и спокойным ребенком. Если на то будет воля Господа Бога, он станет хорошим королем.

Инфанта родилась настолько крепкой, что ее крестины решили отложить до возвращения короля Людовика из Фландрии, что случилось в середине июля. Церемония прошла в королевской капелле в Сен-Жермен с большой пышностью. Морис сочинил и исполнил новый гимн в честь инфанты и церковный гимн. После, во время пиршества, он сыграл на корнетто[5] и вызвал бурную овацию. Король Людовик стал крестным отцом принцессы, нареченной в его честь Луизой-Марией, а крестной матерью – его невестка, герцогиня Орлеанская, ласково прозванная герцогиней Лизелоттой.

Лизелотта была дочерью брата принца Руперта Чарльза Луи, и, таким образом, кузиной Аннунсиаты. Это жизнерадостная, дружелюбная и скромная женщина проявила искренний интерес к Аннунсиате и ее семье. Когда Морис закончил игру, Лизелотта подозвала Аннунсиату и поздравила ее с таким талантливым сыном.

– И он очень похож на своего деда, не правда ли, вылитый Палатин? – воскликнула она растроганно.

Аннунсиата согласилась с подобной небылицей. Лизелотта никогда не видела принца Руперта, разве что на портретах, но живое воображение герцогини порой заносило ее.

– Знаете, наша тетушка Софи страстно хочет увидеть его. Я писала о нем довольно часто.

– Весьма любезно с вашей стороны, мадам, – сказала Аннунсиата.

От тетушки Софи, герцогини Ганноверской, ее семья всегда получала много писем.

– Вовсе нет, дорогая графиня. Но вы знаете, тетушка Софи очень интересуется искусством, особенно музыкой, и она хотела бы услышать что-нибудь из сочинений вашего сына. Сейчас, мне кажется, мадам, если бы вы представили его ей, она вполне могла бы помочь ему получить хорошее место. Не думаете ли вы, что это было бы замечательно? Аннунсиата снова согласилась, но позднее серьезно обдумала предложение. Совершенно очевидно, что никаких попыток восстановить на троне короля Джеймса не могло быть больше предпринято. Да и выглядел он таким старым и больным, что вряд ли мог еще долго протянуть. Только в принце Уэльском нужно было искать надежду на будущее. Тем не менее, в настоящий момент ее сыновья должны что-то делать. Карелли был доволен, служа королю Франции, а Альену такие вопросы еще не занимали. Но настало время помочь Морису. Ганновер, без сомнения, маленькое и незначительное герцогство, но если сын займет в нем достойное положение, это станет началом карьеры. К тому же Морису нравилась жизнь в Лейпциге, его характер, похоже, хорошо соответствовал германской натуре. Она решила написать тетушке Софи без промедления.

* * *

В январе 1693 года в Морлэнд пришла весть о смерти Джона Эйлсбери, оставившего всю недвижимость Селии. Кловер, мало видевшая отца при жизни совсем не расстроилась, ее гораздо больше волновал миниатюрный портрет, который Кловис писал с нее для собственного удовольствия. В шесть лет Кловер была прелестной девочкой с прекрасными чертами своей матери, серо-золотистым и глазами, золотыми волосами. Кловис обожал ее чрезмерно.

Будучи единственным ребенком в детской, Кловер росла избалованной, деспотичной и капризной, как любой маленький тиран, уже почувствовавший свою власть. Она настояла, чтобы отец Сен-Мор проводил для нес уроки вместе с Джоном и Артуром, и затмила их, поскольку обладала незаурядным умом и способностями во всем. Она также могла нарушить порядок на уроке, мешать кузенам, уходить с урока, когда решала, что с нее довольно, или же могла вовсе не явиться, если полагала, что были дела поважнее.

Девочка рано поняла, что Кловис обладает в доме властью, и что произвести на него впечатление можно, выказывая любовь к учебе. Поэтому она приходила к нему по вечерам и упрашивала учить ее чему-нибудь. Она быстро схватывала цифры, и часто можно было видеть отца Сен-Мора и Кловис, занимавшихся хозяйственными подсчетами в комнате управляющего, а между ними прелестную Кловер, склонившуюся над книгами и хмурившуюся от напряженной сосредоточенности.

Она также любила сопровождать Кловиса в его поездках в город или в деловых объездах имения, сидя на лошади впереди него. Кловис крепко обхватывал ее, а девочка держалась за его руки. Крестьяне и арендаторы души в ней не чаяли, суетились вокруг малышки, одаривая сладостями и льстили ей, что было для Кловер очень приятно. Берч и Каролина увещевали Кловиса, возражали против такого воспитания, но все без толку.

– Если бы она родилась мальчиком, – говорила Берч, – вполне достаточно было бы умения считать, чертить треугольники и ориентироваться по звездам. Но что за польза от этого для молодой леди?

А Кловис ей отвечал:

– Перестань, Берч. Твоя хозяйка, графиня, очень образованная леди.

– Может быть и так, господин. Графиня хорошо образована, и хотя не мое дело руководить молодой леди, но графиня по крайней мере изучила также все, что необходимо знать девице.

– Ты имеешь в виду рукоделие и танцы? – с улыбкой спросил Кловис. – Ну ладно, Берч, ты ведь не можешь сказать, что мисс Кловер не стала молодой леди в этом отношении. Будь уверена, она умеет изящно танцевать и не будет пускать пыль в глаза своим умением.

– Вы никогда не выдадите ее замуж, сэр, если будете воспитывать ее на свой манер.

Кловис не заметил тревоги Берч и беспечно ответил:

– Она не хочет замуж. Она желает остаться со мной. Мне бы тоже хотелось, чтобы она не уезжала из Морлэнда. Так что мы все довольны.

Когда Джон Эйлсбери умер, вспыхнули более серьезные разногласия, поскольку Кловис отказался одеть Кловер в траурное платье.

– Вы не правы. Ребенок должен носить траур по своему отцу, – заявила Берч возмущенно.

Кловис резко возразил:

– Я не собираюсь позволить этому милому маленькому созданию волочить на себе отвратительное черное платье, подобно подбитой вороне. Она слишком хороша, чтобы одеваться в черное. Она еще ребенок.

Берч его слова шокировали.

– Так нельзя, это не правильно. Что подумают люди? Вам не следует внушать ей ее исключительность, сэр. Вы оказываете ей плохую услугу, взращивая тщеславие.

– Она прелестна и знает это. Было бы преступлением против природы скрывать такое очарование под уродливым платьем.

Берч настолько вспылила, что переступила границу дозволенного:

– Народ в округе только и говорит о том, как вы повсюду таскаете за собой этого ребенка. Неестественно и грешно желать общества такой маленькой девочки, как она. Вы должны оставить ее в детской, где ей место.

В ярости и возмущении Кловис указал Берч ее место и отослал прочь. В таком же возмущении Берч выскочила из комнаты и только около детской дала волю слезам. Дом долго не мог прийти в себя. Новость о скандале распространилась как волны на воде от брошенного камня. Младшие слуги ходили на цыпочках, похожие на собаку, боящуюся удара. Но старшие слуги с жаром обсуждали случившееся, перешептываясь по углам и неестественно замирая, когда мимо проходил кто-нибудь из членов семьи. Каролина, слышавшая о происшедшем, взяла сторону Берч и сама осмелилась перечить Кловису, после чего удалилась в длинную комнату в глубоком негодовании, где начала что-то шить с такой яростью, что порвала нить.

Дети тоже узнали о ссоре. Кловер сразу же прибежала успокоить дядю Кловиса. Сидя у него на коленях, она торжествующе сжала кулачки и болтала без умолку, что ему обычно нравилось, хотя сейчас он вряд ли слышал ее. Джон со своей стороны, побежал прямо к своей матери и встал около ее стула, молчаливо поддерживая ее, пока она горько сетовала на то, как с ней обращаются в этом доме.

Артур и Матт тоже ссорились. Ссора, по обыкновению, окончилась тем, что Артур, используя превосходство в силе и весе подавил Матта, повалив его на землю и, усевшись верхом, колотил его в свое удовольствие. На шум сбежались слуги, Артура оттащили, а Матта, взъерошенного, с разбитым носом, послали к Кловису.

– Почему вы дрались? – спросил Кловис, холодно взглянув на Матта. – Это неподобающее поведение для наследника Морлэнда.

Матт облизнул губы и сморщился, почувствовав кровь.

– Сэр, я действительно не помню, с чего все началось. Кажется, с миссис Берч, сэр.

– Как с миссис Берч? – нахмурился Кловис. Матт с тревогой посмотрел на него.

– Она собирается уезжать. О, пожалуйста, не отсылайте ее, дядюшка. Артур сказал, что она может уехать, что хорошо бы от нее избавиться. Он сказал, что она может уехать во Францию.

– Да, она может, я полагаю, – проговорил Кловис.

Он не подумал о том, куда может поехать Джейн Берч, если покинет Морлэнд, и томился раскаянием, что вышел из себя. Но, может быть, она будет счастливее рядом со своей хозяйкой.

– Но, сэр, – продолжал Матт, – она уже стара и может умереть в долгом морском путешествии. Когда я заметил это Артуру, он ответил, что так было бы еще лучше и что, без сомнения, таковы ваши намерения. О, пожалуйста, не отсылайте ее на смерть, дядюшка!

– Все в порядке, Матт. Ей нет надобности ехать, если она не хочет, я не желаю причинять ей вред. Я был рассержен и опрометчив. Мне следовало бы уже привыкнуть к ее острому языку. Пойди и передай ей, что я желаю, чтобы она осталась, и пришли ее ко мне.

Такой оборот позволил Кловису, простив Берч по просьбе Матта, достойно выйти из трудной ситуации, не потеряв лица. Кловер не носила траур. Кловис принял на себя управление ее имением, взвалив дополнительную ношу к уже значительным обязанностям, не последними из которых было ведение дел Аннунсиаты и обеспечение перевода доходов ей во Францию. Он хотел, чтобы она вернулась в Англию и приняла на себя часть его забот, но это представлялось маловероятным. Весной от нее пришло письмо, посланное из двора в Ганновере, куда она переехала с Морисом в надежде дать ему хорошее положение.

«Я собиралась задержаться здесь ненадолго, – писала она, – но моя тетушка приняла меня с такой сердечностью, что невозможно было уехать. И вот я здесь уже четыре месяца. Тетушка желает, чтобы я постоянно жила с ней, однако мой долг – быть рядом с королем и королевой. Я не могу бросить их. Но герцогиня, или курфюрстесса, как мы теперь должны ее называть, ибо муж ее после бесконечных усилий, произведен, наконец, в курфюрсты, очарована Морисом и назначила его капельмейстером – замечательное начало карьеры. В его обязанности входит обучение детей королевских кровей, исполнение государственного гимна, сочинение пьес для особых случаев, и жалованье ему положили значительное.

Однако, несмотря на то, что Морис будет здесь счастлив, я чувствую себя в Ганновере неуютно. Хотя моя тетушка умная, великодушная женщина, с легким характером, остальной двор совсем не похож на нее. Ее муж и старший сын Георг-Луис тупые и угрюмые люди, ни к чему не проявляют интерес, за исключением охоты, еды и попоек. Я встречала Георга-Луиса в Виндзоре, когда он был юношей и не пришла от него в восторг. С годами он не стал лучше. Он женат на милой, безобидной девушке Софии Доротее. У них двое детей. Он ненавидит жену настолько, что с трудом выносит ее присутствие и открыто развлекается с любовницами. Главные из них – две женщины, исключительно безобразные. Одна слишком тощая, другая слишком тучная, и обе тупые, как слизняки. София Доротея в ответ флиртует с симпатичным наемным офицером из Швеции Конигсмарком. Несмотря на все это, тетушка Софи могла бы заставить ее вести себя более благоразумно.

Другие дети тетушки больше похожи на нее, чем старший сын. Два сына, Фредерик и Карл были убиты пару лет назад в сражении с турками. Младшая дочь вышла замуж в шестнадцать лет за короля Пруссии. Остальные трое остались дома – Максимилиан, Кристиан и Эрнест-Август. Они похожи на своего отца внешностью и темпераментом. Старшему из них не хватает даже ума жениться, хотя ему двадцать шесть.

Так что ты понимаешь, что я без сожалений вернусь в Сен-Жермен, где по крайней мере есть с кем поговорить и где молодежь полна надежд, а не разочарований».

Кловис читал это письмо с покорностью. «Нет, никаких шансов на возвращение графини в Англию не было, даже если, – думал он, – Узурпатор почувствовал себя на троне настолько безопасно, что проигнорирует возвращение изгнанницы, при условии, что она не причинит ему беспокойства». Он должен нести бремя забот один. Поэтому Кловис не понимал, как кто-либо мог обвинять его за невинное удовольствие от общения и восхищения маленькой прелестной Кловер.

* * *

Каждый год поздним летом Кэти Морлэнд приглашала гостей в замок Бирни в Стирлингшире на охоту. Этого приема от нее ждали, но она устраивала его главным образом ради своего сына, ибо Кэти не делала ничего, что могло бы подвергнуть риску его будущее. Она все еще надеялась, что однажды он станет лордом Гамильтоном. Титул, завоеванный ее отцом, будет принадлежать ее сыну, когда настоящий король вновь займет свое законное место на троне. А если Джеймс должен был стать лордом Гамильтоном, у него должны быть нужное воспитание и нужные друзья.

Летом 1695 года ее главными гостями были ее соседи Макалланы из Брако с сыном Алланом и подопечной сиротой из далекого Севера Мавис Д'Атесон. Помня, что семейные связи тоже важны, она послала приглашение Сабине для ее дочери Франчес, и в Морлэнд для Матта и Кловер. Она не включила в число приглашенных детей Мак Нейла Артура и Джона. Они могли иметь титулы, но у них не было земли и состояния, если Аннунсиата не оставит им наследства. Кэти же слишком хорошо знала Аннунсиату, чтобы предположить, что та когда-либо позволит хоть чему-нибудь попасть от нее к потомкам ее первого мужа.

Матт радовался приглашению. Он никогда раньше не покидал Морлэнд, и мысль о дальнем путешествии волновала его. Он встречал тетушку Кэти и кузена Джеймса – они посетили Морлэнд два года назад. Тетушка Кэти была настолько резка в выражениях, что Берч казалась по сравнению с ней сахарным сиропом. Но она выказывала большой ум и обращалась с Маттом как со взрослым в отличие от других. Матт слышал пересуды слуг о ней; какой она была некрасивой в детстве и росла в тени бабушки Аннунсиаты, за что стала ее недолюбливать, что она неудачно вышла замуж вначале, но после смерти мужа обвенчалась с кузеном Китом, которого очень любила, и уехала в Шотландию, подальше, насколько возможно, от Аннунсиаты.

Матт знал достаточно много рассказов слуг, чтобы больше не прислушиваться к ним, но он слышал, как дядя Кловис сказал, что Кэти выглядела на сорок, когда ей не было и двадцати, но получает выгоду сейчас, поскольку до сих пор, в свои пятьдесят лет выглядит на сорок. Для Матта она представлялась выветрившейся скалой, не рассыпающейся, пока остается твердая, неприкосновенная и неизменная сердцевина. Как и у скалы, ее своеобразную красоту нельзя было сравнивать с красотой цветов или птиц.

Кловис сперва склонялся к тому, чтобы отказаться от приглашения, но Матт так настойчиво умолял его, что в конечном счете он согласился, хотя не позволил Кловер отъезжать надолго. Кловер не проявляла интереса и на самом деле надеялась с отъездом Матта получить больше внимания от Кловиса. Поэтому было решено, что слуги будут посланы в Нортумберленд за Маттом и доставят его в Эдинбург, забрав по пути Франчес. Затем слуги тетушки Кэти из дома Аберледи сопроводят детей на оставшемся пути в Бирни. Старый Конн, когда Матт поделился с ним новостями, сказал, что во времена его юности дальний Север был таким диким, что невозможно было пройти там без армии. Матта поразило и взволновало открытие, что Конн, несмотря на странствия по Югу, никогда не был дальше Йоркшира на Севере.

Они прибыли в замок Бирни к августа. Три из четырех крыльев замка были разрушены. Дикие желтофиоли устилали груды камней, папоротники выглядывали из пустых окон. Галки гнездились в северо-западной башне и щелкали и болтали среди бойниц, где когда-то стояла стража, обозревая горизонт, следя, не появились ли разбойники. Голуби гнездились в башне у ворот и улетали в суматохе, когда через них проходили дети, возвращавшиеся с прогулки.

– Это комнаты для стражи, – объяснял важно Джеймс, исполняя долг хозяина, – тут была опускная решетка, вот здесь виден желоб для нее, а там, выше – остатки цепей.

Гости послушно вытягивали шеи, но шестилетняя Сабина все это уже слышала и явно скучала.

– Разве не смешно, что стража должна стоять там наверху, бросать камни и лить кипящее масло на ваших врагов? – спросил Аллан Макаллан, десятилетний, развитой для своего возраста, коренастый, жилистый мальчик с рыжими волосами.

Сабине не нравились его песочные ресницы и веснушки. И те и другие заставляли ее содрогаться и напоминали рыжего кота с жуткой раной на спине, жившего в подвале дома Аберледи. Она горячо любила Джеймса Маттиаса, которого считала самым красивым мальчиком на свете, поэтому она произнесла презрительно:

– Я не верю, что кто-то лил кипящее масло на других. Что за глупости!

– Но я прочитал об этом в книге, – сказал Аллан вежливо, ибо с любым гостем следует быть вежливым, даже если это и невоспитанная девочка.

– Но отсюда много миль до кухни, – решительно возразила Сабина, – оно остынет, пока они дотащат его до верха башни.

– О, Сабина, какое это имеет значение? – нетерпеливо оборвал ее Джеймс.

– Наверное, они носили холодное масло, а здесь на огне его кипятили, – предположила Мавис Д’Атесон, пытаясь умиротворить их, и Матт поспешил согласиться с ней.

Несколькими месяцами старше его, почти двенадцатилетняя, Мавис уже считалась леди. У нее были светло-русые локоны, молочного цвета кожа и большие фиалковые глаза. Она носила изысканные платья без фартучка или чепчика, что очень впечатлило Матта, и он решил жениться на ней, как только они оба вырастут. Он никогда не встречал юную леди одного с ним возраста, только служанок и простолюдинок, и поэтому ее обаяние ранило его сердце.

– Конечно, они так и делали, ты молодец, что догадалась. У них могла быть жаровня на крыше, – сказал он.

Сабина досадовала, что он взял сторону Мавис.

– Даже если у них была жаровня, масло не могло кипеть, когда они лили его по стене, – упрямо твердила она.

Ее брат вставил:

– Тише, Сабина. Давайте поднимемся. Ступеньки идут почти до самого верха.

Они взобрались по каменной спирали.

– Какой противный запах, – проворчала Мавис, привередливо поправляя юбку.

Матт держался рядом сзади нее.

– Будь осторожна. Ступеньки скользкие, – предупредил он.

Матт надеялся, что она слегка поскользнется, а он спасет ее от опасного падения. На вершине они попали на открытый воздух, так как крыши совсем не было.

– Это была капелла, – сообщил Джеймс.

Над ними огромной аркой изгибалось голубое ветреное небо. Через окна в полуразрушенных стенах обширного пространства, поросшие вереском, бурые и пурпурные пятна полей пронизаны вспыхивающими на солнце ручьями, тянущимися к хмурым холмам. Дальше на севере лежал небольшой городок Брако, где когда-то римские легионеры построили форт, на том месте, где римская дорога уходит на северо-восток к Перту. Из окон на другой стороне они видели нежную зелень Страталлана и реку Аллан Ватер, извивающуюся на своем пути, подобную серебряному червяку. А дальше низкие луга Шерифмюира и много холмов, темно-бордовых, пересекаемых глубокими синими тенями под палящим солнцем.

Матт стоял рядом с Мавис, где она устроилась на небольшой площадке в стене, и всматривался жадно за горизонт на северо-запад. Свежий воздух окрасил ее щеки розовым цветом и чуть шевелил пряди ее волос. Глаза девочки блестели не только от дразнящего ветерка.

– Ты видишь свой дом? – спросил он.

– Я вижу, где я живу, – ответила она, как будто это было не одно и то же. – Вон там, гляди. Как раз где солнечные зайчики от окон.

У нее был странный и приятный акцент, благодаря которому ее голос звучал осторожно, словно каждое слово имело значение и было достойно произнесено.

– Ты не называешь это домом? – удивился Матт. Она посмотрела на него и отвела взгляд.

– У меня нет дома. Мой дом далеко, за теми холмами.

– Расскажи мне о нем, – с жаром попросил Матт, – расскажи мне о твоей семье.

– Мои родители умерли, – произнесла она медленно. – Моя мама из семьи Макалланов, так же, как и мои кузены. Вот почему я живу с ними.

– Но твоя фамилия не шотландская, ведь так? Она оглянулась вокруг, ища, где бы присесть, и поспешно вытерла подходящий валун рукой для уверенности в его чистоте перед тем, как опуститься на него. Она двигалась плавно, а голову держала высоко поднятой, что придавало ей гордый вид.

– Моя бабушка, урожденная Бределбейн, с дальнего Севера. Она вышла замуж за француза по имени Д'Ат, который умер, находясь в ссылке с королем Карлом II. Но она привезла сына, моего отца, назад в Шотландию и дала ему имя Д'Атесон, чтобы ее люди поняли, кто он. Я наследница своего отца, и все его состояние будет однажды моим, когда я вырасту.

– Тогда ты сможешь поехать домой. Она отрицательно покачала головой.

– Все мое состояние в золоте. Землю отца продали, когда моя мать умерла, потому что некому было управлять ею.

– Какой он, дальний Север? – спросил Матт, околдованный ею.

Она была так романтична и печальна, эта изгнанная принцесса, что привела в смятение его воображение, как и его чувства.

– Темный и серебряный, – ответила она. – Высокие холмы разрезают небо, пока ты не дойдешь до моря, а море и небо там, как серебряный щит.

Они притихли на какое-то время, затем девочка попросила:

– Расскажи мне о своем доме. Он должно быть совсем другой.

Но в этот момент подбежала вприпрыжку Сабина и схватила Матта за руку:

– Матт, пойди посмотри. Ты иди вверх по ступенькам, где была башня, и там, где они кончаются есть крохотная комнатка со скамейкой и сточной трубой. Там обычно уединялись священники. Она так мала, что невозможно представить, как в ней можно прожить хотя бы день. А они оставались там месяцами. Иди же!

Она бросила быстрый взгляд на Мавис и сказала:

– Мавис пусть останется здесь. Лестница очень крутая и опасна для нее. Она может испачкать платье.

На что Мавис согласилась со спокойной улыбкой, и Матт из вежливости вынужден был взбираться на башню со своей кузиной, хотя он предпочел бы остаться и продолжить разговор. Он утешил себя тем, что у него еще будет уйма времени поговорить до отъезда.

Времени у него, действительно, было достаточно, но возможностей не так уж много. Дети имели определенную свободу в благополучной семье Бирни, которой они все наслаждались после обычной строгой атмосферы, в которой они жили. Они проводили время без постоянного надзора служанок и гувернанток. Руины замка принадлежали им. Там они резвились и играли. Старое крыло здания, отведенное под детскую, было огромно, и дети могли шуметь сколько угодно, никто им не делал замечаний. Луга служили для выездов и прогулок. Но Матт с трудом находил возможность побыть наедине с Мавис. Часто Джеймс хотел купаться, поэтому мальчики уходили без девочек, или Аллан хотел охотиться, значит Мавис и Франчес оставались в замке, так как Мавис не интересовалась охотой, а Франчес была слишком мала. А когда они были все вместе в замке или в саду, Сабина обычно хватала Матта за руку и тянула прочь что-нибудь смотреть или что-нибудь исследовать, или играть во что-нибудь с ней. Она, казалось, просто не замечала гримасы Матта и его намеков на то, что он хотел бы остаться там, где был, и разговаривать с Мавис. Только по вечерам, когда они сидели у камина в детской – замок был такой холодный и сырой, что даже летом после наступления темноты растапливали камины – и рассказывали истории, он мог устроиться рядом со своей избранницей. Но даже тогда он не мог наедине поговорить с ней, ибо Сабина всегда усаживалась с другого бока, прерывая постоянно их разговор. Порой он говорил Мавис несколько фраз по-французски, чего Сабина не понимала и что составляло единственный способ уединения, дозволенный им. Это вызвало в нем все более определенное желание женитьбы на Мавис, когда придет время, чтобы можно было провести жизнь в разговорах с ней без постороннего присутствия, сидя рядом.

Глава 4

Летом уроки в школе Святого Эдуарда оканчивались в шесть часов и Джеймс Матт одним из первых торопился на залитую солнцем грязную улицу. Сейчас он был один. Его товарищ Дейви, с которым он давно дружил, не пришел сегодня в школу. Он отсутствовал уже несколько дней. Артуру исполнилось пятнадцать лет, и его послали в колледж Церкви Христа в Оксфорде. Впрочем, до него он немного не дорос, поскольку ни учителя, ни отец не могли справиться с ним. Матт совершенно не жалел, что Артура удалили. Артур стал еще выше и сильнее с тех пор, как у него сломался голос, тогда как Матт в свои тринадцать по-прежнему был маленьким и хрупким, как и его отец. Ни одного дня не проходило, пока Артур не уехал, чтобы Матт не получил очередной синяк.

После отъезда Артура дом опустел, так как Джон и Кловер тоже находились далеко. Они заболели ветрянкой, чего Матт чудесным образом избежал, и Кловис отослал их к Сабине в Эмблхоуп, где самый воздух, как говорили, был целебен. Флора очень скучала по ним, часто вздыхала и признавалась Матту, что она ждет не дождется, когда же он женится и даст ей малышей для воспитания. Матт был рад, что нашлось с кем поговорить о таких вещах. Он поведал Флоре о Мавис Д'Атесон и своих мечтах жениться на ней как можно скорее, может быть годика через два.

Флора слушала с участием, а в конце сказала:

– Да, хозяин Матт, она производит вполне приятное впечатление как молодая леди.

– Ты на самом деле так думаешь? Ты считаешь ее подходящей партией? – спросил с волнением Матт. Он никогда не забывал слов Старого Конна, что человек всегда ошибается, когда выбирает жену сам. Флора признала, что Мавис, похоже, годится для Матта. Однако ответ его полностью не удовлетворил. Чуткое ухо мальчика уловило по тону какие-то недомолвки, словно она не принимала разговор всерьез.

В дни занятий Матт оставлял своего пони Гоулдфинче в конюшне при постоялом дворе «Заяц и вереск», что стояла как раз напротив школы через дорогу. Постоялый двор принадлежал Мэтью Морлэнду, известному Матту как кузен Мэтью, хотя их семейная связь уходила так далеко в прошлое, что было невозможно установить степень родства между ними. Мэтью женился на дочери владельца постоялого двора «Старр Инн», что в городе Стоунгейте. Его жена – Мэри Хэнди, пышная, с мягким характером молодая женщина, принесла ему двух детей: сына Амброза, которому было почти семь лет, и дочь Мэри или Полли годом старше. Амброз, уже умевший многое делать сам, полностью взнуздал и оседлал пони, когда Матт вышел во двор, и держал стремена как настоящий маленький конюх. Матт от души поблагодарил его и справился о родителях, но Амброз прикусил язык и, покраснев, просто молча отошел. Он был одет во все черное, так как брат его отца – Якоб – недавно умер, упав с лошади на скачках в Клифтон Ингс и повредив что-то внутри. Матт подумал, что странно видеть такого маленького ребенка как Амброз одетым в черное, и вспомнил ссору миссис Берч и Кловиса по поводу траурного платья для Кловер. Матт решил сейчас, что дядя Кловис был прав.

Матт ехал домой по дороге Майклгейт Стрей, через торфяник Хоб Мур, по проходу средь осоки, прозванному Хобгейт. Затем он пересек речку Акбёрн в пустынном месте, где росли три ивы и где Гоулдфинч всегда любил остановиться и утолить жажду. Матт лениво сидел, наблюдая, как чистая проточная вода зарябилась около копыт Гоулдфинча. Вдруг легкая перемена ветра донесла до его ноздрей ужасный запах. Даже Гоулдфинч поднял морду на какое-то мгновение и фыркнул, отчего с его длинных усов скатились серебряные капли. Мыловарня! Конечно, у него совсем выскочило из головы, что сегодня начало недели стирки.

Тетушка Каролина пребывала в сильном волнении в это утро, поскольку прачки закончили свое дело в Бенингборо Холле и явились прямо в Морлэнд узнать, не желает ли леди Каролина начать стирку несколькими днями раньше, пока стоит прекрасная погода. Иначе, предупредили прачки, они уйдут прямо в Лидс и вернутся не раньше, чем через месяц.

Матт помнил, что леди Каролина назвала это вымогательством. Летняя стирка была самой большой и требовала профессиональных прачек. Она производила настоящий переворот в доме и поэтому планировалась заранее. Нынешняя стирка предполагалась через неделю. Флора сообщила Матту, что леди Каролина чуть было не отослала женщин назад, говоря, что они справятся сами, когда подойдет срок. Но Берч переубедила ее, заметив, что поскольку погода стоит прекрасная, а хозяин Кловис в отъезде в Лондоне, было бы глупо отрезать нос назло лицу.

– Хотя после того, как все сказано и сделано, мы расплачиваемся нашими носами и лицами, – заметила Флора Матту.

А затем, когда решение было принято, леди Каролина осмотрела склады и обнаружила, что мыла почти не было, из-за чего случился громкий скандал с экономкой миссис Клу, допустившей перерасход. Миссис Колу возражала, объясняя, что намеревалась сварить мыло к намечавшемуся заранее дню стирки. Миссис Берч, недовольная в душе авторитетом Клу, заявила, что день стирки должен зависеть от погоды, и не было никакой надобности расходовать мыло незадолго до него. Миссис Клу едко ответила, что это не ее ума дело. В таком возбужденном состоянии оставался дом, когда Матт уехал в школу. Очевидно, решили варить мыло не откладывая. По опыту Матт знал, что из-за беспорядка, вызванного как стиркой, так и мыловарением, дом вовсе нельзя будет назвать спокойным местом.

Когда мальчик подъехал к дому, он увидел зеленые площадки около рва, похожие на натянутые на раму холсты, со свежевыстиранным льняным полотном, растянутым на шестах или лежащим и сохнущим. Колючие изгороди, что тянулись вдоль тропинки, белели, покрытые небольшими кусками полотна, как таинственным снегопадом. Он перешел ров и въехал во двор. Там два мальчика сновали туда и сюда, таская дрова, а две служанки подносили охапками грязную одежду. Ни кошек, ни собак, ни птицы нигде не было видно. Наверняка для них такая суета была не по нраву. Матт привязал Гоулдфинча к стене конюшни и вошел внутрь, поднявшись наверх в детскую к Флоре. Он застал ее, проверяющей, хорошо ли спят дети. Она повернулась к нему с теплой заботливой улыбкой.

– О, хозяин Матт, уже прибыли? Что за шум здесь стоит!

– Я вижу. Полагаю, ужина не будет.

– Обеда также не было, – сказала обиженно Флора. – Нам приходится работать на пустой желудок, чтобы все сделать быстрее, но ты можешь раздобыть немного хлеба и сыра на кухне, если голоден.

Матт проголодался, так как ничего не ел с обеда в школе в двенадцать часов.

– Как идут дела? – спросил он. Флора сверкнула глазами.

– Ее милость в страшном беспокойстве. Экономка в Бенингборо прислала сообщение миссис Клу о том, что у них пропало несколько наволочек и что она сомневается в честности прачек. Поэтому леди Каролина говорит, чтобы мы все приносили все грязное белье для пересчета, а после – все чистое, и это должно быть записано. Отец Сен-Мор заявил, что не будет записывать белье, что так не годится. Леди Каролина не умеет писать числа, только слова, а Берч сказала, что плохо видит. Тогда одна из прачек объявила, что она могла бы писать, а отец Сен-Мор сказал, что в том-то все и дело, что об их честности и идет речь, а прачка спросила, что случилось. И такая поднялась суматоха, что прачки едва не ушли. А отец Сен-Мор сказал, что он лучшие годы своей жизни провел, обучая девиц в этом доме читать и писать, а когда потребовалось, никого не смогли найти.

Флора перевела дух, и Матт спросил:

– Так чем все кончилось? Она скривила губы.

– В конце концов позвали Валентина, отчего он тоже пришел в дурное настроение, но ничего не поделаешь. Теперь вы дома, Я осмелюсь предположить, что вам поручат это дело, а Валентин сможет заняться своей работой.

– Кажется, мне лучше подальше держаться от дома, – усмехнувшись, заметил Матт.

Флора похлопала его по плечу.

– Можете удирать, хозяин Матт. Я умолчу, что видела вас, пока не спросят.

– Я навещу Дейви и выясню, почему он не был в школе. Надеюсь, он не заболел. Там я поужинаю чем-нибудь.

– Во всяком случае, это будет лучше, чем хлеб и сыр, – сказала Флора, – но если у него ветрянка, не входите внутрь. Сразу возвращайтесь и ни к кому не прикасайтесь. Недоставало еще вам заразиться.

* * *

Дом пастуха Конна стоял, укрывшись в рощице вязов. Прилетевшие грачи производили несмолкаемый шум высоко на деревьях, когда появился Матт. Дворовая собака, привязанная на цепь, тявкнула от скуки, и в тот же момент в открытых дверях с рассеянным взглядом появилась мачеха Дейви, с привязанным впереди запеленутым младенцем, старательно сосущим грудь, хотя ее движения выдергивали сосок изо рта. Так что руки ее были свободны для прядения. Как и большинство местных женщин, она предпочитала прясть вручную, а не с помощью самопрялки, потому что она не позволяла следить за ползающими детьми, отбившимися курами или кипящими горшками. Почти каждая хорошая жена пряла шерсть Морлэндов, ибо это приносило в дом дополнительный доход. Обычно агент приносил шерсть, жена пряла ее, и агент собирал пряжу через неделю, оплачивал работу звонкой монетой. Многих женщин брали в жены за то, что они хорошо умели прясть. Это было более важно, чем хорошо готовить или шить.

Урсуле минуло восемнадцать, когда отец Дейви женился на ней. Матт помнил, какой миловидной она была. «Ветреница» – назвал ее Старый Конн. «Она уже не так хороша», – подумал Матт с грустью. С тех пор у нее родилось четыре ребенка и она потеряла несколько зубов. Косматые волосы не причесаны, одежда поношенная и растрепанная. К тому же она растолстела, или же снова была беременна. Толстая веревка опоясывала ее, за пояс была заткнута прялка, и несмотря на то, что ее явно что-то волновало, руки продолжали отпускать и хватать веретено и вить нить в неизменном ритме, как будто они не имели к ней никакого отношения, как будто ее руки были самостоятельными живыми существами. Движением ее рук, когда она хватала веретено, выдергивало сосок изо рта ребенка каждый раз, но он, по-видимому, привык к этому и не хныкал в знак протеста, просто хватал его снова и продолжал сосать.

– О, это ты, молодой хозяин, – произнесла она совершенно доброжелательным тоном. – Я думала, что это мой хозяин возвращается, а ужин еще не готов.

Из дома доносился запах пищи, и у Матта потекли слюнки. Если бы он подумал, он бы понял, что ее муж, молодой Конн, еще не вернулся. Верх дома занимал ткацкий станок. Стук челнока и ритмичный глухой стук педалей можно было слышать задолго до подхода, когда на нем ткали.

– Он ушел помогать отцу. Что ты хотел?

Это прозвучало не гостеприимно. В дни, когда мать Дейви была жива, она обычно просила его войти и предлагала перекусить, прежде чем задавать подобные вопросы.

– Я пришел узнать, все ли в порядке с Дейви. Он пропускает школу, не заболел ли он.

– Нет, он не болеет. Но его брат Боб повредил ногу и не может ходить, а кому-то надо глядеть за скотиной. Я никак не могу. С четырьмя детьми мне надо и прясть, и готовить, и бобы пропалывать, и я не знаю, что еще. Одному Богу известно. Он дал мне только две руки, а работы хватит на все шесть.

Она сердито нахмурилась. Матт подумал, жалеет ли она, что вышла замуж за Конна. Когда-то она была самой миловидной девушкой в деревне и горничной у господина. Но ее рассчитали, когда господин женился, ибо новая жена не желала держать такую хорошенькую служанку в доме. Чем стать дояркой, она предпочла принять предложение только что овдовевшего крестьянского ткача. Конн хорошо с ней обращался, никогда не бил ее, даже когда у нее подгорал обед, у них родилось четыре малыша. Они жили все вместе и тесно. Ее падчерица Бетти и пасынок Боб были старше ее, и для Дейви нужна еда и одежда, да еще старик, худший, по ее мнению, из всех, корил ее открыто за промахи...

Она почувствовала запах подгоревшего мяса и кинулась в дом с нечленораздельным криком. Матт привязал Гоулдфинча и последовал осторожно за ней. Он помнил, как выглядел дом при жизни матери Дейви. Теперь он был неухоженный и заброшенный. В нем стоял спертый воздух. На большом столе грудились грязные тарелки и горшки. В углу стояла неприбранная кровать, покрытая кусками шерсти. На полке над камином дорогая оловянная посуда совсем потускнела. Урсуле не хватало времени на чистку оловянной посуды, как впрочем и на все остальное. Дом был небольшой и довольно пустой. Но Матту он всегда казался уютным, как его второй дом. В большой комнате Конн и Урсула жили и ели, отдыхали после работы. В углу стояла их кровать и люлька для малышей.

Через дверной проем на другой стороне находилась еще комната, где Боб и Дейви делили одну кровать, а Бетти и Старый Конн имели по койке. На пол на ночь клался тюфяк для двух старших малышей, а на день его сворачивали. Скрытая лестница в каменной стене вела наверх на чердак с ткацким станком. В главной комнате, напротив кровати, деревянная лестница без перил спускалась вниз в кладовую, где держали морковь, репу, картофель, лук и яблоки. Иногда туда клали мешок с овсом или бобами. Внутри большого дымохода всегда хранились окорока и бекон, иногда подвешивалась рыба для копчения. Над столом на гвоздях висели пучки трав и связки чеснока. Была еще одна маленькая холодная каменная комната в задней части дома. В ней держали молоко и сыр. В ней же взбивали масло. Там обычно стоял бочонок доброго октябрьского эля, и висели кролик или заяц, или фазан, а то и все вместе, в ожидании потрошения.

Дом, сам по себе, был не без удобств. Помимо оловянной посуды, красивый красный коврик заботливо положили на пол перед лучшим сиденьем – крепким дубовым стулом с резьбой. Говорили, что этот стул Старый Конн сам сколотил еще в юности. Стояли табуреты, так что дети могли не сидеть на полу, красивый дубовый шкаф для одежды, лоскутным покрывалом застилали на день кровать. В общем все вполне достойно и спальни госпожи.

Однако в доме теперь ощущалось затхлое негостеприимство, и Матт от всего сердца пожалел Урсулу. Она помешивала одной рукой мясо, держа другой веретено, чтобы не испачкать. Женщина согнулась под тяжестью уснувшего и обвисшего ребенка. Его склоненная головка едва не прижималась к краю горшка.

– Прошу прощения, что вторгся к тебе, хозяйка, – сказал Матт самым вежливым тоном, – но раз уж я здесь, позволь хотя бы помочь тебе. Ребенок спит. Разреши мне положить его в кровать.

Она посмотрела на него с недоверием.

– Нет, хозяин, это не подходящая работа для тебя.

Матт шагнул к ней, двигаясь медленно, будто она была диким животным и могла испугаться.

– Ты умеешь нянчить детей?

– Я очень хорошо могу их нянчить, моя няня Флора может это подтвердить.

Хотя Урсула глядела со страхом, она не шевельнулась, пока он развязывал концы пеленок и осторожно забирал ребенка на руки. Ее спина тотчас распрямилась, ощутив свободу, но она все еще наблюдала за ним, немного нервно, когда он баюкал малыша и смотрел в его запачканное личико.

– Это кто? – спросил он.

Черты лица ребенка были довольно милы, но запах от него шел не очень приятный.

– Конечно, Маригоулд. Питер спит в люльке, слава Богу. Двое других с Бобом – за домом. Что я буду делать, когда младшие начнут бегать вокруг, я не знаю.

Тон ее голоса опять становился обиженным, и Матт осторожно ушел и положил Маригоулд в кроватку в темном углу рядом с братом. Потом постоял немного, укачивая малышей, пока те не уснули. Когда он вернулся, Урсула уже успокоилась, отложила в сторону пряжу и пекла овсяные лепешки на противне. Она примирительно улыбнулась Матту, обнажив редкие зубы.

– Ну, молодой хозяин, это очень любезно с твоей стороны. Ты останешься на ужин? Дейви скоро придет. Он пасет коров и гусей на общинном выгоне весь день, но желудок приведет его домой. Пойди за дом и посиди пока с Бобом.

– Чем я могу помочь тебе? Я могу помешать мясо? – предложил Матт, но она снова приняла раздраженный вид.

– Нет, нет. Ты мне здесь мешаешь. Я сама управлюсь.

За домом, где воздух казался удивительно свежим после духоты комнат, вдоль побеленной стены избы стояла скамейка. На нее падали последние лучи заходящего солнца. Там Матт и нашел Боба. Он сидел, вытянув ноги. С другой стороны, где была холодная кладовая над стенами торчала крыша, служившая для сохранения в кладовой прохлады. Здесь под скатом крыши лежали сложенные блоки торфа и небольшие бревна для очага. Несколько ласточек гнездились над заготовками дров и дерна. Они метались туда-сюда, добывая пищу и вскармливая птенцов. Их призывное «сви-сви» дополняло хриплый крик грачей.

Нога Боба была перебинтовала почти по колено, и он с беспокойством поднимал глаза, когда кто-нибудь из детей приближался к ней. Руки его методично выстругивали дубовые гвозди. Хорошее занятие для мужчины с поврежденной ногой. Деревянные гвозди всегда требовались в хозяйстве и позволяли заработать несколько монет за дюжину. Тут же двухгодовалый малыш играл камешками в пыли, толкая их указательным пальцем и ползая за ними. Он был еще слишком мал, чтобы приносить пользу семье, но Люси, достигшая трех с половиной лет, уже помогала как могла – собирала яйца и лучины для растопки, охраняла горох от птиц. Сейчас она загоняла кур на ночь с помощью хромой собаки. Когда она заметила посетителя, то важно прошлась перед ним, полная чувства собственной значимости.

Боб поднял глаза на Матта и улыбнулся смущенно:

– Вот так, хозяин Матт. Видишь, как я накололся. Боюсь, от меня теперь мало пользы.

– Ну как ты, Боб? – спросил Матт.

– Ничего, хозяин, ничего, – ответил Боб, хотя на его лице зарделся румянец и отразилось беспокойство, а губы побелели от боли.

– Но я не могу ступить на нее, видишь. Это очень неудобно.

Вклад Боба в ведение домашнего хозяйства состоял в уходе за скотиной и живностью: свиньями, гусями и тремя телками, на них держалось благополучие семьи. Он также выполнял тяжелые работы на двух акрах земли – пахал и бороновал. Остальное оставалось за Урсулой. Когда не было для него работы, Боб нанимался поденщиком на близлежащих фермах. Он был краснощекий коренастый двадцатишестилетний мужчина с руками, как деревянные доски и с удивительно темными глазами – наследством «чужеземки», жены Старого Конна.

– Как это случилось? – поинтересовался Матт.

– Я косил траву недалеко от фермы Хай Мур, а резак соскочил. Рана не такая уж страшная, но она гниет, поэтому я не могу ходить.

– Тебе что-нибудь надо?

– Спасибо, хозяин Матт. Я как раз подумал, не пора ли зажечь трубку. Мошкара по вечерам надоедает.

Матт принес трубку и табак, отложил в сторону работу Боба и зажег огонек. Легкое умиротворение постепенно появилось на его озабоченном лице, когда он потягивал трубку.

– Хозяин, слышал новость о нашей Бетти? – Наконец спросил Боб.

Матт отрицательно покачал головой.

– Она должна обвенчаться ровно через две недели. Его зовут – Вил Тернер, хороший парень из окрестностей Экшем Богз. Он конюх и, говорят, хороший.

Матт поздравлял Боба, когда вернулся Дейви после того, как загнал скотину домой. Он выглядел усталым, весь в пыли, но без малейшего недовольства.

– Пойдем со мной, я умоюсь, – предложил Дейви. – Ужин скоро будет готов. Ты остаешься?

Дейви смывал грязь около прохода для скота, сильно плескаясь и брызгаясь, а Матт думал, какие у него сильные и загорелые руки и плечи по сравнению с его собственными. И шея, сильная, похожая на свод арки, уже не была шеей ребенка. Мальчик подумал, что Дейви рос быстрее и обогнал его, и это огорчило Матта.

Небрежно вытеревшись, Дейви рассказал о случае с Бобом.

– Дед не хотел отпускать его одного туда и говорит, что Боб сам во всем виноват, что он неуклюж, как угорь на замерзшем пруду. Еще он говорит, что в каждой работе есть своей порядок, а Боб бросается на нее, как бык. Бедный Боб просто споткнулся о камень, а дед не хочет слушать. У стариков свои понятия.

– Твоим дедом можно гордиться, – сказал Матт. – Он самый старый в этих краях. Ты единственный, кого я знаю, у кого есть дед.

– Если бы этим я не отличался от других, было бы лучше, – неожиданно усмехнулся Дейви. – В любом случае, нога у бедного Боба в самом деле плоха. Урсула не хочет перевязывать ее, говорит, что сама от этого болеет, так что дед этим занимается и постоянно ворчит на Боба. Поэтому я должен пасти скот. Здесь поблизости им нет корма. Я гоняю их по тропинкам целый день.

– Долго ты еще не будешь ходить в школу? Дейви раздраженно мотнул головой.

– Не знаю. Думаю, пока Бобу не станет лучше. Кто-то должен пасти скот. Если бы малыши были постарше, тогда другое дело. Но Люси не уследит сама за тремя коровами и десятком гусей. Я не люблю эту работу, ты знаешь.

– Я бы хотел тебе помочь, – виновато произнес Матт. – Как ты посмотришь, если я буду приходить после школы и объяснять, что мы прошли. Тогда ты не отстанешь.

Дейви смутился.

– Что, сюда? Я бы не смог, Матт, на глазах у семьи. Боб и Бетти вовсе не учились, а Урсула считает глупым посылать меня в школу, когда я мог бы зарабатывать. Было бы неудобно делать уроки у них на виду.

– Но тебе нужно учиться, если хочешь стать управляющим, – озабоченно проговорил Матт.

– Я это знаю, – ответил Дейви, – но Урсула... О, у нее четыре малыша, и пятый на подходе. Ее нельзя винить.

Матту не все было ясно, но он промолчал. Дейви добавил:

– Не бери в голову. Пойдем поужинаем. Там кроличье мясо. Ловил кроликов новым силком, который сам придумал. Я покажу тебе после. Он стал гораздо лучше.

Бетти вернулась домой последней, из-за длинного пути от фермы на краю Экшем Богз, где она работала дояркой. Матт догадался бы, что она доярка и без подсказки по ее распухшим красным руками с треснувшей кожей от доения коров на открытом воздухе в любую погоду круглый год. Ей исполнилось двадцать восемь и она была самой старшей в семье; с темными волосами и глазами своей матери, со строгим красным лицом, похожим на ягоду шиповника. Бетти по натуре была доброй, но она работала так много, что к вечеру у нее уже ни на что не оставалось сил, только поесть, посидеть с полчаса в тишине и свалиться в постель. Она редко говорила, а когда открывала рот, то ее голос звучал так тихо, что нужно было прислушиваться. Другие дети Старого Конна умерли в детстве, кроме сына, родившегося между Бетти и Бобом, который погиб с Мартином у Бойн.

Конн прочитал молитву и все сели за стол. Стояла тишина, пока каждый не утолил первые острые приступы голода. Потом они расслабились. Завязался разговор преимущественно о предстоящем венчании Бетти.

– Вил Тернер – хороший выбор, о котором можно только мечтать. Он твердо стоит на ногах, – начал рассказывать Матту Боб, – Бетти познакомилась с ним прошлым летом на ярмарке, не так ли, Бетт?

Его сестра кивнула, продолжая есть.

– С тех пор они и встречаются. Ему двадцать девять, и он скопил почти тридцать пять фунтов.

Боб взглянул на Матта, на лице которого отражались и удивление, и одобрение. Конн быстро ответил:

– Это хорошо. Наша Бетти скопила тридцать фунтов. Она хорошая партия для него. Она умеет обращаться со скотиной, может прясть, шить, печь, делать сыр и все, что требуется от жены, и она сильная, как бык.

Матт мысленно считал, пока говорил Конн, и вычислил, что Бетти должна откладывать две трети своего годового заработка доярки в течение последних двенадцати лет, чтобы скопить тридцать фунтов. Вил Тернер зарабатывал конюхом больше, но его сбережения тоже впечатляли. Он действительно должен быть стойкий мужчина, раз отказался от выпивки, табака или порока простолюдинов играть в карты.

Конн продолжал:

– Они подобрали избу в Дрингхаусе. Земли там только один акр, но все, что надо – есть. У них будет где пасти скот, а на лучших полях смогут собирать урожай. Они получили право вырезать торф, собирать дрок и хворост, а также лишайник и желуди в лесу. С шестьюдесятью фунтами они обставят избу, купят свиней, цыплят и стельную телку, а может быть еще пару овец. Бетти сможет заняться прядением, а Вил брать упряжь для ремонта. У него, подходящие руки для иглы и дратвы. Этим они смогут платить за аренду. О, у них все будет хорошо. Конн улыбнулся, весьма довольный перспективой. Он мог лишь надеяться, что его малыши, если выживут, добьются такого же благополучия, как старшая дочь.

– Их счастье, что они живут не на Юге, – заметил Старый Конн, отламывая хлеб своими цепкими пальцами. – На юге совсем мало домов. Большие господа снесли их, чтобы вся земля принадлежала им.

– Опять вы о вашем Юге, – вставила Урсула с раздражением, – по вашим рассказам можно подумать, что вы были в Китае. Мы уже наслышались о вашем Юге.

Она со злостью посмотрела на него. Он ответил пристальным взглядом своих маленьких ясных глаз, в которых также затаилась злоба.

– Попридержи язык, женщина. Я дожил до своих лет не для того, чтобы меня кусала гадюка в виде женщины, которой следует вначале понять, а затем уж открывать рот. Когда, я помню...

– О, хватит, отец! Хватит, Урси, – с беспокойством прервал Конн, ибо Старый Конн часто сравнивал Урсулу не в ее пользу с первой женой сына и это вело к разладу в доме, – вспомните, у нас гость.

– Да, и он станет однажды нашим хозяином, – согласился Старый Конн, – и хорошим хозяином к тому же, потому что он слушает слова простых людей более мудрых, чем он. А есть и такие, – ядовито добавил он, – которые, ни на кого не обращая внимания щелкают как ложки в пустых чашках, вместо того чтобы слушать добрый совет.

Урсула набрала воздуху для отпора, но Конн быстро вмешался, опередив ее.

– Я уверен, Бетти обрадуется, если ты придешь на свадьбу, хозяин Матт. Будет много еды и добрый эль и музыка.

– Что ж, спасибо, – ответил Матт с удовольствием в голосе, – я должен спросить дядю Кловиса, и, если он разрешит, я обязательно приду.

* * *

Кловис не возражал, чтобы Матт пошел на свадьбу Бетти, и Матт, вооружившись подходящим свадебным подарком, отправился на торжество. В этот день он получил так много радости и удовольствия, как никогда раньше. Бетти выглядела почти прекрасной в свадебном наряде. Она была тронута до слез подарком Матта и от этого стала еще более молчаливой. Вил Тернер был замечательный загорелый парень с веселыми, ясно-голубыми глазами, ниже Бетти ростом, с кривыми ногами от постоянной езды верхом. Он был неграмотным. Его жесткая рука так тепло пожала руку Матта, что тот сразу проникся к Вилу доверием.

Свадебное угощение было обильным. Каждый наелся до боли в животе, а пили так много, что если бы не танцы до изнеможения, все валялись бы мертвецки пьяными. Матт взял с собой фагот отца и завоевал всеобщее одобрение, играя разные веселые мелодии для танцев и все любимые песни, которые гости пели между танцами. Очень поздно его доставил домой немного разочарованный слуга. Матт так устал, что должен был сосредоточить все свои силы, чтобы не упасть с пони. Всю дорогу домой он думал о Бетти и Виле, их новом доме, загадывал, как у них сложится жизнь, надеясь, что они будут здоровы и счастливы и что их дети не умрут рано. Он снова мечтал о своей женитьбе и страстно желал привести домой Мавис Д'Атесон, как Вил привел свою Бетти, «Когда я буду жениться, – думал он, – моя свадьба будет такой же, как их».

* * *

Всего через несколько дней после свадьбы Матт узнал, что Боб умер. Он от души веселился на свадьбе, хотя был очень болен. Он не мог танцевать, поэтому сидел в углу, его нога покоилась на табурете, и ее прикрывала корзина, так как даже легкое прикосновение к ней причиняло боль почти до обморока. Матт думал, что его лицо пылало, а взгляд застыл от доброго эля, так как говорил Боб весело, когда Матт проходил мимо. Однако это, должно быть, уже началась лихорадка.

Матт очень горевал, ибо знал Боба с малых лет и любил его как старшего брата. Дейви все это время не ходил в школу, а когда Матт, наконец, смог навестить его, чтобы выразить свои соболезнования, Дейви сообщил, что он в школу не вернется.

– Но почему? – спросил ошеломленный Матт. Дейви многозначительно посмотрел на него и провел его наружу в уединенное место у прохода для скота.

– Все дело в мачехе, – бросил он резко. – Она говорит, что пускать меня в школу это чушь, что мы не можем себе этого позволить. Если мой отец возьмет на себя работу Боба по уходу за скотиной, у него будет меньше времени, чтобы ткать. В любом случае нужно кому-то делать работу Боба. Она по-другому смотрит на вещи. Кто знает, когда это прекратится. Она молода и, может быть, еще лет двадцать будет рожать.

– Но что ты будешь делать? – спросил Матт.

– Я останусь здесь и буду ухаживать за скотиной и выполнять всякую другую работу, пока Люси и Том не вырастут и не станут следить за коровами. Я думаю, это продлится года два. Потом я наймусь на какую-нибудь ферму слугой и буду высылать заработок семье.

Матт обескураженно уставился на него.

– Дейви, ты не можешь! – крикнул он.

Он знал, какого рода служба подразумевалась. Слуга, живущий на ферме у хозяина, который держит, возможно, только одного человека, доярку, да пару подростков, состарится задолго до двадцати пяти лет, так как долгие часы изнурительной работы без передышки и без малейшей возможности для отдыха и восстановления сил, убийственны. А если он еще будет посылать домой заработок, то не сможет что-нибудь накопить как Вил Тернер, для самого себя. Он будет прикован к своей службе на всю жизнь.

– Ты не можешь! – закричал он снова. Дейви посмотрел на него возмущенно.

– Тебе хорошо говорить «не можешь». Я не могу по-другому. У меня нет выбора. Я не благородный молодой хозяин, как ты – с состоянием, слугами и прекрасным домом.

– Но у тебя замечательный ум, – не унимался Матт, игнорируя враждебность в голосе Дейви. – Ты не должен тратить его зря.

– У меня нет никакого выбора. Кстати, какая мне польза от ума? Чтобы пасти коров и пахать, или выкапывать репу, или сгребать в стога сено совсем не нужно уметь читать и писать. Образование бесполезно для таких, как я.

– Но, Дейви...

Теперь его друг повернулся к нему в раздражении.

– О, перестань твердить «но, Дейви»! Тебе-то что в любом случае, хозяин? Почему тебя это заботит, потрачу ли я мозги зря или нет?

– Я твой друг, Дейви, – ответил Матт, больно задетый последними словами Дейви.

Дейви посмотрел на него холодным и изучающим взглядом.

– Не может быть дружбы между такими, как я и такими, как ты. Дружба для детей. Что ж, можешь оставаться ребенком, но я должен расти. Я тебе не друг. Я сын человека, арендующего твою землю. Я должен тебе кланяться и стучать головой об пол до тех пор, пока мы оба живы. А через пару лет ты прикажешь меня высечь за оскорбление, если я буду говорить с тобой таким образом. Придет время, ты вырастешь, хозяин Матт, и найдешь друзей из своего круга.

Матт уставился на него с непониманием и страданием. Впервые Дейви назвал его «хозяин». Они ходили вместе в школу, сидели за одной партой, делали одинаковые уроки, вместе играли, ловили силками кроликов, плавали, бегали, перевязывали друг другу разбитые коленки, делили обед с пятилетнего возраста. Никогда за все это время Дейви даже не намекнул, что между ними существует разница. Матт не знал, что ответить, и, помолчав, он повернулся и как слепой побрел домой. Мальчик постепенно ускорял шаг, а затем, часто спотыкаясь, побежал.

Дейви следил, как уходил Матт. Горький комок застрял у него в горле. Слезы выступили на глазах, как он ни сдерживался, и стали медленно сползать по щекам. Он вытер их сердито кулаком. Сейчас не было времени для нежностей. Но он все также смотрел на уходящую, едва заметную темноволосую фигуру своего друга, его настоящего друга, пока та не скрылась из виду за линией колючих кустарников. Затем Дейви вздохнул и пошел в дом.

Глава 5

Дом «Голубая птица» был очень тихим местом на спокойной улочке Ганновера. Морис и Карелли, хорошенько выпив, направились туда. Они не помнили, кто первый предложил его посетить, и провели там всю ночь, точнее, весь остаток ночи. Сейчас в спокойном утреннем свете они всей компанией забрались на одну кровать. Оба брата сидели и болтали, ожидая, когда принесут кофе.

Морис беседовал со своей проституткой, проявлявшей неподдельный к нему интерес. Ее глаза светились умом. Девушка Карелли, склонилась тому на грудь и обхватила его руками. Она казалась менее игривой.

– Почему тебе всегда удается покорить сердца девушек? – немного сварливо спросил Карелли. – Тебе достаточно только поговорить с ними.

– Вероятно потому, что я говорю с ними, – добродушно ответил Морис. – В конце концов, это их работа, почему же они должны получать от нее удовольствие? Разговор вносит приятное разнообразие.

Карелли слушал эту болтовню с открытым ртом. Его подружка широко зевнула, улыбнулась и произнесла что-то невнятное.

– Что ж, – сказал он, – даже если я захочу последовать твоему примеру, мне никогда не понять их ужасный язык. Он звучит, как утиное кряканье.

– Полагаю, она клянется тебе в вечной любви, – рассмеялся Морис, поднимая руку, чтобы не мешать своей девушке, перегнувшейся через него, поговорить с подружкой по греху. Через минуту обе девушки вели милый разговор sotto voce[6]. Морис выпрямился и сказал:

– Итак, мой дорогой, теперь ты изгнан из Франции. Что ты собираешься делать, кроме выпивки и увлечения проститутками?

– Я не изгнан из Франции, только из французской армии, – уточнил Карелли.

– Одно и то же в данном случае и для тебя, и для Бервика. Для короля Людовика это, должно быть, было трудно.

– Трудно для него? Как ты можешь быть таким снисходительным, когда он признал Узурпатора королем Англии?

– Дорогой мой, он был вынужден, – ответил Морис. – Его вынудили отказаться от войны во Фландрии, и Узурпатор не упустил такой возможности, чтобы заставить короля Людовика подчиниться. Ты в курсе, что первый проект Ризвикского договора предписывал ему изгнать всю королевскую семью из Франции, но король Людовик не пошел на это.

– Кажется, ты знаешь все, – проворчал Карелли.

– Мы не отрезаны полностью от остального мира в Герренхаузене, – сказал Морис ласково, – и, кстати, Карел, уж если Людовик признал Вильгельма королем, то было бы неловко позволить королевскому сыну и королевскому кузену служить в его армии, не так ли?

– Как будет угодно, – отвечал Карелли, оставшись при своем мнении.

Морис улыбнулся.

– Какой же ты неприветливый после пробуждения, брат мой. Должно быть от вина. Когда ты пьешь только эль, ты жизнерадостный.

Карелли невольно улыбнулся.

– Так-то лучше, – промолвил Морис. – Расскажи-ка мне о своем приятеле Бервике. Он женился, я слышал. Он любит свою жену? Они счастливы?

– О, да, похоже на то. Он женился на вдове Патрика Личфильда, ты знаешь, а также взял на себя заботу о ее сыне. Мальчик обожает его. У них уже есть собственный ребенок. Но Бервик пришел в ярость, когда его вынудили оставить службу. Никто из нас не переваривает безделья в Сен-Жермене. Там так уныло сейчас! В любом случае мало чести быть простым наемником на содержании короля Франции. Принц Конти предложил Бервику свой дом под Лангедоком. Бервик с семьей уехал туда.

– А что он будет там делать, – поинтересовался Морис.

– Будет провинциальным господином, как он говорит. Но я не могу это понять. Его одолеет скука.

Послышался стук в дверь. Затем она открылась, впустив двух слуг с деревянными подносами с тарелками свежего белого хлеба, деревянными чашками и высоким кувшином, аромат, исходивший из него, наполнил комнату.

– А-а, кофе! – воскликнул Морис, отстраняя от себя девушку, чтобы освободить руки.

– Знаешь, когда мы были подростками и отец Сен-Мор рассказывал нам истории о Древней Греции и Риме, я обычно думал, что родился не в свое время. И каждый раз мечтал оказаться знатным римлянином. Но это было до того, как я выяснил, что в Риме не было горячего кофе.

Когда стол был накрыт, и лакей ушел, Морис опять спросил:

– Все-таки что же ты собираешься делать сейчас?

– Найду какую-нибудь другую армию для службы. Ратное дело, кажется, в самый раз для меня. И мне оно нравится. Это то, что я могу делать хорошо. И оно бесхитростно – никаких интриг, никаких сомнений, или загадок. Лишь приказы – осадить город, сделать подкоп под стену, захватить высоту, атаковать врага. Все предельно ясно.

– Бедный Карел, – с нежностью произнес Морис, – ты считаешь жизнь загадкой, так?

– А ты? – задал вопрос Карелли, обращая свои темные глаза (характерная черта семьи Палатинов), на брата.

Морис взглянул на него на миг и сказал:

– Знаешь, если бы даже наша мать не сообщила нам, что она дочь принца Руперта, думаю, я бы об этом рано или поздно узнал. Твои глаза, например, все наши черты, унаследованные от матери, так похожи на черты тетушки Софи.

– Тебе нравится тетушка Софи, правда? Морис улыбнулся.

– Я сердечно люблю ее. Она чуткая, умная женщина. Она безусловно не ко двору здесь, в гнезде хамов... не бойся, никто из них не говорит по-английски... тебе, очевидно, известно, что Франческа Бард прибыла сюда некоторое время назад навестить мать Дадли Барда, бывшую когда-то любовницей принца Руперта. Тетушка Софи приняла ее и настояла, чтобы она обосновалась здесь насовсем. В настоящее время многие женщины того же положения, что и тетушка Софи, отказались бы приютить кого-нибудь вроде Франчески под своей крышей.

– Так они счастливы здесь?

– Не совсем, – отозвался Морис. – Многое мне не нравится. Я люблю тетушку Софи, но здесь больше нет никого, кто был бы мне хотя бы интересен. Остальные члены королевской семьи тупы, а бесспорный наследник Георг-Луис положительно неприятен.

Морис взглянул на девушек, чтобы узнать, заняты ли они хлебом, кофе и болтовней, и продолжал:

– Ты слышал о деле Конигсмарка?

– В общих словах. Там какая-то тайна.

– Действительно, тайна. Конигсмарк исчез. Кажется очевидным, что он убит по приказу или лично курфюрстом или его сыном. Георг-Луис развелся, с женой, на что имел все основания, хотя я до сих пор не верю, что она действительно изменила ему. Для нее это была только игра. Бедный глупый ребенок! Но ее поведение было неподобающим, и об этом все говорили. Но он не только развелся с ней, он также сослал ее в заточение в большой дом, стоящий вдалеке от ближайших селений. Он к тому же запретил ее навещать. Это уже просто со злобы. Бедное создание, она жила обществом и болтовней, – Морис покачал головой. – Нет, здесь достаточно много такого, что вызывает желание уехать.

– Ты собираешься уехать? – удивился Карелли.

– Скоро. Я не знаю куда, но мне надо куда-нибудь уехать. Может быть, в Италию. Ты помнишь венецианского посла в Сен-Жермен, который сказал мне: «Молодой человек, Италия – душа музыки, а душа Италии – Венеция»?

– Я помню, – ответил Карелли, – а я сказал...

– Ты сказал, что судя по его одеждам, драгоценностям и слугам, Венеция, безусловно, кошелек Италии.

Они оба, вспоминая тот случай, рассмеялись.

– У нас было нечто хорошее в Сен-Жермен, – произнес задумчиво Карелли.

– Конечно. Расскажи мне последние новости. Как наша матушка? И наша сестра – что с ней?

Заметив особенное выражение на лице Карелли, Морис настойчиво продолжил:

– Она, должно быть, стала красавицей. В десять лет уже почти женщина.

– Король определенно очарован ей, хотя, я думаю, больше ее познаниями и манерами, – уклончиво начал Карелли. – Он спрашивал нашу матушку, не может ли она отдать Альену в королевскую детскую в качестве компаньонки принцу Джеймсу и принцессам. Он обещал сделать Альену фрейлиной принцессы как только сформируется ее двор.

– Что ж, хорошие новости. Наша матушка должна быть довольна.

– Так и есть.

– Хотя ей будет одиноко без дочери. С ней рядом никого нет. Но скажи мне, ты не ответил, Альена красивая?

Карелли поднял на брата глаза, в которых отразилось беспокойство.

– Она самый прекрасный ребенок, какого я когда-либо видел. Она образована, грациозна и совершенна. Она поет как птица, играет на спинете[7], ездит верхом, как амазонка, танцует, как лебедь, скользящий по глади озера, ведет разговоры на латыни, говорит по-французски и итальянски словно на своем родном языке. О, нет конца перечню ее достоинств. При всем этом она скромна и ласкова, как... – о, я не знаю.

– И красива, – осторожно настаивал Морис, чувствуя, что где-то здесь кроется тревога Карелли.

– Словно маленькая фарфоровая статуэтка. Нежная белая кожа, глубокие голубые глаза, мягкие кудри темных волос, – Карелли остановился и проглотил комок в горле, – Морис, я думаю, что должен сказать тебе. Это жжет меня, как острие стрелы. Я обязан тебе сказать.

– Что ж, говори, дорогой братец. Что тебя беспокоит в нашей сестре?

– Вначале я не замечал, но она подросла, сходство стало таким, что невозможно ошибиться. Тогда я начал сопоставлять факты, замеченные мной, когда мы жили в Англии, и россказни людей, и слухи, которые нечаянно доходили до меня от слуг. Морис, она точная копия Мартина. Мартин... ее... отец.

Наступила тишина. Карелли смотрел на Мориса, ожидая, когда смысл сказанного дойдет до его сознания. Морис лишь улыбался, и Карелли вынужден был сказать более определенно:

– Неужели ты не понимаешь? Это значит, что... наша мать... была любовницей Мартина.

Морис тихо рассмеялся и пожал брату руку.

– О, Карел, и это все? Я знал это давно, уже не помню с какого времени. Конечно, они были любовниками. Конечно, Альена их ребенок. Иначе откуда ей взяться? Наш отец умер задолго до ее появления на свет. Ты думал, она – подарок Бога?

– Тебя это не заботит. Неужели это не шокирует тебя.

– Нисколько, – сказал Морис и, видя выражение Карелли, добавил, – видишь ли, Карелли, они не родственники. Между ними нет кровного родства. Она была мачехой Мартину, а это ничего не значит, всего лишь отношения, определенные законом. Вспомни, мы росли и считали его почти что своим отцом, он был для нас в большей степени отцом, чем родной отец. Так что почему бы нашей матери не относиться к нему как к мужу? Почему это задевает тебя?

– Но Альена, она нам сестра? Или дочь нашего брата? Я не могу это охватить.

– Какая разница? Все это только слова. В мире слишком мало любви, чтобы осуждать ее или отворачиваться от нее, когда мы с ней встречаемся. Мартин был замечательным и храбрым человеком, которому мы многим обязаны.

– О, я не обвиняю ее, – проговорил Карелли с какой-то горечью.

Морис беспокойно взглянул на него.

– Карелли, не давай семенам злобы против матери прорасти в твоей душе. Ненавидеть ее значит ненавидеть себя. Ты должен понять ее и простить, если чувствуешь, что прощение необходимо. Но ты не должен ненавидеть ее.

– Но как же я могу когда-нибудь поверить... когда-нибудь поверить... женщине? После этого?

– О, Карелли!

– Я так обожал ее. Она была и солнцем и луной для меня...

– Может быть, в этом суть. Почему бы тебе не считать женщину человеком, каким есть ты сам?

– Как я? Но я же мужчина. Морис ушел от ответа.

– Когда я уеду в Италию, ты навестишь меня? Может быть, ты найдешь там себе службу? – сказал он, резко меняя тему разговора. – И мы найдем тебе прелестную девушку для обожания. Говоря это, я думаю, о незаконченном деле, лежащем на мне. Вот об этом создании с ямочками на щечках.

Он обхватил рукой девушку, и та хихикнула, хотя посмотрела на него понимающим взглядом. Его тревожило, что все женщины казались ему порочными, несовершенными. Как он сможет влюбиться? Он не мог поверить, что когда-нибудь найдет такую совершенную женщину, которая могла бы стать, по его мнению, соперницей музыке, которую он обожал. Казалось очень вероятным, что никто из них не женится. Им уже минуло двадцать шесть и двадцать пять, и это, должно быть, беспокоило их мать. Кому перейдет титул? Бедная матушка. Бедный Карелли. Он пытался забыться в поцелуях страстной маленькой путаны, но мысли его вновь обращались к Альене. Он желал увидеть ее, всего лишь раз, прежде чем она вырастет такой же несовершенной, как и остальной мир.

* * *

Генри Элдрич являлся настоятелем собора Святой церкви. Его пухлое мягкое лицо можно было принять за женское, если бы не решительность утонченных черт и спокойствие и ум в глазах. Кловис неоднократно встречал его в Лондоне на собраниях Королевского Общества и в Департаменте общественных работ в компании с Кристофером Реном[8], другом Кловиса и его наставником. Элдрич, Рен и Ричард Басби, директор Вестминстерской школы – это трио часто видели в окрестностях Лондона и Оксфорда, – сошлись на почве общей любви к архитектуре.

Эта любовь склонила Элдрича взять Кловиса на осмотр строений перед обедом, на который Кловиса пригласили одним летним днем 1698 года. Они прогуливались по прямоугольному двору, восхищаясь новой статуей Меркурия, поставленной на место старого фонтана со змеем на шаре в центральной чаше. Потом обошли стройный корпус высокой куполообразной башни, построенной Реном над сторожкой. Башня служила приютом для колокола Большой Том, раньше висевшего в колокольне собора Святой церкви. Каждую ночь колокол отбивал сто один удар – сигнал для закрытия ворот. Число ударов означало первоначальное количество учеников в колледже, когда он был основан.

Кловис смотрел и восхищался. Они говорили понемногу о том и о сем, как подобает образованным и культурным людям. Затем Элдрич затронул вопрос, который Кловис предвидел.

– Думаю, лучше сказать вам спокойно и без околичностей об этом, – начал Элдрич, – потому что я в самом деле в неловком положении.

– О лорде Баллинкри, я полагаю.

Он почти ожидал, что Артура отошлют домой с позором раньше. Причина упущения открылась, когда Элдрич повернулся к нему с приятной улыбкой и произнес:

– Я не святой, как вы, наверное, слышали, Морлэнд. Вино, табак, экстравагантные развлечения – они мне знакомы. Действительно, господа студенты говорят, что они только подражают мне, когда позволяют себе светские кутежи. Поэтому мне довольно неловко заводить речь о вашем пасынке.

– О его кутежах? – прямо спросил Кловис.

– Я не могу отослать его за неподобающее поведение или за дурное влияние на других молодых джентльменов. Но я прошу вас, не могли бы вы добровольно забрать его и поместить куда-нибудь в другое место, куда-нибудь...

– Где он причинит меньше вреда?

– Скажем, куда-нибудь, где он будет более счастлив и полезен. Он не заботится о своем имени. Я боюсь, что его такие рискованные дебоши приведут к серьезным неприятностям, если что-нибудь не предпринять. Он моложе других молодых джентльменов и, вероятно, поэтому менее поддается доводам рассудка. Для его же собственного блага, Морлэнд, заберете ли вы его?

Кловис нахмурился в раздумье.

– Трудность в том, что его уже забирали однажды «для его блага». Я отправил его сюда раньше, чем принято, из-за того, что дома он не поддавался контролю. И что я скажу его матери, безумно любящей его?

– Что касается последнего, я могу вас по-дружески предупредить, что если он не убьет себя кутежами, я серьезно подумаю о его исключении за политические выходки.

Кловис удивился:

– Я не знал, что у него есть малейшие политические интересы.

– Насколько он искренен в своих высказываниях, я не знаю. Но здесь господствует дух вигов, а он известен сильными симпатиями к якобитам, и некоторые встречи в его комнате подозрительны. Если я буду вынужден, я использую это как повод для его исключения.

– Понимаю. Теперь, очевидно, я должен опередить вас, чтобы избежать скандала. Но это не решает вопроса, что делать с ним.

Они поднялись на один пролет лестницы от укромной зелени на дорожку, покрытую гравием, и двинулись к входу в Большой зал. Кловис догадался, что настоятель счел разговор почти завершенным.

– Думаю, я смогу помочь вам в этом, – успокоил его Элдрич. – Ваш пасынок, несмотря на все его недостатки, не глуп, и, кажется, проявляет искренний интерес к архитектуре. Почему бы вам не направить его изучать сей предмет? Это займет его, даст ему уважаемый и удовлетворительный способ зарабатывать на жизнь и даже, может быть, исправить его. Ванбро[9] поручено построить новый дом для графа Карлайла на месте руин замка Хендерскельф, который, как вы знаете, недалеко от Йорка. Я могу дать вам рекомендательное письмо к Ванбро с просьбой взять лорда Баллинкри в ученики.

– Я не знаю Ванбро как архитектора, – заметил Кловис. – Я думал, что пригласим Талмана.

Настоятель остановился в дверном проеме и обернулся, чтобы осмотреть двор.

– Говард поссорился с Талманом. У них очень плохие отношения, настолько плохие, что я вполне верю разговорам о судебной тяжбе между ними. Ван еще ничего не построил, но он самый подходящий из любителей. Я видел его предварительные проекты для нового замка и скажу вам, Морлэнд, они заставили некоторые головы задуматься. Хауксмур помогает ему. Рен тоже ломал голову над планами в промежутках между работой в соборе Святого Павла и Гринвичском госпитале. Они все были здесь месяц назад, осматривали Башню Тома. Я очень удивлюсь, если Говард не завершит новый замок куполом с фонарем, – он взглянул вверх на большую башню, а затем улыбнулся Кловису. – Я очень рад, что нам удалось достроить этот купол. Кстати, я слышал, у вас есть даже более ранний пример творения Рена. Он говорит, что построил изящную голубятню в Морлэнде.

Кловис тоже улыбнулся.

– Да, для леди Челмсфорд. Это ее прихоть. Вы обсуждали наш вопрос с Ванбро?

Элдрич развел руками.

– Должен признаться, что я не обсуждал с ним мою маленькую проблему, только в самом общем смысле, конечно. Я могу вам обещать, однако, что рекомендательное письмо от меня не будет совершенно проигнорировано.

– Вы очень любезны, сэр. Я ценю ваше благоразумие в этом вопросе, – сказал Кловис, – но должен все обсудить с матерью мальчика, прежде чем принять решение.

Элдрич кивнул.

– Как вам будет угодно. А сейчас не войти ли нам? У меня есть партия настоящего французского красного вина. Я очень хотел бы узнать ваше мнение о нем. Не спрашивайте меня, как я его достал. Возможно, после обеда вам будет интересно взглянуть на некоторые мои собственные проекты по перестройке гостиницы Пеквотер? – его улыбка стала лукавой. – Если я вынужден буду просить о значительных пожертвованиях, вы прекрасно будете знать, за что вы платите.

* * *

Из Оксфорда Кловису надо было ехать в Лондон по делам. Вначале он побывал в доме Челмсфордов в Сент-Джеймсе. Затем, оставив лошадь у таверны с наказом накормить ее, дать ей отдохнуть и ждать его на Милк-стрит, он спустился по лестнице Уайтхолл к реке нанять лодку. Эта часть Лондона была сейчас печально пустынной из-за болезни и вдовства короля и более явной болезни наследницы. Голландец Вильгельм предпочитал двор в Хэмптоне, так как дым Лондона усиливал его астму. Принцесса Анна, у которой недавно произошел еще один выкидыш, начала страдать от подагры. Она предпочитала жить в Кенсингтоне, где ее сын Глостер имел свой двор. Лондон считался нездоровым местом для молодых царственных особ.

Бывая с Лондоне, Узурпатору приходилось использовать в качестве резиденции дворец Сент-Джеймс, ибо Уайтхолл, свидетель многих триумфов и славы, больше не существовал. В январе 1698 года голландская служанка полковника Стенли сушила какое-то белье слишком близко от огня, и оно загорелось. Огонь перекинулся на мебель, и прежде чем что-либо успели сделать, весь дом оказался в огне. Если бы двор находился на месте, возможно, дворец смогли бы спасти. Но для этого под рукой не было достаточного количества людей. Старое бревенчатое здание вспыхнуло и загорелось как пакля. Сто пятьдесят домов, все принадлежащие знати, включая дом Баллинкри, сгорели дотла, а еще двадцать были снесены взрывами в безуспешной попытке остановить огонь.

От всего дворца сохранился только большой банкетный зал, остальное разрушено. Теперь, хотя зелень начала покрывать ужасные следы пожарища, берег реки оставался обезображен пустырями, почерневшими каркасами домов, кучами булыжников и поврежденными деревьями частных садов. Узурпатор прибыл однажды, походил по руинам, привередливо выбирая дорогу и пробормотал что-то о восстановлении в будущем, но никто в это не верил. Лучшие куски камней уже начали исчезать, потому что народ разбирал их для строительства.

Кловис сетовал на упущенные возможности. Здесь мог бы подняться новый прекрасный дворец в стиле Палладио[10] на зависть всей Европе. Вместо этого люди постепенно обстраивались в смешанном стиле, как Бог на душу положит, на своих прежних местах, где они жили до Большого пожара.

У лестницы Кловис повернулся спиной к почерневшим руинам и сделал пару гребков к таможне. Кстати, весла были дешевле ниже по течению, отчего он получил огромное удовольствие. На таможне ему надо было похлопотать об освобождении от уплаты сборов. Оттуда он поднялся вверх по реке до Ломбард-стрит для встречи со своим банкиром и зашел в гостиницу Бел Инн в переулке Грейсчерч пообедать. Он проголодался, и на его удачу там в этот день предлагался обильный выбор кушаний. Он угостил себя пирогом с олениной, жареным цыпленком, гороховым пудингом, омарами, спаржей и клубникой с топлеными сливками. От вина он отказался, взял лишь немного пива, поскольку ему предстояло еще много дел, а вино в середине дня нагоняло на него сон.

После обеда он поднялся в кофейный дом Эдуарда Ллойда и провел там час, читая газеты и слушая сплетни, пока сидел за чашкой кофе. Потом спустился вниз к товарному складу Морлэндов на Белл Уорф. Наконец, разбитый и утомленный, но с сознанием хорошо выполненной за день работы, он вернулся на Милк-стрит. Здесь он держал маленький тесный домик, давно принадлежавший его матери и отцу, еще когда он был ребенком. Он сохранял его больше из сентиментальности, ибо гораздо легче было бы останавливаться в гостинице, будучи в Лондоне. Но дом оживлял в его памяти дорогие воспоминания, он все еще был полон вещей, выбранных и лелеянных его матерью. Кловис нанял старую пару – Гуди Тил и ее слепого мужа для ухода за домом. Они жили на нижнем этаже. Когда Кловис пришел, они грелись на солнце, сидя у дверей на паре табуретов.

Старая женщина кивнула ему и сказала:

– А-а, вот и вы, хозяин. Мальчик привел вашу лошадь и распряг ее. Седло он положил на кухне. Наверху вас ждет гость.

– Гость? – переспросил Кловис. – Я никого не жду.

– Он назвал себя, да я позабыла, – обронила она рассеянно. – Господин с Севера.

Наверху в гостиной Кловис обнаружил добродушно улыбающегося Джека Франкомба, ставшего тучнее и темнее с тех пор, как Кловис видел его последний раз. Он носил то же самое зеленое вельветовое пальто, которое выполняло свою работу со все большим и большим напряжением по мере того, как шло время.

– Я не мог приехать в Лондон и не повидать тебя, – объявил он, пожимая руку Кловиса и радостно потряхивая ее. Кловис осторожно высвободил пальцы.

– Мне сказали в таможне, что ты в Лондоне, но я не застал тебя, – продолжал Франкомб, – у тебя в доме найдется эль? После долгого дня меня мучает жажда.

– Я могу послать за ним, – ответил Кловис, – но почему бы нам не пойти и не поужинать где-нибудь?

– Не возражаю. Я плачу. Я хочу поговорить с тобой.

Они заказали ужин в «Белой Лошади», где подавали простой и крепкий эль, говорили о деле и обменивались новостями.

– Как Сабина? – поинтересовался Кловис. Франкомб потряс головой.

– Не очень хорошо. Она слишком много ест и пьет.

– Ты не можешь ее сдержать? Франкомб широко открыл голубые глаза.

– Я? Она в два раза толще меня! Но ум у нее трезвый. Маленькая Франчес прелестна, как любая маленькая девочка и умна. Я пригласил учителя танцев, ты знаешь. Он дважды в неделю дает уроки танцев и игры на спинете, тебе надо ее увидеть. Вызванивает на клавишах и поет «Барбару Аллен», как маленькая придворная дама! Когда я уходил, я спросил ее, что ей привезти из Лондона, и она сказала: «Папа, привези мне basinet[11]. Тогда я поинтересовался: «Зачем, голубушка, – что ты хочешь с ним делать?», и она ответила, что будет учиться играть на нем, потому что слышала, что дамы при дворе все играют на нем, и она хочет быть похожей на них. Девочка имела в виду бассет[12], конечно, думала, что это музыкальный инструмент.

Он восторженно хохотнул над историей и осушил кружку.

– А сейчас, – продолжил он, устремив на Кловиса пристальный взгляд ясных голубых глаз, – я слышал от твоей сестры, что готовится свадьба, и весьма скоро.

– Неужели? Я давно не получал известий от Кэти.

– Да, этот ее болезненный сын женится на богатой наследнице. Кэти за ней охотилась, на Мавис Д'Атесон. Хорошая партия. Там полно денег. Кэти мудро женит сына как можно быстрей, а то она уже превратилась в бледную тень из-за его астмы. Кэти лечит его дымом черной смородины, но это не помогает. Она довела его до свадьбы, и будем надеяться, что он увидит, как растет его ребенок, до того как попадет на небеса. Мне кажется, стыдно обручать прелестное маленькое создание с калекой, но это так.

Кловис заметил, что Мавис хорошая партия, но он не знал, что Джеймс так серьезно болен. Франкомб продолжал:

– Есть еще одна вещь, о которой ты, я думаю, можешь не знать. Твой мальчик, этот молодой Джеймс Маттиас, он пишет письма девице Мавис Д'Атесон.

Кловис изумился.

– Я действительно не знал. Письма?

– Я рад, что ты не знал. Я не хотел бы видеть разлад между тобой и Кэти из-за того, что мальчик вбил себе в голову будто он женится на этой милой девушке и пишет ей письма, полные любви и поэзии, и всего такого прочего. Кэти теперь ни за что не откажется от свадьбы, да и контракт уже подписан и все расходы согласованы, так что тебе лучше поговорить с молодым Джеймсом Маттиасом, прежде чем возникнут недоразумения.

– Я не знал. Я обязательно поговорю с ним. Но почему он решил, что женится на ней?

– О, это они решили для себя, когда были у Кэти в гостях летом. Ты ведь знаешь, как все у детей происходит. Моя маленькая Франчес клянется, что выйдет за меня замуж, когда вырастет, – он усмехнулся. – Но мальчик серьезно поверил своим фантазиям. Он начинает письма словами: «Мое дорогое сердечко и госпожа...» Совсем как в книжках.

Кловис подумал о бедном Матте. Если он серьезно влюблен в девушку, предстоящая новость окажется сильным потрясением для него, особенно после потери своего друга Дейви.

– Я возьмусь за это сразу же, как только вернусь домой, – сказал Кловис, – я обещаю тебе, что поговорю с Маттом.

– Теперь послушай, Кловис, – продолжил Франкомб, наклоняясь заговорщически к нему, – самое лучшее средство отвлечь его, это помолвить его немедля. Он достаточно взрослый. Сколько ему, – четырнадцать? Почему бы не помолвить его с моей маленькой Франчес. – Он откинулся назад, чтобы видеть произведенный эффект, затем добавил:

– Недвижимость надо объединить, что правильно и выгодно. Ты не можешь сказать, что я скуп. И моя дочь такая хорошая и прелестная, каких ты не видел.

– Но ей только восемь.

– Скоро девять, – уточнил Франкомб.

– Очень хорошо, но это все равно означает долгую помолвку, прежде чем они могут пожениться, а я не в восторге от долгой помолвки. Молодому Матту нужны жена и дети до того, как подрастет Франчес.

– Пять лет – и все. Мы сделаем это, когда ей исполнится четырнадцать. Никакого беспокойства.

– Пять лет очень много. Мне жаль. Я не возражаю против помолвки и я согласен, что земли надо объединить, но мы не можем ждать, когда Матту исполнится двадцать, чтобы женить его. Кроме того, Франчес его ближайшая кузина, а среди Морлэндов и так большое кровосмешение. Меня это сильно тревожит. А что ты скажешь насчет помолвки между твоей Франчес и молодым лордом Раткилом? Они намного ближе по возрасту.

– Что, с братом Маллинкри? Но он нищий – ни денег, ни земли, ничего, кроме титула, – возразил Франкомб.

– Я, возможно, дам ему половину своего имения. У меня нет своих детей.

Франкомб усмехнулся.

– Обещания обманчивы как корка пирога. Их дают, чтобы не выполнять. Когда ты сделаешь это, дай мне знать. До тех пор – подождем и посмотрим.

Он тряхнул головой, показывая, что вопросы исчерпаны, и спросил:

– Что слышно о твоем родственнике Морисе?

* * *

Морис прибыл в Неаполь весной этого года с рекомендательным письмом от супруги курфюрста Софи, написанном в таких пылких выражениях, что ему предложили гостить в королевском дворце сколько он пожелает. Там звучало много музыки, особенно опер – форма, в которой Морис был не особенно силен. Он присутствовал на представлении оперы «Психея» и по окончании его представили композитору Алессандро Скарлатти, маэстро королевской капеллы, аналогично должности Мориса в Ганновере.

Скарлатти был на двенадцать лет старше Мориса, но человек такой энергии и обаяния, что Морис тотчас почувствовал себя его давним другом. Они могли многое рассказать друг другу. Оба изучали новые техники гармонической музыки*, постепенно заменявшие полифонические формы, которым их обучали. Скарлатти интересовался преимущественно операми, а Морис развитием оркестра, и они обменивались переполнявшими их идеями.

Очень скоро они настолько сблизились, что Алессандро предложил Морису поселиться у него. Морис с радостью принял его предложение. Дом Скарлатти был шумным и счастливым. Его семья, проживавшая там, состояла из многоречивой жены и десятерых замечательных детей: Пьетро, Алессандро, Аполлония, Фламиния, Кристина, Доменика, Джузеппе, Катерины, Карло и малыша Жуана Франческо, в возрасте от девятнадцати до трех лет. Морис веселился, заучивая их имена и привыкая отличать одного от другого, ибо они так быстро пробегали мимо, что требовалось какое-то время, чтобы определить, сколько же их действительно промелькнуло.

С ним обращались с преувеличенным уважением. Маленькие дети все хотели усесться к нему на колени и умоляли рассказать что-нибудь. Старшие мальчики интересовались жизнью при других дворах и опытом Карелли в сражениях. Средние девочки прислуживали ему. Их скромно опущенные глаза при случае бросали на него взгляды восхищения. Морис с большим трудом мог сосредоточиться на работе и удивлялся, как Алессандро вообще умудряется что-то сочинять в таком сбивающем с толку гаме.

По крайней мере Алессандро не был сбит с толку в одном особенном вопросе в отношении Мориса. Прошло всего несколько дней, как глаза гостя стали сами собой выискивать Аполлонию среди детей и скучать по ней, когда ее не оказывалось в комнате. Ей было шестнадцать, самая старшая из девочек и потому, очевидно, более серьезная и спокойная, она всегда заботилась о младших братьях и сестрах. Морис поначалу заметил Аполлонию из-за ее красоты и вскоре нашел, что она – совершенство. Ее медового цвета кожа, гладкая и безупречно чистая, смоляно-черные волосы, мягкие, как шелк, большие глаза темны, как у Карелли, а фигура хрупкая и изящная. Именно она подносила ему чашу с вином и следила, чтобы та была наполнена. Когда она склонялась над ним, и глаза ее смотрели на кувшин с вином, а губы слегка сжимались, выдавая сосредоточенность, его сердце начинало так сильно колотиться, что он едва мог пошевелить языком, выражая благодарность. Иногда девочка поднимала на него глаза, ее быстрый взгляд был таким невинным и застенчивым, что сердце его таяло.

Прошло всего несколько недель такой восхитительной пытки, и Морис убедился, что он никогда не напишет не единой ноты, пока не успокоит сердечную лихорадку. Он попросил у своего гостеприимного хозяина и друга руки его дочери. Скарлатти был весьма доволен, что его дочь выйдет замуж за брата английского графа, который, может быть, и сам станет графом, и к тому же талантливого музыканта и композитора. Он дал согласие с готовностью, и свадьбу решили не откладывать надолго. Пир замышлялся роскошным, деньги позволяли это. А музыку сочинит сам отец невесты. Нереста, конечно, будет вся в белых кружевах – ничто иное не годилось для ее чистой красоты.

Морис подарил избраннице нить жемчуга. Она надела его для брачной церемонии, и они светились вокруг ее гладкой золотистой шеи. Жених был облачен в сапфирового цвета шелк, черный бархат и огромное количество кружев. Молодая пара смотрелась настолько прекрасно, что Алессандро настоял, чтобы они заказали придворному художнику свой портрет. Пока они терпеливо позировали, доставили подарок от матери жениха – великолепное изумрудное ожерелье для невесты и письмо, полное любви и поздравлений и не без слез. Если Морис и чувствовал себя виновным в чем-то, так это в том, что обманул ожидания матери.

Но кроме этого он не чувствовал ни малейшей грусти. Он любил глупо, страстно свою хрупкую латинскую богиню. Он желал преподнести ей белые цветы и голубей, бриллианты и семь звезд Ориона и сложить все это у ее ног. Но вместо этого он преподнес ей то, что мог – произведение своего ума и души. Он преподнес ей музыку. А на третий день после женитьбы он начал писать свою первую оперу.

Глава 6

Джеймс Маттиас стоял в церкви Божьей Матери в Морлэнде, где он нашел убежище, подобно собаке, с которой, не переставая, играют любвеобильные дети и которая в конце концов заползает под стол с опущенными ушами. Он склонился над мраморными надгробиями своих предков – Роберта и Элеоноры, и безучастно барабанил пальцами по льву, что поддерживал голову Роберта. Голова Элеоноры покоилась на единороге. Лев и единорог – символы Англии. Вдоль бордюра виднелись слова: «Храброе сердце и чистая душа вверена смерти. В Боге смерть и конец», а рядом снова лев и единорог. Он хотел знать, были ли они – хозяин Морлэнда и госпожа – такими же сто пятьдесят лет назад? Чувствовал ли себя Роберт так же, как он, затравленным, несущим тяжкую ношу, и вдобавок одиноким? Или его Элеонора занимала главное место в его сердце и поэтому каждый день казался полным радости?

Матту только что исполнилось шестнадцать лет. Он стал настоящим мужчиной, хотя его несовершеннолетие продлится еще два года. Он был, как все говорили, очень похож на своего отца и, как и его отец, никогда не станет высоким. Флора говорила, что в нем нет ничего от его матери, что Матта немного огорчало, так как ему казалось, что его мать была отвергнута и забыта всеми. Даже он сам не помнил ее. Его самые ранние воспоминания относились к леди Каролине, к шуршанию ее шелкового платья и запаху ее кожи. О своей высокой рыжеволосой матери, которая, как говорила Флора, могла скакать на любой лошади из конюшни лучше мужчины, он не помнил ничего, и никто ему о ней ничего не рассказывал. Она умерла, когда ему было три года. Когда Матт настаивал, ему обычно говорили, что она была убита разбойниками во время поездки, а затем поспешно меняли тему. Несформировавшиеся черты Матта в каждой детали напоминали его дорогого отца, без малейшего намека на мать.

Он рос сиротой и в этом была вся суть, хотя всю свою жизнь у него был хороший дом и добрые попечители и слуги. Он прекрасно понимал, что дядя Кловис добрый и добросовестный, леди Каролина ласковая и женственная, Берч со своим несдержанным языком и тяжелой рукой предана ему, а отец Сен-Мор по-отечески заботился о его развитии. Флора, вскормившая его и нянчившая его с колыбели, любила его небрежной и неровной любовью, с какой кошки любят своих котят, хотя она любила Кловер и Джона больше, поскольку нянчила их совсем недавно. Но у него никого не было. Ни одной души, чтобы любить только ее, никого, кому он мог бы доверить свои думы и от кого мог получить утешение.

Он надеялся, что Мавис Д'Атесон станет всем для него, до тех пор, пока не наступило грубое пробуждение, когда ему сказали, что его письма к ней перехватывали и прочитывали, когда ему запретили писать ей, когда ему сообщили, что она должна выйти замуж за его кузена Джеймса. К настоящему времени они уже были женаты два года, и в апреле у них родился ребенок – дочка Мэри. Мавис была далеко, за пределами досягаемости для него. Эта беда пришла сразу вслед за потерей его друга Дейви. Дейви бросил школу, чтобы следить за скотиной и обрабатывать землю. Теперь он вовсе ушел куда-то на заработки, на какую-то ферму, чтобы отсылать домой деньги для поддержки своих младших единокровных братьев и сестер. Матт даже не знал, где он. С тех пор, как Дейви отверг его, он ни разу не побывал в доме Конна.

Матту было шестнадцать, и он знал, какое бремя лежит на нем. Не только управление имением Морлэндов, что в конечном счете было просто задачей, с которой он мог справиться сам или нанять людей для помощи. В его хрупком теле и слабых чреслах оставалась последняя надежда линии Морлэндов, законного преемства. Если бы его родители были живы и в детской рядом с ним были его братья, его могли бы послать в университет, как Артура, или в большое путешествие с учителем. Его бы ожидали годы учения и взросления, и удовольствия, прежде чем его женитьба стала острой необходимостью. Но у него нет ни братьев, ни родителей, он остался один. После него имение перейдет к единокровным братьям его отца Чарльзу, графу Челмсфорд, и Морису, а они оба в изгнании. Карелли по последним сведениям служил в армии польского короля вместе со многими другими английскими, шотландскими и ирландскими изгнанниками. Морис обосновался во Флоренции, где занимал должность маэстро ди капелла во дворце Фердинандо де Медичи, величайшего покровителя музыки в Европе.

Итак, он должен жениться и родить сына, чтобы линия не оборвалась на нем. Он должен дать потомство. Его одиночество подобно хрустальной пещере: замурованный в нее, он видит и слышит, что происходит вокруг, но не может дотронуться ни до чего. Сегодня его невеста должна приехать в Морлэнд Плейс. Он впервые увидит ее. Дядя Кловис выбрал ее для него. Они обвенчаются здесь, в церкви через две недели. Потом начнется, как он полагал, создание потомства. Он знал теоретически, как это происходит, все же Морлэнды занимались разведением лошадей, и у них имелись собаки, овцы, павлины и всякая другая живность. Но о том, как это практически происходит, он ничего не знал. Матт сознавал, что он в некотором отношении еще не достиг брачного возраста. Из того, что говорили слуги, было ясно, что Артур мог стать отцом уже не один раз после того, как ему исполнилось четырнадцать. Но Матт всегда был тихий и задумчивый, и вел жизнь, ограниченную только тем, что он должен делать и учить. Последние полтора года, с Рождества 1698 года, он даже не ходил в школу. Его учил дома отец Сен-Мор. Поэтому Матт не имел возможности общаться со своими сверстниками. Многие деревенские ребята, которых он знал, считали себя мужчинами в четырнадцать лет. Они могли бы просветить его. Однако спрашивать кого бы то ни было из ребят, работающих на конюшне, или из слуг было неприлично.

Сегодня все преследовали его по всему дому болтливыми языками и глупыми требованиями. Дорогая Флора пыталась причесать его, уложить как следует его волосы, как будто он был пятилетним ребенком. Берч хлопотала над ним, стараясь, чтобы он выглядел как подобает мужчине и не заставлял ее краснеть, когда придет время. Другие женщины лукаво поглядывали на него, глупо улыбались и произносили банальные сентиментальные фразы о любви и женитьбе. Он хотел, чтобы этот день поскорее прошел. Он хотел, чтобы его вовсе не было. Он совершенно не желал встречаться лицом к лицу с незнакомой девушкой, с которой ему предстояло жить и производить потомство. Поэтому он нашел убежище в тихой прохладе церкви.

Но здесь, в церкви, более чем где-либо, он острее почувствовал свою ответственность. Здесь преклоняли колени поколения Морлэндов, здесь стены были покрыты мраморными досками с хроникой трудолюбивого производства потомства поколениями Морлэндов. Облегчение не пришло и в храме. Ноша лежала на нем. Матт не мог избавиться от нее, ибо некому было поднять и нести ее. Он оторвался от саркофага и опустился на колени на скамейку перед деревянной статуей Святой Девы. Глядя ей прямо в лицо он произнес короткую молитву, с просьбой помочь ему. Ее спокойное золотое лицо, тронутое временем – она была старше, чем дом – и тонкие простертые к миру руки успокоили его. Со смиренной душой он поднялся в тот момент, когда дверь открылась и старая собака Китра подошла к нему и стала скрестись о камни, призывая Кловиса и смотря на Матта.

– Она здесь, – объявил Кловис без церемоний. – Пойдем.

* * *

Индия Невиль, пятнадцатилетняя, но выглядевшая старше Матта девушка, была симпатичной, крупной, хорошо воспитанной, но слишком уж физически созревшей. Она держалась прямо и свободно двигалась. На ее щеках рдел румянец, блестящие черные волосы свободно спускались до плеч. По первому впечатлению она показалась Матту упитанной и холёной молодой кобылой, подготовленной к скачкам.

Если бы он жил менее затворнической жизнью, он был увидел ее раньше, поскольку ее хорошо знали в городе. Но Матт никогда не ездил в город, кроме как к министру по особым опекунским делам и изредка по делам с Кловисом. Индия проживала в досаждающей бедности вместе с матерью в двух комнатах в доме на площади леди Пекетт. Ее отец был купец и искатель приключений. Свою дочь он назвал Индией в благодарность стране, ставшей источником его благополучия, хотя он ни разу не соизволил уточнить, какая из Индий имелась в виду. Он сколотил приличное состояние, но по неосторожности неожиданно погиб в море, оставив все деньги Индии с условием их получения после замужества. В то время ей было только девять лет. С тех пор первой задачей ее матери стало сохранить дочь живой, здоровой и привлекательной, пока не подвернется первый благоприятный шанс выдать ее замуж. Госпожа Невиль боролась отчаянно, но лишь освободив дом на Фоссгейт и перебравшись в комнаты на площади, она вообще смогла жить. Шесть лет скудости и стеснений оставили на ней свой след. Она сделалась назойливой и нервной, выглядела изнуренной, но оставалась предана своей вере и никогда не допускала, чтобы Индия испытывала нужду в эти годы. Ей даже приходилось брать шитье, чтобы позволить покупать такую еду, которая шла на пользу дочери.

Конечно, недоставало времени и сил, чтобы дать Индии полное образование, но в любом случае, поскольку целью ставилось замужество, образование было необходимо в той степени, в какой делало Индию более привлекательной как невесту. Ее обучал двигаться и изящно танцевать изгнанник-гугенот, дававший уроки на Таннер Роу. Миссис Невиль учила ее шить, немного говорить по-французски (Индия практиковалась во французском на учителе танцев, к его несчастью, ибо ее произношение было безупречно английским) и играть на спинете. Во всем другом ум Индии был кристально чист, как крыло едва появившейся бабочки.

Миссис Невиль поддерживала связи с друзьями мужа по совместной торговле. К началу 1700 года среди них не было никого, кто бы не знал о существовании Индии и о намерениях миссис Невиль относительно нее. Кловис одним из последних услышал о девушке, так как проводил очень много времени в Лондоне и в других местах, а его дела в Йорке обычно велись агентами. Но когда он услышал, то сразу же отправился в Йорк, чтобы разведать детали. Бедность окружающей обстановки в сравнении с недоступным капиталом подвигла его. Он увидел, что девушка здорова и с приятной внешностью. Он удостоверился в количестве завещанного состояния и в том, что оно может быть безусловно получено после замужества девушки. После этого он сделал предложение. Девушка происходила родом из хорошей семьи – Невили являлись одной из наиболее древних и уважаемых семей на Севере, однако кроме матери у нее совершенно не было никаких родственников, что также являлось преимуществом. Он должен женить Матта как можно скорее: есть девушка и ее единственная цель жизни – замужество. Кловис и миссис Невиль пришли к быстрому и полюбовному соглашению.

Будучи первый раз представленной Матту, Индия подумала: «Но он же еще ребенок», а затем: «Он не причинит мне хлопот». В конце дня, когда она и ее мать удалились в комнату для гостей, и мать спросила дочь, как она находит свой будущий дом, девушка ответила:

– Ужасный старый дом, мама, очень старомодный и маленький. Но кое-что из мебели неплохое, а когда мы устроимся, то сможем сменить обстановку. Лошади замечательны! Я так долго мечтала о своей лошади. Но ему в самом деле шестнадцать?

– Хозяин Морлэнд уверяет меня в этом, моя дорогая. Думаю, он не может врать. Он весьма уважаем, – сказала миссис Невиль, подходя к ней, чтобы распустить шнуровку. Она привыкла к обязанностям служанки и действовала машинально.

– Нам надо наверняка получить приличный задаток от него, чтобы у тебя была действительно хорошая служанка перед свадьбой, знающая, как укладывать волосы и украшения. Конечно, он распорядится о свадебном туалете, но мне нужны некоторые новые вещи. И, моя дорогая, не забудь упомянуть о моем содержании, когда возникнет вопрос.

– Да, мама. Я прослежу за этим, – живо проговорила Индия.

Ее мысли витали далеко. Когда она сняла платье и надела ночную сорочку, ее мать взяла гребень, чтобы причесать длинные черные волосы дочери.

– Индия, моя дорогая, я думаю, наверное настало время немного поговорить. У тебя такие красивые волосы, хотя я не могу точно сказать, от кого они. Твой бедный дорогой отец был лысый как яйцо, а до того, как облысел, его волосы имели совершенно неописуемый какой-то мышино-бурый цвет... О чем это я? А-а, да! Я должна поговорить с тобой о семейной жизни, об интимной ее стороне.

Индия усмехнулась своему отражению в круглом зеркале, оказавшемся из полированного серебра, а не из стекла, как она ожидала и что было более прилично. Она закажет нужные зеркала, когда станет хозяйкой этой пыльной старой могилы, этого дома. Ее карие глаза, менявшие цвет в зависимости от настроения, засветились зеленоватым цветом, подобно кошачьим в сумерках.

– Да, мама?

– Вот что, дорогая. Ты знаешь, что когда мужчина и женщина женятся, они спят вместе в одной постели, и, м-м-м, дорогая, они сожительствуют.

Миссис Невиль встретила ясный прямой взгляд кошачьих глаз Индии и тут же быстро отвела свои глаза.

– Теперь, дорогая, твой муж захочет делать с тобой то, что тебе покажется, ну-у, откровенно говоря, неприятным. Но он имеет право так поступать, и ты должна разрешить ему без всяких жалоб, как бы противно тебе ни было. Мой тебе совет: закуси губу и терпи. Это нужно, чтобы иметь детей. И, Индия, дорогая...

– Да, я знаю. Я должна иметь детей. Вот почему я здесь – чтобы сохранить линию Морлэндов, – нетерпеливо проговорила девушка. – Я только надеюсь, что этот мальчик достаточно взрослый.

Миссис Невиль была шокирована. В молчании она гладко расчесала длинные волосы дочери, затем вернулась к своему объяснению:

– Чтобы продолжить, дорогая...

Она была честной женщиной и намеревалась сказать все, что надо, пусть даже и неприятное.

– Нет нужды заниматься этим, когда ты забеременеешь, а если у вас будет достаточное количество детей, то именно тебе следует управлять животной природой мужа в соответствии с твоим пониманием и нуждами детей. Если твои первые дети останутся живы, тебе можно больше не заниматься этим после первых нескольких лет.

– Да, мама, – отозвалась Индия. Она улыбалась своему отражению, наблюдая появление ямочек на щеках. Она тренировала эту улыбку ночь за ночью в жалкой маленькой комнате, где спала и испытала ее с разрушительным успехом на монсеньере Фрагарде, учителе танцев. Бедный, глупый, потрепанный Фрагард. Каким смешным он выглядел, стоя на коленях и моля ее о благосклонности. С каким презрением она велела ему замолчать, выговаривая ему за его самонадеянность. Ее волновало, какими глазами он смотрел на нее, и ощущение напряженности, растущей неделями, и тот день, когда, наконец, он перешел границу и поцеловал ее. Его рука ненароком легла ей на плечо, а потом опустилась на грудь... Она позволила ему такую вольность довольно долго, а затем отпрянула от него оскорбленная. О, это было так забавно!

На мгновение в ее голове мелькнул совсем юный темноволосый подросток, за которого она должна выйти замуж, и немой вопрос возник в мыслях. Но она прогнала его. Нет, тут не будет никакого волнения. Она сделает то, что должна, а удовольствие получит другим путем. Он не доставит ей беспокойств. Его будет легче держать в руках, чем даже пыльного старого Фрагарда.

* * *

Индия смиренно стояла в белом атласном нижнем платье, наклонив голову вперед, чтобы недавно нанятая служанка из Лондона, называвшая себя Миллисент, могла надеть верхнее платье. Несколько раз пришлось осторожно потрясти и подергать его, прежде чем голова прошла через вырез, после чего Миллисент и Берч спустили его вниз и расправили гладкий и богатый шелк.

– Какой красивый цвет, – удовлетворенно произнесла леди Каролина.

Берч взбила пышные рукава нижнего платья, так что они вздымались, начиная от локтей Индии, а затем застегнула застежки. Рукава верхнего платья были значительно короче и разделялись к нижнему краю, держась в двух местах на драгоценных булавках таким образом, чтобы белый атлас мог вздуваться между полосками верхних рукавов. Верхнее платье имело богатый и нежный оттенок – между бледно-желтым и золотым. Булавки и брошь на рукавах и лифе были отделаны желтыми агатами.

– Хозяин Кловис знает толк в платьях, моя госпожа, – заметила Берч, отступая назад, чтобы посмотреть, обе ли стороны взбиты одинаково, – он знал в них толк всю свою жизнь.

– Цвет подходит тебе совершенно, моя дорогая, – воскликнула леди Каролина.

В большой спальне собрались все женщины дома, чтобы посмотреть, как одевают невесту. Все, кроме Кэти, которая предпочла поговорить с Кловисом о деле внизу. Каролина надела шелковое платье бледно лилового цвета, ее любимого цвета, хотя она стала такой бледной и худой за последнее время, что оно больше не шло ей, но, конечно, никто ей этого не говорил. Она любовно поглаживала юбку, сидя на краю кровати вместе с миссис Невиль по одну сторону и Сабиной по другую. Кловер, Франчес и Сабина – дочь Кэти, уселись в ряд у окна. Тринадцатилетняя Кловер поглядывала с завистью на Индию, Франчес – десяти с половиной лет, – представляла в уме, как будет проходить торжество, а Сабина, ей месяца не хватало до одиннадцати, рассматривала Индию с ненавистью, так как всегда думала выйти замуж за Джеймса Матта сама. Она утешала себя воображаемой картиной смерти Индии, будто Индию одевают для похорон.

Индия сейчас сидела так, чтобы служанка могла укладывать ее волосы. Здесь Берч не могла конкурировать из-за того, что глаза у нее перестали хорошо видеть, хотя она укладывала волосы графини и безусловно знала дело лучше, чем эта ветреная новая девушка, которая слишком сильно румянится для служанки, даже для служанки такой достойной госпожи. Но пальцы Миллисент оказались достаточно проворны и умелы.

– Цвет довольно хорош, – одобрила госпожа Сабина, – но он не в моем вкусе. Слишком бледный. Я люблю яркие краски, чтоб можно действительно разглядеть.

Она держала чашу с цукатами и, болтая, запускала в нее руку в поисках любимого ею засахаренного абрикоса. Она неимоверно располнела за последнее время. Ее когда-то милые черты расплылись и исказились полнотой. Когда она не ела, она охотилась. Хотя теперь ей нужен был тяжеловоз, она охотилась с не меньшей энергией и азартом. Франкомб признавался Кловису, что им не нужны охотничьи собаки, ибо достаточно увидеть Сабину, оглушительно кричащую, подобно Ииую[13], способную своим воплем вызвать обвал, чтобы напугать до смерти любого оленя. Даже ее амазонки, пренебрегая традициями, были ярко-желтыми и ядовито-зелеными.

– Вот это, – продолжила она, вытирая засахаренные пальцы о горчично-желтую юбку, – то, что я называю желтым.

– Я помню свою свадьбу, – мечтательно произнесла леди Каролина, – двадцать лет назад в этом доме. Было прекрасно. Хотя выходила замуж не за Морлэнда, нам разрешили воспользоваться большой спальней. Это та самая кровать... – вдруг до нее дошло, что она говорит, и она резко остановилась.

Берч сжалилась над ней и, чтобы замять неловкость, пояснила:

– Эта кровать очень древняя. Ее сделали двести лет назад к свадьбе хозяина Морлэнда. Все Морлэнды родились на этой кровати, а многие из них на ней же и умерли.

Индия удостоила богато украшенную кровать беглым неприязненным взглядом. Леди Каролина перехватила его, но не поняла и ласково произнесла:

– Твоя почетная обязанность – обеспечить мужа наследником. Любая женщина может гордиться, выполнив ее.

Сабина, потерпевшая здесь неудачу, не родив ни одному из своих мужей наследника, ожесточенно выговорила:

– Долг, да уж! Будем надеться, что ей повезет больше, чем любой из нас. Сыновья графини, похоже, не великая ей помощь. Один из них вовсе не женат, а у другого ничего, кроме дочери напоказ. А теперь, я слышала, его жена умерла. Да, Каролина? Ему было бы не так плохо, если бы она оставила ему сына.

– Если все потерпят неудачу, – нерешительно спросила Каролина, – кому перейдет имение?

– Сыну Кэти, Джеймсу, если он доживет, – коротко ответила Сабина и посмотрела на Индию, – лучше родить его, хозяйка.

* * *

Отец Сен-Мор исполнял обряд бракосочетания. Он был старый и болезненный, но голос его звучал ясно и твердо, произнося знакомые слова. Вся семья, кроме находившихся в изгнании, все слуги и много других приживальщиц как могли теснились ближе к знатным гостям, приглашенным на свадьбу, ибо женитьба наследника Морлэнда была важным событием. Матт, одетый в красивый свадебный костюм из белого и золотого дамаста и сапфирово-голубого атласа, выглядел застенчивым и более юным, чем обычно. Ожидая свою невесту, он стоял с таким выражением мрачного предчувствия, что Кэти наклонилась к Кловису и прошептала, что Матт, похоже, предпочел бы сесть на пони и уехать в школу, чтобы скрыться от всех. Артур прибыл по этому случаю из Лондона, где он служил при дворе в свите герцога Глостера, так как его мать отказалась обучать его архитектуре. Большой, тяжелый, краснощекий юноша гораздо больше походил на жениха, чем Матт.

Вошла невеста, сопровождаемая Кловер и, неожиданно, Китрой, не привыкшей, чтобы ей запрещали находиться в церкви и предпринявшей три попытки проникнуть в нее. Клемент в дверях задержал старую гончую, выставил ее и уселся на корточки и улыбался невесте, когда она проходила мимо него. Индия выглядела восхитительно, гордо шагая в золотых одеждах, с волосами, уложенными в мягкие ниспадающие локоны, зачесанные назад, украшенные белыми цветами и скрепленные заколкой с бриллиантами. Вокруг шеи лежало жемчужное ожерелье. Оно являлось частью драгоценностей Морлэндов и теперь принадлежало ей навсегда. Это ожерелье впервые было подарено Эдмундом Морлэндом Марии Эстер Чефель на свадьбу. Бесценный черный жемчуг, традиционно надевавшийся госпожой Морлэнда в важных случаях, исчез во время революции и атак на Морлэнд или же был украден при разграблении дома, или спрятан кем-то, ныне умершим и не способным указать место сокрытия.

После мессы начался пир. Такого пира не помнили со времен женитьбы Ральфа Морлэнда на графине. Небольшая армия поваров была нанята в Йорке и Лондоне. Достали и отполировали всю семейную посуду, весь запас, хотя и истощившийся со времени гражданской войны, но по-прежнему впечатляющий. Дом убрали цветами, – июнь хороший месяц для них. Апельсиновые деревца в горшках стояли по бокам от дверей, и над каждой дверью свисала гирлянда лавра и розмарина на счастье. Пол был усыпан вереском – символом семьи Морлэндов. Все цветы изысканно перевивались с лентами голубого и белого шелка. В зале висели деревянные щиты, демонстрирующие ратные подвиги Морлэндов. Щиты висели еще на свадьбе Каролины, кроме одного, изображавшего оружие отца Индии. Этот щит принесла в семью Морлэндов Индия. Он представлял из себя белый крест на красном фоне, отличающийся тем, что его концы расширялись и загибались.

Из-за большого количества гостей Кловис решил обслуживать гостей не по отдельности, а сразу накрыв столы, чтобы каждый брал то, что ему захочется, сам. Так любила делать графиня для своих вечеров. Столы были расставлены в большом зале, покрыты дамастовыми скатертями и убраны цветами и листьями плюша. На каждом лежал целый гусь, семга, цыплята, павлин с распущенным хвостом и золотистой грудью, ярко-красные омары с раскрытыми клешнями и пироги – с олениной, крольчатиной, цыплятами, спаржей, шпинатом и раками, чей панцирь вписывали в изображения различных домов: Морлэнда, дома Челмсфордов, Шоуза – прежде, чем он превратился в руины, Виндзорского замка, дворца Сент-Джеймс, замка Эдинбурга, замка Бирни и, как украшение, Версаля, с его позолоченными башенками. Было холодное мясо, салат, фрукты, сладости, чаши с засахаренными абрикосами и другими фруктами, алые горки клубники, сладкий творог с мускатным орехом и сливками, бланманже, маленькие пирожки с фруктами: крыжовником, малиной, черной смородиной, вишней, политые жидкой сладкой глазурью с густым кремом сверху.

Во дворе для слуг и других приживальщиков в специальных ямах жарились туша быка, поросята и цыплята. Установили подмостки и эль тек рекой. После пиршества начались развлечения и танцы, во время которых молодые в соответствии с обрядом были положены старшими членами семьи, исключая Артура для соблюдения приличия, в постель. Чаша судьбы вручена. Отец Сен-Мор благословил Матта и Индию, занавески опустили и все вышли из комнаты, оставив жениха и невесту одних в темноте. Первым порывом невесты после звука захлопывающейся двери было выскочить из постели. Матт подумал на мгновение, что она убегает. Он не мог ее в этом винить, поскольку сам хотел бы сбежать. Он ничего не знал об этой девушке, и несмотря на то, что она показалась ему очень красивой во время обручения, он не находил в себе привязанности к ней. Это казалось странным, поскольку ему предстояла интимная близость с ней.

Но она только подошла к окнам и отдернула занавески. Стояла середина лета и небо наполнялось мягким светом уходящего дня. Она посмотрела в окно на секунду, на пирующих за рвом и вернулась в постель, оставив занавеси над кроватью тоже открытыми.

– Я не люблю темноты, – призналась она.

Матт наблюдал за ней, смутно видимой, укладывающейся рядом с ним. Она вовсе не выглядела растерянной или нервной, что еще больше смутило его.

– Отвратительно быть здесь взаперти. Я бы предпочла пойти потанцевать. А ты?

Матт не ответил. Его невеста, все еще сидевшая, наклонилась, чтобы разглядеть его лицо. Ее длинные волосы упали и щекотали его. Он поднял руку, чтобы отвести в сторону свисающие шелковые пряди.

– Или тебе этого не хочется? – задумчиво добавила она. – Я тебя не так поняла? Есть ли у тебя, наконец, аппетит к этому? Я ведь думала, что у тебя даже нет желудка.

Он не вполне понимал, о чем она толкует, и лежал неподвижно, как маленький зверек, чувствуя угрозу от большого. Она прошлась рукой по его лицу, затем соскользнула под покрывало к нижней части тела. Он невольно вздохнул. Индия улыбнулась, но руку не убрала.

– Пожалуй, так лучше. Кажется, ты, наконец, становишься мужчиной. Что ж, раз это надо сделать, давай делать.

Она убрала руку – к острому разочарованию Матта. Быстрыми движениями она стянула ночную рубашку, отбросила ее, и сильное, белое, женственное тело ее осталось обнаженным. Она взяла руку Матта и прижала к своей груди, держа его пальцы на соске, пока он не стал упругим от прикосновения. Затем она легла рядом и стала тереться о него. Наступила тишина, прерываемая только их дыханием и шорохом простыни. Матт, чувствуя, что его тело влечет его в незнакомый мир восторга, наполовину радовался, наполовину ужасался. Казалось, что-то происходило помимо его воли и согласия. В темноте Индия казалась ему очень чужой. Время от времени он ловил отсвет ее зубов, когда ее рот раскрывался в улыбке, неясные пятна света на волосах, блеск ее глаз. Ее тело казалось уже знакомым ему, и ее запах, приятнее, чем он ожидал, но сильнее, становился, неизвестно как, все более знакомым.

– Дальше... Здесь... осторожнее, осторожнее... да, так, – говорила она.

– Это так? – спрашивал он, забывая, что она не могла знать больше, чем он.

– Да, – отвечала она.

– Медленнее, не спеши, – удивленно произносила она. – Ах!

Время не существовало. Он не заметил, как темнота сгустилась. Он видел разумом, но не глазами. Длинный сон невообразимого удовольствия мягко кружился вокруг него. Празднество закончилось, и пирующие разошлись прежде, чем Матта унес сон. Он приник головой к плечу невесты, и последнее, что он слышал, был ее голос, нежно говорящий с усмешкой: «Как утка на воде!» Но он уже дремал и не мог удивиться, что бы это значило.

* * *

В июне 1700 года Карелли посетил Мориса во Флоренции и нашел его яростно работающим над последними листами оперы «Мучение святого Аполлония». Опера задумывалась поначалу как романтическая комедия, но была наполовину преобразована в трагедию из-за смерти жены в результате выкидыша второго ребенка. Первенцу – дочке, названной Морисом Алессандра в честь ее деда, было больше года. Она расцветала. При дворе Флоренции красивый молодой вдовец без труда нашел женщину, желающую и умеющую заботиться о ребенке. Сам же он полностью окунулся в работу.

Карелли приехал, чтобы выразить сочувствие. Но оказалось, что он не мог его выразить, так как Морис решительно не говорил о своей жене и твердо менял тему разговора с личной на музыкальную. Спустя некоторое время Карелли отказался от своего намерения. Ему было трудно понять, что Морис чувствовал по отношению к своей молодой жене. На стене в его доме висел портрет его и Аполлонии, – написанный как раз после свадьбы. Все работы, написанные им за два года их совместной жизни, посвящались ей. Однако он не говорил о ней. Его душевное состояние, казалось, было ближе к гневу или экстазу, чем к печали.

В перерывах между кампаниями Карелли проводил время со своим другом, знатным венецианцем, таким же наемником, как и он, но не в изгнании. Франческо являлся сыном герцога ди Франческини, оставившим дом, чтобы стать кондотьером после того, как его отец вторично женился на женщине, с которой Франческо не мог ужиться. Теперь вторая жена умерла, и молодой человек приехал восстановить мир с отцом. Он пригласил Карелли с собой, чтобы тот, как буферное государство, принял на себя часть отчего недовольства. Отклонение во Флоренцию не было нежелательным для него. Он стремился отложить трудный разговор как можно дольше и помочь Карелли совратить его брата на несколько дней или недель для исцеления от печалей.

– В самом деле, – безучастным тоном как-то сказал Франческо, – почему бы тебе не поехать в Венецию вместе с нами? Это будет существенная часть твоего образования. Ни один музыкант не может считать себя состоявшимся, пока не побывает в Венеции, ибо именно там обитает душа музыки.

Морис слышал об этом от жителей всех городов Италии и слова Франческо не произвели на него должного впечатления, но тот настаивал.

– В Венеции мы живем для музыки. Каждое наше действие, начиная от утреннего пробуждения до отхода ко сну ночью, должно сопровождаться музыкой. Наша еда, питье, наши увлечения, праздники, свадьбы, похороны – все, что мы делаем. Нет никого в Венеции, кто бы так или иначе не занимался бы музыкой. Если три человека встречаются на углу площади во время вечерней прогулки, они сразу же образуют ансамбль и дают концерт, а прохожие присоединяются к ним. Тебе надо ехать в Венецию, мой друг, и чем скорее, тем лучше. Ты зря теряешь время здесь, во Флоренции. Во Флоренции музыка – только искусство. В Венеции – страсть. Это сама жизнь!

Морис слушал без всякого удовольствия, но Карелли нетерпеливо присоединился:

– О, поедем с нами, брат! Я уверен, что перемена пойдет тебе на пользу, она вдохновит тебя. Ты заплесневеешь здесь.

– Поедем и остановимся в моем доме или доме моего отца, – добавил Франческо, – он будет доволен и горд оказанной честью, если такой талантливый музыкант и композитор будет его гостем. Он большой покровитель муз, ты знаешь, и пригласит всех самых знатный людей Венеции послушать тебя.

В таком духе они обрабатывали его, и хотя Морис просто безразлично пожимал плечами, после того, как премьера его оперы в Пратолино прошла с более чем скромным успехом, он почувствовал себя охваченным страшным разочарованием. Во Флоренции он был счастлив и плодотворно работал. Но теперь все напоминало об Аполлонии. Без нее дворец казался менее блестящим и красивым, каким-то тусклым. Он обожал Аполлонию, она его вдохновляла, была его Музой. Во многих отношениях он мало знал ее, не мог точно сказать, что она действительно думала или чувствовала, ибо была для него символом, образом совершенства. Он возвел ее на пьедестал и поклонялся ей, не зная или не желая знать, что она состояла из плоти и крови. Без нее Флоренция ничем не отличалась от других мест. Он скучал, стал беспокойным и вскоре согласился поехать со своим братом и его товарищем в Венецию.

Багаж у Мориса был невелик: одежда, инструменты и рукописи. За два года он не побеспокоился приобрести что-нибудь. Одежду и безделушки Аполлонии он продал или раздал. Карелли думал, что он ничего не хочет иметь в память о ней, что даже отдал бы ребенка, если бы мог. Морис всерьез собирался отказаться от портрета, но Карелли настоял, чтобы его вытащили из рамы и упаковали, и именно Карелли нашел женщину, очень молодую вдову по имени Катерина Бирниси для ухода за малышкой. Они отправились в путь к концу июля, ехали медленно, останавливаясь в Болонье и Падуе, и прибыли в Венецию в середине августа.

Герцог принял их любезно в изящном дворце Палаццо Франческини, древнем здании из розового мрамора. Его прохладные изящные комнаты хранили сокровища, собранные за века: мебель, картины, серебряные изделия, фарфор, скульптуру и стекло – все это даже Мориса заставило изумиться. Первый разговор между Франческини и сыном был мучительный, но короткий. Франческо выдержал его, обнял своего отца и на коленях просил благословения, после чего был совершенно прощен и принят самым благосклонным образом. Как и предвидел Франческо, герцог был неимоверно доволен и горд заполучить такого гостя, как Морис. Морис был польщен тем, что герцог не только знал о нем, но также слышал некоторые его произведения и просил у него разрешения считать себя его покровителем.

– Вы должны оставаться здесь столько времени, сколько пожелаете. Я решительно не могу разрешить вам быть чьим-то еще гостем, пока вы будете жить в Венеции. Возможно, когда вы узнаете, как много может предложить Венеция, вы, может быть, решите обосноваться здесь насовсем.

С Алессандрой не возникло никаких трудностей. Ее смогли поселить в детской вместе с пятилетней дочерью герцога от второй жены. Там же устроилась и Катерина. Герцог весьма гордился своей дочерью Дианой. В первый же вечер после того, как они отобедали, ее привели вниз к гостям, чтобы представить как самое главное сокровище и выслушать похвалы. Это был прелестный ребенок – высокая, развитая, с рыже-золотыми кудрями, голубыми глазами, фарфорово-белой кожей и с гордой надменной осанкой, свидетельствующей о том, что в свои пять лет она уже узнала, как добиваться своего во всем. Диану представили английскому лорду и его брату. Она кивнула им грациозно, с достоинством матроны. Морис скрыл улыбку над взрослой серьезностью такого маленького ребенка и заметил с удивлением, что она обратила гораздо больше внимания на Карелли – маршала графа де Челмсфорда, как он был представлен, чем просто на сеньора Морлэнда. Карелли был откровенно очарован ею и с желанием засвидетельствовал ей то почтение, которого она, очевидно ожидала. Как о великой милости ее попросили спеть, и девочка согласилась.

– У нее уже прекрасный голос, – сказал ее отец, – я нанял ей учителя, который готовит ее петь в опере. Через несколько лет...

Он взмахнул рукой, показывая, каких вершин она достигнет. Морис предложил аккомпанировать ей на клавесине. Девочка подстроилась под инструмент с профессиональной тщательностью и спела три песни. Морис, готовый удостовериться, что похвалы отца были скорее пристрастны, чем объективны, к своему удивлению оказался под впечатлением чистоты и приятности ее голоса, но прежде всего – силы ее пения. Когда она удалилась, он спросил герцога, будет ли она действительно петь в опере.

– Ну, конечно, – ответил герцог и объяснил, что в Венеции нет ничего необычного в том, что дамы знатного происхождения выступают с концертами, и что это действительно высоко ценится.

– Музыка – наша аристократия, – изрек он. – Отличиться в музыкальном концерте – цель каждого, даже тех, кто ходит повсюду и участвует во многих праздниках, какое бы положение они ни занимали в жизни. У нас в Венеции четыре приюта – Оспедали – для девочек-сирот и незаконнорожденных – своего рода продукта благородных семей и богатых проституток. Лучшие из этих девочек готовятся для выступлений на сцене. Лучшие музыканты и певицы в Венеции вышли из Оспедали. Я не хочу говорить о сроках, пока не выясню, что оркестр Пьеты свободен.

Морис очень заинтересовался этим и герцог обещал ему взять его в Пьету при первой же возможности.

– Но завтра мы пойдем в собор Святого Марка. Там лучшая музыка. Ты должен услышать нашего знаменитого рыжего скрипача Вивальди. Быть в Венеции и не побывать в соборе Святого Марка нельзя. На другой день я доставлю вас в Пьету. А сейчас, дорогой сэр, если вы не слишком устали, не окажете ли вы нам честь своей музыкой? Я слышал, вам нет равных в игре на корнетто. Не осчастливите ли вы нас пьесой собственного сочинения?

* * *

Не прошло и несколько дней, как Морис понял, что Венеция полностью соответствует его духу. Хотя его пребывание в ней совпало с самым худшим временем года, когда стояла жара, нестерпимая жара, и каналы источали зловоние, все же город многое говорил ему и он чувствовал, что никогда не сможет покинуть его. Герцог был сама любезность и слышать не желал, чтобы Морис жил где-либо, кроме его дворца. Его покровительство оказалось исключительно полезным для Мориса, ибо он представил его всем наиболее значительным лицам. Морис удивлялся не только красоте женщин, но и их свободе. Казалось, они могли везде расхаживать так же легко, как и мужчины и были настолько доступны, что поначалу он затруднялся определить, с кем говорил – со знатной госпожой или богатой куртизанкой. Они настойчиво преследовали его. Это преследование было никак не меньшим, чем настойчивость Карелли, ибо, как сказал герцог, музыка – это аристократия Венеции. Но ничего в элегантных, богато одетых, разукрашенных дамах не привлекало Мориса. Все они были слишком несовершенны. Своим живым умом, красотой, искренностью, светскими разговорами они напоминали ему его мать, о чем он писал ей в теперь уже регулярных письмах.

«Ты чувствовала бы здесь себя дома, матушка. Могу ли я, наконец, перестать искушать тебя приехать?» – писал он.

Карелли уехал из Венеции в октябре, чтобы посетить Бервика, недавно вновь женившегося на молодой красотке из якобите кой семьи. Его жена зачахла и умерла среди болот Лангедока. Морис не мог оставаться праздным даже в Венеции. Он искал подходящее дело, и герцог, хотя и неустанно предлагал свои услуги безусловного гостеприимства, помогал ему в этом. В ноябре 1700 года Морис стал Маэстро ди Корнетто в приюте делла Пьета, а в ноябре добавил к этому должность Маэстро ди Тромпетто[14]. Он учил играть на корнетто и трубе девочек, которые жили подобно монахиням в монастыре, и даже носили белую форму, весьма похожую на монашеское одеяние. Несмотря на это, они были живыми, веселыми созданиями, всегда в хорошем настроении. Морис часто не мог за ними уследить, но он с удовольствием учил их, так как они были талантливы и стремились к знаниям. Музыка была их жизнью. В силу своего происхождения их звали только по именам, а когда требовалось кого-то выделить, их различали по инструментам, на которых они играли, например, Сильвия дал Виолино[15], или Адриана далла Тиорба[16].

Именно таким образом Морис познакомился с хрупкой, темноволосой, темноглазой девушкой четырнадцати лет, Джулией дал Корнетто. Когда он впервые увидел ее, на ней была обычная белая форма Пьеты, пышные темные кудри перевязаны белой лентой, а в локоны вставлен белый цветок. Она робко стояла перед ним и смотрела, подняв глаза из-под темных ресниц, белые руки с длинными пальцами сжимали корнетто, казавшееся слишком большим и тяжелым для нее, хотя она и была первой среди учениц на корнетто. Человек со слабостью к вину поступил бы правильно, не заперев себя в винном погребе. С первого взгляда ее темных глаз Морис безнадежно влюбился.

Глава 7

Смерть леди Каролины всего через три недели после свадьбы совершенно не потревожила сказочного медового месяца Матта. Конечно, он огорчился и присутствовал на похоронах с печальным лицом, но едва ли его разум присутствовал при этом, хотя он смог не смотреть на жену во время церемонии. Смерть леди Каролины произошла настолько неожиданно, что Артур не сумел вовремя прибыть в Морлэнд, чтобы присутствовать при последних минутах ее жизни, однако его брат Джон неотлучно находился у постели умиравшей. Когда Артур получил известие о смерти леди Каролины, он ответил, что поскольку ему уже слишком поздно говорить последнее «прощай», нет никакого резона приезжать, особенно ввиду того, что близился день рождения герцога Глостера, на котором ему, как камергеру и капитану личной армии принца, необходимо присутствовать.

К началу августа, тем не менее, Артур приехал, на этот раз навсегда. Празднование дня рождения герцога Глостера с пышностью проходило в Виндзорском замке и завершилось званым обедом и фейерверком. Но на следующий день принц проснулся в жару с больным горлом. Призванные доктора пустили ему кровь и предписали отдых и покой. Однако к вечеру его состояние ухудшилось. Четыре дня он пролежал в бреду, держа руки матери и отца, которые не отходили от постели. 29 июля он умер, унеся в могилу надежды протестантской партии. После его рождения принцесса Анна родила четырех сыновей, но они все умирали через несколько часов после появления на свет, кроме того у нее случились четыре выкидыша. Сейчас ее года прошли. Горе принцессы Анны и горе ее мужа подействовали даже на Артура, и он приехал в подавленном настроении. Кловис глубоко сочувствовал принцессе Анне, но знал, что смерть принца должна оказаться выгодной якобитской партии, так как принцесса Мария умерла, а Узурпатор состарился и болел. Кому же быть преемником, как не законному наследнику, принцу Уэльскому? Он написал со сдержанной надеждой Аннунсиате.

Эти события миновали Матта почти незамеченными. Им завладела Индия. Он проводил каждый момент каждого дня с ней, а ночью блаженствовал в ее объятиях. Она выразила желание научиться ездить верхом, и он привел ее к местечку Твелвтриз и учил езде на Хастингсе, старом мерине школьного наставника. Она выказала такие способности, так быстро и прочно овладевала навыками, что через две недели он уже выбирал для Индии лошадь и заказывал специально для нее седло и уздечку. Животное, которое он отобрал, являлось единокровным братом его собственной новой лошади Звезды. Это был красивый угольно-черный мерин Полночь, правнук Барбари, любимого черного жеребца Ральфа Морлэнда. Полночь был красивым конем, с большими причудами и очень эффектным шагом, но при всем этом достаточно надежен, чтобы Матт смог доверить ему свою любимую молодую жену. Сбрую он сделал из черной кожи с серебряными узорами и украсил ее серебряными бусинами. Индия сразу же заказала у портнихи амазонку из черного бархата, украшенную белыми страусиными перьями. Берч угрюмо заявила, что это совершенно непрактично. Одетая таким образом и восседающая верхом на Полночи, Индия выглядела эффектно. Крестьянам и слугам нравились подобные зрелища и они выскочили из домов, чтобы помахать ей, когда она будет проезжать мимо.

После того, как Индия научилась держаться в седле, она и Матт постоянно куда-нибудь уезжали. Он показал ей все имение и познакомил с местными жителями. Ей нравилось сидеть на лошади и слушать, что все, что только видят глаза, принадлежит ей, но она была менее терпима с местными жителями, которые, по ее словам, были безобразны и дурно пахли. Хотя ради Матта она вела себя с ними вежливо, тот счел за лучшее ограничить такие посещения, чтобы не вызывать оскорблений. Если они не катались верхом или не гуляли в садах, Матт развлекал ее в доме, играя с ней в карты или играя для нее, или слушая ее пение. Даже когда она сидела и шила, он был под рукой, чтобы найти ей ножницы, продеть нитку в иголку, поднять носовой платок или принести розовой воды.

– Она держит тебя на привязи, как медведя на цепи, – заметила ему однажды Берч, и он так рассердился, что не разговаривал с ней несколько дней. Если бы она была кем-нибудь другим, он бы прогнал ее, поэтому слуги, хотя и качали головами над его безрассудной страстью, держали язык за зубами. Матт запустил свои дела, проводя все время рядом с молодой женой, но Кловис взвалил на себя и эту ношу, сказав, что у каждого должен быть свой медовый месяц, а Матт еще молодой. Таким образом визиты, вечера, банкеты и балы продолжались, портнихи приходили каждый день, нагруженные шелками и кружевами. Индия с каждым днем становилась краше, а Матт с каждым днем все более гордился ею. Единственное, что вызывало в нем полное неприятие, было то, что она проводила много времени, хихикая и сплетничая со своей служанкой Миллисент, о которой Матт с самого начала был невысокого мнения.

Он пытался обратить ее ум к более высоким вещам и, потрясенный тем, что она не умеет ни читать, ни писать, предложил учить ее. Но она только весело рассмеялась и сказала:

– Что я буду делать с книгами? Если даже я смогу читать, у меня никогда не будет времени на это. Зачем? Я и так занята с утра до ночи.

Иногда, когда она шила, он пытался читать ей вслух, надеясь пробудить в ней интерес к учебе, но это оказалось бесполезным. Она обычно слушала несколько минут с выражением крайнего прилежания на лице, а затем прерывала его на середине фразы, чтобы выяснить мнение матери о своей работе или прося ее высказаться о том, что могло бы подойти к ее новому манто. Матт наверняка знал, что она не слушала, а выражение заинтересованности принималось лишь для его удовлетворения.

То же происходило, когда Матт пытался говорить с ней серьезно. После нескольких слов она прерывала его. «Я должна рассказать тебе об одной женщине. Я видела ее сегодня в городе верхом на лошади. У нее была такая забавная прическа, что я едва удержалась, чтобы не пялить на нее глаза. Какое счастье, что волосы вьются от природы! Я бы не вынесла, если б выглядела такой неестественной, как она, даже если бы мне предложили вторую жизнь».

Эти мелочи огорчали Матта, ибо он надеялся, что женитьба даст ему совершенную спутницу, ту, которой можно полностью довериться. Но это было малозначащим рядом с красотой, обаянием и живостью Индии. Она была расточительно сумасбродной. Ее сумасбродства забавляли его, ему доставляло удовольствие дарить ей что-нибудь и радоваться ее радости, когда она распаковывала его новый подарок. Он купил ей пару новых заколок для волос" в виде двух веток в цвету, все в бриллиантах, и был глубоко тронут, когда она сменила прическу, чтобы примерить подарок.

Однажды он привел ее в сокровищницу и вынул все коробки с драгоценностями, чтобы показать ей, а Индия закричала в восторге:

– О, Матт, они великолепны. Я их должна сразу надеть.

– Как, все сразу? – удивился он. Она захлопала в ладоши.

– Да, все, все сразу. Подойди, помоги мне.

Она стояла неподвижно, как статуя, пока он доставал одну вещь за другой и вешал на нее, пока коробки не опустели. Индия сверкала, как испанские трофеи, а затем послала его принести ей зеркало, чтобы полюбоваться собой. Ее глаза блестели так же ярко, как бриллианты, а щеки вспыхнули, когда она взглянула на себя. Матт почувствовал, что внутри него все заклокотало.

– Сказочно... – произнес он необычно охрипшим голосом.

Она повернулась к нему со странной улыбкой на лице.

– Запри дверь, – велела она. Он заколебался.

– Запри! Быстро!

Матт повиновался. Руки у него дрожали. Индия заставила его соорудить из мехов для нее ложе.

– Теперь ты должен лечь со мной, какая я есть, в драгоценностях. Да, да, сейчас! Быстрее!

Его возбуждение было так велико, что он с трудом смог справиться с застежками. Никогда в самых сумасбродных мечтах он не представлял никого, подобного ей. В конце концов она вздохнула с удовольствием и уткнулась в него лицом.

– Когда я была маленькой и мы были бедные, – проговорила она, – я мечтала о таких драгоценностях, как эти, и о мужчине, который мог бы мне их дать.

На следующий день Матт купил ей борзую с бриллиантовым ошейником. Она поблагодарила его с улыбкой, пронявшей его до мозга костей, так полна она была общими секретами и обещаниями. Он был совершенно очарован и безумно счастлив, и не предполагал до ноября, что можно быть более счастливым, когда Индия сообщила ему, что ждет ребенка.

– Это значит, что нам не надо продолжать делать то, что доставляет нам наслаждение, – говорила она ему, поглаживая его по щеке мягкой рукой.

Ее глаза глубоко проникали в него, заставляя сильно краснеть от смущения.

– Но это не надолго. Есть и другое, что мы можем делать, такое же приятное для тебя.

Беременность изменила отношение Индии к Морлэнду и его обитателям. До сих пор она была счастлива просто тем, что доставляла себе наслаждения, тратя деньги и обольщая мужа, но когда материнство стало реальность, она начала осознавать, что как хозяйка Морлэнда она обладает большой властью.

– Удачно, что леди Каролина умерла тогда, когда умерла, – как-то сказала она своей матери, пока та ее одевала.

Ее мать, ранняя пташка от долгой привычки, часто приходила в комнату Индии и нарушала ее пост шоколадом и хлебом, пока Индию одевали. Матт присутствовал на мессе в церкви, как он делал ежедневно в это время, так что они были одни с Миллисент и собакой Ойстер. Матт отказался от попыток заставить ее посещать утреннюю мессу. Она заявила, что один раз в день достаточно для нее, и он сказал Клементу, что госпожа не вполне здорова и нуждается в более длительном сне по утрам. Клемент, вспоминая энергичные, упругие конечности и здоровый цвет госпожи, мрачно согласился.

– Если бы она не умерла, – продолжила Индия, – я бы вынуждена была настаивать на ее отъезде. Пусть живет со своим братом. Может быть, это было трудно сделать. Я не могу понять, почему я должна содержать полмира.

Миссис Невиль, которая сама была на содержании, ничего не ответила. Миллисент, водя щеткой и гребнем по глянцевитой черноволосой голове Индии, проговорила:

– В больших домах всегда много приживалок, держащихся за счет знакомства с большими господами, мадам. Когда я работала у графа Беннендона...

– Да, да, – нетерпеливо перебила Индия, не вынося больше историй о прошлой службе Миллисент, – но я не для того терплю все тревоги замужества, чтобы спустить свое состояние, видеть, как оно растрачивается кучкой ни к чему не способных нищих. Артур и Джон, например, – у них нет ни гроша...

– Лорд Баллинкри вполне прилично выглядит, мадам, – вставила Миллисент, – и сильно поражен вами, если мне позволено заметить.

– Тебе не позволено, – возразила Индия, но ее любопытство было возбуждено, и она спросила: – Он что-нибудь тебе сказал?

– О, не мне, мадам. Не служанке. Но любому видно, как он на вас смотрит. Такой замечательный господин! С титулом.

– Титул и ничего больше, – резко ответила Индия, но с легкой тенью задумчивости.

– Я думаю, хозяин Кловис Морлэнд собирается что-то сделать для лорда Баллинкри и его брата, – добавила услужливо миссис Невиль, – у него есть кое-какие накопления, но нет детей, которым их можно передать.

– Зато есть Кловер, – произнесла ядовито Индия. – Неприлично этому ребенку так вешаться ему на шею. Я бы не удивилась, если он все оставит ей, хотя, видит Бог, у нее достаточно своих средств. Я не знаю, почему она должна жить здесь за мой счет.

– Оставь, дорогая, она же еще дитя, – вступилась за девочку миссис Невиль. – Ей только тринадцать.

– Она достаточно взрослая, чтобы заставить меня краснеть от стыда за ее кокетство и глупые улыбочки в адрес Кловиса. Пусть она только дорастет до пятнадцати, я ее выпровожу, выдав замуж в два счета, сразу же, как она созреет. И Джон Раткил. Я сейчас жду своего ребенка и мне предстоят расходы и без них. И многих слуг следовало бы уволить – этот ужасный старый священник и злая старуха Берч, например. Мы не можем содержать дом, полный калек, проедающих свой разум и ничего не делающих.

– Твой муж очень любит их, – опять заговорила миссис Невиль с намеком на предостережение. – Ему вряд ли понравится, если их выгонят на голод.

– Он сентиментальный и глупый, – возразила Индия, но без твердости, поскольку эта глупость была также ее преимуществом.

Тем не менее она решила избавиться от отца Сен-Мора и Берч.

– Я собираюсь переделать этот дом. Отныне дела будут идти так, как хочу я. Нам нужно приобрести новую мебель и много-много зеркал. В самом деле, я думаю, было бы неплохо снести этот дом и построить новый.

– Не все сразу, мадам, – сказала Миллисент, и добавила: – Конечно, лорд Баллинкри весьма интересовался архитектурой. Не думали ли вы спросить его, что он думает о Морлэнде?

* * *

Кловис был слишком занят в связи со смертью Каролины и женитьбой Матта, чтобы беспокоиться о будущем Артура. С момента возвращения в Морлэнд Артур, предоставленный сам себе, развлекался таким образом, что Кловис почти забыл о его присутствии. Короткое время, проведенное при дворе, довершило его развитие, укрепило его в его пороках и научило его, что безрассудное поведение в конечном счете не для его пользы. Он много охотился, проводил много времени в Йорке в своем любимом кофейном доме, в верхних комнатах одной из гостиниц, где собирались молодые люди схожих интересов, или в скрытом от посторонних глаз публичном доме в Скелдергейте. Поскольку он ухитрялся при этом не причинять себе никакого беспокойства, Кловис, под гнетом работы и забот, не замечал его.

Артур обратил внимание на Индию, но только отметил, что она красивая, что Матт глупец и что она доставит Матту тревог, прежде чем будет покорена. Но это было до того, как она обратила свои чары на него.

Плохая погода в феврале 1701 года заточила их всех в доме, а Матта положила в постель с жестокой простудой. Индия проявила много заботы. Она ежечасно бегала к нему наверх, успокаивала его, говорила, что он должен спать, но была совершенно спокойна и в перерывах сидела в гостиной вместе с Артуром. Кловер и Кловис, как обычно, были заняты подсчетами в комнате управляющего. Джон предпочитал читать в одиночестве. Таким образом Индия получила Артура в свое полное распоряжение. Она занималась шитьем, достойным занятием дамы. Ее беременность была скрыта изящными складками светло-голубого платья со свободно лежащими кружевами верхней юбки. Жемчуг украшал ее высокую прическу со спадающей сзади массой темных локонов. Она точно знала, как выглядит и какое впечатление производит на Артура, когда подняла блестевшие глаза и остановила на нем свой взгляд.

– Скучно шить молча. Прошу, поговори со мной немного, кузен Артур. Мне бы очень хотелось знать твое мнение, что делать с этим домом. Здесь нет никого, кто бы разбирался в архитектуре так, как ты.

Артур знал, что эта самая очевидная лесть, но день за окном стоял серый, унылый и сырой, а Индия выглядела очаровательно в отблесках огня, исходящего от крупных дров, с борзой со сверкающим ошейником у своих ног. Он вытянул ноги, улыбнулся с дерзкой непринужденностью и ответил.

Непогода продержалась неделю. В конце Индия сказала Матту, что для нее полезно бывать на свежем воздухе, а он недостаточно здоров, чтобы встать с постели.

– Ты заболеешь еще сильнее, если поднимешься слишком рано. Я только немного прогуляюсь в экипаже, очень медленно с полуоткрытыми окнами. Артур может поехать со мной для надежности. Тебе нельзя беспокоить себя, дорогой.

Два дня спустя Берч пришла к Кловису.

– Пора что-то решить с Артуром, хозяин, – резко заявила она. – У вас были какие-то планы на счет него до того, как ее милость пожелала, чтобы он служил при дворе?

– Ну-у... да, – отозвался Кловис. – А почему это тебя волнует, Берч? Или у него неприятности, о которых я не знаю? Мне казалось, что его поведение не вызывало нареканий в эти дни.

– Дело в нем и в новой хозяйке, сэр, – ответила Берч.

Кловис уставился на нее.

– Уж не думаешь ли ты, что...

– Я не говорю, что что-то не так... пока, – непреклонно сказала Берч, – но я знаю Артура, и я вижу, что у новой госпожи ничего нет за душой.

Кловис нахмурился при этих словах, но она продолжала, не останавливаясь:

– Праздность порождает неприятности. Этим двоим нечего делать с утра до вечера, только заниматься фантазиями. Если вы послушаете совет старой женщины, которая все это уже видела раньше, вы отошлете Артура, подыскав ему какое-нибудь дело.

Кловис пребывал в нерешительности, не способный поверить, что это действительно так. Но Артур всегда был любимцем Берч, и уж если она выступила против него... Как ни странно, но убедило Кловиса то, что она назвала его «Артур», а не «лорд Баллинкри», как обычно. Он кивнул.

– Хорошо. Никому не говори об этом. Я посмотрю, что можно сделать.

Кловис действовал быстро. На следующий день он взял Артура с собой в Йорк, а потом всю неделю постоянно держал его около себя под тем или иным предлогом. В начале марта Артура взяли в Йорк встречать сэра Джона Ванбро. Артур ехал угрюмый, чувствуя прежде всего, что в его незаконные удовольствия вмешались, и еще, что человеку его происхождения недостойно «учиться ремеслу». Но уже в начале разговора его мысли сменились. Ванбро вез с собой Хауксмура – они оба возвращались к месту строительства нового замка Говард после поездки в Лондон. Артур проникся мгновенной симпатией к обоим. Он слышал о них, конечно, а непристойные забавы Ванбро являлись их рекомендацией для Артура. Более того, единственное, что интересовало Артура помимо самого себя, это архитектура, и как только разговор зашел о планах строительства в Хендерскельфе, его поза утомленного превосходства растаяла, и через минуту он наклонился над столом и говорил с жаром, который придал ему вид шестнадцатилетнего юноши.

Таким образом дела удачно разрешились. Кловис обещал платить Артуру щедрое содержание в течение всего времени, пока он остается с Ванбро и Хауксмуром и ведет себя прилично. Индия была слегка раздосадована отъездом своего поклонника, но Миллисент вскоре разузнала от слуг, что за этим стояло, и когда она доложила все своей госпоже, та пришла в ярость и тут же решила, что Берч следует выгнать. Она застала старую женщину в детской, где Берч шила белье, подготавливая встречу нового младенца, ожидавшегося в мае.

– Вы что-нибудь хотите? – спросила Берч холодно.

Глаза Индии сузились от оскорбления.

– Я пришла только сказать, что ты в последний раз вмешалась в дела этого дома. Тебе бы следовало хорошенько запомнить, что я теперь хозяйка.

– Когда вы будете достойны этого титула, я дам его вам, – спокойно ответила Берч и продолжала шить. Индия рванулась к Берч, выхватила ее работу из рук и бросила на пол.

– Я предупреждаю тебя, старуха, лучше не переходи мне дорогу.

Берч смотрела на нее без страха.

– Вы не можете повредить мне. Я служу здесь более тридцати лет. Я говорила с хозяином Кловисом ради вашей пользы, так же, как и для пользы других. Ему это хорошо известно.

– Хозяин Матт мой муж и за ним последнее слово здесь.

– Хозяин Матт не примет вашу сторону против меня. Я была его воспитательницей еще до того, как вы его узнали.

Индия торжествующе улыбнулась.

– Посмотрим, кому из нас он поверит, – сказала она и вышла в гневе.

Немного спустя мальчик-слуга вызвал Берч к хозяину Матту. Матт выглядел смущенным и говорил с Берч, избегая ее взгляда. Сзади сидела Индия, сложив руки на уже большом круглом животе с ласковым смиренным выражением на лице.

– Берч, госпожа жалуется, что ты разговаривала с ней грубо и отказалась обращаться к ней как к хозяйке. Да, я знаю, что ты давно служишь в этом доме и я знаю, что иногда ты говоришь кратко, но я должен просить тебя оказывать необходимое уважение моей жене.

Индия вздохнула, но так, чтоб было слышно, а Матт продолжал:

– Делай то, что она говорит, точно и без возражений. В любом случае для ее состояния очень вредно, что ей перечат.

Берч стояла неподвижно, не глядя ни налево, ни направо.

– Да, хозяин, – ответила она.

Матт чувствовал себя пристыженным.

– Это все, – сказал он, и Берч вышла, не проронив ни слова.

Позже Индия ухитрилась встретить ее на лестнице и одарила улыбкой сладостного торжества.

– Поняла? – сказала она. – Не перечь мне в будущем, иначе это плохо для тебя кончится.

Она прошла, а Берч продолжила свой неспешный путь в детскую. Она села на стул у окна, где было больше света и подняла кружевную детскую рубашечку, которую она штопала. Ее глаза устали и она едва различала, что делала, но она не отдала ее другим служанкам в починку, потому что как раз эту шелковую в кружевах рубашечку король Карл II подарил графине для ее первого ребенка в 1661 году, почти сорок лет назад. Берч помнила трудные времена, когда графиня родила двойню. Именно тогда во время хлопот и труда возникла ее нежная любовь к своей госпоже. Как же долго отсутствует графиня! Шестьдесят пять лет – значительный возраст для женщины и служанки. Как долго она еще протянет? Вернется ли когда-нибудь графиня? Берч скучала по ней больше, чем она могла предполагать. Теперь еще ее обязали называть эту легкомысленную молодую кокетку «хозяйка» в доме, принадлежавшем графине.

Слезы появились у нее на глазах. Она осторожно отложила детскую рубашку, чтобы слезы нечаянно не упали на нежный шелк и не оставили на нем своих следов.

* * *

На следующий день после семнадцатилетия Матта Индия дала жизнь здоровому сыну. По случаю рождения нового наследника Морлэнда устроили большое празднество, ибо неоднократно со времени революции люди думали, что судьба Морлэндов обречена. Ребенка нарекли Джеймсом Эдуардом. Кловер, гордо исполняя роль крестной матери, тут же назвала его Джемми. Сокращенное имя прилипло к нему, совершенно так же, как произошло с самой Кловер.

Сейчас Кловис чувствовал, что может проводить в Лондоне больше времени, где другие дела Морлэндов также требовали его внимания. Матт, хотя все еще был одурманен Индией, тем более что она подарила ему наследника, постепенно брал в свои руки управление имением. Кловис видел, что вместе с Клементом и отцом Сен-Мором, подстраховывавшим его, Матт не наделает грубых ошибок. Индия, несмотря на то, что о ней думала Берч, оказалась энергичной хозяйкой дома. Оставив каждодневные заботы миссис Клу, она все-таки уволила некоторых слуг, от которых, по ее словам, было мало проку, устроила тщательную чистку и полировку, повесила новые занавеси, заменила покрывала и драпировки над кроватью и постепенно меняла внутренний вид дома.

Так случилось, что Кловис находился в Лондоне, когда Парламент принял в июне закон о престолонаследии, согласно которому после смерти Узурпатора трон должен был перейти принцессе Анне, а после ее смерти – тете Аннунсиаты, тетушке Софи из Ганновера. Была проделана огромная работа. Не думая, Кловис мог бы назвать несколько десятков имен людей с более обоснованными претензиями на трон, чем супруга курфюрста, но, конечно, все они были католиками, а Узурпатор, за которым стояла партия вигов, хотел быть уверенным в сохранении протестантской преемственности.

«Софи из Ганновера, – думал Кловис, – стала бы хорошей королевой, судя по тому, что Аннунсиата написала ему о ней». Она приходилась внучкой королю Джеймсу I, сестрой принца Руперта и являлась одной из лучших представительниц семьи Палатинов, умной, великодушной, талантливой. Но после нее пришел бы ее сын Георг-Луис, тупое и неприятное создание, какое только может быть, а после него – его сын Георг. Оба – до мозга костей чужеземцы.

Кловису пришло на ум, может ли полнейшее несоответствие ганноверцев повернуть течение событий в выгодное якобитам русло. Может быть виги наконец перехитрили самих себя? Похоже на то, что принцесса Анна мирно наследует Узурпатору, так как ее любили и она была дочерью короля. Но она не обладала крепким здоровьем и вряд ли могла долго прожить. Если она умрет, можно было бы не сомневаться, что страна предпочтет принца Уэльского грубой семье Гвельфов?

Тут другая мысль мелькнула у него в голове. Если бы принц Рупперт был женат на матери Аннунсиаты, сама Аннунсиата вполне могла быть названа королевой тем же самым законом о престолонаследии и, будучи католичкой, могла бы стать средством объединения интересов двух противоборствующих партий – католиков и протестантов. Странные думы! Кроме шуток, хотя вопрос о ее незаконнорожденности и непреодолим, однако она и Георг-Луис находятся в абсолютно равном положении по отношению к трону Англии: оба являются правнуками короля Джеймса I через его дочь Элизабет, Снежную Королеву. Кловис размышлял о королеве Аннунсиате весь вечер, что заставило его расхохотаться. Представлялось всего лишь забавным, что закон о престолонаследии может вообще предоставить какой-либо шанс Морлэндам.

В сентябре Кловис все еще находился в Лондоне, когда пришло известие из Сен-Жермен, что король Джеймс умер. Последовавшее очень скоро после этого письмо Аннунсиаты содержало больше деталей. Король недомогал с марта, когда его хватил удар. Летом он ездил в Бурбон на воды и, вернувшись, говорил, что чувствует себя лучше. Однако каждый знал, что дни его сочтены. Он умер спокойно в окружении семьи в три часа пополудни 16 сентября. Король Франции Людовик сразу же признал принца Уэльского королем Англии, Джеймсом III. Молодой король, которому сейчас тринадцать лет, издал манифест, утверждающий его права на английский трон.

Последовал немедленный дипломатический протест. Английский посол в Версале выехал, не получив позволения короля Людовика, а Узурпатор отослал французского посла из двора в Сент-Джеймсе. Король Людовик написал извинительное письмо, поясняя, что он признал принца Уэльского только формально, как наследника своего отца, но у него не было намерения предпринимать что-либо для восстановления принца на троне. Узурпатора письмо не убедило, и он провел через парламент билль о лишении гражданских прав, где предусматривалось, что Джеймс Стюарт будет казнен без суда, если когда-либо ступит на землю Англии, и признавалось государственной изменой для любого жителя Англии писать принцу и посылать ему деньги.

Тем временем бывшая королева написала принцессе Анне, прося ее помощи в получении возмещения для ее единокровного брата – принца Уэльского. Испания, Савойя, Модена и папа римский последовали примеру Франции в признании Джеймса королем. В то же время Голландия и Австрия встали на сторону Узурпатора и образовали тройственный союз против французско-испанских союзников. Кловису стало ясно, что готовится еще одна война в Европе, ибо Франция теперь возвратила все спорные территории испанских Нидерландов, а с тех пор как внука короля Людовика провозгласили королем Испании, Франция контролировала все порты на побережье Канала[17]. Права короля Джеймса III были побочным продуктом серьезной борьбы за поддержание равновесия сил, но будет ли война благоприятна для короля Джеймса или повредит его делу, никто не мог сказать. Усталый, с чувством опустошенности, Кловис возвращался домой в Морлэнд на Рождество.

Сабина с мужем и маленькой Франчес выехала на время в более южные края, но шотландские Морлэнды носили траур и остались дома. Бедный сын Кэти Джеймс отказался от неравной борьбы за жизнь и умер третьего декабря, ровно за четыре недели до восемнадцатилетия, не оставив после себя сына, а лишь двадцатимесячную дочку Мари. Матт искренне горевал о своем кузене, когда узнал о его смерти, но ничего не предпринял, а лишь подумал о выражении соболезнования Мавис, оставшейся вдовой в восемнадцать лет. Так крепко Индия овладела его сердцем. Они еще не возобновили интимных отношений, хотя «другие вещи» Индии продолжались, чтобы поработить мужа, и по крайней мере частично удовлетворяли его. Она говорила о них с ним искренно и открыто.

– Конечно, я хочу, чтобы у нас было много-много детей, дорогой, – уверяла она его.

Они готовились отойти ко сну. Индия пришла и села рядом с ним на край кровати, схватив обеими руками его руку. Она пристально смотрела на него с выражением искренности и невинности, которому он не находил сил сопротивляться.

– Но я не хочу быть изношенной родами до двадцати. Я видела, что происходит с женщинами. Ты бы не желал, чтобы твоя жена превратилась в морщинистую старую ведьму, не правда ли? Если я стану такой, ты начнешь бегать за более молодыми хорошенькими женщинами и разбивать мое сердце.

– О, Индия, как ты могла так подумать! – проговорил Матт. – Я никогда, никогда...

– Я знаю, дорогой, – прервала его Индия, прижимая свой нежный пальчик к его губам, – но я не хочу подвергать тебя испытанию. Между прочим, если я всегда буду с ребенком, у меня не останется никакого времени для тебя, ведь так? Так что давай немного подождем с детьми, ладно?

– Конечно, моя самая дорогая. Все, что ты скажешь. Тебе надо только слово сказать. У нас будет столько детей, сколько ты захочешь, и когда ты захочешь.

– Мой хороший, мой понимающий муж, – проворковала Индия, наклоняясь к нему, прижимаясь своими губами к его губам и позволяя своей руке бродить где-то ниже его талии. Матт чувствовал знакомый жар, лихорадочная слабость охватывала его. В ее руках он становился беспомощным, как будто все его кости размягчились. Он лег на спину, разглядывая ее сквозь полузакрытые глаза. Он подчинился ее магической власти и своей непреодолимой любви.

Артур приехал в Морлэнд на Рождество. Кловис полагал, что он значительно изменился в лучшую сторону в течение месяцев работы над постройкой замка Говард. Он имел совершенно зрелый вид. Меньше пил, отказался от курения своих глупых трубок после того, как Индия сказала, что не выносит запаха табачного дыма, проявил себя разумным и интересным собеседником с Кловисом и вообще стал более приятен. Уже некоторое время Матт готовил «Джона, лорда Беспорядков»[18], и Артур помогал брату придумывать игры и развлечения. Он соблюдал смешной, но не до сумасбродства пост, а также готовил охоту на «День подарков»[19]. На вечернем балу он танцевал со всеми самыми некрасивыми девушками, которым, казалось, не хватало партнеров. Помня опасения Берч, Кловис осторожно следил за отношением Артура к Индии. Однако казалось, что он обходится с ней с совершенно серьезной учтивостью, как с хозяйкой дома, и ничего больше, лишь изредка утруждая себя взглянуть на нее, когда она входила в комнату. Очевидно, между ними Ничего не было, думал Кловис с облегчением.

На следующий день после «Дня подарков» Индия решила съездить в Йорк посетить кузину своей матери, единственную родственницу, кроме матери. Матт сразу же предложил поехать с ней, но она и слушать не желала.

– Она старая и утомительная, мой дорогой, и я бы ни при каких условиях не стала мучить тебя такой скукой. Но я должна выразить ей мое почтение.

– Почему ты не привезешь ее сюда? Я могу выделить несколько слуг, чтобы доставить ее, и она могла бы некоторое время пожить у нас, – предложил Матт.

– О, нет, этого не надо делать, – ответила, нахмурившись, Индия, – она старая и болезненная, и не желает уезжать из дома. Нет, лучше, если я ее сама навещу.

– Но я бы не хотел, чтобы ты путешествовала одна в это время года.

Индия весело рассмеялась, отчего ее локоны ожили и закачались.

– Я буду не одна, Миллисент поедет со мной. Между прочим, это не настоящее путешествие, до города всего две мили. Снега нет, дорога совершенно прекрасная, и я вернусь до темноты. Ну о чем здесь беспокоиться?

– Однако надо, чтобы кто-нибудь был рядом на всякий случай. Позволь мне послать с тобой конюха.

Индия нахмурилась опять и открыла было рот для возражения, но Матт добавил:

– Нет, лучше позволь мне попросить Артура сопроводить тебя до самого дома кузины. Я знаю, он собирается сегодня в Йорк по делу и уверен, что не будет против привезти тебя туда и забрать на обратном пути.

– Я бы не хотела беспокоить его, – сказала Индия и, вздохнув, улыбнулась. – Ну, если тебе от этого станет легче, дорогой муж, я позволяю тебе попросить его. Но умоляю, скажи ему, что это не моя идея.

Матт улыбнулся и взял ее руки.

– Ты всегда такая внимательная. Не бойся. Он будет знать, что обременен по моей глупости.

Индия шагнула к нему ближе и слегка коснулась его поцелуем, как снежинка касается лица.

– Мой дорогой, заботливый муж, – проговорила она. – Я верю, что ни одна женщина не была так счастлива со своим мужем, как я.

Дрожа от восторга, он заключил ее в свои объятия. Когда она, наконец, освободилась, то должна была посмотреть в его глаза с таким выражением, что кровь горячим потоком хлынула в его груди.

– Сегодня ночью, дорогой муж, – прошептала она, – сегодня ночью. Я думаю мы ждали достаточно долго, не так ли?

* * *

Индия сообщила, что ее старшая кузина в таком плохом состоянии, что она вынуждена часто навещать ее в декабре и в январе. Дела Артура в Йорке позволяли ему сопровождать Индию в течение всего Рождества, по его прошествии он уехал из Морлэнда и вернулся в Эендерскольфе. К этому времени, однако, Матт был приучен к ежедневным поездкам Индии, и пока ее сопровождала Миллисент, у него не возникало возражений. Она никогда не отсутствовала долго. В любом случае с тех пор, как они возобновили интимные отношения, он находился во власти сказочного блаженства, когда все, о чем она просила, могло быть исполнено. Он занимался днем делами с отсутствующей улыбкой на лице, живя ночами.

Кловис вернулся в Лондон, как только кончилось Рождество, ибо Европа бурлила. В феврале, наконец, была объявлена война между Тройственным союзом, с одной стороны, и Францией и Испанией, с другой. Узурпатор назначил Мальборо главнокомандующим. Король Людовик отвечал назначением Бервика генералом под началом главнокомандующего Виллара и по его рекомендации призвал маршала графа де Челмсфорд. Аннунсиата написала Кловису об этом. Их переписка должна была осуществляться с возросшими мерами предосторожности из-за билля о лишении гражданских прав, но со связями Кловиса всегда находились возможности.

«Карелли, кажется, сильно изменился ко мне, – писала она, – стал спокойнее и повзрослел. Совсем не тот ребенок, который потрясал и удивлял нас много лет назад в Морлэнде. Он остается очень привязан к Морису, проводит много времени в Венеции и с теплотой отзывается о хозяине, у которого Морис проживает, и его дочери. Последняя, однако, еще дитя, ей нет и десяти. Так что у меня все меньше надежд на женитьбу Карелли. Кажется, он не проявляет особого интереса к женщинам, хотя они им очень интересуются.

Король принял его очень любезно. По-видимому, он великодушно расположен к моей семье, поскольку, как и его отец, очень предан тем, кого любит. Он назначил Альену фрейлиной принцессы Луизы-Марии, как и обещал его отец, но в действительности он больше любит Альену, чем принцесса. Они трое часто бывают вместе, но так как Альена обучается вместе с королем уже довольно долго, разговор происходит в основном между ними. Они похожи на двух братьев с маленькой сестрой.

Моя собака Фэнд умерла во сне три дня назад, а с уходом жеребца Бэннера я, кажется, потеряла все связи с Морлэндом. Я не могу заменить никого из них здесь. Как мне хочется домой, и как я далека от него!»

В день, когда пришло это письмо. Узурпатор был ранен во время верховой прогулки. Его лошадь споткнулась о кротовую кочку и скинула его. Он сломал ключицу, но, видимо, повредил еще что-то, так как неделей позже умер. Никто не оплакивал его, более того, народ в тавернах поднимал тосты за «маленького господина в черном», чья ямка ускорила переход Узурпатора в мир иной. Он был чужестранец, а это непростительный грех в глазах лондонцев. Вступление на престол принцессы Анны, англичанки до мозга костей, вылилось в большое празднество. Кловис не мог на нем присутствовать из-за возобновления процесса якобитов. Принцессе Анне было тридцать семь, и хотя ее возраст не мог считаться таким уж большим, она перенесла семнадцать беременностей, страдала излишней полнотой и подагрой, и вряд ли могла дожить до старости. Когда она умрет, наступит время призвать молодого короля на трон.

Кловис оставался неизменен в своем отношении к принцессе Анне во все время правления Узурпатора. Теперь, когда она стала королевой, она проявляла благодарность к тем, кто был на ее стороне в менее благоприятные дни. Кловис начал осторожные переговоры с ней, более осторожные потому, что их цель нельзя было назвать прямо. Ситуация осложнялась тем, что Карелли стал маршалом во Французской армии. Однако Аннунсиата являлась фрейлиной матери принцессы Анны и знала принцессу с малых лет. Сама по себе она была не более виновна, чем многие другие якобиты, не живущие в изгнании. Более того, Аннунсиату связывало с принцессой Анной кровное родство, пусть даже через внебрачную связь. К тому же принцесса Анна ощущала постоянную, прерываемую лишь изредка и ненадолго, не дающую покоя вину за отречение от своего отца и брата. Кловис работал с ней осторожно и деликатно в промежутках между разговорами о лошадях и обещаниями принцессе права первого выбора лучшего из родившихся у Морлэндов жеребят.

Коронация состоялась в день Святого Георгия 23 апреля 1702 года. На следующий день Кловис написал Аннунсиате письмо с описанием события и осторожно сформулировал приглашение: если Аннунсиата не против возвратиться, она может это сделать. Анна не сможет принять ее при дворе, но позволяет ей жить спокойно в любом из домов, который она выберет, без гонении и преследований.

Пока Король Джеймс II был жив, а Узурпатор царствовал, ни о каком приглашении Аннунсиата не могла и помыслить, ибо это был бы акт величайшего предательства в ее глазах. Но сейчас положение изменилось. В силу несовершеннолетия Джеймса III представлялось возможным рассматривать владение Анной троном как регентство и ожидать, что король займет подобающее ему место после смерти Анны. Аннунсиата прожила во Франции тринадцать долгих томительных лет. Ей было пятьдесят семь, и она невыразимо мечтала вернуться домой.

Дом Челмсфордов был свободен, а так как за ним добросовестно следили, то нескольких дней работы хватило на подготовку его для графини, наём необходимой обслуги и проветривание и чистку комнат. Берч приехала из Морлэнда наблюдать за приготовлениями, настолько довольная тем, что покинула владения Индии и возвращается на службу к своей настоящей госпоже, что не могла никому признаться в этом. Кловер, приближающаяся к пятнадцатилетию, приехала тоже. Она всегда желала быть там, где Кловис. Теперь она восхищалась Лондоном и страстно ждала возвращения такой знаменитой личности, как графиня, о которой она слышала рассказы всю свою жизнь. Она стала правой рукой Берч, под ее руководством гладились одеяла, расставлялись цветы, развешивались заново очищенные картины и гобелены.

Наконец пришло известие, что графиня и ее прислуга – Хлорис, Доркас, Гиффорд и Даниэль достигли Гринвича и поднимаются вверх по реке на парусной барже. Нэн осталась прислуживать Альене в Сен-Жермен. Они высадились у Лондонского моста, где Кловис встретил их с быстрой гребной лодкой, чтобы доставить к лестнице Уайтхолла. Багаж должен был следовать за ними. Стояли самые длинные в году дни. Свет заливал небо. Река приятно пахла мальвой, папоротником, камышом. Берега покрыты дурманящей пеной цветов бузины. Высоко в небе скользили ласточки и громко кричали высокими приятными голосами. Он лестницы Уайтхолла до дома Челмсфордов было недалеко. В девять часов вечера графиня Челмсфорд снова ступила на порог своего дома и вошла в большой зал, выложенный черно-белыми плитками. Джейн Берч встречала ее. Она сделала глубокий реверанс, а затем стояла и смотрела на нее с трясущимися губами. Она и графиня уже были стары и не чаяли когда-либо встретиться снова.

– О, моя госпожа, – только и смогла вымолвить Берч.

Аннунсиата встряхнула головой.

– Не плачь. Пожалуйста, не плачь, – произнесла она с усилием.

Но это была невыполнимая просьба. Аннунсиата хотела обнять свою служанку и подругу, но стойкое следование Берч приличиям сделало это невозможным. Две женщины стояли несгибаемо, как солдаты в четырех футах друг от друга и плакали.

Книга вторая

Чертополох и роза

Она игрива и скромна,

Умна, искусно ум скрывая,

Беспечна и забот полна.

Притворства в ней не замечают.

Глазами ранит вас она,

Потом развеет подозрения,

Внушив, что не ее вина.

Но цель здесь есть, и есть уменье.

Вильям Конгрейв. «Погоня за прекрасным Амуром»

Глава 8

Аннунсиата отмечала свое возвращение в Англию тем, что слегла в постель с жестокой простудой и ознобом, и у нее не возникало никакого желания снова встать на ноги. Как будто изгнание было само болезнью, а она вернулась домой словно выздоравливающей – слабая, неуверенная в себе, утомленная. Ее кровать с серыми занавесями из тафты и алым парчовым покрывалом служило ей удобным и изящным приютом. Удобства и изящества ей не хватало во Франции. На противоположной от кровати стене висел портрет кисти Виссинга с изображением ее сына Руперта, передающего ей свой меч. Справа на черном лакированном столике стояли серебряные кувшины и чаши с выгравированным на них изображением оружия Баллинкри, которые ранее принадлежали ее сыну Хьюго. Слева в углу располагалась статуя негритянского мальчика почти в натуральную величину. Ее привез из Неаполя первый муж Аннунсиаты. Все сокровища вокруг принадлежали ей. Она вполне довольствовалась тем, что лежала мирно в постели и наблюдала, как Берч и Хлорис двигаются по комнате, распаковывают и проверяют ее вещи, вспоминая более счастливые времена.

Много посетителей приходило к дверям дома Челмсфордов. Несмотря на то, что присутствие графини в Лондоне было неофициальным, старые друзья желали приветствовать ее, карьеристы надеялись на успех, а другие просто хотели бесцеремонно поглазеть на известную даму. Но немногих допустили. Ее болезнь дала для этого удобную отговорку Гиффорду, великолепному в новой ливрее, произведенному за верность в мажордомы. Даже после того, как Аннунсиата поднялась с постели и отважилась даже погулять по саду и проехаться в небольшом фаэтоне по парку Сент-Джеймс, она сохранила свое уединение, общаясь с внешним миром посредством ежедневных визитов Кловиса. Кроме одного короткого визита в Морлэнд, он оставался в Лондоне безвыездно с июня.

– Как они будут управляться без тебя? – как-то спросила его Аннунсиата, когда они поздно неспешно завтракали в саду холодной говядиной, Венслидейлским сыром, белым хлебом и черной вишней. – Не остановится ли все без твоего руководства?

– Я надеюсь, что обучил своих помощников так, что лучше не надо, – успокоил ее Кловис. – Между прочим Матт взял на себя значительную часть дел в прошлом году. Думаю, скоро придет время, когда я смогу все оставить на него.

– Давно пора, я полагаю, – кратко заключила Аннунсиата. – Он уже взрослый.

– Ему едва исполнилось восемнадцать, запротестовал Кловис, – а управление всем имением Морлэндов – огромная задача для мальчика, который только недавно стал мужчиной.

– Его отец делал это с пятнадцати, – напомнила Аннунсиата.

– Но его отец исключительная личность, – мягко возразил Кловис.

– Да, – согласилась Аннунсиата.

Здесь в саду на этом самом месте она и Мартин сидели и ели вишни в тот день, когда пришел Хьюго и нарушил их покой.

Кловис разглядывал ее лицо некоторое время, а затем сказал:

– Он так желает увидеть тебя. Ты поедешь домой? Хотя бы ненадолго.

Аннунсиата вернулась из своего далека, слегка нахмурилась и попыталась понять значение его слов. Затем она произнесла:

– О, ты имеешь в виду маленького Матта?

– Не такого уж маленького сейчас. Он снова стал расти в прошлом году. Он будет выше своего отца. Ты навестишь Морлэнд? Мы могли бы подобрать тебе лошадь, – добавил он соблазнительно.

Аннунсиата улыбнулась очевидному подкупу.

– О, не сейчас, не сейчас, Кловис. Позволь немного побыть в покое. Я хочу просто насладиться домом, насладиться миром. На следующий год – после Рождества. И, – добавила она твердо, – я не только выберу себе лошадь, я хочу также выбрать собаку. Передай маленькому Матту, что я определенно приеду к нему погостить в следующем году.

Им предстояло большое дело. Кловис собирался представить детальный отчет о том, как он управлял ее собственностью все годы, пока она отсутствовала.

– Войны истощили всех нас, – сказал он ей в один из визитов. – Тебе досталось больше, чем основному имению Морлэндов, поскольку, как ты знаешь, существует налог на землю, который платится на цели войны. Для Матта этот налог частично уравновешивается более высокими ценами на поставляемые шерсть и одежду. Твои же доходы только от собственности. Тем не менее, я думаю, ты будешь довольна тем, как в целом шли дела. Кроме выплаты пособия тебе, я смог сделать удачные вложения в Восточно-Индийскую Компанию, и значительный остаток еще остался на руках.

– Хватит на перестройку Шоуза? – поинтересовалась Аннунсиата.

Кловис искоса смотрел на нее, не зная, говорит ли она серьезно, или нет. Аннунсиата заводила речь о перестройке Шоуза вот уже тридцать лет.

– Все зависит от грандиозности твоих планов. Ты действительно намерена это сделать? После всего и в настоящее время?

– Я же должна где-то жить, а Шоуз, в конце концов, мой дом.

– Ты можешь оставаться в Морлэнде.

– Нет, не думаю. Это будет слишком... больно. После всего, что случилось. Кстати, у маленького Матта будет своя семья, которую надо где-то размещать и о ней заботиться. Мне там нет места.

Она посмотрела на столбцы аккуратно написанных цифр и спросила, указав на них:

– Чья это рука? Это не твоя, я знаю.

– О, это почерк Кловер. Она подсчитывает очень аккуратно, не так ли? Она часто помогает мне.

Аннунсиата удивилась.

– Интересно, чему еще ты ее учишь? Держу пари, что не танцам и кокетству.

Кловис занял оборону.

– Она счастливый ребенок и занимается всем, чем и остальные дети. Если ей нравится быть со мной и помогать мне в управлении имением, то что в этом плохого?

– Ничего, кроме того, что математика не поможет ей выйти замуж.

– Она слишком мала для замужества. Придет время...

– Кловис, ей пятнадцать по моим подсчетам, – сказала Аннунсиата серьезно. – Ты не должен совершать ту же ошибку, какую Ральф и Мартин совершили с ее матерью. Она прелестная девушка с хорошими манерами и у нее приличное состояние. Ты должен привезти ее сюда этой зимой, и мы скоро найдем кого-нибудь для нее.

Кловис искал отговорку.

– Но ты не захочешь появиться в обществе даже по такой веской причине. Ты уверяла меня, что желаешь покоя.

Аннунсиата похлопала его по руке.

– Пожалуйста, не волнуйся обо мне. Я могу спокойно принимать подходящих кандидатов дома. Я достаточно влиятельна, даже несмотря на то, что здесь я неофициально.

Она взглянула на его потупленное лицо и добавила нежно:

– Твоя особая дружба с ней не разрушится, а только изменится. Ты не должен быть эгоистичным по отношению к ней.

Он положил свои руки поверх ее.

– Ты оставила Альену в Сен-Жермен. Как ты нашла силы?

Она посмотрела в сторону. Ее глаза опять блуждали далеко.

– Я подумала о своей матери. Она послала меня ко двору и никогда не беспокоила меня. Она даже не приехала на мою свадьбу, я имею в виду мою первую свадьбу. Но потом я поняла ее. Достаточно, что Альена существует. Я люблю ее. Она – все, что осталось от него. Но она принадлежит себе и должна жить своей жизнь, как я жила своей. Одиночество сделает ее сильной. Я не хотела бы ослабить ее своей тенью.

Наступило молчание. Кловис вздохнул.

– Конечно, ты права. Я привезу ее в Лондон. Думаю, она не захочет уезжать, пока Индия не родит, а потом...

Индия разрешилась 1 октября вторым сыном, названным Робертом. В доме Челмсфордов Аннунсиата и Кловис подняли тост за новорожденного, и Кловис уехал в Морлэнд, чтобы передать поздравления и привезти Кловер в Лондон на зиму.

– На кого она похожа, жена Матта? – спрашивала с любопытством Аннунсиата. – Ты о ней редко упоминаешь. Откуда она родом?

– Ее отец, Невиль, был купцом. Его большой красный дом стоял на улице Фоссгейт, – ответил Кловис.

– Я помню, – сказала Аннунсиата. – Он женился на этом бледном маленьком создании, чей отец владел имением в Холтби.

Кловис рассказал историю Индии, и Аннунсиата продолжила:

– Что ж, хорошо, Невили – респектабельная семья. А как выглядит девушка?

– Сильная и энергичная, – неопределенно проговорил Кловис, – симпатичная. Матт обожает ее, это очевидно. Я думал вначале, что он никогда не возьмется за дело, потому что он всегда околачивался около нее, когда надо было решать хозяйственные проблемы. Однако после рождения Джемми все изменилось. Думаю, что, может быть, она исправила его. Она умна.

– Сильная, энергичная и умная, – повторила Аннунсиата задумчиво, уголки ее рта опустились. – Однако она, очевидно, плодовита, а это главное.

Кловис взорвался смехом.

– Моя дорогая графиня, представь, что так бы сказали о тебе родственники Ральфа, когда ты выходила за него замуж!

– То был совершенно иной случай, – отвечала Аннунсиата с улыбкой.

* * *

Рождество в Морлэнде проходило весело, дом был полон гостей. Аннунсиата осталась в Лондоне, но настояла, на том, что Кловис на месяц возьмет с собой Кловер домой. Кэти слишком плохо себя чувствовала для путешествия и проводила время в Аберледи с Мавис и маленькой Мэри, с которой легче переносилось ее общество. Однако Сабина, которая охотилась в Эмблхоупе, приехала в Морлэнд с Франкомбом. Артур и Джон, оба были дома.

Индия, только что оправившаяся от рождения маленького Роберта, но полная энергии, пригласила несколько молодых холостяков из добропорядочных семей Йорка в дополнение к одной или двум семьям.

– Вместе с Кловер, только что вернувшейся из Лондона, – сказала она Матту, – Франчес и Сабиной, собирающейся остаться, мы должны будем устраивать танцы, а значит потребуются молодые люди в качестве партнеров.

– Как ты все продумываешь, – восхитился Матт. – Но если ты будешь в зале, девушкам все равно не хватит партнеров, потому что все молодые люди захотят танцевать только с тобой.

Индия рассмеялась, ее глаза заблестели от удовольствия.

– О, мой дорогой, я считаю себя теперь просто старой матроной. Они меня даже не заметят – мать двоих детей!

– Ты прекраснее, чем прежде, – заверил ее Матт и думал он то же самое.

Индия прильнула к нему и потерлась щекой о его щеку. Рука Матта потянулась беспомощно и машинально, чтобы дотронуться до нее и погладить. Если бы она не проявляла такую настойчивость, заставляя его заниматься делами имения, он был бы совершенно счастлив провести всю жизнь рядом с ней, целуя и лаская ее.

Все было сделано в наилучшем виде. Еду приготовили обильную и изысканную. Многие слуги восхищались Индией, а повар просто боготворил ее, ибо под управлением Кловиса у него было мало возможностей для демонстрации своего мастерства. Еда в Морлэнде готовилась обильная, но однообразная и простая – тесные рамки для большого художника. В это Рождество, вдохновленный Индией, он превзошел самого себя. Гвоздем всего пиршества явился колоссальный полуночный пирог, диаметров в три фута, украшенный миниатюрным замком Морлэнд с прекрасными деталями в виде павлинов, расправивших свои бумажные хвосты над сахарным мостом.

Кроме пиршества, конечно звучала музыка, устраивались разные развлечения, все любимые рождественские игры и танцы каждую ночь. Индия танцевала с лучшими партнерами. Матту не удавалось самому с ней потанцевать. Он стоял в сторонке и наблюдал за женой с гордостью и любовью, как она неутомимо порхала по залу в бросающемся в глаза ярко-синем атласном платье – и с королевскими изумрудами, сверкающими на ее шее.

Мать Индии тоже приехала на Рождество. Она больше не жила в Морлэнде. Индия сняла ей дом в Йорке, как только родился второй ребенок. Она говорила, что ей там лучше с ее старыми друзьями. Сейчас миссис Невиль сидела у большого камина в северном конце длинного зала, разделяя общество Сабины. Сабина растолстела до безобразия и больше не могла танцевать, но следила за Индией с проблеском одобрения в глазах.

– Клянусь Богом, она напоминает мне меня саму в этом возрасте, – сказала Сабина, непроизвольно доставая очередной засахаренный абрикос из стоящего рядом блюда. – Когда-то я танцевала каждый танец, хотя об этом трудно догадаться, глядя на меня сейчас, мадам. Танцевала всю ночь напролет, когда я была в этом возрасте.

Она вдруг громко расхохоталась, заставив миссис Невиль подпрыгнуть.

– Пресвятая Мария! Посмотрите, как она поднимается и приседает с моим мужем! Как она заставляет его скакать! Кто бы мог подумать, что он способен танцевать так проворно!

Пара повернула на последний тур в суматохе, и Сабина одобрительно помахала им липким пальцем.

– Я вам клянусь, ваша девочка действует на него благоприятно, мадам. Посмотрите на цвет их щек.

Миссис Невиль что-то пробормотала в ответ. В действительности она думала, что цвет лица Джека Франкомба больше свидетельствует об апоплексическом ударе, чем о хорошем здоровье. Сабина вздохнула...

– А на рассвете они снова будут на ногах, чтобы пойти на охоту. Я вам ручаюсь, я была такой же до этой проклятой полноты. Теперь двум мужчинам приходится потрудиться, чтобы взгромоздить меня на лошадь.

Танец закончился, и танцоры рассеялись, как рассыпавшиеся бусины для короткого отдыха перед следующим танцем. Франчес и дочь Кэти, Сабина, свалились на диванные подушки рядом с госпожой Сабиной, энергично обмахиваясь веерами. Им обеим скоро исполнялось четырнадцать, почти женщины, но еще не вполне леди, они от души веселились. Франчес – пухленькая, светловолосая и прелестно курносая, в то время как Сабина – тонкая, с темными волосами, считавшая себя заурядной рядом с кузиной, хотя в ее лице сквозила замечательная живость, что было гораздо более замечательным. Госпожа Сабина протянула руку и похлопала свою дочь, которая не могла отдышаться, по плечу:

– Что, Фанни, получила немного удовольствия? ты бы лучше пошла и освободила своего отца, а то его хватит апоплексический удар.

Она взглянула на Матта, стоящего неподалеку, и сказала:

– Как тебе не стыдно, Матт, позволять своей жене мучить старика.

– С папой все в порядке, мама, – заступилась за отца Франчес. – Ему нравится танцевать с госпожой Морлэнд.

– О, я знаю, что ему это нравится, но боюсь, что его сердце не справится. А теперь, хозяин Матт, потанцуй со своей милой женой, из сострадания.

Молодая Сабина вскочила и схватила Матта за руку.

– О, нет, он обещал потанцевать со мной. Не правда ли, Матт? Ты обещал!

И Матт, глядя на ее разгоряченное лицо, не решился опровергнуть ее:

– Да, я обещал.

Госпожа Сабина заметила Артура, который подошел в поисках партнерши, и заявила ему с властностью человека, которому нечего опасаться:

– Пойди и потанцуй с Индией, Артур. Не то она убьет моего бедного Джека. А ты, Фанни, принеси мне немного вина, да побыстрее, пока снова не заиграла музыка.

– Я как раз собирался это сделать, – произнес Артур сквозь зубы, в то время как Франчес сердито надула губки из-за того, что ее отправили за вином. Но музыканты заиграли прежде, чем она успела отойти на ярд. Молодой человек поклонился ей, и она унеслась в вихре танца, не оглянувшись на мать.

– Зачем ты танцуешь с этим клоуном Франкомбом? – хмуро спросил Артур Индию, когда они плавно двигались в танце.

– Только из сострадания, мой дорогой. Простая любезность, – ответила Индия невозмутимо. – Я должна была спасти его от его старой толстой жены. Ужасное старое создание! Как она могла выйти замуж за него, не знаю. Ей должно быть стыдно.

– Ты, кажется, принимаешь его благополучие близко к сердцу, – проворчал Артур.

Индия сжала его руку:

– Не смотри так мрачно. Люди подумают, что мы ссоримся. Лорд, вы не можете думать, что у меня есть какой-то интерес к человеку в штанах по крайней мере пятилетней давности и украшения которого хуже, чем у моей лошади! Да, действительно, Полночь – гораздо лучшая компания и красивей.

Артур невольно улыбнулся, и она развила успех:

– Между прочим, дорогой, ты весьма много танцевал с Кловер, не так ли? Теперь было бы неплохо, если бы ты на ней женился. Как ты думаешь? В конце концов тебе пора жениться. А она наследница, замечательная девушка, к тому же, не причинит тебе хлопот...

– Индия, ради Бога, – взмолился Артур, крепче схватив ее за руку, – я не хочу говорить о Кловер или женитьбе. Я хочу тебя. Ты знаешь, как сильно я хочу тебя. Ты мне позволишь сегодня ночью? Ради Бога, я вырву свои жилы для струн твоей скрипки. Чего еще ты желаешь?

– Нет, дорогой, не сегодня ночью. Артур! Не держи мою руку так крепко, мне больно! Нет, послушай меня. Я не могу сегодня ночью. Пока не могу. Ты знаешь, я легко могу забеременеть.

– Ладно. А когда?

– Не сейчас, – ответила раздраженно Индия. – Лорд, я делаю все возможное. Тебе нравится, что мы делаем, правда?

– Ты знаешь, что нравится. Но я хочу тебя всю. Полумеры меня убивают.

– Тише, больше ни слова, а то я рассержусь. Я скажу тебе, когда. Не докучай мне, иначе ничего не будет. Теперь улыбнись немного – люди удивляются.

* * *

В ту ночь Индия сидела на краю большой кровати в большой спальне, закрыв глаза от страдания и держа у лба холодную примочку. Матт смотрел на нее с беспокойством, а она слабо улыбалась.

– Все будет хорошо, дорогой, – успокоила она его. – Слишком много вина и слишком много танцев. Ты знаешь мои головные боли.

Матт сидел около нее и нежно поглаживал ее руку.

– Бедняжка. Это слишком тяжело для тебя после маленького Роберта.

Он посмотрел на ее пылающее лицо, на мгновение закрыл глаза, а затем сказал:

– Можно я устроюсь в холостяцком крыле этой ночью, чтобы ты смогла действительно хорошо и спокойно выспаться? И минуты не пройдет, как постель будет готова.

Индия открыла глаза и трепетно улыбнулась ему:

– О, дорогой, ты так добр ко мне. Знаешь, я думаю, мне действительно следует побыть одной этой ночью. Это пойдет мне на пользу.

Она поднесла его руку к своим губам, ее глаза блестели от влаги.

– Ты так добр ко мне. Я этого не заслужила.

– Напротив, дорогая.

Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

– Ты так много значишь для меня, а твое здоровье – моя самая большая забота. Спи до позднего утра. Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили. Когда проснешься, можешь послать Миллисент за завтраком.

Когда в доме, наконец, стихло, Индия накинула широкий халат и вышла через гардеробную, где на низкой кровати спала Миллисент. Она спустилась по лестнице к комнате управляющего. Огонь в камине все еще тлел красным светом, поэтому от мужчины на стену падала темная тень, а его лицо было похоже на маску клоуна.

– Все тихо? – спросил он.

– Абсолютно, – ответила она и шагнула в его объятия.

Она ощущала твердое бочкообразное тело в своих руках, его теплый мужской запах, острую сладость его языка во рту. Красная и темная комната окружала ее как лоно, и она отдалась исступлению растущего желания. Однако после довольно долгого промежутка времени она сказала:

– Нет.

– Что значит – нет?

Она не могла видеть его лицо, но слышала бесстыдное довольство в его голосе.

– Не все. Не сейчас. Я боюсь забеременеть. Между прочим, у нас много времени.

– Неужели? – спросил он с тем же ленивым юмором. Ей было неловко, будто он знал все, что она скажет, даже до прихода к нему.

– А разве нет? – парировала она немного едко. – В конце концов, если ты так сильно хочешь меня, есть возможность это устроить. Здесь, в Йорке, в Лондоне, в Нортумберленде. Если ты не будешь слишком увлекаться той толстой бабой – твоей женой.

Руки от ее груди медленно поднялись к ее шее и сжали чуть-чуть. В этом его жесте чувствовалась угроза, хотя голос не изменился.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою жену.

– Знаю. А ты? Если ты хочешь меня, ты можешь обладать мной, но в мое время.

– И на твоих условиях, – хохотнул он, будто не было решено, кто должен диктовать условия.

Он снова ткнулся языком в ее рот, затем произнес с мрачным смехом, все еще звучавшим в его голосе:

– О, но от тебя веет запахом суки, моя любимая, так что я не упущу свой шанс. Я возьму тебя.

Индия снова отдалась его ласкам, хотя с некоторым беспокойством, что дела идут не так, как она рассчитывала. Он должен был умолять ее, глубоко благодарный, что некто богатый и красивый, занимающий высокое положение в свете соизволил снизойти до него. Однако получилось так, будто за ним осталось последнее слово. Но какое-то властное обаяние исходило от него. Ее разум проявлял осторожность, но тело хотело его, и пока она могла его контролировать, все было в порядке.

* * *

Первый год войны закончился, когда зима закрыла сезон боевых походов в нидерландских землях. Карелли приехал на Рождество в Венецию, где Морис обещал ему «самый безумный праздник в жизни». Морис забрал свою ученицу Джулию из Пьеты в октябре и женился на ней. Они оба все еще жили в Паллаццо Франческини с герцогом, его дочерью и дочерью Аориса, Алессандрой. Карелли встречали с теплотой, заставившей его благодаря резкому контрасту осознать, каким он был одиноким.

– Как проходит служба? – весело спросил его Морис.

– Так себе, – ответил Карелли, пожав плечами.

– Мы ни победили, ни проиграли. Осады, обходы, тактические маневры. Ничего похожего на великие кавалерийские атаки наших дедов. Скажу тебе, Морис, воинская служба не та, что была прежде.

– Осмелюсь заметить, что люди так говорят от начала мира, – улыбнулся Морис. – По крайней мере одно осталось неизменным. Однако, зима в твоем распоряжении. Надеюсь, ты сможешь остаться на карнавал послушать мою новую оперу.

– Она удалась? Ты ею доволен? – поинтересовался Карелли.

– Да, да. Но я не знаю, понравится ли она публике. Это не то, к чему они привыкли. Но мы должны искать новые формы, мы должны экспериментировать. Я доставляю удовольствие моим покровителям небольшими безделушками для банкетов и дней рождений, однако, – его взгляд стал холодным.

– Видишь ли, проблема в том, что струнные инструменты грубы. С ними ничего нельзя сделать, только производить шум. И у клавесина очень маленькие возможности. Я переделал оркестр, Карелли, – флейты, гобои, фаготы, даже трубы – все они будут играть свои партии.

– Да? – спросил Карелли с выражением готовности помочь, и Морис рассмеялся.

– Ты не знаешь, о чем я говорю, не так ли? Но посмотри, вот страница моей новой пьесы. Теперь видишь, вместо того, чтобы на две трети каждый исполнитель вел свою партию, независимую от других, как это было обычным для полифонической музыки, у меня две третьих – это мелодия и гармония, это совместное исполнение, взаимная поддержка, переходы, сплетения.

Он посмотрел на своего брата горящим взглядом.

– Как любовь к женщине, Карел. Подумай об этом. Один наступает, другой сдается!

– Сейчас ты говоришь военным языком, – рассмеялся Карелли. – Все это выглядит слишком сложным.

– Да, – согласился Морис, – зато бодрит! Словно управляешь четверкой лошадей, запряженных в колесницу. Иногда она может опрокинуть тебя, но когда она вся тебе послушна, ты ощущаешь несравненное чувство власти!

Он перевернул страницу, читая ее и слушая в своей душе. Потом взглянул на брата, наблюдающего за полетом его мысли.

– Конечно, – произнес он, как бы отмахиваясь от чего-то, – мой бывший тесть отстаивает мнение, что контрапункт – единственно настоящая музыка. Он упрям как осел. Но прислал мне такое любезное письмо, когда я женился на Джулии.

– Как она? Ты счастлив с ней? – робко спросил Карелли. Морис чуть дотронулся до нот пальцами, словно трогал ее лицо.

– Она восхитительна и большая помощница мне. Ты знаешь, она может играть на любом инструменте и читает, что я написал сразу же. Если я не уверен в пассаже, я зову ее и прошу сыграть его для меня.

– И ты ее любишь?

Морис слегка поднял голову, не вполне понимая, что подразумевал Карелли, потом ответил:

– Тебе самому надо жениться, брат. Пришла пора обзаводиться наследником. В Венеции столько много восхитительных женщин. Нам надо посмотреть, не можем ли мы решить дело до того, как ты снова уедешь воевать. Если узнают, что маршал граф де Челмсфорд здесь, недостатка в кандидатурах не будет.

Но Карелли только смущенно смотрел.

– Нет Морис, не надо. Я не могу. Я... Карелли отрицательно покачал головой. Он не мог выразить словами свои чувства к женщинам, как они страшат его своей мягкостью, сильным телом, своим темным, скрытным, вероломным умом. Он не мог объяснить, что он освобождает себя от их мрачной, похожей на паутину, цепкой магии, плотно закрывая свое сердце и разум, когда завоевывает их тела. С товарищами по оружию или проститутками, с детьми или старухами он чувствовал себя в безопасности, но все остальные...

Морис, видя, что он не может или не желает объяснять, пожалел его и снова сменил тему разговора.

– Тебе известно, что матушка опять говорит о перестройке Шоуза? Ты знаешь, что она вернулась домой в Англию?

– Да, – резко ответил Карелли. – Слышал.

– О, Карелли, почему ты против ее возвращения? – спросил Морис, снова неудачно выбрав тему.

– Это предательство... всего, – ответил Карелли и отвернулся.

Морис беззащитно смотрел на него.

– Ты слишком категоричен. Так нельзя. Карелли круто повернулся.

– Ты так не поступишь.

– Ты не прав. Могу. Легко могу. Может быть, когда-нибудь я так и сделаю.

Однако не было никакого смысла продолжать этот разговор, поэтому Морис весело сказал:

– Сейчас ты должен подняться и посмотреть детей, или я о них начну беспокоиться. Алессандра целый день учится произносить твое имя, и я должен представить тебя ей, прежде чем она забудет его.

* * *

В Двенадцатую ночь[21] обменивались традиционными подарками, и Карелли ждал своей очереди вручить подарок маленькой Диане. Он не пропустил ни одного рынка во Фландрии в поисках подходящей вещи и теперь наблюдал, как девочка разворачивает красную шелковую коробку. Карелли так волновался, словно выбирал подарок для повелительницы. Это было ожерелье из плоских серебряных звеньев, покрытых эмалью глубокого голубого цвета, с четким узором из цветов в середине каждого звена. Она разглядывала ожерелье так долго, что Карелли подумал, что он, должно быть, совершил роковую ошибку. Затем Диана посмотрела на него. Она не улыбнулась, но подарила ему сияющий взгляд голубых глаз, который проник до самого его сердца.

– Наденьте его на меня, милорд граф, – сказала Диана, вставая и поворачиваясь к нему спиной.

Ему пришлось опуститься на колени, чтобы выполнить ее просьбу, и когда он надел ожерелье, он поцеловал ее нежную шею около затылка. Девочка повернулась со смущенным видом, который она быстро сменила на насмешливую ярость.

– Вы позволяете вольности, сэр, – крикнула она.

Карелли умудрился сохранить спокойное лицо, хотя его удивило и тронуло, как этот семилетний ребенок копирует знатных дам.

– Прошу вашего прощения, герцогиня. Вы должны простить меня, ибо именно ваша красота покорила меня.

Она сразу же улыбнулась улыбкой ребенка и протянула ему руку.

– Я вас прощаю.

– В таком случае я осмелюсь просить о милости. Не откажетесь ли вы спеть для меня?

Герцог, наблюдавший за ними в кресле у камина, рассмеялся и захлопал в ладоши.

– Вы нашли путь к ее сердцу, милорд! Она готовила для вас песню с тех пор, как только мы узнали, что вы собираетесь приехать. Да, да, спой для нас, cara[22].

– Морис, вы должны аккомпанировать мне, – властно объявила Диана, занимая свою позицию рядом с клавесином, и Морис услужливо скользнул на место и стал ждать ее кивка. Песня была восхитительной, в голос Дианы – чистый и звонкий. Но больше всего Карелли поразил ее вид. Он знал, что никогда этого не забудет. Она стояла прямо и гордо, руки сжаты как раз у талии, голова откинулась немного назад, а пламя свечей превращало ее рыжеватые волосы в чистое золото.

Закончив петь, она повернулась к Карелли с нетерпением, опять по-детски, и спросила:

– Ну как, сэр, что вы думаете о моем исполнении?

– Оно более чем замечательно. Оно божественно, – ответил он, – я назвал бы вас, если можно, Божественной Дианой.

Девочка была польщена и засмеялась, потом дотронулась рукой до ожерелья.

– Мне нравится ваш подарок. Вы должны приехать на следующее Рождество.

Ее отец рассмеялся:

– Как, такая молодая и такая корыстная? Пригласи милорда ради него самого, малютка, а не ради его подарков.

Карелли, наблюдавший за ней, увидел, что ее задели слова отца и понял, что она вовсе не имела в виду нечто подобное, и быстро вставил:

– Если вы прикажете, герцогиня, я приеду. Я буду приезжать каждый год, если смогу.

Она кивнула и улыбнулась, посмотрев на него сияющими глазами. Герцог заметил простосердечно:

– Может быть, ты еще выйдешь за него замуж, малютка, когда вырастешь.

На этот раз она была уязвлена слишком сильно. Она повернулась к отцу разгневанная и оскорбленная.

– Я никогда не выйду замуж! – крикнула она яростно. – Я стану великой певицей!

Это была Двенадцатая ночь – ночь пророчеств. Карелли вспомнил об этом и вздрогнул от мгновенного и неожиданного предчувствия.

– Спойте снова для нас, герцогиня, – попросил он. – Спойте нам что-нибудь из сочинений Мориса.

Смягченная, она опять взялась за стансы, высокая для своего возраста, в прямом белом кружевном платье. «Если бы я женился, когда и Бервик, – подумал Карелли, – у меня сейчас могла быть дочь ее возраста». Теперь он уже чувствовал себя менее одиноким.

* * *

Первый новогодний день был таким замечательным и мягким, таким подходящим для преследования зверя, что все в семье встали пораньше, даже Сабина, которую общими усилиями подняли на спину крепкой кобылы-тяжеловоза, чем она безмерно гордилась.

– Я слышала, что королева Анна следует на охоту в двухколесной коляске. Она слишком толста, чтобы ездить верхом, – громыхала Сабина, и ее голос раздавался по всему двору. – Да, я почти на десять лет старше ее, но все еще могу сама сидеть в седле. Что скажешь, муженек? Мы покажем этим молокососам, где раки зимуют!

Индия, великолепная в темно-зеленом охотничьем костюме, в шляпе шириной в два фута и почти скрытая перьями, сжала губки, услышав речь своей вульгарной тетушки, но Франкомб, еще не севший на лошадь, подошел к своей жене, положил руку на ее ногу и улыбнулся ей.

– Ну что ж, голубка, мы им покажем. Разве у них охота по сравнению с Блайндберном. Это ловля бабочек на лужайке, почти что наша игра в охоту дома.

Сабина посмотрела на него с благодарной привязанностью и выпрямилась на лошади, чувствуя силу его большой руки на своей лодыжке долго после его ухода.

Индия скакала во главе процессии рядом с Мат-том. Их лошади почти не отличались друг от друга, за исключением того, что у лошади Матта была белая звезда, а у лошади Индии – белые бабки. Обе лошади шли в ногу и выгибали шеи так, словно танцевали. Их морды почти соприкасались, украшения уздечек звенели в унисон и рассыпали искры от раннего солнца. Матт глаз не спускал со своей жены, восхищаясь грацией ее осанки, длинной, красиво изогнутой шеей, ярким румянцем ее щек, которых то там, то здесь касались свисающие перья ее нелепой шляпы. Прошлой ночью – воспоминание о прошлой ночи согревало его с головы до ног – прошлой ночью они возобновили брачные отношения. Матт пребывал в нерешительности, хотя жаждал ее. Он сказал:

– Моя дорогая, ты не боишься забеременеть? Так мало времени прошло после Роберта. Я могу подождать, если надо.

Но она положила свои пальцы на его губы и прильнула к нему, шепча:

– О, мой дорогой муж, я во власти Бога. Если он пожелает, так тому и быть. Но я больше не могу вынести разлуку с тобой.

Ночь была прекрасна, а в это утро – вы только посмотрите на нее! Он думал, что любовь, которую она дает ему, делает ее прекрасной. Яркая, как павлин, стремительная, как ласточка, центр внимания. У нее зрелый ум. Ее смех, красота – все в ней притягивало взгляд каждого. И она принадлежала ему! В душе у него было смятение. Полночь и Звезда продолжали танцевать, высоко поднимая передние ноги и неся свои хвосты, как знамена.

Индия повернулась, чтобы поймать его взгляд.

– Муж, я в раздумье. Сейчас Кловер уже пятнадцать. Самое время выдать ее замуж. Что ты думаешь?

Матт улыбнулся в душе и спросил:

– Что заставило тебя вдруг подумать об этом?

– Это не вдруг. Я наблюдала за ней все Рождество. Я вышла замуж в пятнадцать, любовь моя, и ни минуты не пожалела об этом. И я придумала замечательный план. Она должна выйти замуж за твоего кузена Артура!

Довольная, она ждала его реакции. Он проворачивал сказанное в голове, и она подтолкнула его соображения:

– У нее есть состояние, но она не из знатной семьи.

– Эйлсбери очень уважаемый и старый род в стране, – поправил ее Матт.

Индия продолжала, будто не замечая его слов:

– А Артур обладает титулом и военным мундиром, но у него нет имения, и, настолько, насколько я могу судить, никакого дохода, кроме того, что он зарабатывает сам. Не к лицу лорду Баллинкри зарабатывать себе на жизнь. Если он женится на Кловер, ему не надо будет искать заработок, а она станет виконтессой Баллинкри.

Индия остановилась с видом человека, только что открывшего сокровища для публичного осмотра.

Матт усмехнулся.

– Ей бы это понравилось, – заметил он. – Полагаю, любой женщине это понравилось бы. Пожалуй, это хорошая мысль. Я согласен. Весьма любезно с твоей стороны заботиться о моей семье...

– О моей семье тоже. Твои заботы – мои, дражайший супруг.

– ...Ты знаешь, не я опекун Кловер, а Кловис. Но я сообщу ему, не бойся. Я поговорю с ним сегодня попозже.

Индия наклонилась ближе.

– Не говори, что это моя идея, муж. Представь все как свои собственные мысли. Я бы не хотела, чтобы он думал обо мне как о нахалке. Я ужасно боюсь наглости.

– Моя дорогая скромница, – улыбнулся Матт. – Очень хорошо. Я сделаю все, как ты хочешь.

* * *

Охота была быстрой и неистовой, так как след был хороший, а земля твердой. Семья вскоре рассеялась. Матт каким-то образом разделился с Индией и сам не знал, как это могло случиться, поскольку он почти все время не сводил с нее глаз. «Должно быть, это произошло, когда мы пересекали ручей и надо было прыгать через заросли дрока, – решил он. – Вероятно, она пробиралась через деревья своим путем и отделилась от нас».

Они потеряли самца оленя где-то в чаще, а когда выехали с другой стороны, остановились, чтобы дать перевести дух лошадям.

Матт водил Звезду кругами, потому что конь был взмылен, и Матт не хотел, чтобы он простыл, одновременно он следил за остальными. Дочь Кэти, Сабина, выскочила из-за деревьев на гнедой кобыле, которую он дал ей для охоты, и легким галопом направилась к нему. Она была в плотном черном костюме, маленькой шляпке с изогнутыми краями. Единственное цветное пятно – малиновое перо, облегающее край шляпки и ее ухо. Она повзрослела, он должен был это признать, и превратилась в привлекательную молодую женщину.

Сабина подошла, и он оставил Звезду. Две лошади соприкоснулись носами, и Звезда опустила голову, чтобы пощипать траву.

– Хорошая езда? – спросил ее Матт весело. Она кивнула, заставив перо колыхнуться.

– Я рад, что ты с нами. Мы, кажется, потеряли мою жену. Надеюсь, с ней все в порядке. Думаю, не послать ли мне одного из слуг на ее поиски. Она могла забыть, где мы собирались завершить охоту.

Сабина посмотрела на него довольно странно, как он подумал. Не относится ли эта странность к безопасности его жены?

– Я уверена, с ней совершенно все в порядке, – сказала Сабина. – Я видела ее некоторое время назад. С ней был господин Франкомб.

– О, хорошо. Он позаботится о ней. Он замечательный охотник.

– Да, – проговорила Сабина, все еще со странным выражением.

Она наклонилась вперед к нему через седло.

– Матт, – начала она нерешительно. Он удивленно поднял брови.

– Матт, я...

– Да, Сабина, что?

Она закусила губу, но потом потрясла головой.

– Нет, ничего. Не бери в голову.

Матт посмотрел на нее с беспокойством на какое-то мгновение, а затем дотянулся и похлопал ее по руке. Что бы ни волновало ее, он полагал, что она расскажет ему в свое время.

– Я думаю, что лошади передохнули. Не пора ли нам тронуться к рощице на верх холма? Держись сбоку от меня, маленькая кузина, не отставай. Я чувствую себя не совсем в порядке, когда это место пустует.

– Ты пошлешь слугу? – поинтересовалась Сабина слабым голосом.

– О, нет. Если ты сказала, что Франкомб с ней, мне не стоит волноваться. Он позаботится о ней.

Глава 9

В феврале 1703 года Аннунсиата давала обед в доме Челмсфордов. Он немного напомнил ей дни в Сен-Жермен, так как все гости были мужчины и всех объединял один общий интерес. Однако на этот раз интерес заключался не в военных действиях, а в архитектуре, поскольку графиня Челмсфорд приняла, наконец, твердое решение перестроить ее дом в Шоузе. Она пригласила своего старого друга Кристофера Рена, ныне возглавлявшего Королевский департамент работ, на обед для обсуждения вопроса, и от этого скромного начала пошло все дело. Так случилось, что правая рука Рена в департаменте, сэр Джон Ванбро, находился в это время в Лондоне, и Рен предложил, чтобы он также пришел на обед. Потом Аннунсиата подумала о приглашении на обсуждение Генри Вайса, королевского садовника. Ванбро, получив приглашение, сказал, что он возьмет с собой Николаса Хауксмура, который также был в Лондоне.

В то же время Аннунсиата получила письмо от Кловиса, в котором он сообщал, что хотел бы приехать и обсудить возможность брака между Артуром и Кловер, и что он возьмет Артура в Лондон, так как Аннунсиата еще не видела его со времени возвращения из изгнания. Они стали еще двумя гостями на обеде, определенно начавшем принимать вид значительного события. Последним из приглашенных оказался Генри Элдрич, настоятель церкви Святого Христа Спасителя, которого Аннунсиата встретила в парке. Она немного знала его, и при его вежливом вопросе об Артуре Аннунсиата вспомнила, что именно под его покровительством поведение Артура изменилось в лучшую сторону, и что он был известным любителем архитектуры. Она начала рассказывать ему о своих планах, а закончила приглашением на обед.

Вначале, однако, она приняла Кловиса и Артура, чтобы покончить с его делом. Они прибыли вскоре после полудня за день до обеда. Ей сразу показалось, что Кловис выглядит натянутым и утомленным. Он был неестественно бледен, даже для зимы, а у губ пролегла складка усталости. Она сразу же усадила его у огня, сама сняла с него сапоги, несмотря на его протесты, и послала за крепким вином. Кловис устало улыбнулся ей и сказал:

– Я приду в себя, графиня. Дай мне только немного отдохнуть.

– Тебя изнурило Рождество, – заметила Аннунсиата, отходя от него и усаживаясь на свой стул. – Ты должен пожить здесь у меня и успокоиться. Ты забыл, что ты уже не молод.

Кловис широко улыбнулся.

– Как я могу не считать себя молодым, если я моложе тебя, а ты самая неувядающая молодая женщина?

– О, тише! – воскликнула Аннунсиата. – Позови сюда этого молодого человека, который прячется у двери, и представь его. Я думаю, он уже нагляделся.

Кловис поманил Артура, который неподвижно стоял у двери и в самом деле во все глаза глядел на графиню, ибо она, его бабушка, была для него легендой, и он едва мог поверить, что она – живой человек. Она поднялась, пока он проходил через комнату. Он увидел высокую женщину, чье лицо удивительной красоты невозможно было связать с ее возрастом, хотя он знал, что она должна быть стара. Ее волосы уложенные без кружев и цветов, черные, как у молодой женщины, были собраны на макушке и спадали сзади локонами. Большие, темные и очень ясные глаза придавали ее лицу молодость и живость. Черты ее прекрасного лица выражали гордость и суровость. Губы, полные и нежные, могли бы указать ему, если бы он был физиономистом, на ее страстную натуру. Артур увидел бриллианты вокруг шеи и тут же невольно прикинул с уважением их стоимость. Они сверкали всеми цветами радуги и резко выделялись на белой коже. На ней было бархатное платье глубокого малинового тона, простого, но изысканного покроя. Артур привык, что богатые женщины выставляют свое богатство напоказ во множестве браслетов и колец, и обнаженность ее рук странным образом повлияла на него – одновременно невинно и чувственно. Она волновала его, но он недостаточно знал людей, чтобы понять, почему она волновала его. То же самое чувство смирило его обычное высокомерие, и он приблизился к ней с полной покорностью. Артур собирался приветствовать ее сердечным поцелуем и назвать бабушкой, но это было перед тем, как он увидел Аннунсиату. Встретившись с ней, он невольно отдал ей дань уважения, о котором прежде не помышлял.

– Моя госпожа, могу ли я представить Артура, виконта Баллинкри, твоего внука, – добродушно произнес Кловис.

Артур шаркнул ногой с глубоким размахом, но потом нашел, что этого недостаточно, и опустившись на одно колено, оставался в таком положении, пока Аннунсиата не предложила ему подняться. Она внимательно изучала его, когда он пересекал комнату – высокий молодой человек, правда не такой высокий, как Карелли, одетый хорошо, по моде, но не блестяще, в белом парике, нависающем над плечами, но не достающем до спины.

Лицо... Она не узнала его лицо. Аннунсиата готовилась увидеть собственные черты или черты ее сына Хьюго, но оно было совершенно чужим. Она предположила, что Артур, должно быть, похож на кого-нибудь из членов семьи по линии Каролины. Он был полный и белокожий, со светлыми глазами и ресницами. Аннунсиата предположила, заметив веснушки на его бледном лице, что волосы у Артура, должно быть, светлые с рыжеватым оттенком. Он был совсем чужой, и она почувствовала волну облегчения, омывшую ее.

Ее первый муж Хьюго причинил ей большое горе, когда она была совсем юной, и Аннунсиата никогда не забывала это и не простила его. Она стала ненавидеть Хьюго. Она ненавидела двух детей, родившихся от него – Арабеллу и Хьюго. Она думала, что должна ненавидеть сына Хьюго, но в Артуре не было ничего ни от Хьюго, ни от нее самой, будто привидение, причиняющее беспокойство, утихомирилось. Она готова была проникнуться симпатией, даже благоволить этому тяжеловесному юноше в явном облегчении от того, что освободилась от бремени ненависти.

– Садись и не волнуйся, сэр. Я рада тебя видеть, – сказала она.

Артур сел на стул между ней и Кловисом. Аннунсиата продолжала:

– Что ж, перейдем к делу. Кловис намерен женить тебя, лорд Баллинкри, и Мари Селию Эйлсбери, свою подопечную. Что ты на это скажешь?

Артур сильно удивился резкому переходу к делу и смог только, запинаясь, выговорить:

– Я... я... у меня нет больших возражений, моя госпожа... но...

Аннунсиата взглядом остановила его и обратилась к Кловису:

– Ты с обоими из них говорил? Ты подумал о брачном соглашении?

Кловис улыбнулся.

– Ты слишком спешишь, графиня! Я с трудом привыкаю к мысли о том, что моя малютка достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, а ты их упаковала и отправила в две минуты.

Аннунсиата рассмеялась, и Артур увидел, как прекрасна она была когда-то.

– Очень хорошо. Я принимаю твой укор. Но, мой дорогой Кловис, если это должно быть сделано, пусть оно будет сделано быстро. У меня нет пристрастия мужчины затягивать дело. Если ты даешь девушке разрешение, и ни у кого из них нет больших возражений, то я даю свое благословение. А поскольку у девушки приличное состояние, а у Артура ничего, кроме имени, я составлю дарственную запись на него, чтобы он мог не стыдиться. Артур, у меня есть дом и маленькое имение в Кендале и мне кажется, что тебе будет удобно иметь собственность в том же краю, что и у твоей жены. Если ты женишься на Кловер, я подарю тебе это имение, и ты сможешь делать с ним, что хочешь.

– Ваша милость великодушны, – сказал Артур. Он на миг вспомнил об Индии, но ее образ трудно было удержать в голове в присутствии графини. Он совсем не думал о Кловер, но мужчине надо жениться и всю свою жизнь он мечтал об имении. Если он понравится графине, возможно она сделает его своим наследником. Он осторожно улыбнулся ей.

– Я вам слуга, ваша милость. Со всем, что вы решите, я смирюсь.

Графиня взглянула на него внимательным проникающим взглядом, затем обратилась к Кловису:

– Что ж, кузен, теперь дело за тобой. Мы будем заключать сделку? Когда-нибудь ты должен отдать ее. Знаешь, лучше побыстрее составим соглашение и покончим с этим.

Аннунсиата протянула свою длинную белую руку и она порозовела от света из камина. Кловис, пожалуй, смотрел на нее слишком долго, потом встал со стула и протянул свою руку для рукопожатия. Казалось, две руки парили, освобожденные от тела в послеполуденном мраке комнаты, белые над темным турецким ковром в отсветах красно-золотого пламени.

* * *

Обед на редкость удался. Артур увидел, какими изящными могут быть вещи тех, чей вкус равен богатству. Одной женщине, должно быть, очень тяжело развлекать семерых мужчин. Он представил Индию в этой роли и понял, что это было бы совсем не то. Аннунсиата разговаривала с мужчинами как равная, без стеснения, без кокетства, без скрытности. Ее ум был такой же острый, а ее образование лучше, чем у некоторых из них, однако в ее манерах не было никакого вызова. Она была доброжелательна и непринужденна и при всем том необыкновенно женственна. Аннунсиата надела все белое: белый атлас с белым кружевом поверх платья, юбки закреплялись сзади большими розовыми искусственными розами, лиф платья вышит жемчугом и прозрачным флюоритом. Бриллианты украшали шею. Темные волосы уложены в высокую прическу с жемчугом. Она сидела в конце стола, похожая на Снежную королеву. Элдрич был справа, Кит Рен – слева. Когда она смеялась или говорила с ними, они склонялись вперед как деревья, волнующиеся под невидимым ветром.

Еду подали простую и вкусную. Обслуживание было сдержанным и великолепным. Стол освещался тремя большими серебряными канделябрами, в каждом по восемь свечей. Они стояли в круге света, окруженном темнотой, которая сгущалась по мере перехода вечера в ночь. После обеда все перешли в гостиную, пока убирали со стола, а потом вернулись, чтобы разложить планы, высказывать свое мнение, показывать, обсуждать. Артур чувствовал себя как во сне, в центре которого восседала черно-белая, сверкающая фигура Снежной королевы. На фоне темного красного дерева стола ее обнаженные по локоть руки светились, когда она показывала на какие-нибудь детали плана. Мужчины все больше горячились и спорили, не раздраженно, но страстно. Аннунсиата называла Рена «Кит», а Ванбро – «Ван». Они пререкались. Рен придерживался своего стиля строгого изящества, Ван – роскошного палладианского[23] великолепия. Последний призвал Хауксмура и Артура поддержать его.

– Замок Говард будет главным образом дворец женщины, – кричал он, – разве я не прав, Баллинкри? Поддержи меня, дружище! Не желает ли ваша милость быть убаюканной в сладостном белом храме, соответствующем вашей красоте?

– Моя милость? – переспросила Аннунсиата. – Я не знаю, чего она хочет. Запомни, Ван, я уроженка Йоркшира и его воспитанница. Серые камни и резкие линии у меня в крови.

Рен поддержал ее с горячностью:

– Но это как раз то, что я пытался втолковать этим любителям, – воскликнул он. – Здание должно выглядеть так, будто естественно выросло на том месте, где стоит Йоркшир...

– Равнина Йорка, запомни, – прервал Ванбро, – очень суровая страна, Кит. Зеленая и плодородная.

– Женский дворец не для леди Челмсфорд, – вмешался в спор Элдрич. – Красота, великая красота, нуждается в оправе, в окружении, а не в соперничающей красоте. Ее дворец должен стоять защитой над ней, крепкий, спокойный, не расползаясь, как куртизанка.

Аннунсиата бросила на Элдрича взгляд, одновременно удивленный и выражающий интерес и симпатию, на что он ответил легким поклоном и взглядом темных глаз, в которых читался вопрос.

Ванбро опять привел свои доводы, и разговор продолжался то утихая, то вспыхивая, подобно отсветам пламени свечей. Бдительные слуги тем временем приходили с вином и печеньем, поддерживали огонь, следили за свечами. Наконец, гости и хозяйка снова ушли в гостиную с решением, что будут разработаны различные проекты для одобрения графиней: один – от Элдрича и Рена, – другой от Ванбро, Хауксмура и Баллинкри. В любом случае Генри Вайс разобьет для нее сад. Разговор повернул в другое русло: война, придворные сплетни – как это бывает, политика, скачки. Наконец Рен вызвал свой экипаж и уехал, предложив подвезти Ванбро и Хауксмура. Вайс в сопровождении факельщика пошел через парк. Кловис, заявивший, что он смертельно устал и действительно выглядел утомленным, удалился ко сну, и Артур, чувствующий себя de trop[24], откланялся тоже. Уходя, он оглянулся и увидел, что Графиня и Элдрич стоят у камина, оба наклонились К стене с дымоходом, поставив одну ногу на каминную решетку, как зеркальное отражение один другого. Он закрыл дверь и пошел спать. Его голова кружилась от новых мыслей. Он чувствовал, что что-то необыкновенно важное произошло с ним в эту ночь, но не мог еще выразить, что именно.

* * *

Дела продвигались гладко. Кловис поднялся с постели с твердой решимостью завершить процедуру отказа от опеки и вызвал юристов для подготовки брачного соглашения. Аннунсиата, как и обещала, подарила свою недвижимость в Кендале Артуру и его будущим законным наследникам от Мари Селии Эйлсбери. Контракт был составлен. Вся собственность Кловер переходила Артуру как ее приданое. В свою очередь годовой доход от вновь приобретенной собственности Артура поступал Кловер. Контракт подписали Артур и Кловис от имени Кловер. Дело было сделано.

Затем Кловис предложил вернуться в Морлэнд, чтобы ознакомить Кловер с ее судьбой и приготовиться к свадьбе, которая, по его словам, могла бы вполне состояться в марте, так как ничего больше ее не задерживало. Артур уехал в это же время в Озерный край[25] осмотреть свою новую собственность и определить, годен ли дом для его невесты. Аннунсиата продолжала сосредоточенно обдумывать планы постройки нового дома. Она намеревалась впервые после возвращения в Англию посетить Морлэнд и остаться в Йоркшире до начала осени для наблюдения за началом работ, если архитекторы смогут прийти к окончательному решению.

Кловис писал из Морлэнда неделей или около того позже и сообщал, что возникла небольшая заминка. Индия страдала от переутомления и волнений, связанных с ведением большого хозяйства, и Матт ей посоветовал уехать на месяц. Она собиралась пожить в Эмблхоупе, пока не отдохнет, и свадьба откладывалась до ее возвращения в апреле. Аннунсиата написала в ответ, что Рен и Ван очень медленно вырабатывают общий план ее дома, что Генри Элдрич пригласил ее в Оксфорд на пару недель и что она рада изменениям в сроках и прибудет в Морлэнд позже.

– Нет сомнений в том, что у Элдрича имелись невысказанные причины пригласить меня, – добавила она, – он, должно быть, увидел мое имя в списке пожертвователей настоятеля Фелла, а так как он скоро сам будет собирать пожертвования для предполагаемых улучшении, он, конечно, хочет быть уверенным в моем расположении.

Но Хлорис, пакуя коробку Аннунсиаты, с недоверием покачала головок. Настоятель Элдрич – обаятельный и приятный человек, как думала Хлорис, но надеялась, что с годами, прошедшими после смерти Мартина, графиня познала другие чувства и не будет увлекаться обаятельными и приятными мужчинами. Без сомнения, графиня выглядела моложе и счастливей со времени памятного обеда. Она даже пела в ванной, чего не делала вот уже пятнадцать лет.

* * *

Индия вернулась из Эмблхоупа, излучая прекрасное здоровье и приветствовала Матта с таким возбуждением и любовью, что он сразу понял: испытание ее отсутствием вознаграждено.

– Ты насладилась отдыхом, моя дорогая? – спросил он жену, истосковавшись по ней.

Индия положила его руку на свои губы и посмотрела на него сияющими глазами.

– Насладилась ли я? Лишь настолько, насколько могла наслаждаться вдали от тебя. Я скучала по тебе так сильно, дорогой муж, но я чувствую себя намного отдохнувшей и поправившейся. Я уверена, это стоит одиночества. Мы много говорили с твоей тетушкой Сабиной и со всеми ее знакомыми дамами о предстоящей свадьбе и приезде графини. Ты не можешь себе представить, муж мой, как мне страшно, когда я думаю о такой знаменитой гостье и спрашиваю себя, что делать. Но я получила хорошие советы и несколько интересных рецептов. Думаю, что теперь я смогу оправдать твое доверие.

Чтобы доказать, как она хорошо себя чувствует, Индия включилась в бешеные приготовления, которые сбивали с ног каждого в доме, подобно порыву сильного ветра. Ее энергия не имела границ. Кроме подготовки дома и еды, она без конца что-то обсуждала с портнихами, как от себя лично, так и от имени Кловер, гоняла садовников из конца в конец за украшениями из цветов, свежими фруктами и овощами, приглашала в дом разного рода исполнителей и певцов на суд Матта с тем, чтобы обеспечить графине такие выступления, которые приняты в ее обществе, и еще выкраивала время для дневных прогулок верхом с Маттом и оставляла силы для страстной любви с ним по ночам. Матт стал привыкать к смущенным выражениям на лицах домочадцев и знал, что его собственное лицо выглядит смущенным, когда его охватывал восторг. Единственный человек, кого не увлекла энергия Индии, была Кловер. Она казалась несчастной и заброшенной и умудрялась не показываться большую часть дня. Когда ей некуда было деться, и ее вели в спальню для примерки свадебных туалетов, она шла туда без какой-либо охоты, и Индия вынуждена была внушать ей восхищение, которое, по ее мнению, должна испытывать невеста.

– Лорд Баллинкри такой замечательный молодой человек, с таким громким титулом, такой красивый, так прекрасно одет, ты, действительно, самая счастливая из девушек! – обычно восклицала она и истолковывала молчание Кловер как согласие.

За день до приезда графини дом был, наконец, готов. Каждый впал в приятное оцепенение, как осенние листья, освобожденные ветром, неподвижно оседают на земле. После нескольких часов сидения вечером в тишине, все рано отправились спать. Кловис сидел один в комнате управляющего, намереваясь поработать, а на деле просто сидел, уставившись на огонь, не в силах даже думать. Он прошел в церковь на полчаса помолиться и прийти в более мирное расположение духа, чтобы со спокойной душой отойти ко сну. Когда он вернулся, то увидел, что дверь комнаты управляющего открыта. Кловис вошел и обнаружил Кловер в халате поверх ночной рубашки, сидевшую на стуле и ожидавшую его.

Выглядела она как обычно. Круглое детское лицо, золотая головка, склонившаяся над рабочим столом, словно она собиралась переписывать для него стоимость покупок, – ее знакомый вид едва не вызвал у него слезы. Она подняла на него глаза, когда он появился в дверях, и какое-то мгновение они просто разглядывали друг друга. Кловис заметил, что ее губы начали дрожать. Он пересек комнату быстрыми большими шагами, чтобы обнять ее, сесть на стул, посадить ее к себе на колени, как он делал так давно, когда она была маленькой-маленькой девочкой. Она обхватила его за шею и прислонилась головой к плечу, и долгое время они сидели молча.

Наконец, он вытащил из рукава носовой платок и вложил его ей в руку. Кловер выпрямилась, высморкалась, вытерла осторожно глаза, затем прижалась влажной горячей щекой к его щеке и стала смотреть вместе с ним на затухающий огонь.

– Не все так плохо, знаешь, – произнес Кловис спустя некоторое время. – Ты увидишь, тебе понравится управлять домашним хозяйством. У тебя будут свои слуги и лошади, ты сможешь есть все, что захочешь, и ездить в гости к друзьям в красивом экипаже.

Она не ответила, и он понял, что дело не в этом. Дело – в необходимости выйти замуж за Артура. Но что он мог сказать на это? Он знал женщин, боявшихся выходить замуж, но в конце концов ставших счастливыми. Другие думали о браке с отвращением, но рано или поздно смирялись со своим положением, хотя и без особого энтузиазма. В любом случае, ничего нельзя было сделать.

Плохо веря тому, что говорит, он продолжал убеждать ее.

– У тебя появятся дети, конечно, и это будет прекрасно.

– Прекрасно? – переспросила она, и голос ее прозвучал удивленно.

– А если у вас будет наследник или, возможно, два, вам не надо...

Кловис не мог продолжать дальше. Он плотнее прижал ее к себе, и она повернулась, чтобы поцеловать его в щеку. Его маленькая девочка, его маленькая златокудрая сероглазая девочка.

Ее губы прижимались и прижимались к его щеке, будто не знали, как перестать. В перерывах между поцелуями она сказала с безнадежной страстью:

– О, я бы желала выйти замуж за тебя! Он тоже хотел бы этого, но сказал:

– Так говорят обычно все дети, Кловер. Маленькая дочка часто хочет выйти замуж за своего отца...

– Я люблю тебя, – произнесла она с чистой детской простотой. – Я хочу остаться с тобой. Почему я не могу?

Это не был вопрос, на который она ждала ответа. Это был скорее крик ее души. Кловис знал, что она приняла немилостивую судьбу, как ребенок принимает указания взрослых – без удовольствия, но без обсуждения. Наконец, он встал, в молчании поднялся с ней наверх и поцеловал на ночь в дверях ее комнаты. Он посмотрел, как Кловер вошла, а затем удалился к себе и лег на узкую кровать. Его плечи ссутулились от многодневной усталости.

* * *

Стоял настоящий апрельский день, когда Аннунсиата, наконец, вернулась в Морлэнд. Высокое голубое небо заполняли клубящиеся белые облака с наполовину скрытыми темными краями. День обманчивого солнца и неожиданного, капризного дождя. Она приехала в карете, так как все еще не приобрела верховую лошадь, на которой могла бы осмелиться проехать двести миль. Несмотря на проливной дождь Аннунсиата всю дорогу держала окно открытым, чтобы все видеть. Она уловила момент, когда въехала на землю Морлэндов. Она узнала бы ее даже с закрытыми глазами. Казалось, сама трава пахла иначе. Птичьи трели и журчанье по-весеннему переполненных бегущих ручьев, казалось перемежались с шепотом души людей и животных, призраками ее детства и ранней молодости. Хлорис, Берч и Доркас сидели, полные сочувствия, в молчании, их глаза тактично смотрели в сторону. Аннунсиате хотелось говорить или петь, или кричать, чтобы облегчить внутреннее напряжение, но разросшееся молчание было слишком велико. Она сидела безмолвно, обуреваемая чувствами и воспоминаниями.

Земля выглядела такой же, но другой. Деревья все выросли, и все же многое казалось меньше, чем запечатлелось в ее памяти. Дорога была уже и тяжелее. Дом, похоже, дальше удален от дороги, чем подсказывала ей память.

Когда дом еще не появился в поле зрения, экипаж остановился на крик «Стой!» Хлорис выглянула в окошко и сказала спокойно:

– Кто-то встречает вас, моя госпожа. Я полагаю, что это хозяин Матт.

Аннунсиата кивнула. Хлорис приподнялась и постучала по крыше экипажа. В тот же момент Даниэль открыл дверь и спустил ступеньки. Гиффорд уже ждал ее и подал руку, помогая спуститься на траву. Солнце слепило глаза после экипажа, в воздухе пахло свежестью. Чуть в стороне от дороги какой-то слуга держал красивого черного жеребца с единственной белой звездочкой. Нельзя было не признать лошадь Морлэндов, и морлэндское сердце Аннунсиаты страстно захотело такую же лошадь для себя. Слуга шагнул навстречу ей. Это был ее внук Джеймс Маттиас, сын Мартина.

Она готовилась к встрече, но оказалась совершенно неготовой столкнуться с ним реальным. Он стал выше Мартина – Кловис говорит, что Матт снова начал расти, – и около двух дюймов выше ее самой. Он скинул шляпу. Никакого парика он не носил, и Аннунсиата сразу увидела, что его мягкие темные кудри до плеч совсем похожи на волосы Мартина. Матт низко наклонился и выпрямился. Она с усилием разомкнула пальцы, чтобы протянуть ему руку. Матт приблизился к Аннунсиате, взял ее руку и склонился над ней с прекрасными манерами, которым научил его отец Сен-Мор, учтиво, но не чрезмерно.

Она наблюдала с торжеством, что он – ребенок Мартина, что в нем нет ничего от Арабеллы, кроме, может быть, более высокого роста. Все в его лице носило отпечаток Мартина, за исключением глаз. Они, хотя такие же синие, как и у Мартина, были похожи на ее собственные, на глаза ее отца. Да, в этом юноше текла кровь Рупертов. Он улыбнулся Аннунсиате приветливо, что-то произнес – она была слишком отвлечена, чтобы понять смысл его слов, – и продолжал осматривать ее с доброжелательностью и явным удовлетворением.

Выражение его глаз представляло загадку. В них читалась детская невинность, которая не вполне соответствовала его взрослым размерам и поведению. В глазах Мартина были юмор, ум и острота с четырнадцати лет. В пятнадцать он принял на себя управление делами отца и вел их властно и благоразумно. Но Джеймсу Маттиасу уже почти девятнадцать и он дважды отец, а также хозяин Морлэнда, но его глаза – это глаза ребенка.

Нужные слова сказаны, Аннунсиата вернулась в карету, и они тронулись снова. Джеймс Маттиас сопровождал их сбоку на своем красивом черном жеребце. Некоторое время Аннунсиата ехала озадаченная, но потом мысли ее перенеслись на другие предметы, как это обычно бывает, что по крайней мере обуздало некое чувство, будто сын Мартина мог бы невольно обидеть ее.

Все слуги выстроились в линию в большом зале для встречи графини. Многих из них она знала – некоторые старые друзья, которые простились с ней четырнадцать лет назад. Другие были новые – чужие лица со знакомыми именами, дети бывших слуг и местных жителей. Там стояли Кловис, Артур, какой-то бледный юноша с волосами мышиного цвета, в котором Аннунсиата без труда узнала второго сына Каролины, Джона Раткила. Отец Сен-Мор находился поблизости, его глаза наполнились слезами, и он не пытался их скрывать. Сзади него няни держали двух завернутых в кружева малышей.

Но такие детали вряд ли могли быть замеченными, ибо центральная часть была занята тремя женщинами. Старшая из них в низкой шляпе вдовы, очевидно миссис Невиль, «бледное, тонкое создание» в памяти Аннунсиаты. Вторая – Кловер с подозрительно красными глазами. Наконец – новая хозяйка Морлэнда. Аннунсиата не могла не разглядывать ее. Индия была небольшой иллюстрацией моды. Ее туфли на высоком каблуке, чьи носки, украшенные розочками, выглядывали из-под юбки, делали ее выше всех женщин и большинства присутствующих мужчин. Нижняя юбка представляла из себя массу оборок, таким же был лиф ее верхнего платья, а верхняя юбка оттягивалась назад и собиралась в складки каскадом лент. Кружева рукавов свисали чуть ли не до пола. На ее красивом густо напомаженном лице с тремя мушками застыло выражение приветствия. Ее волосы завивались на верху лба впереди кружевного фонтана в три яруса высотой, со свисающими складками, которые падали на талию, а сзади – украшенная кружевами и лентами шляпа с огромным бантом в виде бабочки. Индия держалась с такой самоуверенностью, что на какой-то миг, когда Аннунсиата пробивалась вперед, она почувствовала себя скромно одетой и захотела съежиться в тени колыхающейся кружевной башни, которая устремилась к ней навстречу.

– Моя дорогая леди Челмсфорд, – воскликнула Индия, – разрешите мне пригласить вас в Морлэнд, а на самом деле в Англию, где о вас очень скучали все эти годы, позвольте вас уверить!

От дерзости этой молодой женщины, приглашающей ее не только в дом, которым она, Аннунсиата, управляла сама в течение многих лет, но и в ее родную страну, у нее перехватило дыхание, и она машинально взяла предложенную руку под влиянием неискренней улыбки, прежде чем осознала, что делает.

– Вы должны считать этот дом своим собственным и оставаться здесь столько, сколько пожелаете. Обещаю вам, что мы будем рады вашему присутствию. Мы действительно надеемся, что это будет ваш дом, – закончила она с радостным смехом и взглянула на своего мужа.

Аннунсиата едва не ответила, что это был ее дом, но сдержалась, заметив взгляд и реакцию Матта, который следил за своей женой с выражением почти безумного обожания. «Так вот в чем дело!» – подумала она. Вот что заставляло этого мужчину быть ребенком. Такова оказалась ситуация, которая еще даст пищу для размышлений, хотя она ничего не знала об этой женщине из сообщений или наблюдения, кроме того, что она заносчива.

Ее слов ожидали в молчании, и Аннунсиата сказала:

– Спасибо, госпожа Морлэнд. Я рада снова оказаться дома.

На сей раз этого было достаточно. Дав свободу следующему потоку слов молодой особы, Аннунсиата получила время оглядеться вокруг. В этом зале она принимала гостей рядом с Ральфом и с замечательными охотничьими собаками Брэном и Ферном. Она подумала с болью, что собаки должны дольше жить. Ее собственный Фэнд был потомком Ферна. Однажды она заявила своей дочери Арабелле: «Пока я жива, я буду хозяйкой Морлэнда». «О, как падает могущество», – с иронией думала она. Но тем временем ее представляли различным людям, заслуживающим ее внимания, пока новая хозяйка продолжала болтать.

– Мы приготовили западную спальню для вашей милости, так как некоторые слуги помнили, что вы обычно пользовались ею, когда были здесь. А сейчас... вот отец Сен-Мор, наставник моих сыновей. Я уверена, вы его помните.

Теперь она была просто вынуждена что-то сказать.

– Отец Сен-Мор был моим священником и наставником моих сыновей и внуков, мадам, задолго до того, как вы родились.

Никаких формальностей со священником: его руки обняли ее отцовскими объятиями, и она склонила голову ему на плечо на мгновение, понимая, что его руки дрожат не только от переполнявших его чувств, но и от преклонного возраста.

– Я уверена, ваша милость пожелает сразу пройти в вашу комнату, – говорила Индия, ни на йоту не смутившись пренебрежительным обращением. – У нас в длинном зале будет чай. Мне распорядиться, чтобы вам наверх принесли горячую воду, ваша милость?

В западной спальне наедине с Хлорис, так как Берч и Доркас остались внизу, чтобы распорядиться о багаже, Аннунсиата спросила:

– Эта особа действительно хозяйка Морлэнда? Когда я думаю о себе, о Мэри Эстер, что была до меня, даже о Мэри Моубрей... Хлорис, может ли эта достойная сожаления молодая женщина действительно занять мое место?

– Нет, мадам, – без труда ответила Хлорис, – она может быть женой хозяина, но не сможет занять ваше место как хозяйки.

Аннунсиата выглядела мрачной.

– Боюсь, что при нынешнем положении вещей это одно и то же. О, дорогая, я не собираюсь оставаться здесь. Чем скорее перестроят Шоуз, тем лучше. Но потом она станет моей соседкой и вечно будет обращаться ко мне.

Она воздела руки в притворном страхе. Хлорис рассмеялась и подошла к ней, чтобы помочь расстегнуть дорожное платье.

– Теперь мне понятно, почему Берч недолюбливает ее, – заметила Хлорис. – Бедное создание! Вы знаете, она очень молода, с годами ее характер может улучшиться. А общение с вашей милостью, возможно, научить ее чему-нибудь.

– Невежественная и наглая, и, пресвятая Мария, как бесстыдно модная! – проворчала Аннунсиата. – Я чувствую себя столетней старухой, Хлорис. О, как давно минули те дни, когда я задавала тон в придворной моде! Ты помнишь, как провинциалы подражали моим платьям и украшениям?

– И румянили свои лица, пытаясь выглядеть, как вы без румян, – вспоминала Хлорис, радуясь, что к ее госпоже вернулось, наконец, чувство юмора.

– Что ты думаешь, если я спрошу ее по секрету: «Госпожа Индия, не посоветуете ли вы мне, как одеваться?»

– Я думаю, что она может принять это всерьез, – ответила Хлорис.

Две женщины рассмеялись. Подобная мысль поразила их так сильно, что они смеялись до тех пор, пока обессиленные, не вынуждены были опуститься на кровать, и волосы Аннунсиаты растрепались, выбившись из заколок. Когда Берч вошла немного позже с двумя служанками, принесшими чаши с горячей водой, они все еще сидели там с раскрасневшимися лицами и сверкающими глазами. На подслеповатый взгляд Берч графиня выглядела моложе и прелестней, чем четырнадцать лет назад, когда она последний раз сидела на этой кровати.

* * *

Свадьба прошла очень хорошо. Аннунсиата не могла найти никаких недочетов, кроме того, что платье невесты очевидно выбиралось хозяйкой Морлэнда. Оно было так разукрашено лентами, искусственными цветами, безделушками и кружевом, что напоминало Аннунсиате раму для сушки белья, на которой висят лучшие платья нескольких дам. И убор на голове невесты был так высок, что возвышался над ее женихом и чуть ли не задевал пламя свечей люстры. Артур, однако, сам был также разукрашен и обвязан лентами. Его белый парик спускался до талии, украшенный в середине большим голубым бантом. Ему явно нравилось, что происходит, и он несколько раз бросил Индии торжествующие взгляды, которые перехватила Аннунсиата, и это ее озадачило. Он проверил свою новую собственность и нашел ее лучшей, чем ожидал. Более того, его новые соседи в Вестморлэнде обращались с ним с преувеличенной степенью уважения, и он уже получил два заказа на проектирование новых домов для лиц, занимающих высокое положение в Озерном крае. Он обещал заняться ими, «совместить их с обязательствами в отношении замка Говард». У его соседей сложилось впечатление, что он один проектировал и строил новый дворец графа Карлайла, и были очень благодарны тому, что виконт оказался настолько любезным, что уделил им время. Джентльмен, землевладелец, виконт, архитектор и обладатель красивой и умной жены, Артур считал себя очень выгодно устроенным, жизнь его казалась наполненной. Он надеялся, что Индия, поняв, что она ему больше не нужна, будет уязвлена.

После официальной церемонии начались пир и представление. Музыканты играли, не переставая. Индия наняла где-то замечательного контр-тенора и маленький оркестр, на который она возлагала большие надежды. После пира были танцы. Индия решительно запретила любой из обычных шумных деревенских танцев и приказала оркестру играть только придворные танцы, так как не хотела, чтобы у графини сложилось впечатление, что они не знают, как нужно устраивать балы здесь, в Йоркшире. Аннунсиата сочла все это очень утомительным, ибо не находилось интересного собеседника для разговора, и она вынуждена была постоянно произносить вежливые фразы, до которых Индия оказалась большой охотницей.

Следующий день, однако, выдался лучше. В то время как молодая чета наносила необходимые визиты, Аннунсиата попросила сводить ее в конюшни и показать лошадей. Когда Индия обнаружила, что графиня отнюдь не презирает езду верхом и охоту, она немедленно приказала организовать охоту и подготовить верховую лошадь для графини в ее полное распоряжение.

– Мне доставит огромное удовольствие сопровождать вашу милость, – объявила Индия, – однако я должна быть осторожна и не ездить по неровным местам.

Она опустила глаза с подобающе скромным румянцем.

– Я думаю, ваша милость может догадаться, почему. У меня большие надежды, что у меня опять будет ребенок.

Аннунсиата выразила свою радость, в самом Деле, это говорило о хорошей плодовитости, и просила Индию ни при каких условиях не рисковать своим здоровьем, сопровождая ее.

– Я ездила верхом по этим полям с трех лет, мадам, и я совершенно в безопасности и вполне удовлетворюсь обществом слуги. Вы должны заботиться о себе, мадам, я настаиваю.

Индия, восхищенная любезностью графини, разрешила себя уговорить.

* * *

Визит в Шоуз был в сопровождении Кловиса. Старый дом стоял наполовину в руинах. Много камней увезено простым людом для починки старых строений или строительства новых.

– Ты слишком надолго его забросила, – произнес Кловис. – Хорошо, что ты вернулась до того, как все исчезло.

Купальня оказалась в порядке, если не считать, что кое-где были разбиты стекла, а внутри дождь повредил штукатурку. Но в других отношениях «каприз графини», как называли ее крестьяне, не пострадал. Она бродила из одной комнаты в другую, заново восхищаясь, вспоминая, как она планировала его с Мартином, наблюдая за постройкой, а он поддразнивал ее. Казалось, его присутствие здесь ощущается больше, чем в Морлэнде.

– Я рада, что это сохранилось. Я построю новый дом и использую для него старые камни. Как говорит Кит Рен, дом должен выглядеть, будто он вырос из земли, на которой стоит. Мы начнем сразу, на следующей неделе, если сможем найти людей.

Кловис посмотрел на нее с удивлением.

– Ты похожа на ребенка с новой игрушкой. Может ли тебя заботить новый дом после стольких лет?

Она медленно кивнула и окинула взглядом нетронутые поля, где однажды Генри Вайс разобьет ее сады.

– Жизнь ничего не дает нам, Кловис, только забирает. Но есть две вещи, которые мы можем сделать, чтобы обессмертить себя. Две вещи, которые будут расти после нашей смерти. Одна – иметь детей, а другая – построить дома.

– Я до сих пор не сделал ни одной, – проговорил Кловис.

С моментальным раскаянием она увидела, что лицо его стало мрачным. Он действительно очень сильно переживал утрату Кловер. Аннунсиата взяла его руку и сжал ее:

– Морлэнд обязан тебе больше, чем любому другому. Без тебя семья бы пропала. В этом твое бессмертие.

Он улыбнулся, но она видела, что он не утешился. Аннунсиата взяла его под руку и пошла с ним, приподнимая другой рукой юбку, чтобы не намочить ее от высокой влажной травы.

– Завтра, – объявила она громко, – ты возьмешь меня в Твелвтриз и поможешь выбрать лошадь. Ты обещал мне, Кловис, и я не позволю тебе не сделать этого. И собаку. Какая-нибудь из хороших гончих ощенилась за последнее время? Я бы не отказалась от такой же голубой, как дорогой Фэнд. Или что ты скажешь о рыжей с белыми пятнами? У тебя всегда здравые советы.

В тот вечер, пока Хлорис готовила Аннунсиату ко сну, она сказала:

– Мы должны уделять больше внимания Кловису. У него столько работы, столько волнений и очень мало радостей. Он больше всех заслужил право быть счастливым.

– Да, моя госпожа.

– И, Хлорис. Интересно, что случилось с черным жемчугом. Я не вижу, чтобы миссис Индия носила его, как я ожидала. Хотя ей, похоже, очень полюбились изумруды королевы.

– А-а, я слышала об этом от слуг, моя госпожа, – отвечала Хлорис, наклоняясь и понижая голос. – Кажется, все думают, что черный жемчуг потерян или украден. Слухов много, а главный – что кто-то вывез его из дома во время революции, и никто не знает, где он спрятан. Одни говорят, выброшен в ров, другие – зарыт под стеной, а третьи – замурован в секретной нише во внешней стене.

Аннунсиата выглядела удивленной.

– Никто не смотрел в тайнике под алтарем? Я положила его туда сама во время осады.

– Я прямо никого не спрашивала, моя госпожа, – ответила Хлорис, – но, расспрашивая косвенно, я догадалась, что никто не знает об этом месте.

– Священник, отец Клауд, видел, как я прятала вещи, но он убит, спаси Бог его душу. Клемент должен знать об этом, он в семье очень долго, а его отец был управляющим до него, – сказала Аннунсиата с задумчивым видом.

– Да, моя госпожа, если он знает, но он ничего не сказал. Однако алтарные принадлежности на месте, кто-нибудь, должно быть, вытащил жемчуг.

– Мартин сделал бы это, как только опасность миновала. Я полагаю, он не думал о черном жемчуге.

Она задумалась на некоторое время.

– Ладно, я тоже больше ничего не скажу. Пусть он лежит, где лежит. Он в безопасности. Не думаю, что меня заботит мысль подарить жемчуг хозяйке. Ты считаешь, она его оценит, Хлорис?

– Нет, моя госпожа. Ему лучше быть там, где он есть.

Глава 10

Это были счастливые дни, более счастливые, чем ожидала и надеялась Аннунсиата, потому что она вернулась из изгнания опустошенная, без будущего, мысль о Морлэнде причиняла ей страдание. Маленький Матт, несмотря на свою странную наивность, которую заметила Аннунсиата, стал добрым и трудолюбивым хозяином, грешным, если вообще добросовестность – грех, в том, что он сам делал или надзирал за делами, которые он мог бы передать своим подчиненным. Индия, снова беременная, являла собой образцовую жену и хозяйку, за исключением склонности воображать себя нездоровой. Дважды за лето она настояла на том, что в Морлэнде слишком жарко и что ее здоровье требует отъезда. Один раз она уезжала на неделю в Харрогейт на воды и принимала ванны, другой раз, в самые жаркие июльские дни – на три недели в Нортумберленд. Аннунсиата, видя, как ее цветущее здоровое лицо искажалось выражением терпеливого страдания, решила, что она просто скучает и хочет сменить обстановку, и в целом не могла ее слишком сильно винить, поскольку сама, когда была молодой, считала вынашивание детей в Морлэнде скучным занятием.

За ведение домашнего хозяйства взялись новые люди, и Аннунсиата обуздывала свое желание вмешиваться иногда в дела, которые, по ее мнению, делались не так. Миссис Клу все еще была экономкой, Клемент управляющим, а отец Сен-Мор капелланом. Они обеспечивали преемственность, так что разница была лишь в деталях. Одна Берч казалась несчастной и замкнулась в себе, мрачная и молчаливая. Она удалялась в детскую, где по крайней мере в присутствии Флоры и малышей чувствовала себя в знакомой обстановке. Там она проводила почти все время, покидая ее только когда Индия приходила с редким визитом. Аннунсиата отметила с одобрением, что Индия не склонна вмешиваться в воспитание малышей, и сама она побывала в детской только однажды из уважения к Флоре, поскольку новое поколение все еще оставалось в неинтересном возрасте. Позже, думала Аннунсиата с неясным приятным предвкушением, она сможет наслаждаться прогулками по саду со своими правнуками, когда они подрастут.

Сейчас у нее хватало достаточно дел и без того. Необходимо было навестить в Йорке ее давних знакомых, которых еще можно посещать, и помимо визитов вежливости встретиться с ее арендаторами. Она бесцельно искала дом для аренды на лето, так как не думала, что захочет в дальнейшем оставаться в Морлэнде. Один или два раза Аннунсиата встретилась с Ванбро и Хауксмуром на обеде в Старре, чтобы обсудить ход строительства в Хендерскельфе, и по случаю к ним присоединился Вильям Торнтон, местный житель, строивший новый дом для Боурчиеров в Бенингсборо. Боурчиеры были близкими соседями и давними друзьями Морлэндов. Аннунсиата посетила их в их старом елизаветинском доме и прошла с ними на место строительства нового дома, которое велось неподалеку, подальше от реки, на более высоком месте и более твердой земле. Торнтона заинтересовали новые идеи Ванбро и его компаньона, и однажды они все вместе поехали верхом в Хендерскельфе осмотреть место строительства замка Говарда. Почти шестнадцатимильное путешествие из Йорка из-за плохих дорог длилось даже верхом на лошадях около четырех часов. Визит и дорога заняли у них целый день от рассвета до наступления ночи.

Много времени отнимал у нее ее собственный проект строительства. Почти каждый день Аннунсиата ездила верхом или ходила через поля в Шоуз наблюдать, как идут дела, и поговорить с десятником, красивым и почти непостижимым «пришельцем» из Ньюкасла, и плотником Джоном Моулсклу, сыном брата Хлорис, очень на нее похожим. Строительство нового дома, как она обнаружила, весьма и весьма похоже на вынашивание ребенка: проходит много времени от замысла до воплощения, и до самых последних дней нет никаких намеков, кроме фантазий, на то, каким окажется законченный продукт. Однако оно доставляло столько же удовольствия, как и ребенок, но при гораздо меньшем беспокойстве, и Аннунсиата упивалась им.

В свободное от других забот время Аннунсиата ездила верхом. Она убедилась, что ей недостаточно просто брать лошадь и ездить по знакомым долгожданным землям ее детства, где каждая поляна, изгородь, дерево и возвышенность помнили многое. Матт, в манере, напоминающей его деда Ральфа, воспользовался случаем «выбора лошади для графини» и взял всю семью в Твелвтриз. Там соорудили навес, под которым они могли сидеть, пока лучших из молодых животных выводили на токах. Обед во время пикника с большим шиком устроили al fresco[26]. Индия почти дрожала от возбуждения, вызванного дерзостью и изысканностью повода, едва сдерживалась, чтобы не пригласить весь цвет Йорка.

Аннунсиата согласилась на все это, хотя с первого взгляда было видно, что у нее нет сомнений относительно выбора, ибо она твердо верила: выбор лошади – должен быть любовью с первого взгляда, иначе не возникнет необходимая связь. Все животные, выведенные для показа, отличались красотой и хорошей статью, а некоторые черной масти – просто великолепны, но ей всегда нравились гнедые, которыми отличались Морлэнды до появления жеребца Барбари. И именно гнедая лошадь приковала сейчас ее внимание, притягивала ее к себе. Перед ней стоял четырехлетний жеребец с берберской статью, сочетанием силы и изящества, что весьма впечатляло, наследием черного прадеда и морлэндской бабушки цвета осеннего листа.

На нем не видно было ни одного белого волоска. Его грива и хвост были так длинны, что хвост касался маргариток при ходьбе, а грива спускалась с плеч, светлея от красно-коричневой до медной и чисто золотой на бахромчатых концах. Он стоял, как положено, рядом с подростком, который вел его. Изящные уши, похожие на листья, были навострены, темные кроткие глаза, казалось, смотрели прямо на Аннунсиату, словно он знал ее в сладких дремах материнской утробы и только ждал мгновения встречи с ней. Она поднялась и направилась к нему, ее пальцы протянулись к нему. Он слегка фыркнул и переступил передними ногами по светлой изумрудной траве. Когда его оседлали, Аннунсиата села на него и проехалась по загону. «Может быть, – думала она, – души животных переселяются, ибо они недостойны небес». Возможно, Золотой Глаз, Флаг и этот жеребец обладали одной и той же душой. Он родился для нее, она знала. Аннунсиата прошла через процедуру осмотра и испытания других лошадей, чтобы не умалить усилий Матта, а затем объявила свой выбор.

– Отличный выбор, – воскликнул Матт. – А как вы его назовете?

Аннунсиата нисколько не колебалась.

– Феникс, – объявила она.

Выбор собаки – это совсем другое дело. Собаку надо брать щенком и выбирать по силе и размеру. Ее характер – результат воспитания. Матт подарил ей лучшего щенка от лучшей рыже-белой суки Морлэндов, большую крепкую девочку с белым пятном на груди и почти черной мордой, что придавало ей вид маленького разбойника с большой дороги. Аннунсиата назвала ее Китра, что, как и Фэнд, стало почти семейной традиционной кличкой для гончих. Ее обучение занимало все время, которое она выкраивала среди других дел. Китра оказалась способной ученицей, и к октябрю, когда Аннунсиата покидала Морлэнд, та была вполне готова стать хорошей и полезной спутницей.

Вся семья высыпала провожать ее. Кловис, несколько раз наведывавшийся в Лондон, пока она находилась в Морлэнде, вернулся к сбору урожая. Он сказал ей:

– Скоро я еду в Лондон. Я увижу тебя там.

– Я прежде остановлюсь на неделю или две в Оксфорде, – предупредила его Аннунсиата.

Он улыбнулся ей, продолжая держать руку на плече Феникса.

– Твой новый друг?

– Приятно иметь умного друга, – ответила Аннунсиата серьезно, но в ее глазах сверкнули веселые искорки.

Уставшее лицо Кловиса осветилось на миг.

– Я это всегда говорил тебе, моя госпожа. Ладно, встретимся в Лондоне в конце месяца. Мы сможем вместе подобрать новые пьесы сезона, если ты захочешь.

– Мечтаю об этом, – сказала она.

Минутой позже Аннунсиата выехала со двора и оглянулась, чтобы помахать рукой в последний раз. Она увидела качающуюся изысканную высокую шляпку Индии, белеющую над седой головой Кловиса и лысой макушкой отца Сен-Мора, и ее рот изогнулся в улыбке неожиданного для них всех притворства.

В день своего отъезда Аннунсиата в последний раз видела Кловиса. Он отправился в Лондон во второй неделе октября и добрался до Эйлсбери девятнадцатого, где остановился в гостинице «Роза и Корона». Он легко поужинал и отправился прямо в постель, сославшись на большую усталость и попросив разбудить его с рассветом. Слуга, пришедший к нему в комнату утром, нашел его мертвым в постели. Он, по-видимому, умер мирно, во сне. «Такую смерть, – думала Аннунсиата сквозь слезы, когда новость достигла ее, – Бог приберегает для тех, кого особенно любит».

* * *

По его собственному желанию, выраженному в завещании, Кловиса похоронили рядом с его родителями в Сент-Джеймс Пикадилли. На его похороны пришло столько людей, что на всех не хватило места, и многие вынуждены были стоять сзади и даже на паперти, вытесняемые в церковный двор. Отдали дань его самоотверженности, его всеохватывающей совершенной доброте. Хорал пели ученицы женской благотворительной школы с соседней улицы Карнаби-стрит. Эту школу для дочек бедняков открыли на пожертвования в 1699 году. Кловис принимал участие в делах школы и лично и денежными взносами. Купцы, придворные, лавочники – все классы были представлены на молебне. Королева послала своего казначея лорда Годолфина, чтобы представлять ее, так как Кловис верно служил короне в Морском департаменте, а позже в Казначействе. Пришли проститься старые друзья из обоих служб, как сделали и почти все члены Королевского Общества, все чиновники Департамента общественных работ, начиная с сэра Кристофера Рена.

Когда воля Кловиса была зачитана, обнаружилось, что его состояние гораздо больше, чем предполагали, но распоряжение его никого не удивило. Помимо различных пенсий старым слугам и большого пожертвования Женской благотворительной школе и школе Святого Эдуарда в Йорке, вся недвижимость завещалась Кловер, ныне леди Баллинкри в ее полное право и распоряжение, как ей будет угодно. Это дало Кловер огромную свободу, ибо обычно собственность замужней женщины вся принадлежала ее мужу. Обдумывая волю Кловиса темными зимними днями, Аннунсиата задавалась вопросом, выражал ли Кловис таким образом недоверие Артуру и давал Кловер силу противостоять любому дурному обращению, которому она могла подвергнуться со стороны мужа.

Аннунсиата провела Рождество спокойно в доме Челмсфордов, ослабленная потерей еще одного старого друга. Рождество в Морлэнде также прошло тихо, так как в Сочельник Индия родила третьего ребенка и роды прошли тяжелее предыдущих. Все рождественские праздники она была очень слабой. Опять родился мальчик. Его назвали Эдмундом. Отец Сен-Мор окрестил ребенка, а на Новый год Аннунсиата получила от священника письмо с просьбой разрешить ему оставить Морлэнд и прибыть в Лондон, чтобы снова стать ее капелланом. Приводя причины, он писал, что чувствует себя очень старым для того, чтобы должным образом учить мальчиков, подрастающих в Морлэнде, и что он желает закончить свои дни мирно на службе у того, кого он всегда считал своей госпожой.

Аннунсиата не возражала. Она была очень рада, оговорив только, что Матт должен дать на это свое согласие. В конце января, несмотря на погоду, отец Сен-Мор отправился в Лондон. Он прибыл сумрачный и иззябший. Аннунсиата поспешила усадить его к огню и угостить крепким вином.

– Такая спешка требует более веских причин для отъезда, чем ваш возраст, отец.

Старый священник отрицательно потряс головой. Позже, когда он смог говорить, он только произнес:

– Я страстно желал приехать домой, моя госпожа. Как только меня отпустили, я больше не мог вынести ожидания.

Путешествие не отразилось на его здоровье, Аннунсиата была рада присутствию своего духовника и вновь обретенной возможности вести разговоры с человеком, который не только знал ее, но во многом сформировал ее ум. Но в ее душе оставались небольшие сомнения относительного того, почему он покинул Морлэнд так поспешно. Аннунсиата не сомневалась, что что-то произошло, но пока он первый не заговорит с ней об этом, она не станет расспрашивать его.

* * *

Весной 1704 года Джон Франкомб прибыл в Лондон и явился в дом Челмсфордов, прося о встрече с графиней. Аннунсиата тепло приняла его, всегда испытывая сдержанное уважение к управляющему, ставшему хозяином. Он не стал зря терять время, а сразу приступил к существу.

– Моя жена получила письмо от ее тетушки Кэти о том, что та устроила бракосочетание между своей дочерью Сабиной и молодым Алланом Макалланом Брако. Это заставило меня подумать о своей дочери. Ей четырнадцать, скоро будет пятнадцать, и если вы одобряете, я бы желал выдать ее замуж за вашего внука Джона Мак Нейла. Что вы на это скажете?

Аннунсиата подняла брови на такую грубоватую прямоту и спросила осторожно:

– Четырнадцать лет – юный возраст для замужества, господин Франкомб, а Джон не закончил университет и даже не повидал свет. Какие у вас основания думать, что я могу одобрить брак?

Франкомб наклонился вперед и остановил на ней взгляд ясных голубых глаз.

– Моя девочка – наследница большого имения. Жизнь становится такой неопределенной, как видите, и чем скорее она выйдет замуж и родит ребенка, тем лучше. В декабре ей исполнится пятнадцать. Вполне подходящий возраст для родов. Сейчас, моя госпожа, недостатка в поклонниках у нее не будет. Она богата, миловидна – можно заключать сделку. Но я подумал прежде о Джоне, так что вам я делаю предложение первой.

Аннунсиата улыбнулась и спросила:

– Ваши причины, сэр?

– Весьма простые, мадам. Во-первых, парень, кажется, уже вырос и у него есть титул и к нему переходят права его брата. Во-вторых, я не настолько несправедлив, чтобы игнорировать свое положение по отношению к вашей семье. Вся собственность принадлежала моей жене и не должна уйти чужому. В настоящее время нет среди Морлэндов парня подходящего возраста, так что ближайший следующий родственник – ваш сын, поскольку вы родом из Морлэндов. А в-третьих, молодые знают друг друга, выросли вместе, и, я думаю, очень увлечены друг другом. Я говорил с моей маленькой Фанни об этом, и она призналась, что желала бы выйти замуж за Джона. А на своем пути сюда я остановился в Оксфорде и осторожно выспросил парня. Он с достаточной радостью отнесся к этому.

– Вы считаете важным, чтобы дети одобрили ваш выбор? – спросила Аннунсиата.

Франкомб энергично кивнул:

– В данном случае, да, моя госпожа. Это может не иметь такого большого значения, когда семья живет в Лондоне или в каком-нибудь другом месте, вроде Морлэнда, где большое общество. Но севернее, в Нортумберленде, в Блиндберне или даже в Эмблхоупе пусто. Пустынная страна. Жизнь может быть суровой и скудной, месяцами без новых лиц. Сейчас молодой паре дела нет до забот друг друга, но затворенные вместе без надежд на освобождение, когда даже из дома не выйдешь, если снег навалил... Ладно, решайте сами. Такая жизнь не вдохновляет, не так ли?

Аннунсиата признала справедливость доводов. Франкомб откинулся назад с чувством выполненной работы.

– Вы говорите, что молодым людям эта мысль понравилась?

– Фанни полностью поддержала ее, ну а парень – он робок, но, похоже, остался доволен.

Франкомб проницательно посмотрел на нее и сказал:

– Вы отделались от того другого своего внука достаточно легко. Но я предлагаю вам даже лучшую сделку, потому что я устраиваю женитьбу задаром. У Фанни есть состояние ее матери, и молодые не будут ни в чем нуждаться.

Аннунсиата рассмеялась на это.

– Вы предлагаете очень выгодную сделку, сэр! Мне трудно возразить вам.

– И не надо, мадам, – ответил он, и в его голосе и глазах чувствовалась ласка, что, она знала, было частью его игры, частью способа, каким завоевывают сторонников. – Не ударить ли нам по рукам?

Она знала, что должна все обдумать, обсудить условия контракта, по крайней мере, отослать его с прохладным назначением недельного срока, но что-то было в его грубоватости, взывавшее к мужской стороне ее натуры. С улыбкой, обнажившей ее белые зубы, она дотянулась рукой до него и хлопнула его по темной ладони. Он торжествующе усмехнулся ей в ответ.

– Мы скрепим сделку вином, – сказала Аннунсиата, позвав слугу, – а вы должны остаться и пообедать со мной.

– Я буду весьма рад оставаться столько, сколько вы пожелаете, – ответил он с расчетливым видом.

Аннунсиата взглянула на его голубые глаза и ощутила его притягательную силу. Было бы приятным, подумала она, лишь очень ненадолго стать прислугой, чтобы получить выгоду от этого безмолвного предложения, поскольку по отношению к ней самой это не может быть сделано. Однако не было никого вреда в том, чтобы позволить себе вечер в его мужицкой компании и легкий благоразумный флирт.

* * *

На следующий день после первой мессы отец Сен-Мор попросил ее поговорить с ним наедине. Он казался смущенным, а когда они остались одни, спросил:

– Моя госпожа, вам мой вопрос может показаться странным, но я бы хотел знать, что этот человек делает здесь, почему он пришел.

Это действительно показалось странным. Не было никакой причины, почему священник должен знать. Слегка нахмурившись, Аннунсиата ответила:

– Он приходил, чтобы заключить брачное соглашение между его дочерью и моим внуком Джоном. В чем причина вашего вопроса?

Отец Сен-Мор покраснел. Видно было, что он испытывает затруднения в формулировке ответа.

– У меня... у меня есть причина, но я не могу вам ее назвать. Я бы посоветовал вам... просил бы вас... не иметь никаких дел с ним. Я не думаю, что союз между вашим внуком и кем-нибудь из его семьи желателен. Я имею основания полагать... полагать, что любой связи между нашей семьей и этим господином следует, избегать.

Аннунсиата уставилась на него с удивлением.

– У вас есть основания считать его больным? Сен-Мор не ответил.

– Отец, я настаиваю на ответе. Вы не можете, я уверена, думать, что бросать тень на человека и не называть причину ваших подозрений, достойно христианина. Священник, отец должен иметь больше милосердия.

Сен-Мор поднял на нее глаза с отчаянием.

– Моя госпожа, я не могу сказать вам. Дитя мое, я прошу вас поверить мне. Вы знаете меня большую часть своей жизни, и я надеюсь, что в свое время я давал вас хорошие советы. Можете ли вы не согласиться с моими словами без вопросов?

– Нет, я не могу. У меня свое суждение, которым вы, среди прочего, учили меня пользоваться. Я не могу слышать, что человека обвиняют беспричинно.

– Я не могу рассказать вам о том, что относится к тайне исповеди, – сказал Сен-Мор.

Его щеки тряслись от волнения. Аннунсиата холодно посмотрела на него.

– В таком случае, вам не следовало говорить. Теперь оставьте меня и никогда не заговаривайте об этом снова.

Старый священник удалился с красным лицом и мокрыми глазами. Потом она пожалела, что говорила с ним так резко, но не раскаялась в своих действиях. Чудовищно возводить обвинения на человека и не указывать, на чем они основаны. Между прочим, даже если Сен-Мор знал что-то о предосудительном поведении Франкомба, это не делало бракосочетание худшим. И еще. Они ударили по рукам, и она ни за что не возьмет назад своего слова.

* * *

Работа над новый домом в Шоузе неуклонно продвигалась вперед. Летом, когда Аннунсиата приехала в Йоркшир, она провела только две недели в Морлэнде перед переездом в арендованный дом в городе, потому что она почувствовала, чего не ощущала в прошлом году, что ее присутствие вызывает некоторую напряженность. Возможно, это было из-за того, что Берч и отец Сен-Мор покинули Морлэнд и вернулись в ее дом. Это не могло быть, она полагала, из-за какой-либо антипатии к ней со стороны новой хозяйки, поскольку после ее отъезда в Йорк, Индия очень часто наносила ей визиты, хотя никогда не оставалась надолго. Аннунсиата решила, что она также навещает в городе свою мать, так как нередко сталкивалась с ней в разных местах города.

Аннунсиата в то лето провела в Йоркшире менее трех месяцев, поскольку в середине августа пришли новости из Лондона о том, что генерал Мальборо одержал крупную победу над французами в Баварии у деревни Бленгейм[27]. Сообщалось, что французы были полностью разгромлены и понесли тяжелые потери. В одном из сообщений французские потери оценивались в сорок тысяч человек. Новость восприняли с большой радостью. Французы были старыми врагами, и поколения выросли с верой, что французская армия никогда не может потерпеть поражение на материке. Мальборо стал героем дня. В его честь поднимали тосты в каждой таверне. Королеву называли «доброй королевой Анной». Азинкур[28] был у всех на устах. Судьба Англии поднималась на вершину славы.

Аннунсиата чувствовала себя одинокой, не разделяя общую радость, хотя, вероятно, были и другие, думавшие о короле, живущем милостью французов. Но среди сорока тысяч павших французов, наверное, были и друзья, и она боялась, как бы в их число не вошли Карелли или Бервик. Она поспешно вернулась в Лондон. Аннунсиата унаследовала от Кловиса переписку с его братом Эдмундом, ее бывшим протеже в Сент-Омере. Если есть плохие вести, они придут через него, и ей легче и безопасней получить их в Лондоне.

Эдмунд писал со всеми подробностями. Карелли и Бервик живы и здоровы, хотя двадцать три тысячи французов пали и пятнадцать тысяч взято в плен. В сентябре Аннунсиата наблюдала большую процессию во главе с королевой в роскошной карете, двигавшуюся в собор Святого Павла на благодарственный молебен. Она ехала, украшенная драгоценностями, почти одна, если не считать жену Мальборо Сару, доказательство, если таковое требуется, уважения, проявленного к Черчиллям их госпожой.

Интерес Матта к победе под Бленгеймом поблек перед более близким, домашним кризисом. Его заботила очевидная неугомонность его жены в это лето. Ее здоровье не вызывало тревоги и обстоятельства не вынуждали ее уезжать на время жары, как в предыдущие годы, однако она проводила огромную часть времени без него под каким-либо предлогом, нанося визиты в городе, в Бенингборо или просто совершая прогулки верхом по имению. Он боялся, что Индия несчастна, потому что проводила, как представлялось, в церкви необычно много времени для человека, который никогда раньше не отличался набожностью. Новый священник, высокий, худой и рыжеватый, со светлыми глазами и торчащим адамовым яблоком, только недавно был посвящен в духовный сан и еще не имел прихода. Матт принял его по рекомендации отца Сен-Мора, счел его искренним и хорошо образованным и увидел, что тот с готовностью принял на себя все другие заботы, которые обычно наследуются семейным капелланом.

Только к концу лета Матт стал понимать, что Индия не вполне сблизилась с отцом Бирном. Ее отношение к нему было холодным. Однажды, когда она и Матт находились в комнате одни, она разразилась страстной просьбой, чтобы он не разрешал отцу Бирну обедать с ними.

– Но, моя дражайшая супруга, капеллан всегда обедает с семьей. Что он мог сделать, чтобы навлечь на себя твой гнев? – с тревогой спросил Матт. Индия нервно шагала по комнате.

– Ничего. Совсем ничего. Просто я сомневаюсь, походящее ли это лицо, чтобы воспитывать наших дорогих детей. Я вовсе не думаю, что он – наилучшая кандидатура, уверяю тебя.

– Он очень хорошо образован, – с нерешительностью в голосе произнес Матт, – и его рекомендовал отец Сен-Мор.

– О, если святой отец Сен-Мор говорит, значит несомненно он – само совершенство, – пронзительно вскрикнула Индия.

Матт подошел к ней и попытался успокоить.

– Любовь моя, скажи мне, чем он расстроил тебя.

– Ничем. Совсем ничем, – ответила она и странно саркастически усмехнулась. – Он самый правильный во всех отношениях.

Она ничего больше не сказала, и Матту пришлось отложить вопрос. После этого он стал думать, что его жена, должно быть, хочет преодолеть антипатию, так как она, казалось, проводила больше времени, чем прежде, в капелле, а также приходила в комнату священника в свободное время для «исповедывания» или «в поисках духовного руководства», как она выражалась. Но в августе, вскоре после поспешного отъезда графини в Лондон, Индия пришла к Матту в комнату управляющего, где он писал письма, с пылающим лицом. Ее глаза странно блестели, а волосы немного спутались.

– Муж мой, мне надо срочно поговорить с тобой, – крикнула она без предисловий.

Он встал, выронив перо от удивления.

– Дорогая, что такое? Что случилось?

Индия стала быстро ходить туда-сюда по комнате, придерживая сзади юбку одной рукой и поворачиваясь с яростным шумом через каждые четыре шага. Она была совершенно очевидно возбуждена, но не заговорила сразу. Матт наблюдал за ней с опасением.

– Моя дорогая, расскажи мне. Я не смогу тебе помочь, пока ты не расскажешь.

– Я сомневаюсь, стоит ли говорить, муж мой, – начала Индия, – потому что моей натуре претит говорить плохо о ком-нибудь, особенно о том, к кому ты расположен. Я очень боюсь показаться злобной или мелочной, как ты знаешь...

– Дорогая моя, если кто-нибудь из слуг оскорбил тебя…

Она прервала его грубым смешком, но он продолжил:

– Ты знаешь, что твое счастье – самая важная вещь для меня на свете. Ты не должна думать, что я выкажу предпочтение слуге.

– Это не слуга, – обронила она и хлопнула себя рукой по рту, словно не хотела проговориться. Сердце Матта упало.

– Это отец Бирн, – предположил он.

Индия не стала отрицать, лишь отвела глаза. Ее щеки горели.

– Что он сделал? Подойди ко мне, дорогая. Твой долг рассказать мне, даже если тебе ненавистно отзываться плохо о ком-нибудь. Подумай о наших детях. На нас лежит ответственность за них и за слуг. Мы не должны допускать в дом недостойных. Он был неуважителен к тебе?

Индия, казалось, собралась с мыслями. Она перестала шагать по комнате и повернулась к нему с горящим и полным решимости взглядом.

– Матт, я пыталась полюбить его. Правда, пыталась.

– Я знаю. Я видел. Ты великодушна.

Она опять засмеялась тем же грубым саркастическим смехом. Ему было больно слышать ее смех.

– Да, я была великодушна, и вот как он платит за великодушие. Я не имею в виду себя, это относится к тебе. То, что он оскорбил твою доброту к нему, совершенно преодолевает мою естественную скромность. Иначе я бы резко поговорила с ним и ничего больше не сказала, веря, что повторения не будет. Но я так сильно люблю тебя, дорогой Матт, что не могу терпеть, чтобы его... его неблагодарность проходила безнаказанно.

– Но что он сделал? – нетерпеливо спросил Матт.

Она опустила глаза.

– Я... Мне трудно говорить...

Он молча ждал, и она продолжила:

– Я пошла к нему недавно попросить совета в духовном вопросе, он... Он... он кинулся на колени и открыто признался в любви ко мне.

Наступила короткая напряженная тишина. Она поспешила опередить его.

– Я приказала ему замолчать. Я упрекала его мягко, как могла, что моя скромность оскорблена, и я не желаю больше ничего слышать об этом. Потом он схватил мою руку и поцеловал ее. Он воскликнул, что не может больше скрывать свою любовь, что он должен высказаться. Я напомнила ему, что он священник, а я замужняя женщина. Я сказала ему, что он должен замолчать и никогда больше не произносить ни слова об этом. Я встала и пошла, но он преследовал меня на коленях. Смешной вид!

Ее голос поднялся до крика, а лицо алело, будто память о случившемся все еще оскорбляла ее.

– Я бросилась вон и выбежала из комнаты. Я побродила, не знаю где, пока мое сердце не успокоилось. Потом я поняла, что надо идти к тебе.

В этот раз молчание длилось дольше. Румянец исчез со щек Индии, и она даже стала казаться очень бледной. Она порывистым движением села на стул у камина, как бы обессиленная, что побудило Матта к действию. Он припал к ней и стал потирать ее руки.

– Любовь моя, моя дорогая, мне так жаль. Это, наверное, самый ужасный удар для тебя. Не бойся, ты никогда его больше не увидишь. Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Пойди сейчас в сад, погуляй, пока твой дух не восстановится. Прежде, чем ты вернешься домой, его выгонят, я обещаю тебе.

Индия посмотрела на него со слезами на глазах и выражением такого облегчения, что он сразу понял, какой сильный ужас внушал ей священник. Он проводил ее до двери, приказал ожидавшему снаружи слуге прислать Миллисент к ее госпоже в розарий и сходить немедленно за отцом Бирном в комнату управляющего.

Священник пришел через пять минут. Он встал перед Маттом, более бледный, чем обычно, но не выказывая никаких опасений или чувства вины. Его бесстыдство возбудило Матта до ярости.

– Что вы скажете в оправдание? – потребовал он. – Я могу дополнить, что госпожа рассказала мне все. Так что не будет никакой пользы прибавить к другим преступлениям ложь. Как вы осмелились поступить так по отношению к тем, кому вы недостойны шнурки на туфлях развязывать. Знаете ли вы, что она хотела бы по своей сердечной доброте скрыть вашу злую выходку, если бы ее верность мне не заставила ее говорить. Вы не стоите такого великодушия. Что вы можете сказать в свою защиту? Священник мрачно произнес:

– Могу ли я знать, в чем меня обвиняют?

– Вы знаете очень хорошо. Не перекидывайтесь со мной словами, сэр! – закричал Матт.

Священник не отреагировал на гнев, только терпеливо повторил:

– Пока еще каждый обвиняемый по крайней мере может знать, в чем он обвиняется.

Холодным тоном Матт изложил ему обвинения, используя точные слова Индии, насколько он их помнил. Воздействие на священника было замечательным. Он не выглядел смущенным, пристыженным или испуганным. Он не опустил глаза вниз и не стал умолять о прощении. Он только посмотрел на Матта с выражением необычайной печали, почти с жалостью. Казалось, он решал долгое время, говорить или нет. Затем, наконец, произнес:

– Мне нечего сказать, сэр.

– Совсем нечего?

– Нечего.

Матт отвернулся в удивлении, гневе и со смутным ощущением тревоги. Он взял перо со стола и ломал его кончик, не замечая, что делает, затем отшвырнул его и повернулся снова лицом к священнику.

– Я не обвиняю вас в любви к моей жене. Мы непременно начинаем любить лучшее, когда видим его. Я даже не обвиняю вас в том, что вы нарушили правила приличия и выразили свою любовь. Но не выказать никакого раскаяния, никакого сожаления. Разве я не был с вами добр?

– Вы были добрый и хороший хозяин, – проговорил священник, все еще с этой ужасной жалостью в глазах. Матт избегал его глаз.

– Я обещал жене, что вас не будет в этом доме прежде, чем она вернется. Если бы вы попросили прощения, я отослал бы вас со своей протекцией. Теперь же я рассчитаю вас без заработка и без рекомендательного письма. Пакуйте ваши вещи немедленно и уезжайте в течение часа. И ни с кем не разговаривайте все это время. Я настоятельно вам советую уехать как можно дальше отсюда и никогда не рассказывать, что произошло в этом доме, ибо я не без влияния и определенно использую его, если появится причина.

– Я не огорчу вас более чем вы уже огорчены, – ласково сказал священник. – Я никогда не буду говорить об этом, обещаю вам. Благослови и храни вас Господь.

Он повернулся и вышел, оставив Матта со странным чувством, будто именно он совершил неблагодарный поступок и прошен рыжим священником.

* * *

Индия была в хорошем расположении духа в тот вечер, хотя Матт видел, что она неестественно оживлена, и что смех ее звучал немного натянуто. Он пытался успокоить ее и через некоторое время настоял, чтобы она села шить, пока он играл для нее. Это в конце концов прорвало искусственный барьер и дало выход слезам. Он поспешил утешить ее, позвал Миллисент, чтобы та отвела ее в постель, положила ей на лоб компресс с отваром лещины и хорошо расчесала волосы, чтобы успокоить ее. Когда он пришел в спальню час спустя, он нашел ее доброй и спокойной. Глаза ее были опухшие, а ресницы влажные. Она выглядела, как ребенок, и его сердце сжалось от жалости. Он разделся, юркнул в кровать и обнял ее. Она прижалась к нему, как дитя. Впервые за время их женитьбы он почувствовал себя сильным, способным защитить ее, он ощущал себя старше ее и мудрее. Впервые он почувствовал, что он управлял ситуацией, а не она. Он успокаивал ее некоторое время без слов, потом поцеловал ее и стал осторожно снимать с нее ночную одежду. Она не сопротивлялась, но соглашалась неохотно. Он обхаживал ее с большой нежностью, пока она не задрожала от удовлетворения. Затем Матт снова обнял ее, положил ее голову к себе на плечо, как в колыбель и проговорил:

– Теперь спи, моя дорогая. Я всегда буду заботиться о тебе.

Она слегка вздохнула, и он почувствовал, что она улыбнулась, прежде чем закрыть глаза и уснуть, как он сказал.

* * *

На следующий день настроение Индии пришло снова в норму. За завтраком она прервала его чтение писем и газет, чтобы сообщить:

– Я полагаю, мне лучше сразу начать поиски нового наставника, так как это может занять много времени.

– Ты сама хочешь заняться этим? – удивился Матт.

Индия нежно улыбнулась.

– Дорогой муж, конечно я предложу тебе поговорить с ними, ради соблюдения формы, но я должна тоже принимать окончательное решение. В конце концов ты выбрал последнего, и видишь, что из этого вышло. Я уверена, моя оценка надежнее твоей, ибо ты такой неискушенный и добрый. Любой может обмануть тебя, как сделал тот ужасный человек. Теперь, дорогой, улыбнись и посмотри приветливей. Ты знаешь, что я права.

Матт машинально улыбнулся, и она стала ковать железо пока горячо с торжествующей улыбкой.

– Я еду в Йорк как раз сегодня и начну свои расспросы. Я так занята, не знаю, как я найду время, но я что-нибудь придумаю. Миллисент, – обратилась она к служанке, – скажи Клементу, чтобы он приказал подготовить лошадей сразу после завтрака. И поднимись сейчас наверх и сложи мои платья. Приготовь письменные принадлежности, ты отправишь письмо моей матери, потому что у меня не будет времени навестить ее сегодня.

Матт мог только улыбнуться ей через стол.

– Моя дорогая, ты великолепна. Ничто не сокрушит твой дух.

– О, я никогда не была из тех, что плачут и скорбят. Что сделано, то сделано, – объявила она.

* * *

Индия потратила много времени, чтобы найти нужного человека, но в январе она сообщила, что у нее есть подходящая кандидатура. К февралю новый священник приступил к своим обязанностям в Морлэнде. Ему было двадцать пять и он уже сменил несколько мест, которых лишился из-за ударов исключительно несчастливой судьбы. Он представлял из себя хорошо сложенного, хорошо говорящего человека среднего роста и красивыми вьющимися волосами, голубыми глазами и прекрасным лицом греческого типа. Одевался он неожиданно модно, если учесть его ограниченные средства. Звали его Энтони Коул.

– Правильно, что мы пригласили человека, одевающегося должным образом, – сказала Индия, когда Матт после первых расспросов выразил сомнение по поводу высоких каблуков у туфель Коула. – Помни, что он обязан воспитывать наших сыновей. Ты же хочешь, чтобы они стали джентльменами, не так ли?

– Есть более важные вещи, чем надлежащая одежда, для того, чтобы стать джентльменом, – кротко возразил Матт.

– Да, он сможет научить их ходить, стоять и сидеть, как войти в комнату и поклониться, как снимать шляпу. Он знает все это, я гарантирую. И как обращаться к людям высшего общества, чего нельзя сказать о том непристойном создании, – добавила она, будто это был убивающий удар.

– Да, но он также должен развивать их ум, дорогая, а ты ничего не сказала о его образовании.

– Лорд, ты можешь судить о его образовании по тому, как он говорит, – нетерпеливо перебила его Индия.

– Но где он учился? Его уровень?

– Мне кажется, он сказал, что учился в Оксфорде, – быстро нашлась она. – В самом деле, я убеждена в этом. Да, я отчетливо помню, как он сказал, что окончил Колледж Христа и знает твоих кузенов. Думаю, у них был один и тот же наставник.

Матт почти рассмеялся, но сдержал себя, потому что она могла легко рассердиться из-за вопроса образования, и подумал, что она чувствует в глубине души недостаток своей образованности.

– Я встречусь с ним еще раз, любовь моя, и спрошу его. А сейчас успокойся. Я не пойду против твоего выбора, но я должен быть уверен, что он способен учить наших мальчиков. Ты бы не хотела, чтобы они выросли дикарями, не так ли?

Она подплыла к нему, обвила его шею и потерлась о него лицом.

– Но когда ты спросишь, ты его примешь, хорошо?

– Да, моя дорогая, если ты этого захочешь. При условии...

– О, спасибо, дорогой, спасибо. Ты самый лучший из мужей, – замурлыкала она, покрывая поцелуями все его лицо, губы и глаза. Он попытался отшутиться, но его тело прижалось к ней, как это было всегда, и он крепко обнял ее и начал целовать в ответ. Через некоторое время она освободилась из его объятий и сказала:

– Сейчас, дорогой, ты не должен волновать меня, у меня очень много дел.

– Индия...

– Нет, нет, не сейчас, дорогой муж. Что скажут слуги?

– К черту слуг...

– Нет, дорогой, нет. Сегодня ночью. Подожди до ночи.

– О, тогда очень хорошо, – проворчал Матт. Она последний раз поцеловала его в лоб и пошла окрыленная. Ойстер бежала рядом сзади, пытаясь, как всегда, прижаться головой к ее платью.

– Сегодня ночью, ты обещаешь?

– Обещаю! – ответила она и юркнула за дверь.

Глава 11

Несмотря на обещание, Карелли не провел Рождество 1704 года в Венеции. Он получил известие, что его друг Бервик находится в Сен-Жермен со своей герцогиней, и Карелли не смог не воспользоваться возможностью встретиться с ним. Они не писали друг другу с прошлого года, так как Бервика направили в качестве особого посланника ко двору Испании. Бервик был несчастлив там. Ему не нравилась атмосфера интриг и чересчур сложного этикета. С самого начала он был убежден, что французский посол замышлял навредить его карьере. Бервик жаждал активной службы. Когда его, наконец, отозвали во Францию, он обратился с просьбой о предоставлении французского подданства, чтобы продолжить военную карьеру и улучшить положение своей жены и детей, пока участвовал в военной кампании. Королева Мария, как глава Совета по регентству дала разрешение от имени короля, поставив условие, чтобы Бервик всегда, когда потребуется, был в распоряжении короля, на что тот с готовностью согласился. Карелли был милостиво принят по возвращении, поскольку отличился в недавних кампаниях. Он был рад снова увидеть Бервика и остался весьма доволен милостью королевы. Единственное, что его смущало, это встреча с сестрой Альеной, так как он никогда не мог принять то, что знал о ее происхождении. В течение всего своего путешествия он думал, как он будет чувствовать себя, когда опять встретится с ней лицом к лицу. Ему не пришлось долго ждать, чтобы узнать это. Король принял его в приемном зале. Ему было шестнадцать – высокий стройный юноша с широкой костью, показывающей, что он станет еще выше. Его кожа была чистая, черты замечательно похожи на материнские, с такими же темными и выразительными глазами, как у нее, волосы светло-каштановые, почти белокурые. Он был очень спокоен в речи, но не торжественен или суров, а по-королевски величественен в манерах. Карелли преклонил перед ним колени, чувствуя, что он настоящий король, служить которому было приятно. Король сказал:

– Встаньте, кузен. Мы рады видеть вас здесь. Рождество – это время для сбора всей семьей, как вы думаете?

Это был в высшей степени милостивый прием и Карелли весь вспыхнул от удовольствия. Назвать его «кузеном» являлось проявлением огромного великодушия со стороны короля, учитывая, что их кровное родство было незаконным. А затем он несколько раз назвал Бервика «братом» без какого-либо намека на смущение.

– Я очень рад быть здесь, ваше величество. Король улыбнулся:

– Я знаю, что вы захотите встретить свою сестру. Она гуляет в саду с принцессой. Я вам позволяю пойти туда сейчас. Мы очень благодарны вашей матери за то, что она оставила ее здесь. Она очень славная компаньонка для нас обоих.

– Ваше величество чрезвычайно добры, – произнес Карелли, а про себя подумал: «Вот почему я так любезно принят – из-за нее». Он поднялся и вышел с мыслью, что должен подавить свою досаду любой ценой. Если король и принцесса так высоко ценят Альену, он не должен ценить ее ниже.

La consolatrice[29], как называли принцессу, была двенадцатилетней, милой и подвижной девочкой с материнскими большими темными глазами и золотисто-каштановыми волосами, за которые многие придворные дамы отдали бы состояние. Карелли увидел ее вдали, играющей среди кустов тиса на аллее в какую-то игру, похожую на салки, так как было много беготни тут и там, и прежде чем Карелли смог приблизиться к ней, легкая фигурка выбежала из-за кустов рядом с ним и налетела на него так стремительно, что он вынужден был подхватить ее, чтобы она не упала.

– Что ж, мисс Нэн, прекрасный способ здороваться с друзьями, – сказал он, ставя ее снова на ноги.

Нэн уставилась на него в недоумении на какой-то миг, а затем вскрикнула:

– О, милорд, я не узнала вас сразу. Прошу прощения у вашей светлости.

– Все в порядке. Кажется, увлекательная игра.

– Мне надо поймать ее высочество и миледи, но не слишком быстро, – объяснила Нэн с лукавой улыбкой, – но я осмелюсь сказать, что у них будет сейчас лучший предмет для занятий. Подождите здесь, милорд, я пойду и позову их.

Но никакой надобности в этом не было, так как принцесса вышла из своего укрытия узнать, почему никто ее не преследует, и тотчас же прекратила игру и приняла официальный вид. Карелли, немного взволнованный, подошел серьезно к ней и низко поклонился.

– Ваше высочество.

– Милорд Челмсфорд, рада вас видеть. Мы много слышали о вашем участии в последней кампании. Ваша сестра будет рада. Альена! Выходи, здесь гость.

Стройная фигурка в темном красновато-коричневом плаще выскочила из-за кустов и застыла около принцессы. Карелли увидел ее, и его сердце, казалось, остановилось на миг. Вокруг великой красоты установилась тишина и спокойствие, словно сама природа затаила дыхание. Альене уже исполнилось семнадцать. Карелли не видел, как она вырастала из ребенка в женщину. Она не была высокой, но ее прямая и грациозная осанка делала ее выше. Ее щеки разрумянились от холодного воздуха, дыхание чуть клубилось из полуоткрытого рта, а глаза, похоже, целиком отражали купол синего неба, чистого и сверкающего, какое может быть только в середине зимы или в середине лета.

О, да, она прекрасна. Карелли с его солдатским опытом в отношении красивых женщин, с воспоминанием о прекрасных придворных дамах, о красотках всей Европы от Версаля до Венеции имел возможность для сравнения, и он замер, не в силах произнести ни слова, покоренный ее красотой, а еще более – выражением ее синих глаз, ибо так же, как и черты отца, она, очевидно, унаследовала его добрый, спокойный характер, благоразумие и остроту ума. Он полюбил ее с первого взгляда, а явное доказательство того, кто был ее родителем, только добавило остроты его любви, и она глубоко врезалась в его сердце.

– Здесь твой брат, Альена, – сказала принцесса с довольным видом, с каким преподносят подарок, которому наверняка будут рады. – Я надеюсь, ты убедишь его задержаться у нас подольше. Вы знаете, милорд, что будет большой бал в Версале, накануне Крещения? Мы обе подготовили для него новые платья, не так ли, Альена?

Альена улыбнулась, и Карелли догадался, что новые платья не часто случаются в жизни изгнанной принцессы. Это тронуло его, и он подумал, что ему следовал бы иметь больше ума и привезти для нее что-нибудь прелестное из Венеции. Прибытие с пустыми руками показалось ему сейчас ужасным. Но еще оставалось время до Двенадцатой ночи.

– Платье принцессы из янтарного бархата. Я обещаю вам, милорд, что не пожалеете, если останетесь и увидите ее.

Принцесса шагнула ближе, взяла Альену под руку и сказала:

– Боюсь, я никогда не смогу выглядеть так же хорошо, как ваша сестра, милорд. Она истинная красота.

В устах другой принцессы это прозвучало бы грубой лестью, но он видел, что принцесса Луиза-Мария говорила то, что думала. Он открыл было рот для ответа, но принцесса опередила его:

– Я уверена, что вы желаете немного побыть вдвоем, так что я пойду вперед вас, Альена. Пойдемте, леди. Мы скоро встретимся на вечерней службе.

Она призвала сопровождавших ее дам, получила от Карелии поклон и оставила их. Альена проводила ее взглядом.

– Это похоже на нее, оставить нас наедине. Пойдем, брат? Слишком холодно долго стоять без движения.

Карелли предложил ей руку, и они неспеша пошли по тисовой аллее. Нэн отстала на несколько шагов, чтобы не мешать им. Карел смотрел на нежную руку, покоящуюся на его руке, и подбирал слова. Наконец, он произнес:

– Когда я уезжал, я оставлял дитя. Теперь ты женщина. Мне очень трудно привыкнуть к этой мысли.

– Я чувствую то же самое. Я скучала по вам по всем.

– Расскажи мне о своей жизни здесь. Ты счастлива?

– О, да. Здесь почти все время очень спокойно, за исключением случаев, когда мы собираемся в Версаль или Фонтенбло. Мы немного шьем, читаем, молимся. Иногда ездим в Шале с королевой. Конечно, мы учимся. Король Джеймс и я берем уроки вместе с некоторыми другими молодыми людьми, а после всего я учу принцессу тому, чему сама научилась. У нее свои уроки, но она старается держаться с нами. Ей нравится быть вместе, втроем.

– Втроем, – задумчиво повторил Карел и улыбнулся. – Как это хорошо звучит! Ты очень любишь их обоих, я полагаю.

Альена посмотрела слегка озадаченно.

– Люблю?

По отношению к ее королю и его сестре это слово прозвучало для Альены странно.

– Я... связана с ними, – сказала она, с трудом подыскав нужное слово.

Карелли сжал ее руку.

– Я понимаю, – ответил он, и он в самом деле понял. Немного.

– Какой он, король? Ее лицо просветлело.

– Он весь – доброта, он никогда не выходит из себя, не противоречит, не язвит, чтобы ни случилось. Он всегда жизнерадостен. Не то, чтобы очень веселый – он довольно серьезен по натуре, но любит, когда другим вокруг радостно. Мы ведем такие замечательные беседы, я думаю, мы беседуем целыми днями. Знаешь, он интересуется всем.

Она продолжала говорить, и Карелли без труда увидел, как сильно она любит короля. Он надеялся, что любовь не причинит ей горя, ибо рано или поздно, но король должен был жениться. Наблюдательность подсказала ему, что чувствовал король к его сестре. Только после всего он осознал, как быстро он прошел от чувства неловкости и смущения, от мысли о встрече с ней вообще, до глубокой озабоченности, как бы она не стала несчастлива.

* * *

Большой бал в Galerie des Glaces[30] в Версале явился значительным событием. Но что впечатлило Карелли больше всего, так это чувство семьи, нежной, любящей доброты между французской королевской семьей и английской. И в эту семью он был принят с проявлением доброты и любезности, и он чувствовал, что такой прием вызван как благородством его происхождения, так и его достойной службой в армии Франции. Король и его юная сестра были центром внимания. В своем новом платье янтарного бархата принцесса вызвала искреннюю похвалу старого короля Людовика, который сказал, что она напомнила ему его великую тетушку Марию Манчини. Но везде, где бы ни увидели королевскую пару, на один шаг сзади них держалась Альена, и хотя ее платье было переделано из старого, она поражала воображение даже больше, чем ее юная госпожа. Король танцевал со своей сестрой, а Карелли танцевал с Альеной, и все головы поворачивались, чтобы увидеть, как две молодые пары проходили тур танца.

Иногда они меняли партнеров, и король танцевал с Альеной, когда Карелли вел принцессу, так что Карелли мог наблюдать за своей сестрой и оценить чувства короля к ней. Они в совершенстве подходили друг другу как танцоры. Говорили они или молчали, Карелли видел полное доверие и согласие между ними. Но это не были ни отношения мужчины и женщины, ни отношения брата и сестры, что-то иное, возможно, согласие двух молодых солдат, сражающихся плечом к плечу, любовь двух абсолютно равных людей.

Король танцевал с его сестрой, с Альеной и с одной или двумя дамами из французской королевской семьи, но чаще всего с его сестрой, хотя бал продолжался до четырех утра, и он не пропустил ни один танец. Карелли удивлялся этому и спросил Альену, танцует ли король когда-нибудь с другими девушками. Она отрицательно покачала головой.

– Король не решается танцевать с дамой, если не знает ее длительное время и если она не его родственница. Он очень... замкнут.

Она посмотрела на Карелли, будто оценивая, как много она может сказать ему, а затем продолжила, понизив голос:

– Знаешь, его отец оставил ему письмо с очень детальными советами об управлении королевством и о жизни. Особые инструкции касались проявления осторожности в его отношениях с женщинами. Умерший король с чувством писал о своем собственном сердечном опыте и предупреждал сына самым серьезным образом. Я думаю, что наш король принял это очень близко к сердцу. Он не хочет давать свой матери и сестре каких-либо поводов для огорчений такого рода и желает избежать любого, по его мнению, опасного соблазна. Так что он никогда не должен иметь что-либо общее с незнакомыми дамами и в нашем дворе едва ли разговаривает с женщинами за исключением королевы и ее высочества.

– И тебя, – сказал Карелли.

Она взглянула на него своими яркими синими глазами.

– И со мной. Я все же принадлежу к его семье.

В ее взгляде читалось сообщение и предупреждение. Говорила ли она ему, что не надо бояться за ее сердце, что она знает, каково положение короля? Он не хотел, чтобы она вынуждена была терпеть и покориться. Кого бы она ни любила, он должен любить ее, кого бы она ни пожелала, он должен принадлежать ей. Он чувствовал себя переполненным негодованием и желанием защитить ее и даже сам удивлялся этому. Но ведь она была его сестрой. В этот момент он почти забыл о другой стороне медали.

* * *

Первые месяцы 1705 года принесли новости и развлечение для Аннунсиаты. Королева в признание великой победы Мальборо под Бленгеймом решила подарить ему королевское поместье в Вудстоке и оплатить строительство нового дома, проект которого был грандиозен. Выбор архитектора казался простым, ибо Рен возглавлял Департамент работ и уже занимался постройкой нового Собора Святого Павла и дворца в Гринвиче. Несомненно, он был одним из выдающихся современных архитекторов. Но Ванбро, посетивший графиню в доме Челмсфордов однажды утром, сказал, что выбор пал на него.

– Это чистая случайность, графиня, уверяю вас, – смеялся он. Я встретил Мальборо за игрой прошлой ночью, и мы немного поговорили. Я сказал совершенно без задней мысли: «Кстати, ваше сиятельство, я слышал, что вы собираетесь строить новый дом в Вудстоке», а он ответил, тоже неопределенно: «Да, сэр Джон. Не желали бы вы заняться им?»

– Вы авантюрист, – рассмеялась Аннунсиата. Ванбро пожал плечами.

– Я не мог отказать такому знаменитому герцогу и герою, мадам. Что мне оставалось сказать? Между прочим, Рен очень занят собором Святого Павла и Гринвичем, у него не хватило бы времени.

– А вы, Ван, заняты замком Говард и моим новым домом. Где вы найдете время? Рен по крайней мере в Лондоне, а не за двести миль в Йоркшире.

– А-а, но я не мог противостоять этому предложению, графиня! Он рассказал немного о проекте. Никаких расходов не жалеют. Он должен стать английским Версалем, достойным памятником величайшему генералу Англии и самой замечательной победе. О, вы знаете положение вещей.

– Я читаю об этом ежедневно в газетах, – отозвалась Аннунсиата сухо. – Но скажите, какие у вас замыслы? После проекта для Хендерскельфе как вы можете превзойти себя?

– Откровенно говоря, мадам, не знаю. Я думаю, что Хендерскельфе всегда будет моим любимым творением. Не любит ли мать больше всех своего первенца? В первый плод своего ума я вложил все, что хотел. Но я постараюсь как-нибудь.

– Вы обязательно должны держать меня в курсе дела. Я не хочу упустить момент начала истории этого Версаля. Но вам не следует пренебрегать моим собственным памятником, вы согласны?

Ванбро поцеловал ее руку.

– Когда я умру, на моем сердце увидят выгравированную надпись: «Шоуз», – пообещал он.

Ванбро сделал свой макет, и Кристофера Рена послали в Вудсток от имени королевы для оценки стоимости воплощения замысла в жизнь. Он вернулся и сообщил, что строительство обойдется в 100 000 фунтов стерлингов. Новость оказалась ошеломляющей. В самом деле, замок Говарда по самым последним оценкам должен был обойтись всего в 50 000 фунтов стерлингов. Герцогиня Сара заявила королеве, что это абсурд и что она ни при каких условиях не согласилась бы оплачивать такую скандальную причуду. Но Мальборо и Ванбро оба проявили такой энтузиазм, что королева согласилась выплатить требуемую сумму из своих собственных доходов. Поэтому первый камень был заложен в июне – восемь квадратных футов, со словами, выложенными мозаикой: «В память о битве при Бленгейме, 18 июня 1705 года, царствующая королева Анна».

Собственный скромный проект Аннунсиаты, оцениваемый всего в 18 000 фунтов стерлингов, продвигался успешно.

В один из приездов вместе с Аннунсиатой на место постройки Ванбро сказал:

– Как бы сильно я ни любил замок Говарда и грандиозный проект в Вудстоке, мне кажется, что ваш дом будет самым изысканным из всех, дворец в миниатюре. Теперь я понимаю, почему великие художники любили обращаться к миниатюре. Она предохраняет душу от огрубления.

Артур снова работал под началом Ванбро. С разрешения Аннунсиаты на него возложили руководство работами в Шоузе, где он воплотил одну или две своих идеи. Аннунсиата, считавшая своего внука никчемным и скучным, была удивлена его способностью схватывать основы архитектуры. Она выразила мнение, что Артур, очевидно, был прирожденным архитектором. Он счастливо обосновался, как представлялось, с Кловер, хотя до сих пор не наблюдалось признаков скорого рождения ребенка. Кловер не приехала с ним в Морлэнд. Артур сказал, что она стала совсем деловой женщиной и что годы, когда она помогала Кловису управлять имением, привили ей вкус к ведению своих дел. Аннунсиата подумала, что занять себя таким образом – наилучшая для нее возможность, особенно, если при этом исключается вмешательство Артура. Несмотря на то, что наблюдение за Артуром не дало ей свидетельств его распущенности, она не могла, не хотела верить ему.

В это лето состоялась свадьба Джона Раткила и Франчес Франкомб, и их отъезд в Европу совместил медовый месяц и завершение образования Джона. Произошли и другие изменения в семье. Кэти Морлэнд тихо умерла в своей постели в доме. Аберледи от старости. Новость сильно потрясла Аннунсиату, ибо Кэти была всего несколькими месяцами старше нее, и ей еще не исполнилось шестидесяти одного года. Но затем она утешила себя. Кэти никогда с детства не отличалась крепким здоровьем и страдала от многих болезней, так же, как от несчастливой жизни. К тому же она много лет прожила в Шотландии, на самом краю цивилизации.

– Палгрейвы живут долго, – сказала она Хлорис. – Посмотри на мою тетушку Софи.

Хлорис, все это слышавшая ни один раз, кивнула.

– Кроме того, мадам, ваши родители обладали крепким здоровьем, не таким, как у бедной миссис Кэти.

– Это правда, – успокоила себя Аннунсиата. – А я здорова, как всегда. Я все еще езжу верхом, гуляю и танцую с такой же энергией, как и раньше. В езде верхом я могу дать фору большинству молодых людей, если потребуется.

Для доказательства она послала за Фениксом. Верхом на нем она выехала к Марстон Муру и скакала, пока конь не устал, а Китра всю дорогу домой скулила и сердилась.

Кэти не успела дожить до первого внука всего несколько недель. Ее дочь Сабина все еще носила траур, когда подарила Аллану Макаллану сына, которого они назвали Хамиль. Согласно воле Кэти, все ее имущество завещалось ее внучке Мари, дочери Мавис, поскольку Аллан должен был наследовать имение своего отца, и его дети, таким образом, были обеспечены. Но к настоящему времени две семьи продолжали жить вместе, деля свое время между домом Аберледи зимой и замком Бирни летом. Так было удобно, потому что трое взрослых выросли вместе и чувствовали, что для их детей будет тоже приятно расти вместе.

Смерть госпожи Сабины осенью вызвала меньше удивлений. Она некоторое время уже явно жила в долг, так как разрасталась все больше и больше в ширину и становилась все краснее лицом. Ее смерть наступила, возможно, так как она желала бы. В тот день Сабина охотилась, поднятая общими усилиями на спину своего тяжеловоза, и издавала громогласные вопли вместе с лучшими охотниками, вслед за борзыми, остановившись только из-за недостатка дыхания с жалобой на боли в груди. Она оставила охоту, когда выследили вторую пару, поехала домой в сопровождении двух слуг. Но добраться до дома ей не довелось, она выронила поводья с хрипом удивления, прижала руки к груди и рухнула как камень из седла. Слуги подбежали к ней и пытались возвратить ее к жизни, но Сабина была уже мертва. Ей минуло сорок девять лет и, учитывая ее образ жизни, это был для нее хороший возраст.

Джейн Берч умерла на Новый год. Ей исполнилось семьдесят три, и она неуклонно угасала в этот год. Но Аннунсиата восприняла ее смерть значительно тяжелее, чем потерю родственников, потому что Берч служила ей со времен ее первой зимы в Лондоне, когда ей было пятнадцать. С тех пор прошла целая жизнь, и даже более, где Джейн являлась свидетельницей всех горестей и триумфов жизни Аннунсиаты, часто острая на язык, но всегда исключительно преданная. Аннунсиата не могла сделать большего для своей старой подруги, как привезти ее тело назад в Морлэнд, несмотря на зимнюю пору. Джейн Берч родилась в Лондоне, но последние годы она всегда относилась к Морлэнду как к своему дому, и он действительно был домом для нее и ее госпожи более чем любое другое место.

Матт дал разрешение на то, чтобы гроб с телом Берч поместили в склеп, пока не закончат строительство в Шоузе, так как Аннунсиата хотела похоронить свою подругу недалеко от себя и намеревалась перевезти гроб, когда новый дом будет готов. Отец Сен-Мор также приехал. Именно он служил заупокойную службу. Новый священник, отец Коул, помогал ему. Когда отец Сен-Мор произносил речь, голос его дрожал, ведь он и Берч как гувернер и гувернантка детей графини были близкими друзьями, поэтому один раз он всецело доверил службу отцу Коулу, и тот спокойно и тактично произнес свои слова, пока отец Сен-Мор не овладел собой. Церемония получилась трогательной. Даже Индия, заметно беременная, всплакнула по-настоящему, хотя она едва ли знала Берч. Матт, с озабоченностью наблюдавший за ней, удивился слезам. Клемент, больше знавший правду, негодовал.

После службы устроили поминки. Аннунсиата вступила в разговор с преемником отца Сен-Мора и нашла его интересным собеседником с живым умом и более сведущим о внешнем мире за пределами прихода, чем это часто бывает. Матт сказал ей, что священник основательно обосновался в доме за короткое время, и что все слуги очень его любят. Он оказался полезен во многих домашних мелочах и в работах на земле, помогал в расчетах, знал, как ухаживать за садом и лошадьми, учил младших слуг читать и писать, руководил хором мальчиков из деревни, прилежно посещал больных жителей и давал первые уроки Джемми и Робу.

– Образец совершенства, – сухо заметила Аннунсиата.

Матт с гордостью посмотрел на свою жену, широкую в черном платье с огромным количеством оборок, наблюдающую за жженым элем.

– Это Индия выбрала его. Она замечательно разбирается в людях. Я совершил ошибку в предыдущем случае, но она исправила ее на этот раз.

Аннунсиата отнеслась к замечанию Матта как к бессмысленной чепухе, но сказала:

– Он в самом деле кажется приятным молодым человеком и красивым для священника.

На следующий день после похорон у Индии начались роды, без сомнения ускоренные нервным напряжением предыдущего дня. Однако она без особых трудов произвела четвертого ребенка, мальчика, длинного, с большим количеством темных волос и неожиданно большим для малыша носом. Индия заявила Матту, что его надо назвать Георгом, что было очень неприятно Аннунсиате, ибо имя Георг для нее являлось проклятием, вызывая в памяти Георга-Луиса, который претендует на трон короля Джеймса.

Матт, разрывавшийся между желанием ублажить свою жену, которую любил, и желанием не огорчить графиню, которую уважал, дипломатично обратился к Аннунсиате:

– Это хорошее имя, бабушка, и комплимент королеве Анне. Вы же всегда любили ее мужа, принца Георга, не так ли?

– Я не против принца. Он совершенно безобидный человек, – ответила Аннунсиата, – но дело в том, что это немецкое имя и принадлежит тупому немцу. Оно не годится для Морлэндов или Стюартов.

Но Матт, хотя и очень извинялся, вовсе не собирался перечить Индии, особенно, когда еще продолжались роды, так что дитя было окрещено Георгом отцом Коулом, после чего Аннунсиата уехала в Лондон, несмотря на весьма сердечные просьбы остаться, пока не наступит хорошая погода и не начнется сезон строительства. Правда, попрощалась она вежливо.

В Лондоне ее ждали более серьезные заботы. Вот когда Аннунсиате не хватало Кловиса, чтобы получить от него немедленные и детальные сведения о том, что происходит в Вестминстере и в Сент-Джеймсе. Правда, Ванбро как почетный член привилегированного Виг-клуба «Кит-Кэт»[31] делал все возможное, чтобы держать ее в курсе событий, когда приехал в Лондон. Сейчас вновь поднялся уже давно обсуждаемый вопрос объединения Англии и Шотландии. Эта идея впервые возникла, когда король Англии Джеймс I объединил оба трона. Объединение являлось заветным желанием Узурпатора Вильяма, и будь он жив, он вполне мог бы осуществить его сам. Со временем объединение становилось все более необходимым, так как от этого, похоже, во многом зависела возможность наследования трона преемником из Ганновера.

Шотландский Парламент обладал правом предложить корону Шотландии любому по своему выбору после смерти королевы Анны и в 1703 году принял акт, полностью подтверждающий эти права и не гарантирующий, что корона Шотландии будет передана Георгу-Луису. Если после смерти Анны трон Шотландии отдадут королю Джеймсу, это позволит Франции проникнуть в Англию с черного хода и облегчит королю Джеймсу завоевание Англии. Вигов тревожила такая перспектива, и в декабре 1705 года они провели через Парламент закон, в котором говорилось, что шотландцы должны рассматриваться как чужеземцы, и торговля с Шотландией ограничивалась до тех пор, пока ее Парламент не передаст корону Шотландии английскому престолонаследнику.

Приграничная торговля была важной для Шотландии, и одного этого оказалось достаточно, чтобы склонить шотландский Парламент к переговорам. Когда Аннунсиата вернулась в Лондон, уже удалось достичь договоренности о встрече уполномоченных от обеих стран в апреле в Уайтхолле для проведения предварительного обсуждения вопроса. Союз между странами стал бы успехом вигов и сделал бы возможность передачи трона преемнику из Ганновера более вероятным. Но Аннунсиата не верила, что шотландцы когда-либо согласятся на союз. Она также сомневалась в том, что возможный выбор Анны падет на Георга-Луиса. Королева никогда не забывала его пренебрежительного отношения, когда была еще девочкой. Она всегда ненавидела даже звук его имени, и все знали о ее серьезном чувстве вины за свое поведение по отношению к своему отцу.

С двором Ганновера у Аннунсиаты существовали крепкие связи. Мужа единокровной сестры Аннунсиаты Руперта недавно послали в Херренгаузен специальным эмиссаром королевы: обсуждалась возможность прибытия супруги курфюрста Софии и ее сына в Англию, чтобы они были под рукой на случай смерти Анны, Такие же крепкие, но тайные связи поддерживались с Сен-Жермен. Из сплетен Ванбро Аннунсиата знала, что некоторые из лордов в партии вигов, даже сам великий Мальборо, не засвидетельствовали свое почтение королю Джеймсу из соображений личной безопасности. Этим летом, в июне 1706 года, Джеймсу исполнилось восемнадцать лет, что означало конец его несовершеннолетию. Совет регентства упразднили. Этот факт вкупе с туманной возможностью объединения Англии и Шотландии делал все более и более вероятным скорое вторжение от имени молодого короля. Аннунсиата понимала, что при таком повороте событий ее положение станет опасным, и начала очень осторожно продумывать планы отъезда, если возникнет необходимость.

* * *

Договор о союзе был принят шотландским Парламентом с январе 1707 года. В Глазго и Эдинбурге прошли мятежи. Листовки говорили о возможности кровопролития, гражданской войны и вторжения. В Лондоне в соборе Святого Павла состоялась благодарственная служба с пышной процессией и речами, посвященная самому славному дню правления королевы Анны. Предполагалось, что договор вступит в силу с первого мая, и пресвитеры шотландской пресвитерианской церкви объявили 1 мая днем поста и траура из-за унижения страны. Аннунсиата получила сообщение от Эдмунда из Сент-Омера, что полковник Натаниель Хук послан в Шотландию в качестве специального эмиссара, чтобы выведать, могут ли восстать великие лорды. Она знала Хука с тех пор, как встретила его в Сен-Жермен, когда он присоединился к Ирландской гвардии: он был одним из ее гостей в ту первую длинную зиму. Она слышала о нем раньше, что на самом деле он служил капелланом у герцога Монмауса, находился при нем во время восстания и скрылся после Седжемура. Через два года он сдался на милость короля Джеймса И, и когда тот простил его, он проявил свою верность тем, что перешел в католицизм, а позже отправился с ним в ссылку. Хук сражался при Войн рядом с Карелли и был пятью или шестью годами старше ее сына.

Даже до того, как Хук послал сообщение королю в Сен-Жермен, восемь шотландских лордов тайно прибыли в Сен-Жермен просить короля Джеймса и короля Людовика отправиться в Шотландию и возглавить шотландцев в борьбе против англичан, которые лишили их независимости. От Эдмунда Аннунсиата узнала, что красноречие лордов оказало свое действие на обоих королей и позже, когда Хук сообщил, что вся нация готова восстать и, возможно, собрать войско количеством около тридцати тысяч человек, ясный план вторжения в январе был готов. Аннунсиата сожгла письмо и долго сидела в глубокой задумчивости.

Ее собственное положение было затруднительным. Она находилась в Англии неофициально, благодаря благосклонности королевы Анны. Однако если произойдет вторжение, ее почти наверняка арестуют или вышлют как опасную личность. В то же время, если она отправится сейчас в Шотландию или за границу, она возбудит подозрения агентов королевы. Она должна, исходя из ее долга перед королем, делать все возможное, чтобы помочь ему, но мысль о Морлэнде не сулила надежд. Маленького Матта полностью поглотили заботы об имении и жене – пустая Индия недавно принесла пятого сына Томаса и полная детская требовала ее хлопот. Будет ли у них время или желание тратить силы на короля, находящегося по ту сторону Канала? Она не думала, что кого-либо из них хоть на йоту волнует вопрос, кто сидит на троне Англии, лишь бы их оставили в покое.

А дальше на север, что даст другой дом Морлэндов? Франчес и Джон в Нортумберленде – молодые люди, у которых нет особой причины любить короля Джеймса, – разве они восстанут? В Шотландии, без твердой правящей руки Кэти, разве они восстанут? И должна ли она предупредить их о планах, чтобы они могли быть готовы, когда это может дать им возможность предать восстание преднамеренно или случайно?

В конце концов Аннунсиата решила, что самое лучшее и безопасное – ничего не делать. Она только написала королю в Сен-Жермен и обещала ему деньги в пределах стоимости своего имения, если они ему понадобятся. Она приготовила небольшой сундук с необходимыми вещами и драгоценностями, готовая не мешкая сняться с места, как только начнется восстание.

* * *

Однажды в начале зимы Матт возвращался домой верхом. Он укутался плащом по самые уши, а шляпу натянул вниз, чтобы защититься от колючего, ледяного ветра, – «ленивого ветра», как называют его люди, потому что ему очень лень обдувать людей и он проходит прямо через них. Звезда, почуявший конюшню, шел резво, слегка подергивая удилами, когда он изящно трусил рысью по замерзшей дороге от Шиптон Мура в деревню. Матт наслаждался чувством приятного довольства своим жребием. Он только что заключил удачную сделку о продаже одной из своих лошадей и спешил домой к ужину богатым человеком, обладателем пяти сотен гиней. Дома его ждет Индия с сияющим видом, как она обычно выглядела на такой стадии беременности. Все его пятеро мальчиков были здоровыми и быстро росли. Джемми, вверенный заботам наставника, проявлял признаки учености, как и его отец. Назавтра Матт обещал торжественно «надеть штаны»[32] Роберту, которому было ровно пять лет. Поскольку он добирался до дома до темноты и до наступления холода, ему не на что было жаловаться. Оставалось проехать миль пять, и он пустил Звезду легким галопом, позволив коню самому выбирать путь по жесткой земле.

В деревне он был вынужден перейти на шаг, а затем и совсем встать, так как его путь пересекала похоронная процессия. Похороны являлись обычным делом, особенно в это время года, и Матт машинально снял шляпу, заметив, что хотя хоронили бедного человека, проводы в последний путь были достойными. Жалость Матта возросла, когда похоронные дроги проезжали мимо. На них лежал гроб взрослого человека и два детских гробика. Сзади сразу за дрогами шел мужчина с выражением сильного горя, из чего Матт с печалью заключил, что умерла мать и двое детей.

Проходя мимо, мужчина быстро взглянул на Матта. Матт увидел опустошенное горем лицо, смутно показавшееся ему знакомым. Мужчина остановился, и Матт воскликнул:

– Дейви, это ты?

Процессия встала в беспорядке, и Матт соскочил с лошади и стремительно бросился к Дейви, забыв в своей радости о том, как они расстались много лет назад, забыв на мгновение, что Дейви шел в похоронной процессии. Каменная неподвижность Дейви вернула его к реальности. Он опустил руки, но не мог удержаться, чтобы снова и снова не улыбаться в восторге, но тут же погасил улыбку ввиду горького события. Дейви смотрел на него со смешанным выражением усталости и жалости, за которым, если и возникла какая-то радость, то она была надежно скрыта.

– Хозяин Матт, – проговорил он. – Да, это я. Вы встретили меня в плохое время.

– Дейви... О, Дейви! Это... Это ты?..

– Моя жена, сэр, и два моих мальчика. Оспа, сэр, – сообщил Дейви бесстрастно.

На лице Матта, наоборот, отражалась вся борьба его чувств, и Дейви наблюдал за ним с печалью.

– О, Дейви, я очень сожалею. Бог дал им покой и наделил тебя смирением. Бедный Дейви! Я так рад тебя видеть, мне очень жаль, что мы встретились в такое печальное время. Но что ты делал все это время? Я часто думал о тебе, очень часто.

– Правда, хозяин? – спросил Дейви, странно посмотрев на него. – Я тоже думал о тебе.

– Мы были друзьями, это естественно. Но, послушай, я задерживаю твою процессию. Можно я пойду с тобой? Ты разрешишь?

– Ты, хозяин? Будешь присутствовать на нищенских похоронах? – резко спросил Дейви.

Матту стало не по себе.

– Нет, Дейви, похороны не нищенские.

– После них я стану нищим. Я потерял все, и я все продал, чтобы похоронить их достойно. Я не хочу бросить их, словно ненужное тряпье. Но когда они будут преданы земле, у меня ничего не останется, кроме того, что на мне. Так что теперь ты знаешь. Я нищий, как ни крути.

– Ты по-прежнему мой друг, Дейви. Позволь мне идти с тобой.

Дейви с усилием распрямился и неуверенно чуть кивнул головой.

– Если хочешь.

Больше ничего не было сказано. Матт отослал слугу с сообщением в Морлэнд и занял место рядом с Дейви, ведя недовольного коня. Факелы, казалось, разгорались ярче, по мере того как сгущались сумерки.

После похорон Матт взял Дейви с собой в местную гостиницу и снял для них обоих комнату на ночь, поскольку было слишком темно для поездки.

– Где бы ты хотел спать? – спросил Матт. Дейви пожал плечами.

– Под кустом, если я найду достаточно безопасный от констебля. Если же констебль найдет меня, то меня изгонят из прихода как нищего. Ты завел плохую компанию, хозяин Матт. Что скажет отец Сен-Мор?

Но Матт чувствовал за колкостями Дейви, что тот рад его видеть и не обвиняет его. Он не отвечал на язвительные слова и приказал подать им обоим обед, своим молчанием давая возможность Дейви разговориться. К тому времени, как они закончили ужин, Матт услышал всю печальную историю. Дейви ушел на заработки на ферму. Работая каждый час, посланный Богом, и откладывая сбережения, он заработал достаточно, чтобы жениться на служанке, тоже скопившей немного денег.

– Хорошая девушка, хозяин, хотя и некрасивая. Очень работящая. Старше меня, конечно. Но хорошая девушка. Я думаю, тебе бы она понравилась.

Их совместных накоплений как раз хватило, чтобы арендовать маленький домик на краю торфяника. Они устроились так, как задолго до этого устроилась его сестра Бетти, но с меньшим количеством денег и в более тяжелом месте. Поначалу дела шли довольно неплохо. Дейви каждый день работал, как и его жена. Они держали несколько свиней, кур и козу, выращивали бобы на своем клочке земли и добывали торф из торфяника. Но затем Лиса забеременела и через некоторое время уже не смогла работать. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, но им удалось выжить. Потом свиньи заболели, что нанесло смертельный удар их надеждам.

Родилась двойня, два мальчика. Алиса, не имевшая возможности хорошо питаться, потеряла молоко. Козье молоко малюткам не подошло, и они вынуждены были покупать коровье молоко, чтобы кормить сыновей. Новых свиней они не могли купить. Они жили на бобах, яйцах и капусте, но Алиса начала слабеть и нуждалась в лучшей пище. Они зарезали одну курицу, так что у них стало меньше яиц, затем другую. Потом хозяин их домика и земли вокруг заявил им, что в конце года он отказывает им в аренде, так как он хотел улучшить землю. Дейви стал поспешно искать место, но человек с женой и двумя малышами нигде не требовался, ибо всегда можно было нанять одинокого.

– Оспа пришла почти как освобождение, – признался Дейви.

Он отвернулся от свечи, и лицо его нельзя было различить в темноте.

– Вначале один ребенок заболел, потом второй. Алиса ухаживала за ними. Она держалась молодцом и никогда не показывала своих слез. Потом и она свалилась. Голод ослабил ее. Они все умерли в течение нескольких часов. Только Богу известно, зачем я остался жив. Бог держит это в тайне.

Таким образом я продал все, что мы имели, мебель, какая была, одеяла, горшки и оплатил похороны. У нее было так мало хорошего в жизни. Я хотел хотя бы похоронить ее достойно. Бедняжка.

Наступило долгое молчание. Они съели весь ужин. Оставалось только вино.

Дейви сказал застенчиво:

– Я не привык к вину, хозяин. Оно развязывает мне язык.

– Дейви, поедем домой со мной, – неожиданно предложил Матт.

Дейви посмотрел на него, и Матт понял, что он ждал этого предложения.

– Будешь работать у меня, – добавил Матт, зная, что гордость Дейви должна быть удовлетворена.

– Каким образом? – спросил Дейви. Матт развел руками.

– Боже, я не знаю. Будешь моим управляющим, дворецким, старшим лакеем, слугой, приказчиком. Я не знаю. Будь моей правой рукой. Будь моим другом. Ты мне нужен, Дейви. Я не знаю, как назвать эту потребность.

Дейви выговорил медленно:

– Я должен поверить тебе, Матт. Это смешно? Я не могу позволить себе быть гордым. Но у меня ничего нет в мире – и это единственное, что я могу себе позволить.

– Я хочу помочь тебе, потому что люблю тебя, – ответил Матт просто, – но я говорю только правду. Я нуждаюсь в тебе. Я всегда нуждался в тебе. Знаешь, у меня никогда не было брата. У меня нет никого, кто бы помог мне.

Дейви смотрел на него, и выражение его лица смягчилось. В нем не было отрицания такого великодушия. Его глаза наполнились слезами, которым он до сих пор не давал волю. Он не назвал его «хозяин» ни сейчас, ни потом. Он положил свою руку на стол, и Матт Положил свою сверху. Дейви сказал:

– Я поеду с тобой. Я буду служить тебе всем, чем смогу. Спасибо.

Матт потряс головой, не в силах говорить. Дейви добавил:

– Сейчас я обязан тебе жизнью. Однажды я верну тебе долг.

Глава 12

Карелли стоял под скудным укрытием трехфутовой каменной стены на набережной гавани в Сент-Омере и все сильнее съеживался в плаще от пронизывающего февральского ветра. Все вокруг него было серым: серые стены гавани, серая вода, шлепающая с холодным жирным звуком по пристани, стального цвета небо, разорванное на огромные лохмотья дождевых облаков поднявшимся ветром, и за гаванью беспокойная, вспененная пустыня моря. Дальше лежала Англия, зеленая Англия, их цель, и Карелли всматривался голодным взглядом в пелену дождя, словно мог заметить проблеск своей родины.

Скоро стемнеет, и опять наступит время обхода своих людей до того, как можно будет вернуться в тесную каморку в городе. Казалось, они жили здесь всегда, ничего не делая. Людям Карелли не повезло. Они оказались среди первых, прибывших в Сент-Омер, так что им выпал жребий ожидать подхода других. Весь февраль французские и ирландские солдаты собирались здесь и в Данкерке, куда через некоторое время также прибыли корабли. План заключался в том, чтобы избегнуть любого случайного скопления кораблей и людей, которое могло бы вызвать тревогу у возможных английских шпионов о предстоящем вторжении, потому что генерал Кадоган находился в Остенде и постоянно поддерживал связь с Уайтхоллом. Так что сбор продолжался, а первоприбывшие ждали.

К счастью, люди Карелли пребывали в хорошем расположении духа, несмотря на пререкания и перебранку в верхах. Фларбин и де Гас были на ножах с самого начала. Адмирал Фларбин считал, что весь план безрассуден, потому что, как он говорил, не было никакой гарантии на поддержку в Шотландии, ни одного надежного порта для них, где они могли бы безопасно высадиться, ни одного подходящего пути для отхода в случае неудачи, так как их тяжелые транспортные корабли медлительны и плохо управляемы в непогоду. До сих пор король и министр морского флота принимали его советы заменить как можно больше транспортных кораблей на быстрые легкие каперы. Однако Фларбин, ответственный за морскую сторону предприятия, все еще ссорился с генералом де Гасом, ответственным за армию, из-за шума и активности солдат, что по его словам, обязательно привлечет к ним внимание.

Находясь в Сент-Омере, Карелли воспользовался возможностью посетить своего дядю Эдмунда, брага Кловиса, в духовной семинарии. Эдмунд, седой с выбритой тонзурой на голове, тепло принял Карелли. Они какое-то время поговорили о семейных делах, а затем разговор незаметно перешел к обсуждению вторжения. Карелли нашел, что Эдмунд хорошо информирован о текущих делах, так как его положение пожизненного корреспондента семьи побудило его создать сеть осведомителей. Он не разделял оптимизма в отношении шансов на успех.

– Время выбрано, конечно, верно. Союз вызвал недовольство шотландцев, и король получил большинство. К тому же существует большая враждебность в обеих странах к идее ганноверской преемственности, – говорил Эдмунд, – но я боюсь, что Фларбин в какой-то степени прав. Шесть тысяч солдат недостаточно без твердого обещания помощи в Шотландии, а несмотря на усилия Хука, ни один не дал своего обещания вступить в армию, когда король высадится. Хук хороший человек, – добавил он, – но его энтузиазм на деле ведет к преувеличению степени поддержки в Шотландии.

– Но сейчас самое время, вы говорите? – спросил Карелли. – В конечном счете, если не сейчас, то когда?

Эдмунд посмотрел на него с грустью.

– Я боюсь, что когда бы король ни попытался вновь завоевать трон, он вынужден будет полагаться на помощь короля Франции. А это значит начинать борьбу, когда к ней готов король Людовик. Будет ли попытка успешной или неудачной, для короля Франции неважно. Он желает при любом развитии событий отвлечь внимание от Фландрии, понимаешь, и надеется, что Англия будет вынуждена отозвать корабли и людей, что даст, таким образом, преимущество Людовику, шанс вновь завоевать землю, потерянную им из-за Мальборо. Карелли был потрясен.

– Вы не правы, я уверен. Король Франции предан нашему королю и не желает ничего большего, как только помочь ему вновь занять принадлежащее ему по праву место.

– И это тоже, конечно.

Карелли думал об этом разговоре, когда наблюдал, как свет медленно гаснет на сером небе. Он не любил решать подобные запутанные дела, он хотел, чтобы жизнь протекала просто. «Возможно, Эдмунд не прав», – думал он. Из-за моря прилетела чайка. Она пронеслась со свистом, развернулась с отчаянным креном и хлопнула крыльями о стену, неуклюже приземлившись в нескольких ярдах от Карелли. Чайка качалась под порывами ветра, пока не обосновалась прочно на стене. Затем она повернула голову в сторону и настороженно уставилась на Карелли своими темными холодными глазами. Карелли чувствовал, как холод пробирается внутрь через щель между воротником плаща и шеей и неожиданно подумал о Рождестве в Венеции, пылающем камине, о ярко освещенных комнатах, почти таких же светлых, как летний день, так много свечей было в них. И еще он подумал о певчей птице в золотой клетке, подаренной Диане в этом году.

– Она не будет петь так же красиво, как и ты, – сказал он, – но сможет развлечь тебя, когда ты будешь давать отдых своему голосу.

Диане было двенадцать, она начала завивать волосы и делать прически. Она держалась с большим достоинством и не смеялась с такой готовностью, как раньше. Иногда Карелли ловил на себе ее взгляд, который волновал его, хотя он не знал, почему. Но на Рождество она снова стала веселой, похожей на ребенка, возвратившись в прошлое. Она резвилась, пела, играла в «укуси дракона»[33] с горящими изюминками ради детей – Алессандры восьми лет и четырехлетней Джулии. Это было яркое и приятное время, свет, тепло, обильная еда, изысканные вина. Сверкали зеркала и хрусталь. Элегантные мужчины и прекрасные женщины танцевали, смеялись, обменивались подарками и тайными поцелуями. Теплые, приятные воспоминания. Карелли извлек их из своей памяти и предавался им в это холодное, суровое утро.

Диана рассердилась на него за то, что он не приехал на Рождество. Карелли пришлось потрудиться, чтобы сгладить впечатление, рассказывая ей истории о других дворах, о богатых и знаменитых людях, которых он знал. Морис показался ему более скрытным и больше, чем раньше замкнулся в себе, так как он потерял свою вторую жену во время родов и очень тяжело переживал утрату.

– Я больше не женюсь, – заявил он как-то вечером Карелли, когда они остались одни за стаканом красного вина. – Я нахожу совершенство, и я убиваю его. Она была бы жива, если бы не я.

Карелли пытался успокоить его, но брат не принял слов утешения. Он еще больше погрузился в работу. Что его действительно утешало, так это, пожалуй, обучение дочерей музыке и наблюдение за становлением Дианы, чей голос достаточно окреп для отдельных публичных выступлений, к ее величайшему восторгу. Только строгая дисциплина Мориса не позволяла ей принимать все приглашения подряд и сохранила таким образом ее голос. Карелли уезжал неохотно, когда пришел вызов из Версаля, поскольку карнавал должен был вот-вот начаться, и бывший тесть Мориса Алессандро Скарлатти прибыл, чтобы поставить в театре Сан Джованни Кристостомо две своих оперы. Согласие между ним и Морисом было приятно видеть. Скарлатти остался в восторге от своей внучки, которая, как он объявил, стала копией Аполлонии. Затем он посадил внучку на колени и завел разговор с Морисом о музыке, будто прошло только девять часов, а не девять лет со дня их последней встречи. Карелли слушал их некоторое время, немного ошеломленный, затем незаметно удалился, чтобы поиграть с маленькой Джулией, которая, как он чувствовал, была более близка ему по интеллекту.

Чайка издала резкий крик и слетела со стены, прервав приятные воспоминания Карелли. Стемнело. Обернувшись, он увидел Сэма, приближавшегося к нему. Его-то приход и вспугнул птицу.

– Новости, милорд. Король выехал из Сен-Жермен и находится на пути сюда.

– Слава Богу. Может быть, тогда мы начнем, – отозвался Карелли.

Сэм поджал губы.

– Как сказать, милорд. Человек, который знает толк в этих вещах говорит, что погода ненадежна. Надвигаются штормы. Они всегда бывают в это время года. Если король задержится в пути, мы застрянем здесь надолго.

Карелли отрицательно покачал головой. Он ничего не знал о морских делах.

– Осмелюсь заметить, что это было принято в расчет. Они должны знать о штормах. Какие новости от милорда Бервика?

Бервик жил в Испании, но уехал тотчас, как услышал об экспедиции. Он должен был нести службу как частное лицо из-за соглашения, достигнутого при предоставлении ему французского подданства.

– Больше нет новостей, сэр. В любом случае, он должен быть здесь до приезда короля. Вы пойдете сейчас ужинать, милорд? Становится поздно.

Наверху в городе в окнах показались первые огоньки. Их желтый свет сразу же сделал сумерки темнее. Карелли устал, продрог и проголодался, и мысль об ужине неожиданно приобрела чрезвычайно ободряющее значение.

– Да, я иду сейчас.

* * *

Король прибыл в начале марта. Он явно плохо себя чувствовал. На следующий день сообщили, что он серьезно болен корью. Его сестра Луиза-Мария выздоравливала от кори, когда он уезжал из Сен-Жермен. Очевидно, он заразился от нее. Три дня король пролежал в постели с жестокой лихорадкой. В это время пришло сообщение, что эскадра из тридцати восьми английских военных кораблей переместилась из Остенда в Гравелинс, всего в двух лье от Сент-Омера, по-видимому, обеспокоенная активностью в Дункерке и Сент-Омере. Ходили разговоры о полном отказе от предприятия. Но на четвертый день ветер сменился, поднялся туман и английские корабли рассеялись. Король, невзирая на слабость, сам взошел на борт флагманского корабля «Марс» и приказал грузиться без дальнейшей задержки.

Карелли все еще был у гавани, когда группа всадников, одетая во французские королевские ливреи, проскакала наверх в сторону города. Их командир остановил солдата и спросил его о чем-то. После короткого обмена фразами солдат указал на Карелли, который откладывал свой морской переход до самого последнего, по возможности, момента. Он не любил плавание на корабле. Посыльный подскакал к Карелли, салютовал ему, а затем узнал его.

– Милорд граф, – обратился он с поклоном, – прошу вашего прощения, что беспокою вас. У меня с собой послание моего короля к королю Англии. Я не могу сообщить, где оно лежит. Я прошу вас помочь мне, милорд, ибо это вопрос чрезвычайной срочности.

– Его королевское величество на борту корабля, – сказал Карелли, – и так как он болен, я сомневаюсь, захочет ли король, чтобы его беспокоили. Но если вы утверждаете, что это срочно, я вас проведу к нему.

Карелли направился к «Марсу», еще привязанному, но готовому отдать швартовы. Его сходни были подняты. Поскольку посыльный не собирался спешиваться среди беспорядка погружающихся солдат, Карелли согласился сам отнести письмо королю, и для достижения цели его предложение было принято. Король лежал в кровати в своей каюте. Когда Карелли допустили к нему, он увидел маленькую комнату, заполненную высшими офицерами.

– Прошу прощения, что беспокою вас, ваше величество, но из Версаля прибыло письмо. Посыльный настаивает, что это весьма срочно.

– Благодарю вас, граф, – сказал король, протягивая руку, но вынужден просить вас запомнить, что я должен быть известен как шевалье Сент-Георг. Я не хочу, чтобы меня называли королем, пока я не ступлю ногой на землю Шотландии.

Карелли в знак согласия поклонился. Король развернул письмо и прочитал его. Странное выражение появилось у него на лице. Когда король дочитал послание до конца, он окинул взглядом офицеров, собравшихся перед ним с горькой усмешкой.

– Депеша от короля Франции, который желает отменить весь поход по разным причинам. Но, господа, я думаю, что вы все согласны, что это письмо пришло слишком поздно. Поэтому я не могу удовлетворить желание его королевского величества.

Приглушенный смех раздался среди офицеров. Бервик поймал взгляд Карелли и кивнул с улыбкой в знак одобрения.

Король, всегда любезный, отпустил Карелли.

– Благодарю вас за беспокойство, милорд граф. Может, вы желаете вернуться на корабль сейчас? Мне жаль, что ваша прогулка оказалась бесполезной.

Карелли поклонился и удалился. Вскоре флот отплыл.

Месяцем позже остатки армии пробивались назад против ветра в Данкерк, разгромленные, страдающие морской болезнью, усталые и подавленные. Им даже не удалось высадиться в Шотландии. Английский флот был слишком хорошо осведомлен о том, что они делали. Встречные ветры задержали их на три дня у Остенда, и к моменту их появления у залива Форт, там их ждала английская военная эскадра. Они встали на якорь у Окуневой скалы близ Норт Бервика и дали условленный сигнал, чтобы армия якобитов подошла к берегу и обеспечила безопасную высадку. Но никто не появился. На рассвете они вынуждены были уплыть, чтобы не быть захваченными военными кораблями.

Они потеряли три корабля и восемьсот человек, и ничего не достигли. Был пущен слух, что Людовик никогда не желал успеха экспедиции и дал приказ Фларбину не допустить высадки Джеймса в Шотландии, чтобы ни случилось. Карелли сформировал часть эскорта, сопровождавшего короля назад в Сен-Жермен, где его встретили со слезами его мать и сестра, которые отдали все свои скудные средства, включая драгоценности, чтобы оказать финансовую поддержку экспедиции.

– Никогда раньше не видела, чтобы принцесса жаловалась, – рассказывала Альена наедине Карелли, – но прошлой ночью она плакала и призналась, что они вынуждены будут жить теперь в нищете, и даже если король когда-нибудь взойдет на трон, они никогда не смогут вести себя, как подобает их положению.

Альена проницательно посмотрела на Карелли.

– Правда, что король Людовик намеренно провалил дело?

– Не знаю, – ответил Карелли.

Это было похоже на правду, но если это и так, какая польза рассуждать теперь об этом.

– Я не знаю. Мы очень многое потеряли, не только деньги.

– Да, Карелли, я в курсе, – ласково сказала Альена. – Принцесса Анна объявила каждого участника экспедиции виновным в измене. Теперь ты никогда не сможешь вернуться домой.

Карелли почти рассмеялся этому.

– В этом смысле мне не стало хуже, чем было раньше.

– Интересно, как это скажется на нашей матушке, – проговорила Альена. – Надеюсь, с ней все будет в порядке.

Карелли не хотел думать об этом. Он помедлил, потом сказал:

– Альена, почему бы тебе не поехать в Венецию и не жить с Морисом? Я могу тебя туда отвезти, до своего возвращения на службу. Ты была бы там счастлива, я уверен. По крайней мере ты жила бы в кругу своей семьи.

Альена посмотрела на него с удивлением. Она давно поняла, что он не чувствовал себя полностью свободным в ее обществе, и была тронута его заботой о ее благополучии.

– Спасибо, брат, но я не могу уехать. Мое место с королем и моей принцессой, я не смогла бы покинуть их, особенной сейчас.

Они не успели поговорить, как к ним в уголок старой детской, где они уединились, подошел король.

Он остановился, завидя их.

– Я сожалею, я бы не хотел... я не знал, что вы здесь.

– Не беспокойтесь, что вы нас прервали, – улыбнулась Альена.

– Во дворце уединение найти нелегко, – заметил король. – Я сожалею, если помешал вам. Но поскольку я нашел вас, возможно, я могу поговорить с вами. Я бы хотел знать...

Он колебался, переводя взгляд с Карелли на Альену. Карелли деликатно спросил:

– Да, сэр?

– Граф, как вы думаете, найдется ли для меня место в армии короля Франции? Я чувствую себя очень подавленным, и меня гложет тревога. Я не могу выносить праздность, особенно после... Это все в моей душе и ничто не может меня отвлечь.

– Я уверен, его величество будет восхищен, сэр, – ответил Карелли.

Король посмотрел на Альену.

– Я знаю, что вы думаете. Что я не должен покидать мою мать и сестру в такое время. Но как я могу им быть полезен? Я не в состоянии развлечь их, ибо сам печален. А мое присутствие ложится бременем на их пенсию. Разве не лучше будет, если я займусь чем-нибудь, чтобы поддержать себя и сохранить присутствие духа?

Он выглядел действительно озабоченным и хотел знать ее мнение. Когда Альена обратилась к нему, она говорила как равная с равным, и Карелли понял, что было нечто большее в ее отношениях с королем, чем он мог предположить.

– Вы уже решили, поэтому я дам вам такой ответ, какой вы ждете от меня. Да, было бы лучше для вас быть занятым каким-нибудь делом, при условии, что из-за этого вы не станете пренебрегать государственными вопросами. Вы знаете, что ваша мать и сестра будут сильно скучать по вас, но вы также уверены, что их жизнь в ваше отсутствие может продолжаться без больших перемен.

Король, казалось, успокоился и улыбнулся Альене с благодарностью.

– Значит, я обращусь с просьбой к королю Людовику как можно скорее. Полагаю, мне необходимо получить некоторый военный опыт, прежде чем я снова попытаюсь отвоевать свой трон. В конце концов, когда шотландцы выйдут с оружием в руках, я должен буду возглавить их в борьбе против моих врагов, и было неразумно не знать военного искусства и полагаться на чужой опыт.

– Вы правы, сэр, – одобрил его Карелли. – Кампания во Фландрии в этом году даст вам опыт, в котором вы нуждаетесь, если только можно руководствоваться прошлым.

Король одарил его сияющей улыбкой.

– Я не забываю, милорд, кто был ваш дед. Я надеюсь, вы дадите мне добрый совет и руководство, когда мы вместе будем служить в кавалерии.

Карелли поклонился.

– Я буду польщен оказать вам помощь, сэр, если смогу.

В душе он улыбался, поскольку шевалье Сент-Георг ничем не отличался от любого другого юноши знатного происхождения, томимого жаждой славы и стремящегося сменить надушенное бездействие гостиной на восторг битвы, какие бы извинения он ни произносил.

Король ушел, и только после этого Карелли заметил печаль в глазах Альены и понял, что значит для женщин королевской семьи, если король оставляет их. Он вновь повторил свое предложение сопровождать ее в Венецию.

– Теперь, когда король покидает Сен-Жермен, у тебя нет причины оставаться здесь.

– Еще больше причин, чем раньше, – ответила она. – Я не могу покинуть сейчас мою принцессу.

* * *

Летом 1708 года отец Коул попросил разрешение отлучиться на два месяца, чтобы навестить больную сестру. Причины сочли извинительными, хотя Дейви искренне сомневался в этом. Но он обрадовался отсутствию священника, так как это позволило ему временно принять на себя некоторые заботы о Джемми. Дейви так и не нашел своего места с Морлэнде, поскольку, когда Матт говорил, что не знает, какое бы дело он хотел поручить Дейви, он говорил правду. Дейви чувствовал себя неловко, находясь где-то между слугами и семьей. Никто, похоже, не знал, как обращаться с ним, можно ли ему давать указания, или нет. Он выполнял случайную работу тогда, когда в нем появлялась нужда. Чистил Звезду, чистил и чинил одежду Матта, ездил по поручениям, писал письма или мягко удалял от Матта настойчивых просителей. Он представлял себя иногда оруженосцем средневекового рыцаря. Если бы они поехали вместе сражаться, он бы нес оружие Матта, он бы стал Бедивером для Матта-Артура[34]. Матт, не замечая ничего вокруг, не видел неопределенного положения Дейви и обращался с ним больше как с другом, нежели как со слугой, благодаря его за все, что бы он ни сделал, и спрашивая его совета как по семейным делам, так и по политическим вопросам.

Когда графиня приехала весной в Шоуз, Дейви обрел друга в Хлорис. Дом в Шоузе был уже почти закончен, во всяком случае для проживания там графини. Графиня переехала туда в марте. Она нырнула в Шоуз, как лиса в нору, не рискуя выглянуть наружу в течение нескольких недель. Причина обнаружилась, когда пришло известие о неудавшемся вторжении, и когда в апреле королева Анна объявила вне закона всех, кто в нем участвовал. Обитатели Шоуза затаились, стараясь не привлекать к себе внимания, и тень опасности висела над ним несколько дней. Но в дальнейшем выяснилось, что имя Челмсфорда не было в списке, и Шоуз вздохнул с облегчением и снова распахнул двери.

Именно тогда Дейви и встретил Хлорис. В ходе разговоров она поведала ему, что однажды была в сходном положении.

– Старый хозяин Ральф обычно говорил, что я придворный шут госпожи, – рассказывала Хлорис. – Когда я впервые прибыла к ней, меня наняли как кормилицу к ее малышам. Но это были не все мои обязанности, хотя никто, кроме старого хозяина, не мог поставить меня на другую работу. Сейчас, я думаю, меня можно считать горничной, но и это не так, как и все остальное.

– По крайней мере у тебя с самого начала было определенное место, – сказал Дейви. – И думаю, у меня положение тяжелее.

– В некотором роде да, – отвечала Хлорис, – но ты ближе к своему хозяину, чем я когда-либо была со своей госпожой. Если он желает называть тебя другом, почему бы тебе великодушно не принять это?

– Потому что... Ты знаешь, это невозможно, – ответил Дейви, оскорбленный тем, что она посмела критиковать его с такой легкостью.

Она проницательно взглянула на него.

– Ах, да! Мы оба знаем это, но он – нет. Позволь ему так думать и позволь своему сердцу диктовать, что надо делать, и не беспокойся об остальных титулах.

Таким образом Дейви смотрел, что нужно делать и делал, и старался не чувствовать себя не в своей тарелке. Но когда священник вернулся и няни в детской пожаловались, что с Джемми им стало трудно справляться, Дейви без лишних слов взял на себя с чувством облегчения уход и заботу о юном наследнике Морлэнда. Джемми исполнилось уже семь лет. Одевался он сейчас в сильно украшенную оборочками уменьшенную копию одежды модного джентльмена, дополненную муфтой и париком, но даже в таком неудобном одеянии он умудрялся совершать многие проказы. Роберт не достиг еще шести лет и был полным, светловолосым и спокойным ребенком. Хотя он также уже вырос из детской юбочки, он не причинял никаких хлопот служанкам. Больше всего он любил ходить за руку с Флорой и слушать ее рассказы о волшебниках и духах, которые обитали в окрестностях. Эдмунда и Георга все еще одевали в детские платьица и за ними следили няньки. Томас, совсем недавно достигший годовалого возраста, находился на руках у кормилицы, так же, как и его новый братик Чарльз, родившийся в феврале.

Матт только радовался тому, что Дейви заботится о его первенце, и когда Джемми предстал перед отцом, он строго приказал мальчику слушаться своего нового наставника во всем.

– У него замечательный ум, Джемми, и ты должен стараться научиться от него как можно большему, – внушал Матт.

Джемми посмотрел на него серьезно, а потом взглянул на Дейви, будто удивляясь, как может быть отец прав в отношении такого непримечательного человека. Несмотря на белый парик и кружевную курточку небесно-голубого цвета, Джемми был копией своего отца и деда. Его собственные волосы завивались мягкими темными кудрями, на красивом и умном лице с длинным ртом выдавались скулы, а живые синие глаза притягивали к себе каждого.

Когда мальчик ушел, Дейви сказал Матту:

– Есть одно дело... Если я должен следить за ним в течение лета, могу ли я сменить его одежду?

– Его одежду? – переспросил рассеянно Матт. Дейви пребывал в нерешительности.

– Понимаешь ли, я бы хотел брать его гулять, подальше от слуг и нянек. Помнишь, как ты любил бегать везде со мной как беспризорник, в одной рубашке и штанах? Помнишь, как многое мы узнали о жизни таким образом? Я бы хотел брать мальчика с собой на конные и пешие прогулки и давать ему уроки, сидя на вершине холма на свежем воздухе. Но мы не сможем этого делать, если он будет одет, как... как...

– Павлин? – помог Матт, криво усмехнувшись. – Да, все в порядке. Я знаю, что ты не можешь так сказать, чтобы не показаться грубым. По правде говоря, это блажь его матери, одевать его так изощренно. Она говорит, что он должен выглядеть джентльменом прежде, чем научится вести себя, как джентльмен. Может быть, она права. Но, вероятно, только этим летом ты можешь поступать по-своему. Меня не будет дома много времени, так что тебе придется управляться без моей поддержки.

– Я буду избегать людных мест, – усмехнулся Дейви, – и одевать его должным образом к обеду, так что она вряд ли заметит.

Вначале Джемми сомневался, что перемена к лучшему, так как ему нравилось важно вышагивать во взрослых одеждах, даже если в них было жарко и неудобно, а парик являлся сущим наказанием. Слуги восхищались им в невероятной степени, а для Роба и Эдмунда он представлялся божественным существом. Вначале он относился к Дейви, который даже внешним видом не напоминал джентльмена, с некоторым презрением, но через несколько дней, когда он открыл для себя наслаждение бегать по полям и погружать свое горячее пыльное тело в холодный поток, он стал слушать Дейви более внимательно.

Дейви нашел, что Джемми умен и еще окончательно не испорчен, хотя мальчик уже научился некоторым уловкам и старался произвести хорошее впечатление на маму и папу с наименьшими усилиями. Но на Дейви его уловки не действовали, и вскоре он увидел, что Джемми все воспринимает, разинув рот, как едва оперившийся птенец.

В ходе своих долгих прогулок и разговоров, они обсуждали много тем. Когда дошла очередь до архитектуры, вполне естественно Дейви пообещал взять Джемми к его бабушке в Шоуз. Как и обещал Ванбро, дом в Шоузе стал дворцом в миниатюре. Обложенный старым камнем от первоначального дома, он казался мирно выросшим из своего фундамента – изящное прямоугольное строение высотой в два этажа с помещением для слуг на чердачном этаже. В центре располагался большой зал, великолепное творение, поднявшееся на два этажа. Его крестовый сводчатый потолок, поддерживаемый массивными пилястрами с канелюрами, покоился на стенах. Весь зал заливал свет, лившийся из застекленных проемов в большом куполе. На фасаде, обращенном на север, находилась массивная дверь. На южной стороне дверь вела на террасу. Поперечная галерея проходила прямо через весь дом с востока на запад на обоих этажах, открывая великолепную перспективу через украшенные арки от одного конца дома в другой.

Как и в Морлэнде, большая лестница помещалась в отдельном зале с западной стороны от большого зала: величественная лестница на консолях, с тремя проемами, вся сделанная из дуба, укрепленная металлом. Ступени устланы паркетом, балюстрада из изящно выкованной стали. На двух лестничных площадках стояли щиты с рельефными гипсовыми лепными украшениями, изображающими военные подвиги Баллинкри и Челмсфордов.

Короткое, изогнутое крыло на каждой стороне главного южного блока вело с западной стороны в купальню, поставленную в английском парке, а с восточной стороны к служебному крылу и дальше к конюшням. От террасы на южной стороне сады спускались вниз к ручью, который надо было расширить, перегородить запрудой. Однако в настоящее время все это существовало лишь в планах графини и Генри Вайса. Многое также оставалось не сделанным внутри – гипсовые украшения, резьба (Гиббонс согласился взяться за них), картины trompe-l'oeil[35] на настенных щитах. Но это все детали. Главное было завершено.

Даже Джемми испытывал заметный трепет перед великолепием дома и величавостью хозяйки. Аннунсиату в это время переполняла радость, что Карелли находился в безопасности, и она с готовностью уделила внимание своему старшему правнуку. Поведение Джемми было безупречно, и он показал себя с лучшей стороны, когда делал правильный почтительный поклон и говорил со знатной дамой. Она соизволила показать ребенку дом, затем приказала подать лошадь и сопровождала их в степенной прогулке вокруг имения, описывая большей частью для Дейви, как все будет выглядеть в будущем. Здесь Джемми испортил свое предыдущее благоприятное впечатление.

– А когда ваша светлость умрет, кому это все будет принадлежать? – поинтересовался мальчик.

Дейви почудился в глазах Джемми образ его матери. Графиня посмотрела на него холодно, и Дейви попытался смягчить неловкость.

– Хозяин Джеймс, я думаю, интересуется, если так много предстоит сделать, увидит ли ваша светлость свой замысел осуществленным.

Едва ли его замечание, было лучше, но он снова дал промах.

– Милорд Мальборо, я слышал, просил господина Вайса не сажать ничего, кроме деревьев, выросших в Бленгейме, потому что он не увидел бы молодые деревца взрослыми.

Холодный взгляд Аннунсиаты теперь обратился на него, так что Дейви захотелось хихикнуть с отчаянным весельем.

– Вы можете уверить себя и хозяина Джеймса, что я решительно намерена посвятить многие годы завершению Шоуза. Не вернуться ли нам в дом?

Она повернула лошадь и направилась к дому. Когда графиня проезжала мимо него, Дейви заметил, как у графини подергиваются уголки рта.

До обеда оставался еще целый час, когда Джемми вернулся в Морлэнд. Дейви решил, что сейчас подходящее время показать мальчику, как надо ухаживать за собственной лошадью. Он рассказал ему немного о лошадях, потому что, как он чувствовал, овладеть знаниями о лошадях никогда не рано, а если человек хочет чувствовать себя с ними свободно, он должен с малолетства играть между их ног, как делал Матт, и есть свой хлеб и сыр, взгромоздившись на ясли.

Когда лошади были вычищены, поставлены в стойло и довольные потянулись к кормушке, Дейви поднял Джемми, посадил его на ясли и вынул пару сладких, сморщенных припасенных яблок, и предложил мальчику отдохнуть и поболтать о чем-нибудь. Неожиданно дверной проем потемнел. Дейви взглянул туда и увидел хозяйку с одной из служанок из детской сзади нее.

– Конюх сказал, что ты здесь, – прямо начала Индия. – Могу я спросить, чего ты добиваешься, делая из моего сына конюха?

Дейви спрыгнул с ясель, снял Джемми и ответил спокойно и вежливо:

– До обеда еще уйма времени, мадам. Уверяю вас, что мальчик предстанет перед вами точно в таком виде, как вы желаете.

– Сейчас он не в таком виде, – произнесла Индия. – Няня, заберите хозяина Джемми отсюда, вымойте его и оденьте как сына джентльмена.

Няня кинулась вперед с пригнувшейся головой, будто боялась удара: все знали, что хозяйка могла отхлестать перечившего ей. Она схватила мальчика за руку с намерением ущипнуть и вытолкнула его на солнцепек. В последовавшей тишине Дейви услышал начавшийся было рев, быстро стихший. Остался только равномерный звук хруста, исходившего от жующих лошадей, да шуршание их копыт о солому. Хозяйка продолжала пристально смотреть на Дейви. Так как ее положение было лучше, солнце светило сзади нее, он не мог отвести взгляд. Он чувствовал неестественную напряженность вокруг нее. Индия была почти такого же роста, как и он, с прямой фигурой. Она бы хорошо смотрелась верхом на лошади, думал он о ней, когда вообще о ней думал. Он допускал, что она красива, но вокруг нее ощущался холод и нечто хищное, что уменьшало уважение, которое, как полагал Дейви, он должен иметь по отношению к жене Матта.

Она полностью оправилась от последних родов и с ее яркими и лоснящимися волосами была похожа на хорошо упитанную лошадь. Но теперь еще добавилась странная напряженность. Хозяйка оделась для верховой езды и сейчас стегала себя легонько рукояткой плети по ноге, как раздраженная кошка бьет себя хвостом. Ни в кошке, ни в хозяйке этот жест нельзя было игнорировать.

Дейви сохранял почтительность в лице и в поведении. Он сказал примирительно:

– Прошу вашего прощения, мадам, но это было по приказу хозяина. Хозяин думал, что мальчику это будет полезно...

– Полезно? – прервала она рассерженно.

Он продолжил несколько заискивающим тоном:

– Мальчику полезно немного побегать на свежем воздухе, как делал сам хозяин, когда был юным.

Она шагнула вперед в тень конюшни.

– Вы должны согласиться, что это не причинило хозяину никакого вреда.

Плетка стала стегать быстрее, но Индия говорила, как будто умиротворенная:

– Если таков был приказ хозяина, я полагаю, ты поступил правильно.

– Благодарю вас, хозяйка.

Дейви не спеша отвернулся и стал поднимать седло из угла. Когда он вновь повернулся, он увидел, что Индия подошла еще ближе.

– Подойди сюда, ты... Как тебя зовут? Дейви, – произнесла она властно. Он сделал только один шаг в знак послушания и посмотрел ей пряма в глаза. Индия все еще пристально рассматривала его. Сейчас лучи яркого солнца не освещали ее и Дейви смог разглядеть лицо хозяйки. Оно заставило его внутренне содрогнуться. Индия улыбалась, но ничего привлекательного в улыбке не было. Она напоминала кошку, наблюдающую, как мышь шаг за шагом выходит из своей норки в кажущуюся пустой комнату.

– Ты знаешь хозяина давно, не так ли?

– Всю мою жизнь.

Движение плети привлекало его взгляд, но он знал, что не должен отводить глаза от ее лица.

– Ты должен чувствовал благодарность к хозяину, взявшему тебя.

В ее голосе звучал сарказм. Дейви не ответил.

– Благодарность ко мне тоже. Ты знаешь, что распределение работы среди домашних слуг – это обязанность хозяйки. Без моего согласия ты не сможешь приходить сюда.

Он не ответил. Его взгляд дрогнул. Неожиданно, как удар змеи, она хлестнула рукоятью плети по его лицу, не сильно, но больно. Слезы навернулись ему на глаза, а Индия слегка улыбнулась, наблюдая за ним.

– Оскорбительное молчание, – произнесла она. – Я могу высечь тебя. Думаешь, не смогу? Когда хозяина нет, я здесь всевластна.

«Когда хозяин здесь, тоже», – дополнил он про себя, и она, должно быть, прочитала это в его глазах, так как ударила его снова, но легче и по другой щеке. Слезы брызнули из его глаз, и он почувствовал их на своих щеках, Она засмеялась, протянула руку, вытерла одну слезу одним пальцем и поднесла его к своему рту. Это был жест такой чувственности, что вопреки себе он ощутил, как его тело вздрогнуло в ответ. Она увидела это также в его глазах, и ее голос стал похож на мурлыканье.

– Я причинила тебе боль? О, бедный Дейви. Жестокая, жестокая хозяйка! Но я могу быть и доброй. Я могу быть доброй с тобой, бедный Дейви.

Она ударила его по щеке, пунцовой от ее ударов плетью, кончиками пальцев, и они обожгли его, как тминная водка открытую рану.

– Может, мне тебя отхлестать? Я хотела бы знать. Мне кажется, когда я увижу тебя раздетым, я смягчусь. Было бы стыдно испортить такую прекрасную кожу жестокими полосами, не так ли? Когда можно заниматься более приятными вещами.

Она очень близко подошла к нему, и он мог чувствовать ее сладкое дыхание и запах ее кожи и одежды. Ее лицо было так близко от его, что он видел едва заметные складки на ее веках под слоем грима и нежный бесцветный пушок на ее щеках. Его тело горело огнем, а боль в паху помогала держать разум настороже. Она смотрела ему в глаза, и ее выражение ежеминутно менялось.

– Я не нравлюсь тебе, да? – спросила она, и это была истинная правда.

Он с трудом дышал, но ответил быстро:

– Не мое дело любить или не любить вас. Вы хозяйка. Вы жена Матта.

– Забудь об этом на минуту, – тихо проговорила она. Она медленно закрыла глаза, чуть запрокинула голову, ее рот приоткрылся и губы приблизились к его губам. Руки Дейви поднялись помимо его воли и взяли ее за плечи. Он притянул ее к себе, потом застыл, держа ее неподвижно на расстоянии дюйма от себя.

Опущенные веки приподнялись, образовав тонкую щелку, а затем глаза совсем открылись с выражением тревоги.

– Пусти меня. Мне больно. Пусти меня, я сказала!

Она изогнулась, попыталась вывернуться. Слезы от боли выступили у нее на глазах.

– Ты мне делаешь больно!

Ее голос сорвался на хныканье.

– Я высеку тебя до смерти! – закричала она бессильным криком ребенка. Он слегка разжал руки и оттолкнул от себя.

– Лучше идите, мадам, – сказал он бесстрастно, – не то не хватит времени переодеться до обеда. Вы же не хотите появиться в гостиной в амазонке, не так ли?

Она сдерживала слезы и боль и смотрела на него с яростью. Потом прошипела:

– Ты пожалеешь об этом, я обещаю!

– Нет, хозяйка, не пожалею. Надеюсь, вы также не пожалеете, – проговорил он спокойно.

Она прикусила губу, резко повернулась и выскочила из конюшни, шелестя юбками о солому.

Дейви остался один. Слышался только равномерный звук жующих лошадей. Он потянулся с отсутствующим видом и погладил ближнюю лошадь по шее. Ее уши дрогнули от удовольствия. – О, Матт, ты женился на плохой женщине.

Лошадь чихнула, потерлась мордой о свое колено и потянулась за другой порцией сена.

Глава 13

Рождество 1708 года было первым Рождеством за несколько лет, когда Индия не носила ребенка, и она решила в полной мере насладиться праздником.

– Дорогой, как тяжело это не покажется, но я не хочу больше иметь детей, – объявила она Матту. – Ты считаешь меня очень безнравственной? Но я не хочу превратиться в развалину. Ведь если я сильна и здорова, у меня будут крепкие и здоровые дети, когда я снова забеременею.

Ей не было надобности что-то доказывать Матту. Он давно привык к тому, что она управляет интимной жизнью, и не настаивал на ежегодной беременности. Слуги считали, что он по-глупому снисходителен к своей жене. Они были бы до ужаса потрясены, если бы узнали хотя бы половину правды. Как же мог Матт, который любил все создания, быть менее нежным к тому, кого он любил больше всех? Хозяйка, с другой стороны, обладала несговорчивостью, достаточной для двоих. Ей нравилось напоминать как пример ее здравого смысла замечания, сделанные ею на процедуре «надевания штанов» Эдмунду как раз перед Рождеством.

Пятилетний мальчик торжественно шествовал перед своими родителями в новой взрослой одежде. Матт, улыбаясь сквозь слезы гордости и радости, сказал:

– Теперь ты в штанах. У тебя будет собственный пони и ты научишься правильно ездить верхам.

Госпожа, однако, только заметила:

– Теперь ты в штанах. Тебя сможет наказывать отец Коул. В конце концов ты станешь мужчиной.

«Конечно, хозяин очень хороший господин, – говорили слуги, – очень чувствительный, но вполне мог бы избаловать своих детей, если бы их наставник не ругал их и не сек розгами». Эдмунд, услышав слова матери, посмотрел на отца, а затем встретился глазами со взглядом старшего брата, скорчившего ему гримасу. Побои не тревожили Джемми совсем. Казалось, порка только укрепляла его всегда смелый дух. Однако бедного Роба, тихого и нежного ребенка, все это сильно угнетало. Стало невозможным избежать порки даже добродетельным поведением, потому что Индия в одно из своих неожиданных и коротких посещений уроков объявила, что всех детей надо сечь первым делом по утрам в понедельник, чтобы заранее предупредить праздность и дурные поступки, которые они могут совершить в течение недели. Матт решился вмешаться и сказал наедине отцу Коулу, что в школе святого Эдуарда существует неписаное правило, что ни один мальчик не может быть высечен более двух раз за один урок, поэтому к его собственным детям в его собственном доме необходимо относиться с не меньшим милосердием.

Кроме Аннунсиаты, как всегда оставшейся в Лондоне в это время, вся семья собралась вместе в Морлэнде впервые за много лет. Джон и Франчес прибыли из Эмблхоупа, привезя с собой двухмесячного малютку Джека и новость, что Франчес опять беременна. Их первые два ребенка умерли. Один – через несколько недель после рождения, а другой в годовалом возрасте. Они выглядели очень счастливыми. Женитьба оказалась явно полезной для Джона, он возмужал, а свежий воздух Нортумберленда излечил его астму. Его тесть Франкомб также приехал, немного располневший, но такой же веселый, как всегда. Он отпускал ироничные, с неким тайным намеком, шуточки, которые заставляли смущаться хозяйку. Своего внука он явно обожал.

– Он наследует много земли, если доживет до совершеннолетия, – сказал Франкомб, держа ребенка высоко у самых плеч и не обращая внимания на попытки няньки потребовать обратно принадлежащую ей по праву собственность. – У моего сына Джона есть кой-какие стоящие идеи, как улучшить землю. Я гарантирую вам, что мы будем выращивать овес и рис в тех местах, где до сих пор нет ничего, кроме болотной травы и вереска. – Он дружески усмехнулся Джону, который улыбнулся и стойко вынес удар по плечу, сопровождавший комплимент. Было ясно, что необычная пара процветала. Они и Матт пользовались каждой свободной минутой, чтобы поговорить о земледелии, когда не говорили о лошадях.

Лорд и леди Баллинкри представляли совершенно другую картину. Они обращались друг к другу с холодной вежливостью, и у них по-прежнему не было детей. За шесть лет их брака у Кловер случился только выкидыш. Она слушала с явным интересом разговоры об удобрении почвы и севообороте, но сама говорила мало. Артур совсем не интересовался землей и с большей охотой болтал об одеждах Индии. Супруги редко обращались друг к другу. Они оба выглядели элегантными и состоятельными. Однако Кловер похудела и стала серьезной, совершенно не похожей на розовое, счастливое создание, каким была в детстве. Артур же потяжелел и имел вялый и несчастный вид.

Первый раз за многие годы к ним присоединилась семья из Аберледи. Мавис все еще была в черном, так как в Шотландии существовал обычай для вдов не снимать траура, пока они снова не выйдут замуж. Черный цвет очень шел ей, подчеркивая ее красоту. Ее дочери Мари исполнилось восемь – высокая, прелестная, по представлению матери, девочка и не по годам умная. Матт получал удовольствие, разговаривая с ней, и не один раз пожалел, что отец Сен-Мор не мог слышать ее разговор. Девочка говорила с равной легкостью на английском, французском и латыни и далеко обогнала Джемми в математике и астрономии.

– Как жаль, что она не мальчик, – сказал как-то Матт Мавис. – Она могла бы стать великим человеком. А вместо этого ей скоро придется выйти замуж, может быть, за человека, не такого умного, как она, и все образование будет утрачено в рождении детей.

– Мари наследница значительного состояния. Она сделает хорошую партию, – ответила Мавис, а затем, словно для удовлетворения Матта, добавила: – Если она выйдет замуж за знатного юношу. Она, вероятно, будет иметь достаточную свободу, чтобы продолжать использовать свой ум. В Шотландии есть образованные женщины, даже среди замужних.

Матту нравилось снова быть с Мавис, но большую часть радости доставляло осознание того, что ее власть над ним прошла. Индия сокрушила призрак, и он мог разговаривать с Мавис без малейшего сожаления о потерянной любви.

Сабина и Аллан Макаллан мало изменились по сравнению с тем, какими их запомнил Матт, если не считать, что Сабина стала худой и бледной от последнего выкидыша. После замужества она уже перенесла два выкидыша и родила ребенка, который умер на первой неделе жизни, но ее первый сын Хамиль был жив. Ему уже исполнилось три года, и он унаследовал цвет волос Морлэндов. В остальном мальчик был очень похож на свою мать, с таким же твердым, самоуверенным взглядом голубых глаз и небольшим энергичным лицом. Матт помнил, что Сабина всегда отличалась болтливостью, и это не изменилось с замужеством. Однако он заметил, что даже во время беседы ее глаза ничего не упускают, и поэтому Матт подумал, что поток разговора служил экраном, за которым она скрывала большой ум.

Праздники, по обыкновению, прошли радостно. Матт назначил Дейви Лордом Беспорядка, что сильно раздражало Индию, хотя под нажимом Матта она не высказала никаких возражений, кроме того, что «он не член семьи, а почти что слуга». Матт твердо ответил, что Дейви не слуга, а его друг, на что Индия насмешливо фыркнула.

– Друг! Сын пастуха! – крикнула она.

В отношении дружбы с Дейви Матт оставался непоколебим и Индия поняла, что сейчас лучше не давить на мужа, а отложить решение на потом. Дейви очень хорошо обосновался в Морлэнде. Слуги настолько привыкли к его двусмысленному положению, что когда Матт отсутствовал, они часто обращались к Дейви, что приводило Индию в ярость. Но Дейви всегда был серьезен и щепетильно вежлив с ней и не давал ей никакого повода для жалобы. Если же Индия и чувствовала, что в его скромной манере держать себя с ней и была скрыта ирония, она не могла заикнуться об этом.

Дейви оказался блестящим Лордом Беспорядка, организовав игры, которые каждому пришлись по душе, и нашел применение разнообразным талантам и вкусам разнородного собрания. Гвоздем программы стала пьеса, разыгранная детьми для взрослых, в которой главные роли короля и королевы Богемии играли Джемми и Мэри Морлэнд. Но самый большой успех выпал на долю маленького Хамиля, одетого пастушкой. Он вел на поводке смущенную Ойстер, завернутую в белую шерстяную шаль в виде овечки.

Во время праздника Индия была центром внимания. Дейви, наблюдая за ней с бесстыдной улыбкой, видел, как она умело вызывает у всех почтение к себе. Он заметил, как она, разговаривая с Джоном Раткилем, обратилась к подошедшему Артуру с просьбой высказать свое мнение по какому-то незначительному вопросу. Было очевидно, что Артур ничего не имеет против ее чар. «Возможно, – думал Дейви, – что он находит в Индии освежающую перемену в сравнении со своей печальной и тихой женой». Единственный, кто сопротивлялся проделкам хозяйки Морлэнда, оказался Джон Франкомб, который, как и Дейви, наблюдал за Индией издалека с плохо скрываемым весельем. Если же она приближалась к нему или звала присоединиться к ней, он вежливо, но твердо ускользал по какому-нибудь другому делу.

Один из результатов упражнений Индии с Артуром был открыт Дейви Маттом. Дейви чистил Стара после охоты. Эту работу полагалось выполнять конюхам, но на Дейви она всегда действовала успокаивающе, и он знал, что Матт ценит неустанную заботу о своих любимых лошадях. Матт, который вышел из дома, увидел Дейви у стойла Стара.

Дейви отреагировал на его присутствие кивком и продолжил методично чистить влажный черный плащ, а Матт, постояв некоторое время в тишине, опираясь на дверной косяк, сказал:

– Знаешь, я вырос с Кловер. Она была мне как сестра.

– Я знаю, – ответил Дейви, и Матт благодарно посмотрел на него.

– Да, конечно, знаешь. Ты был почти что своим. Артур – лорд Баллинкри, – никогда не был своим, хотя мы росли все вместе. Слуги всегда обращались с ним по-другому. Он всегда был для них маленький лорд Баллинкри. А потом он и сам держался обособленно. Он обычно задирал меня. Я никогда не любил его.

Пауза. Затем решительно:

– Боюсь, что, возможно, из-за этой ранней неприязни я позволил себе иметь против него предубеждение.

Снова пауза.

– Я не могу чувствовать к нему симпатию даже сейчас.

Это было трудное признание. Дейви ничего не сказал, только спокойно кивнул, словно они обсуждали виды на урожай. Матт продолжал, делая вид, что не придает этому большого значения.

– Он всегда был в очень хороших отношениях с хозяйкой, хотя из этого не следует, что он плохой человек, правда? Он и хозяйка помногу и подолгу беседовали на Рождество.

– Я видел, что им много есть что сказать друг другу, – отвечал Дейви.

Матт беспокойно дернулся, затем подошел ближе.

– У них нет детей, у Артура и Кловер. Дейви кивнул и нагнулся, чтобы вычистить грудь и живот Стара, так что его лицо было скрыто. Он знал, что Матту так легче разговаривать с ним.

– Индия слышала о новом человеке в Лондоне, который может помочь бесплодной женщине. Операция проводится при помощи специальных инструментов. Она настояла, чтобы Артур вызвал этого человека для Кловер.

Вот теперь Матт сказал все. Дейви выпрямился, посмотрел на друга и увидел в его глазах боль, страх и неуверенность. Операция, когда что-то режут, когда жертва сильно страдает, и когда есть большая вероятность смертельного исхода... А Матт любил Кловер. Матт, который был так нежен, что даже не мог подумать, чтобы его сыновей секли розгами за их грехи. Но что мог Матт сделать? Он не мог вмешаться в дела жены с другим человеком.

– Ты говорил с лордом Баллинкри? – спросил Дейви.

– Нет. Я не знаю, могу ли я. Дейви, что мне делать?

– Возможно, ты можешь поговорить с леди Баллинкри, – предположил он.

Страдания Матта усилились:

– Но я не уверен, знает ли она уже. Если они не сообщили ей, это будет для нее ударом.

– Я думаю, ты можешь поговорить с лордом Баллинкри, но так, чтобы хозяйка не знала. Ей бы не понравилось, что ты идешь против нее.

Матт попробовал было заговорить и замолчал. Ему трудно было допустить, что Дейви знал, как Индия управляет им, даже если Дейви никак не укорял его за это. Он постоял в нерешительности еще немного, затем быстро кивнув Дейви, ушел.

Дейви никогда не узнал, предпринял ли Матт какие-нибудь шаги в этом деле или нет. Но вне зависимости от ответа, это никак не сказалось на результате. К концу Рождества Артура так захватила эта мысль, что он отвез Кловер в Лондон, чтобы встретиться с хирургом и предложить ему выполнить операцию без промедления. Операция состоялась в собственном доме хирурга 20 января. Им использовались новые инструменты, которые, как он сказал, «уменьшат то, что длится мучительные годы, до одной минуты».

Кловер выдержала операцию и исследования с большим мужеством, не разрешая себе жаловаться, и лишь однажды невольный тяжелый вздох вырвался у нее. Хирург объявил, что она перенесла операцию очень хорошо, и он полностью верит в успех. На следующий день после операции она была очень слаба, что объяснили потрясением от испытания. Однако утром она проснулась в жару, который неуклонно повышался. Два дня она металась в бреду и в первые часы 24 января умерла.

Артур был опустошен. Никто не предполагал, что он сильно любил жену, поскольку их брак был заключен по финансовым соображениям, но он вырос с ней так же, как и Матт, и они прожили вместе в браке шесть лет. Он гнал лошадей, сломя голову, из Лондона в Морлэнд, не дав даже никаких указаний, что делать с несчастным трупом. Внезапно появившись в семье со своей ужасной новостью, он стал кричать, что в этом вина Индии, что она убедила его пойти на операцию из злобы и чтобы отомстить Кловер. Индия побледнела и пыталась отвести от себя страшное обвинение. Когда Артур прервал на мгновение громкую речь, Матт бросился к нему и вытащил его из комнаты, толкнув прямо в руки Дейви.

– Дай ему тминной водки, дай ему настойку опия, что-нибудь. Он вне себя. Он потерял разум. Я должен вернуться к своей несчастной жене.

Дейви взял рыдающего, близкого к обмороку Артура, отвел его наверх и оказал необходимую помощь. Когда Артур начал снова неистовствовать, Дейви отослал всех слуг подальше, чтобы они не слышали ничего, так как боялся того, что мог высказать сгоряча Артур. В конечном счете он был очень рад, что так поступил, а когда несколько часов спустя он, наконец, утихомирил Артура и уложил его в постель, где тот забылся в судорожном сне не без помощи приличного количества бренди, Дейви выглядел очень задумчивым.

Именно в этот раз, как никогда прежде, Матт возблагодарил Бога за то, что он послал ему Дейви, ибо Дейви все больше и больше проявлял свои достоинства. Матт жестоко страдал. Он чувствовал вину за то, что не вмешался вовремя в предстоящую операцию, хотя, по правде говоря, он ничего не мог сделать. Именно Дейви управлялся с Артуром, держа его подальше от Индии и от остальных домочадцев, пока не привел его в более спокойное состояние ума. Дейви убедил Артура, что ему будет лучше вернуться домой в Кендал, и поручил Клементу сопровождать его туда. Дейви съездил в Лондон, чтобы устроить похороны Кловер, и Дейви же сообщил другим членам семьи о трагедии.

Если, вернувшись в Морлэнд, Дейви стал более спокойным и погруженным в свои мысли, менее склонным к общению, чем раньше, этого не заметили среди всеобщей подавленности. Весь дом был погружен в глубокий траур, Матт заказал отцу Коулу заупокойную мессу и попросил его произнести слова нежной благодарности своей жене, которая ни на мгновение не оставляла его одного и служила ему единственным утешением. Дейви наблюдал издалека, решив выждать, когда у Индии пройдет период преданности, и кошка снова выпустит свои коготки. Тем временем он внимательнее прислушивался к болтовне слуг и одним или двумя осторожными вопросами умудрялся направлять их пустой разговор в нужное русло.

* * *

Как-то поздно вечером Матт сидел после ужина в гостинице «Корона» в Ветерби, когда вошел Дейви. Матт устроился на ночь в Ветерби не потому, что было очень далеко возвращаться домой, просто у него еще оставалось несколько дел в Ветерби, и Индия сказала, что нет никакой надобности мучить себя поездками туда и обратно, в то время как в Ветерби есть вполне подходящая гостиница. Таким образом она продемонстрировала свое внимание к мужу и заботу о его благополучии, и Матт любил ее за это. Очень многие причины могли заставить Дейви срочно приехать к нему, но мысли Матта сразу же обратились к Индии, поскольку он подозревал, что она беременна, и он с тяжелым сердцем оставлял ее одну, несмотря на ее нежное ворчание, что она уже привыкла к этому.

Он вскочил так быстро, увидев Дейви, что больно стукнулся коленом о подставку, но даже не почувствовал боли.

– Дейви, что случилось? Что-нибудь не так? Лицо Дейви было серьезным.

– Хозяин, я хочу, чтобы ты вернулся в Морлэнд со мной немедленно.

– Хозяйка больна! – закричал Матт, оттолкнув табурет и нащупывая кошелек. – Я знал, что мне не стоило оставлять ее.

– Нет, хозяин, никто не болен, – произнес Дейви.

– Дети...

– Все здоровы.

– Тогда что?..

– Я хочу, чтобы ты вернулся со мной немедленно и один. Оставь своих людей здесь и поехали со мной.

– Но что произошло? – настаивал Матт с заметным беспокойством.

Дейви наклонился над столом и твердо посмотрел на него.

– Кое-что в Морлэнде, я думаю, тебе надо увидеть. Ты должен знать. Все живы и здоровы, я обещаю.

– Тогда почему ты мне всего не расскажешь?

– Хозяин, пожалуйста, поверь мне. Я не могу сказать тебе, потому что ты не поверишь, ты должен увидеть сам. Кое-что происходит, назовем это несправедливостью, с которой тебе придется столкнуться. Но об этом я не могу тебе сказать. Матт, пожалуйста, поверь мне.

То, что Дейви назвал его по имени, его твердый голос, настоятельный призыв в его глазах подействовали на Матта. Он думал о несправедливости и полагал, что какой-нибудь слуга подрался с другим или совершил кражу, но не понимал, почему Дейви не мог сообщить ему о чем-нибудь подобном. Но Дейви был его друг.

– Хорошо, я поеду, – согласился он, наконец, надевая шляпу.

Дейви быстро поехал через поля. Дорога заняла менее двух часов. Однако, когда они приблизились к Морлэнду, он заставил Матта спешиться и привязал лошадей в рощице. Дальше они продолжили путь пешком, обогнули дом и зашли с черного хода. Тут Дейви предостерег Матта.

– Ступай тихо, хозяин. Не шуми. Мы не должны их потревожить, иначе они уйдут, прежде чем мы застанем их.

Матт отшатнулся.

– Мне это не нравится. Это обман. Почему мы не можем встретить их утром с соответствующими обвинениями. Мне не нравятся такие интриги.

Дейви смело посмотрел ему прямо в глаза.

– Хозяин, это их интрига. Они обманывают тебя. Единственный способ вынудить их признаться, это застать на месте. Пожалуйста. Так нужно.

Матт неохотно уступил. В тишине мужчины вошли через черный ход. Должно быть, Дейви смазал замок и петли, потому что ключ легко повернулся, и дверь распахнулась без звука. Внутри стояла темнота. Когда они отперли дверь, Дейви ощупью нашел руку Матта и повел его. Они очень быстро прошли через внутреннюю дверь в центральный двор, называемый садом Элеоноры. Здесь по контрасту с абсолютной чернотой прохода, сверху падал слабый свет от звезд. Дом стоял погруженный в темноту. Нигде не виднелось ни огонька. «Все, должно быть, спят», – подумал Матт.

Они прошли вдоль восточной стороны сада, миновали сушильни и кладовые. Вот последняя секция восточного крыла, далее – мимо церкви и ризницы, которая не имела входа со стороны сада. У предпоследней кладовой Дейви остановился, поднес палец к губам и близко подкрался к двери. Матт сделал то же и прижался ухом к двери. Вначале он ничего не слышал. Затем шорох и приглушенные звуки, которые могли быть чьим-то голосом, или голосами, или просто плодом его воображения. Он чувствовал, что Дейви сам напряжен, и ощутил, как пот стекает по его спине. Тут Дейви зашевелился.

Дверь резко распахнулась. Послышался испуганный вздох, но в темноте кладовой Матт не мог ничего увидеть. Кладовая использовалась для хранения сухих товаров, и в ней царил запах промасленной шерсти, свечей, мыла и дерева, вызывающий воспоминания детства и игры в прятки. Человек, находящийся внутри, мог видеть его в просвете дверного проема. Как только Дейви начал высекать огонь, Матт услышал женский голос, приглушенный крик «Нет! Нет!». Потом послышался шорох более решительного движения и голос Дейви, мрачный от угрозы:

– Ах, вы не хотите.

Затем вспыхнула искра, маленький огонек зажегся в руках Дейви и вдруг расцвел на фитиле свечи. «Он захватил с собой все необходимое», – подумал Матт в тупом потрясении. Он предусмотрел все детали. Потрясение оттого, что Дейви уже заранее все знал. Подобно жертве, он так же мог бы кричать: «Нет! Нет!», если бы не впал в оцепенение.

Мерцающий свет свечи выхватил кладовую из мрака. Индия вскрикнула «О! О!», больше от ярости, чем от страха. Она сидела на куче одеял обнаженная, если не считать сорочки, которую успела схватить и прижать к себе, пока зажигали свет. Рядом с ней стоял отец Коул, не соизволивший прикрыть свою наготу. Он смотрел вниз на опущенные к голым ногам руки и был похож на человека, ожидающего казни. Матт почувствовал тупую нарастающую боль, как нож, застрявший в груди, бесстрастно несущий предвидение смерти. Лицо Индии казалось каким-то грязным, будто было сделано из чего-то мягкого, что могло пачкаться, волосы ее спутались. Но даже в этот момент Матт восхищался ее выдержкой и самообладанием. Она не плакала и не причитала, не умоляла о прощении. Ее дух не признавал никакой вины, только ярость от такой неожиданности. Первым ее побуждением было прикрыть себя, но в следующий момент она, наоборот, отбросила ночную сорочку, чтобы схватить лежащие поблизости твердые предметы, и продолжая пронзительно кричать, стала швырять их в Дейви.

Он уклонялся от них, пламя свечи беспорядочно колыхалось вместе с ним, а предметы глухо ударялись о дверь и о него. Индия не смотрела на Матта, он не был уверен, заметила ли она вообще его присутствие.

Чувство отвращения поднималось в нем. Он оторвался от двери и сказал Дейви:

– Пойдем. Ради Бога, пойдем.

Дейви немедленно повиновался и последовал за ним, захлопнув дверь, а вдогонку в нее тяжело стукнулся последний снаряд. Пламя свечи наклонилось и погасло. Неожиданно воцарилась темнота и Матт с благодарностью ощутил ее безопасность. Отвращение охватило его. Он хлебнул ртом воздух, его качнуло и вырвало на клумбу. Дейви подошел к нему. Матт почувствовал сильные теплые руки на своих плечах. Он попытался оттолкнуть его, но безуспешно. Когда рвота прошла, он выпрямился и ему стало легче.

Неожиданно Матт отшатнулся от Дейви и направился к выходу из сада. За оградой сада его встретила густая, приятно пахнущая чернота земли, многих акров земли, достаточно темная, чтобы скрыть его горе, его унижение и стыд. Он узнал все, все в одной короткой, как молния, вспышке, что высветила живые, незабываемые детали. Не только сейчас, не только отца Коула в кладовой нынешней ночью. По мере того, как он, спотыкаясь, убегал все быстрее, пытаясь спрятаться от Дейви, от Морлэнда, от самого себя, воспоминания все сильнее теснились в его мозгу, подобно людям, пришедшим поглазеть со злорадным удовольствием на труп преступника.

Как долго? Всегда? С самого начала?

Другой священник, тот, кого она обвинила в непотребных домогательствах.

Он вспомнил ее слова, ее сообщение о якобы состоявшейся беседе. Она, возможно, рассказала ему истинную правду, за исключением того, что вложила свои собственные слова в уста священника, а его слова – в свои. Она ему предлагала себя, а он отказался, и в ярости она явилась к Матту, а Матт отомстил за нее, уволив человека, который ей отказал.

Знают ли слуги? Наблюдали ли они, смеясь над ним?

Все время она уезжала: в город, Харрогейт, Боже мой, в Нортумберленд! Он всегда удивлялся ее внезапно возникшей привязанности к госпоже Сабине. Не Сабина привлекала ее в Эмблхоуп. Разрозненные обрывки воспоминаний сами собрались в его голове, образовав картину, которую нельзя выбросить. Джек Франкомб. Взгляд, улыбка через плечо, жест руки. Совместная охота. Танцы с ним в то Рождество. Было ли это началом? Тогда он смотрел на ее танцы и считал доброй.

Догадывалась ли Сабина?

А кто перед Франкомбом? Между Франкомбом и священником – кто?

Оглядываясь назад, он слышал фальшь ее голоса, лицемерие ее заверений в любви к нему и ее заботы о нем. Теперь ее прикосновения казались отвратительны. Память об их страсти и близости вызывала острую горечь в горле. Теперь он очень ясно видел, почему она регулировала их семейную жизнь. Долгое воздержание между любовными связями, а потом «неконтролируемая» страсть, заставлявшая ее прерывать их пост, когда она находила нового любовника.

Воспоминания навели его на другую мысль, такую ужасную и болезненную, что он громко вскрикнул и вскинул руки вверх, словно мог защититься от нее. Дейви схватил его и попытался сдержать. Матт обернулся, ударил его и закричал:

– Оставь меня одного! Оставь меня одного! Неужели тебе мало?

– Хозяин... Матт...

Матт оскалился, как загнанная раненая лисица.

– Оставь меня!

Дейви снова протянул к нему руки, и Матт сильно ударил его кулаком в скулу, оглушив и свалив на землю, хотя тот был больше и тяжелее Матта. Прежде чем Дейви смог снова подняться, Матт скрылся в темноте. Он бежал, не разбирая дороги, словно в панике, в сторону рощицы, где они оставили лошадей. Скрывшись за деревьями, он бросился головой вперед в заросли, прикрывая рукой глаза и продирался сквозь них, пока густой подлесок вначале не замедлил, а потом и вовсе не остановил его. Он упал на землю, изнеможенный и задыхающийся, и лежал среди переплетенных кустов, сорняков и папоротника.

Мысль, от которой он бежал, вновь догнала его и завладела им молча и жестоко, так что грудь его стеснило, и он не мог дышать среди благоухающих в ночи растений.

Дети. Дети.

Как долго? С самого начала? Еще до Джемми? Джемми и Роб, и Эдмунд. Георг, маленький Томас и малыш Чарльз. Неужели никто из них... никто из них не его ребенок?

Убийственный гнев поднялся в нем. Он увидел, как он идет домой, вытаскивает их из их кроваток, топит их безжалостно, как ненужных щенят, как помет чистокровной суки, которая спуталась с беспородным вшивым кобелем. Джемми и Роб, и все остальные. Его дети. Его сыновья. Слезы, наконец, выступили на глазах. Он лег лицом вниз, укрыв голову руками, и заплакал, как дитя.

* * *

Когда Дейви понял, что упустил Матта, он сразу же повернул назад к дому. Удивительно, но там по-прежнему было тихо. Ему хотелось знать, что она делает. Индия не подняла дом. Скрытность и любовь к темноте стали уже ее привычками. Должно быть, она плела и плела планы, сидя в центре своей паутины, как паук – в спальне, обдумывая, что сказать Матту. Вряд ли она была в отчаянии. Ее реакция – ярость. Страх и опасения наступят позже. Она не верила, что все это произошло с ней. Она все еще надеялась, что сможет вновь завоевать его. А почему бы и нет? Все девять лет брака она играла им, как марионеткой. Она будет плакать и обвинять себя, как она могла нанести такую обиду любимому мужу, который всегда был так добр с ней, которого она так сильно любит. Это было всего лишь глупой, незначащей ошибкой. Такого больше никогда не случится. Она очень сожалеет.

И Матт, скованный привычкой любить и верить ей, простит ее и примет назад. Лицо Дейви было мрачным оттого, что он должен возвращаться в дом. Он бесшумно спешил вверх по лестнице к большой спальне. Индия была там, уже в постели в ночном белье, и сидела в ожидании Матта. Она гладко расчесала волосы. На ее лице застыло выражение покорности и сожаления поверх сияющей детской невинности.

– Весьма трогательно, – произнес Дейви.

Выражение ее лица какую-то долю секунды оставалось неизменным, прежде чем смениться убийственной яростью.

– Я высеку тебя, – прошипела она, – я сдеру с тебя шкуру и сожгу заживо! Я отравлю тебя!

Состроив гримасу жалости, Дейви передразнил ее.

– О, муж, прости меня! – простонал он. – Это был момент сумасшествия! Я люблю только тебя!

– Вон! – закричала Индия. – Вон отсюда!

– Еще рано, хозяйка, еще рано. Есть небольшое дельце, которое мы должны вначале сделать.

Он шагнул к ней, и страх погасил ярость, как ветер задувает огонек свечи.

– У меня нет с тобой никаких дел, – закричала она, схватив постельную одежду для защиты. – Тебе лучше убраться, пока мой муж не вошел, иначе тебе будет хуже.

– Нет, хозяйка. Все это прошло. Вам больше не удастся дурачить мужа, потому что я знаю обо всех остальных тоже и собираюсь сделать так, чтобы и он узнал.

– Ты! Он не поверит тебе! – заявила она с насмешкой, но в глазах появилась настороженность.

– Поверит. После сегодняшней ночи он поверит мне. Между прочим у меня есть свидетели. Вы не были так осмотрительны, как думали. Артур рассказал мне о вас и о себе, и Джеке Франкомбе. И Клемент знает. Много слуг знают, но они не могли сказать хозяину раньше, он бы посчитал их сумасшедшими. Но теперь он прозрел.

– Артур не может... – начала она, но страх уже сквозил в ее глазах.

– Артур может. Уже смог. После того, как вы убили его жену.

Тут Индия стала плакать.

– То не моя вина. Меня это совсем не касалось! Он сам решил. Я не желала ее смерти. Почему я должна?

Дейви невозмутимо ждал. Лицо ее стало мокрым от слез, и Индия спросила:

– Что ты хочешь? Что я должна сделать?

– Так-то лучше. Сейчас вы стали благоразумней. Я скажу, что вам делать. Вы напишете все, полное признание вашему мужу в письме.

– Нет!

– Да! Я буду стоять здесь и смотреть, как вы пишете. Все. Вы поняли?

Она не ответила, сотрясаясь в рыданиях. Слезы падали, как летний дождь.

– А потом я вручу это письмо.

– Ты? Почему ты? Она не верила.

– Потому что у меня лучше получится. Я его друг.

– Почему ты? – опять спросила она, вытирая пальцами слезы с лица.

Жест такой детский, что Дейви был почти тронут. Почти.

– Я знаю, что для него лучше, – ответил Дейви, и это не прозвучало даже как ответ. – Встаньте. У меня с собой есть бумага и чернила. Подойдите и сядьте за этот стол и пишите. Поторопитесь. Это должно быть сделано до его возвращения.

Все еще всхлипывая, Индия медленно выбралась из постели и подошла к столу, откинув прилипшую к ее мокрому лицу прядь волос тыльной стороной ладони и жалобно сопя. Она села, и Дейви положил перед ней бумагу и вложил в ее руку перо.

– Пишите, – скомандовал он.

Она медлила. Ее залитые слезами, зеленые как листва, глаза взывали к нему. Сейчас она была в его власти, и Дейви чувствовал себя победителем. Она ожидала его команды, ее воля исчезла.

– Пишите, – снова приказал он. – Дорогой муж, дорогой Матт...

Она писала. Медленно, с многочисленными остановками и всхлипываниями. Рука все время тряслась, слезы падали на листы, так что чернила расплывались. Поторапливаемая и направляемая Дейви, Индия писала. Покорная, плачущая, с мокрыми глазами, – она признавалась в грехах. Он читал письмо через плечо, по мере того, как Индия его писала. Она поздно научилась писать и никогда не пользовалась этим умением, если можно было обойтись без него. Ее письмо походило на каракули пятилетнего ребенка: орфография ужасная, почерк неуклюжий.

– Подпишите, – сказал он, когда она закончила. Она подписала. Он разрешил ей встать, оставив послание на столе. Она повернулась к нему.

– Могу ли я сейчас пойти в постель? – неуверенно спросила она.

Он взглянул на нее с торжеством. «Куда делась ее красота, – подумал Дейви, – куда делась ее наглая самоуверенность?»

– Сейчас вы можете спать. Спите, сколько пожелаете.

Она не понимала его намерения, пока не стало слишком поздно. Он встретился с ней взглядом и подумал, что сейчас она ждет от него поцелуя. Затем страх запоздало отразился на ее лице. Давление его рук на горле не позволяло ей издать ни звука, кроме сдавленного глотка. Она была высокой, крепкой женщиной, хотя ослабленной случившимся. Однако его руки – руки труженика, вряд ли размягченные годом службы у господина, сделали свое дело. Он держал ее на вытянутых руках, и ее побежденные конечности безрезультатно шлепали его.

Он долго, для верности, держал ее после того, как она затихла, а потом с неожиданным отвращением к тому, что он держал, оттолкнул ее. Он все еще не был уверен, намеревался ли он с самого начала совершить это. Он прислушался на мгновение, но в доме было совершенно тихо. Матт мог вернуться в любой момент, слуга мог проснуться. Он должен действовать быстро.

Дейви открыл ее шкаф и быстро перевернул мягкое ароматное белье, не обращая внимания на чувство протеста к этим остаткам ее чувственного, еще живого обаяния. Он нашел то, что хотел – длинный шарф из цветного шелка, который она иногда носила как пояс вокруг талии, иногда через плечо. Он затянул его петлей на ее шее, а потом с большим трудом поднял бездыханное тело и завязал другой конец на крюке для люстры. Когда он отпустил ее, она повисла, покачиваясь медленно на четверть оборота в каждую сторону. Пальцы ее ног едва задевали пол, издавая тонкий звук, похожий на мышиную возню. Табурет перевернут и брошен на тщательно выбранное место. Испачканное, со следами слез письмо лежало на столе. Последнее послание, трогательное и совершенно убедительное. Под кроватью ее собака Ойстер съежилась в безмолвном страхе.

Он быстро вышел из комнаты и направился в рощицу забрать лошадей и начать поиски Матта. Только дойдя до привязанных лошадей, Дейви осознал, что снова и снова вытирает руки о куртку, словно пытаясь очистить их от какой-то скверны.

Дейви безуспешно искал Матта всю ночь. С рассветом он вернулся в дом и застал там шум и волнение. Миллисент обнаружила свою госпожу повешенной в спальне, когда она пришла будить ее. Клемент срезал шарф и послал за священником, которого нигде не могли найти, и за Маттом, о котором думали, что он все еще в Ветерби. Матт сам пришел вскоре после Дейви с красными глазами и измученный, готовый простить жену. Клемент срывающимся голосом рассказал ему, что произошло, и провел его в комнату. Матт уставился на ее безжизненное лицо, на красное кольцо вокруг шеи и уже не смог выронить ни одной слезинки. Он поднял глаза, осмотрел круг лиц с оцепеневшим выражением ребенка, который от дурного обращения стал почти тупым, ожидая не облегчения, а высматривая, с какой еще стороны нанесут ему удар.

Объяснения поступали по капле, пока Матт сидел на стуле в комнате управляющего, куда его поместили. Он не говорил и не двигался, словно сбитый с толку горем. Дейви заглядывал время от времени, хотя на него свалилась тысяча дел. Когда он пришел перед закатом, он увидел, что Матт, наконец, уснул, по-прежнему сидя на своем стуле. Его голова прислонилась к жесткой стене дымохода. Во сне он выглядел очень молодым, слишком молодым, чтобы познать такую боль.

«Я был должен тебе жизнь, – подумал Дейви, глядя на него. – Сейчас долг выплачен. Она больше никогда не обманет тебя». Линия рта во сне выражала беззащитность, темные ресницы, мягкие и длинные, выделялись на загорелом лице. Дейви почувствовал, как слезы подступают к горлу. «Что будет теперь делать Матт?» – думалось ему. Когда пройдет первый шок, что он станет чувствовать? Он протянул руку и очень нежно хлопнул Матта по щеке. В тревожном сне Матт шевельнулся и судорожно вздохнул. Но было бы лучше, если бы он никогда не узнал правды, продолжал бы счастливо пребывать в своей мечте о совершенстве?

«Я был тебе плохим другом, Матт, даже совсем не другом после всего случившегося». Он вышел, плечи его опустились, и прежде чем Матт проснулся, Дейви ушел из дома, не сказав ничего в объяснение.

Глава 14

Война складывалась для Франции неудачно. К военным поражениям добавились неурожай и голод, а в апреле 1711 года – смерть дофина от оспы. Его сын, герцог Бургонский, стал новым дофином, а герцогиня, кузина короля Джеймса Мария-Аделаида – дофиней. Карелли и король Джеймс по-прежнему были вместе. В это лето они служили под командованием Бервика, и какая-то робкая дружба завязалась между ними, несмотря на большую разницу в возрасте. Карелли исполнялось в этом году сорок лет, в то время как король едва достиг двадцати трех. Однако разница не бросалась в глаза, как могло показаться, поскольку Джеймс был необычно серьезный и зрелый для своего возраста, а Карелли, наоборот, как иногда случается с наемниками, оставался очень молодым на вид. Их объединяла любовь и уважение к Бервику, а также их сестры, оставшиеся в Сен-Жермен.

Оба получали письма от Альены и Луизы-Марии, державшие их в курсе парижских дел. Новая дофина обходилась с ними весьма любезно. Она приглашала их на многочисленные вечера и даже по случаю большой охоты послала Луизе-Марии лошадь и амазонку, чтобы та могла принять в ней участие. Короля Джеймса беспокоила судьба сестры. Ей было девятнадцать лет, она обладала прекрасным характером и умом, однако ее положение вызывало озабоченность. У нее не было поклонников, никакого приданого, красивых туалетов, и, возможно, она могла остаться незамужней. Не предвиделось никакой возможности для него получить корону, хотя он добросовестно питал слабую надежду и даже писал письма свой единокровной сестре, королеве Анне, прося ее вспомнить ее долг и оставить трон ему. Карелли никогда реально не верил в такую перспективу. Он делал, что мог, чтобы поддержать и одобрить короля, и снова зимой нарушил свое обещание Диане проводить каждое Рождество с ней. Он чувствовал, что король в нем нуждается больше, так как война проходила настолько плохо, что король Людовик был готов к переговорам о мире с Англией, а мирный договор почти наверняка потребовал бы, чтобы Людовик отрекся от Джеймса и изгнал его из Франции.

На обратном пути в Париж они остановились в Лионе. Там они посетили шелковую фабрику и каждый из них купил по отрезу шелка для своей сестры. Король Джеймс выбрал белый, расшитый золотом – для принцессы, а Карелли купил алый для своей темноволосой сестры. Ни у одной из девушек не было большого выбора нарядов, и шелк мог прийтись кстати.

Рождество в Версале обещало быть весьма унылым. Но дофина Мария-Аделаида решила, что по крайней мере на праздники они должны повеселиться, и даже умудрилась немного расшевелить старого короля Людовика. Устроили и охоту, и пир, и бал. В центре веселья находилась дофина. Она со светящимися темными глазами не оставляла в покое королевскую семью, заставляла их смеяться. Карелли подумал, что она очень похожа на короля Джеймса, а когда они танцевали вместе, их можно было принять за брата и сестру. Король всегда легко подпадал под влияние его окружения. Раз Карелли, танцуя с Альеной, наблюдал, как король Джеймс поднимался с места и, запрокинув голову, смеялся в совершенно не свойственной ему манере.

– Это хороший признак, – приглушенно проговорил он.

Альена кивнула.

– Что здесь было в последнее время? – спросил он ее.

Она очень по-французски пожала плечами.

– Слезы и страдания. Que voulez-vous?[36] Королева стара. Принцесса никогда не видела жизни. Без короля, которого они обожают, какой смысл в их жизни? Le Grand Roi[37] не выгонит их, не лишит их пенсии, но для таких, как они, дело не просто в крыше над головой и достаточной еде. Они стараются не быть несчастливыми и неблагодарными, но мы проводим все больше и больше времени в Шале, в поисках укрытия и комфорта. Если король уедет, королева, осмелюсь сказать, скоро умрет, и принцесса станет монахиней. Несчастное создание. Карелли понял ее.

– Она такая красивая. Она должна быть самой счастливой девушкой в мире, – сказал он.

– Принцесса красивая, – кивнула Альена. – Ирония судьбы, не правда ли?

– А что с тобой? – спросил робко Карелли. – Ты не принцесса, но судьбы у вас схожие.

Альена улыбнулась ему.

– Ты льстишь мне, брат мой. Но обо мне не стоит печалиться. Принцесса говорит, что ее доля не так тяжела, как ее матери, поскольку она родилась в изгнании и не знала лучшей жизни. Ты мог бы то же сказать и обо мне. Я не знаю другого дома, кроме Сен-Жермен. Я дома и со своей семьей. Чего еще я могу желать?

– Мужа, наверное, – ответил Карелли. Она странно посмотрела на него.

– О нет, не это. Я не чувствую в этом потребности.

Она следила за королем и дофиной, которые закончили танец и возвращались на место. Сейчас она и Карелли находились в голове танцующих и должны были пройтись через весь зал, поэтому он больше не стал спрашивать ни о чем, хотя продолжал время от времени думать, что она имела в виду.

Праздники закончились в конце января. Дофина, уже имевшая двух сыновей, объявила, что она снова беременна, и что ей доставляет удовольствие любой повод для веселья. Однако 9 февраля она слегла с оспой, а на следующий день умерла. С ее смертью как будто померк свет. Король Людовик был убит горем. Спустя всего несколько дней ее муж, дофин, заразился той же болезнью и через неделю скончался, оставив четырехлетнего старшего сына дофином. Двор погрузился в большой траур, но даже после этого не наступила передышка. Через три недели ребенок тоже умер от оспы. Король Людовик правил в течение почти непостижимых семидесяти лет, и его единственным наследником остался двухлетний ребенок, его правнук.

Для короля Джеймса не представлялось никакой возможности покинуть двор в такое время, и Карелли чувствовал, что если король не уедет, ему тоже придется задержаться при дворе. Джеймс снова написал королеве Анне, побуждая ее объявить его наследником. На этот раз королева ответила, что если Джеймс сменит вероисповедание, она сделает для него все возможное. Это обещание было ненадежным, но даже в таком виде оно могло иметь значение, поскольку было известно, что Анна не любит Ганноверов, особенно своего кузена Георга. Джеймс не мог, не стал бы пренебрегать последними словами своего отца, обращенными к нему, в которых старый король просил чтить их религию больше, чем трон. Он твердо ответил, что его удовлетворяет истина его религии, но никого другого он не станет побуждать к смене веры и ни о ком не станет думать хуже, если его вера иная. Поэтому он ожидает, что ему разрешат такую же свободу совести, в какой он сам никому не отказывает.

Март в Сен-Жермен тянулся утомительно. Королева и принцесса находились в Шале, где болела их подруга, сестра Анжелика. Альена была с ними. Карелли нашел дворец унылым. Король пребывал в тревожном, угрюмом настроении и не мог составить хорошую компанию. Карелли жаждал действий и начал подумывать об отъезде. Когда он попробовал заговорить об этом с королем, тот не пожелал слушать и сказал вместо ответа, что ему надо поехать в Шале и просить свою мать и сестру вернуться в Сен-Жермен.

– Будет лучше, когда они будут здесь. Недостаток женского общества делает нас скучными, – сказал он.

Королева и принцесса вернулись. Двумя днями позже король заболел. Когда сыпь появилась на его лице, их охватил страх. Карелли ожидал в приемной, вышагивая взад-вперед. «Означает ли это конец их делу?» – с горечью думал он. Он вспоминал о Мартине и Ките, погибших в битве, о своем собственном долгом изгнании, о зря прожитой жизни. Ему исполнилось сорок, и он ничего не имел, ничего не достиг. Было уже очень поздно, когда Альена тихо проскользнула в комнату и встала перед ним.

– Это оспа, но доктора говорят, что в слабой форме, и что король должен выжить. При хорошем уходе даже следа не останется.

– Слава Богу, – искренне порадовался Карелли. Альена тихо вздохнула и опустилась на ближайший стул, подперев голову руками.

– Ты устала, – заботливо проговорил Карелли. – Позволь мне позвать Нэн, чтобы она уложила тебя спать.

Альена покачала головой, а моментом позже распрямилась и посмотрела на него. Она пылала. Ее глаза неестественно блестели.

– Это не усталость, Карелли, – произнесла она твердо. – Я не устала. Я больна.

– Нет, нет. Не может быть, – разволновался Карелли.

В этот миг он понял, как много стала значить для него Альена, разрушив своей добротой и мягкостью барьеры, которые он воздвиг между ними из-за ее происхождения.

– Мне жаль, милорд, – произнесла она. – Я думаю, у меня оспа.

* * *

Настало тревожное время, но по прошествии недели стало ясно, что оба – король и Альена – выздоравливают. Карелли не покидал сестру. Он спал в приемной и дежурил наравне с Нэн, что удивляло и смущало слуг. Он не разрешил пустить кровь Альене, чем вызвал неудовольствие, ибо кровопускание являлось первым и самым действенным способом лечения всех болезней. Однако Карелли настаивал на том, что именно кровопускание убило герцога Глостера и что дофина стала хуже себя чувствовать после того, как ей пустили кровь. Он помнил рассказы матери о том, что принц Руперт высказывал самые серьезные сомнения в действенности кровопускания и отказался от такого лечения сам, а то, что хорошо для его прославленного деда, хорошо и для его сестры.

Альена поправилась. Неожиданно нагрянувшая весенняя погода позволила обоим выздоравливающим сидеть на свежем воздухе на одной из террас. Они поставили стулья рядом и Карелли отметил, как они сидят в тишине и обмениваются взглядами, заменявшими разговор. Он подумал, что они похожи на старую семейную пару. Луиза-Мария сидела с ними и пыталась отвлечь их картами или разговорами, но Карелли видел, как мало им нужно для развлечения и переключил ее энергию на себя, оставив их в покое. Через несколько дней Луиза-Мария обнаружила сыпь на своем лице, но восприняла это легко.

– Мой брат и твоя сестра полностью выздоровели. Я не сомневаюсь, что у меня такая же легкая болезнь. С Божьей помощью у меня не останется даже оспинок.

Она удалилась в спальню. Королева с большой тревогой, которую она всеми силами пыталась скрыть, последовала за ней. Альене и королю не позволили быть рядом, так как болезнь могла вернуться и привести к фатальному концу. Ночь принцесса провела спокойно, но на следующий день врач пустил ей кровь из ноги, а к вечеру ее состояние ухудшилось. В последующие несколько дней лечение, переносившееся ею с большим терпением, не давало результатов. Проболев неделю, она попросила свою мать послать за священником.

В приемной комнате ожидали король, Карелли и Альена, оцепеневшие и потрясенные.

– В ней нет жизни, никакой жизни, – сказал король.

Наконец, священник вышел.

– Как она, отец Гэллан? – спросил король.

– Она очень слаба телом, сир, но ее разум совершенно ясен. Она подчинилась смерти. Она вверила себя в руки Господа.

– О, я молю, чтобы Господь пощадил ее, – произнес король, и слезы потекли у него по лицу. – Я молю, чтобы Бог увидел, что мы нуждаемся в ней больше, чем в нем.

– Вы должны молить о смирении, сир, – ответил священник мягко. – Да исполнится Его воля.

Поздно ночью вышла королева.

– Ей дали сонный порошок, – сообщила она. – Она молилась, чтобы могла жить для служения Господу и моего утешения. Она так молода, так молода.

– Ты должна отдохнуть, матушка, – ласково произнес король, беря ее за руку. Они склонились друг к другу на мгновение.

– Позволь мне распорядиться, чтобы тебе тоже дали сонный порошок. Потом ты ляжешь спать.

Принцесса умерла ранним утром перед тем, как проснулась королева. Ее похоронили рядом с отцом в церкви английских бенедиктинцев в Париже. Отрез шелка, выбранный для нее королем в Лионе, из которого она так и не сшила платья, отдали монахиням в Шале для напрестольной пелены в капелле, где она провела очень много мирных часов.

Несколько дней спустя королева выехала из Сен-Жермен в Шале, где надеялась получить постоянное пристанище. Шевалье Сент-Георг и маршал герцог Челмсфорд оставили Париж, чтобы присоединиться к воюющей армии. Альена осталась с королевой, но Карелли волновался за нее, поскольку со смертью принцессы у нее не оказалось официального места при дворе, и она, похоже, готова была все бросить. Альена, конечно, могла поехать к Морису. Однако он все глубже и глубже погружался в мир музыки, а сейчас предпринял путешествие по Италии со своим тестем. Морис ставил оперы в Риме, Неаполе и Флоренции, возвращаясь в Венецию только на короткое время. Какую жизнь он может предложить там сестре? Карелли считал, что единственно возможным для нее выходом было вернуться в Англию и жить с матерью. Чтобы Карелли ни чувствовал по отношению к матери – хотя даже для него самого это чувство было слишком сложным для понимания – не могло быть никаких сомнений, что Аннунсиата могла бы, при желании, обеспечить Альене такую жизнь, которую Карелли желал для нее. Так что при первой оказии Карелли проглотил все свои сомнения и написал письмо, объяснив матери положение дел и попросив ее вызвать Альену в Англию.

* * *

25 марта Аннунсиата устроила вечер в Шоузе, празднуя шестьдесят седьмой день рождения. Дом, в сущности, был завершен, даже сады разбили весьма приятным образом, как и задумывалось. Она нашла компромисс между традиционными взглядами и подходом Мальборо, посадив вперемешку как взрослые деревья, так и саженцы. Постройка запруды, которая вызвала некоторые неприятные происшествия, наконец, была успешно окончена. Спускающиеся уступами сады вели теперь к маленькому красивому озеру. Если бы погода позволила, Аннунсиата устроила бы торжества на воде для развлечения своих гостей. Ванбро объявил, что он доволен домом, и что после замка Говард это его любимое дитя. Он все еще работал над Бленгеймом для Мальборо. Однако Ванбро и герцогиня Мальборо недолюбливали друг друга настолько, что он предвидел время, когда вынужден будет отказаться от проекта в пользу кого-нибудь другого. Торнтон, архитектор нового дома в Бенингборо, посетил замок Говард и Шоуз и задумал воплотить в Бенингборо лучшие черты обоих строений. Бурчиеры были среди гостей на праздновании Аннунсиаты и интересовались, как ей удалось осуществить свой замысел. Аннунсиата не могла скрыть удовлетворения тем, что ее дом был завершен первым и таким образом служил образцом, а не копией.

Другой гость – Генри Элдрич. Его любимый проект сноса старой гостиницы Пекуотер и замены ее современным зданием уже осуществлялся несколько лет. Аннунсиата однажды осмотрела строительство и высоко отозвалась об архитектуре.

– Вы сильно истощили мой кошелек, – заметила она, – но я не жалею ни об одном потраченном пенни.

Настоятель обещал, что новое здание закончат в срок. Оно предназначалось для ее первого правнука. По завершении он вновь мог вернуться к церковным делам. Аннунсиата в благодарность пригласила его на свой день рождения и предложила ему погостить у нее. Ванбро поддразнивал ее:

– Вы должны вызволить беднягу из нищеты и немедленной выйти за него замуж. Вы не представляете, до какой степени он собирается завоевать вше внимание. Если вы не примете его, он будет вынужден снести следующим здание Уолси, а, возможно, даже собор.

Аннунсиата рассмеялась.

– Ван, я слишком стара для любви, – упрекнула она его.

Ванбро оглядел ее внимательно с головы до ног.

– Возможно, вы слишком стары, чтобы влюбиться, но это можете решить только вы, однако, что бы вы ни говорили о своем возрасте, в вас еще можно влюбиться. Сомневаюсь в том, что вы вообще когда-нибудь состаритесь. Вы вгоняете в краску молодое поколение Морлэндов, да и большинство общества Йорка. Если бы я не пребывал в огромном благоговейном страхе перед вами, я бы предложил вам руку и сердце.

Все это была приятная чушь, но Аннунсиата и в самом деле, чувствовала себя моложе, сильнее и более жизнерадостной, чем многие годы до этого. Когда родился ее первый внук, ей претила мысль, что она бабушка. Но теперь прожитые годы вовсе не волновала ее, не волновало ее и все увеличивающееся число правнуков. Ее отношения с Элдричем, ее дружба с избранным кругом знаменитых архитекторов, строительство в Шоузе, – все это дало ей новый вкус к жизни. Более двадцати лет прошло с тех пор, как погиб Мартин, как она тоже мечтала умереть.

– В нашей семье живут долго, – обычно говорила она Хлорис во время бесед, какие все чаще ведут с возрастом. – В жизни так много интересного.

Хлорис, десятью годами младше своей хозяйки, выглядела старше, и Аннунсиата, полная сил, иногда упрекала ее за сидение на стуле у огня вместо того, чтобы гулять или ездить верхом со своей хозяйкой. Хлорис похудела и заметно сутулилась от привычки склонять плечи за работой из-за испорченного зрения. Она поседела, и Аннунсиата порой по рассеянности называла ее Берч. Отец Сен-Мор уже умер, и Аннунсиата пригласила другого священника, молодого человека, в возрасте двадцати одного года, ученика Эдмунда из Сент-Омера. Его звали Ринард. Аннунсиата нашла его интересным собеседником, заражающим ее своей энергией. Они часами подряд неистово спорили. Порой Ринард, по характеру горячий и быстрый, уходил рассерженный для того, чтобы немного погодя вернуться и, улыбаясь, просить прощения и налагать на себя епитимью. Хлорис не одобряла Ринарда, ибо думала, что его поведение по отношению к госпоже недостаточно уважительное. Хлорис считала неподобающе нежными для священника и хозяйки такие отношения. Она так и заявила об этом Аннунсиате, но та даже не была задета.

– Что здесь плохого? – говорила она. – Это приятно нам обоим.

– Если бы он не был священником, а вы не были бы так стары, вы стали бы любовниками, – грубо парировала Хлорис, а Аннунсиата рассмеялась.

– Но в этом-то все и дело, дорогая Хлорис. Именно потому, что мы не можем. Тебе не понятно?

Хлорис не понимала.

– Одно из преимуществ моего возраста в том, что я могу любить всех молодых людей без опасений за последствия. Любовь, как ты часто мне указывала, трудная и опасная штука, которая приносит нам ужасные беспокойства. Сейчас же я могу срывать ее плоды без опаски. Ты должна быть довольна.

Теперь она могла так говорить, хотя прошло много времени, прежде чем она смогла привыкнуть к смысли, что больше никогда не сможет зачать ребенка. Архитектура, по ее признанию, заменила эту сторону ее жизни. С помощью Шоуза она смогла создать нечто в такой же степени ее собственное и в такой же степени доставляющее наслаждение, как любой из десяти детей, которых она родила, но значительно более постоянное. Все то же самое. Письмо от Карелли об Альене вернуло ее в ту жизнь, в какую она не думала возвращаться снова. Когда Аннунсиата прочитала его, она долгое время сидела в одиночестве, думая о последнем и самом дорогом своем ребенке, пытаясь представить ее молодой двадцатичетырехлетней женщиной, размышляя, сможет ли она вынести острую боль встречи с ней. Но она всегда намеревалась уехать из Шоуза к Альене, – однако было очевидно, что карьера дочери в Сен-Жермен завершена. Она ответила Карелли и одновременно послала письмо Альене, предложив ей приехать домой.

«Все можно устроить, – писала она. – Я могу послать слуг за тобой, если нужно. Твое будущее здесь обеспечено. Ты сможешь выйти замуж, если захочешь. Но независимо от этого, ты станешь хозяйкой Шоуза после меня. Политическая ситуация у нас такова, что не причинит тебе беспокойств. Нас оставили в покое власть предержащие, и я не вижу оснований полагать, что что-либо изменится. Помни, что ты кузина королевы так же, как и короля».

На самом деле, хотя Аннунсиата не сказала этого в своем письме, положение вещей в Англии было более обнадеживающим. Вигов в управлении страной заменили тори, и многие на высших должностях в таких местах, как Оксфорд, Ормонд, Болингбрук и Map были известны проякобитскими симпатиями. Королеве совсем не нравилась идея наследования трона Геогом-Луисом, и единственным препятствием для воцарения Джеймса на троне оставалась его религия. Ежегодно 10 июня день рождения Джеймса отмечался празднованиями и шествиями, а Шотландия никогда не прекращала волноваться со времени образования Союза. Эта надежда почти в такой же мере, как и все остальное, заставляла Аннунсиату чувствовать себя такой молодой и сильной в последние год-два.

В других ветвях семьи дела шли не так хорошо, о чем Аннунсиата знала, хотя это влияло на нее очень незначительно. Обе, Сабина и Франчес, страдали от цепи несчастий с их детьми, выкидышей и смертей детей. Несмотря на то, что первенец Сабины, Хамиль, уже дожил до семи лет, Франчес осталась без наследника из-за смерти ее сыновей Джона и Артура одного за другим. Артур Баллинкри не женился вторично после смерти Кловер и, казалось, не имел никакого желания нарушать свою холостяцкую жизнь клубами, кофейными домами, праздниками в Лондоне или охотой в провинции. Его работа занимала его в достаточной мере, чтобы удерживать от попоек и распутства. Три его дома в настоящее время строились. Похоже, что он предпочитал общество других архитекторов и джентльменов любым женщинам и не проявлял никакой озабоченности по поводу отсутствия наследника.

Трудное положение сложилось в Морлэнде. Аннунсиату потрясло и ужаснуло известие о самоубийстве Индии. Хотя графиня видела письмо, которое оставила молодая женщина, она всегда чувствовала, что здесь очень многое осталось недосказанным, даже для такого доверенного лица, как она сама. Например, таинственное исчезновение «друга» Матта, Дейви, который ушел из Морлэнда в ту же ночь, и больше о нем не слышали. Это случилось три года назад, и Матт, как и Артур, не проявлял никакого желания снова жениться. Правда, имея шестерых здоровых сыновей, в этом не было острой необходимости.

Аннунсиата не была в Морлэнде со времени трагедии, и честно говоря, сама избегала даже думать об этом. В Йоркшире она много времени уделяла Шоузу. На ее вежливое письмо с извещением о ее приезде в основном отвечали вежливой благодарностью, что предоставляло ей свободу действий. Графиня следила за садами, меняла обстановку, скакала на Фениксе в сопровождении Китры, прыгающей около ее каблуков, спорила с отцом Ринардом и посещала знакомых в городе. В одном случае она могла видеть Матта – когда проходила неделя скачек. Однако то, что он никогда на них не присутствовал, извиняло для нее все другие причины.

Скачки, которые начал проводить Ральф много лет назад, стали настолько популярными, что превратились в неофициальное ежегодное событие, ожидавшееся окрестными жителями, и не только владельцами лошадей, но и теми, кто любил азартную игру и многими, кому просто нравилось появиться на людях в своих лучших нарядах и встретиться с друзьями, а таких было большинство. В 1709 году, когда Матт тяжело переживал свою трагедию и отказался проводить скачки, знатные люди Йорка сформировали комитет. Они решили проводить официальные скачки ежегодно в течение недели. Впервые они состоялись в 1709 году в Клифтон Ингс, на общественных землях около реки Уз поблизости от строящегося дома Уотермилл, принадлежавшего отцу Кита Морлэнда и разрушенного в гражданскую войну.

С того времени скачки начали приобретать большую популярность. В течение всей недели состязаний устраивались балы, вечера, собрания у знатных хозяев Йорка. Много дочерей на выданье нашли хорошую партию, а в прошлом году одна пара даже тайно сбежала. В имении Морлэндов на скачках можно было бы хорошо заработать, разводя и поставляя лошадей, однако за три года никто из Морлэнда не участвовал в них, и ни одна их лошадь не была там представлена. Аннунсиата не удивилась, когда ее приглашение на день рождения вежливо отклонили, и даже если она заметила, что отказ был только подписан Маттом, а не написан его рукой, она ничего об этом не подумала, зная, как много писем отправляется из Морлэнда в неделю.

Однажды утром, в начале мая, она прогуливалась по террасам, наслаждаясь солнечными лучами и бросая палку Китре, которая должна была ощениться. Ее прогулку прервал появившийся из дома Гиффорд и подошедший к ней с большей, чем обычно, неуверенностью.

– Моя госпожа, кто-то просит вас об аудиенции, – сообщил он с таким выражением, словно это было необычным делом.

– Если пришли с пустяками, отошли их назад, – добродушно распорядилась Аннунсиата. – Сейчас слишком рано. Ты знаешь, что я не принимаю никого, по крайней мере, до одиннадцати.

Гиффорд помедлил.

– Моя госпожа, это Клемент...

– Управляющий Клемент? Из Морлэнда? – спросила Аннунсиата, нахмурившись. – Надеюсь, плохих новостей не будет? Никто не болен?

– Он прибыл не с новостями, госпожа. Он просит о частной беседе с вами и не желает говорить мне, о чем.

Аннунсиата пожала плечами.

– Проводи его сюда, Гиффорд. Я уверена, что Клемент не стал бы беспокоить меня из-за пустяков. А когда ты приведешь его, сделай так, чтобы нас никто не тревожил.

Клемент служил управляющим у Аннунсиаты, когда она была хозяйкой Морлэнда. Сейчас он поседел, но в остальном казался таким же, как прежде. Они вместе пережили осаду и очень хорошо знали друг друга. Аннунсиата, вглядевшись в его лицо, призналась себе, что поверит ему, наверное, больше, чем любому другому, кого она знала. Должность управляющего в имении Морлэнд принадлежала семье Клемента многое поколения, и каждый последующий Клемент обладал чувством собственного достоинства и ответственностью, своего рода аристократичностью. Любой незнакомец, глядя на нынешнего Клемента, принял бы его за джентльмена.

– Хорошо, что вы согласились меня выслушать, моя госпожа, – произнес он.

Аннунсиата обратила внимание на его озабоченный и усталый вид и сказала решительно:

– Пойдем в сад и ты расскажешь мне, что произошло. Там нам не помешают и не подслушают.

Клемент взглянул на нее с благодарностью, и когда они бродили по аллеям с Китрой, теперь притихшей и что-то заинтересованно вынюхивающей под каждым кустом, он откликнулся на ее открытость, как мужчина мужчине.

– Дела в Морлэнде неважные, моя госпожа. Я стараюсь по возможности смягчить вред, но сейчас это не в моих силах. Я не вижу никого, кроме вас, кто бы мог помочь. Хозяин глубоко потрясен смертью хозяйки, что вполне естественно. Мы все ужасно переживали. Но за три года он не пришел в себя. Он ничего не делает, целыми днями просиживает в комнате управляющего с закрытыми шторами и никого не хочет видеть. Ест совсем мало и отваживается выйти наружу только после наступления темноты. Тогда он бродит по саду подобно призраку.

– Ты думаешь, он повредился в уме?

– Не знаю, моя госпожа. Он почти ни с кем не говорит, поэтому мне трудно судить. Часто, когда я обращаюсь к нему, он кажется глухим, но если я настаиваю, он сердится и просит оставить его одного и самому решать все вопросы. Однако, моя госпожа, я не могу единолично управлять имением. Без хозяина дом приходит в упадок. Приказы не отдаются, как должны. Слуги... старые слуги очень верны, но в человеческой природе заложено получать выгоду от слабости другого, а на некоторых молодых слуг вовсе нельзя положиться.

– Да, я могу все это понять, – кивнула Аннунсиата.

Она, которой довелось вести хозяйство большого дома, легко могла нарисовать картину растущего хаоса в поместье, управляемого без хозяина или хозяйки.

– Потом дети, моя госпожа. У них нет наставника, а их отец совсем не интересуется ими. Служанки в детской стараются изо всех сил, но мальчикам нужна более твердая рука. С Джемми и Эдмундом просто сладу нет, и это плохой пример для младших.

– Что ты хочешь от меня? – спросила она откровенно, когда Клемент замолчал.

Аннунсиата остановилась и повернулась к нему лицом. Они стояли у маленького озера, и Китра с лаем начала гоняться за утками.

– Для начала поговорите с хозяином. Попытайтесь достучаться до него. Заставьте его понять, что он отвечает за всех нас. А если это не сработает...

– Если нет?

– Тогда возьмите все в свои руки. Вы уже занимались хозяйством раньше. Я знаю, что вы не хотите вмешиваться в дела Морлэнда с тех пор, как... с тех пор, как...

– С тех пор, как умер Мартин, – спокойно закончила она за Клемента.

Клемент встретился с ней взглядом.

– Вы из рода Морлэндов, моя госпожа, вы были хозяйкой Морлэнда и бабушка хозяина. Вы нам нужны, и ваше место с нами. Если вам тяжело, я сожалею, но долг – тяжелая вещь.

– Жестко сказано, Клемент, – произнесла Аннунсиата с легкой улыбкой. – Ты осмеливаешься говорить мне о моем долге?

– Моя госпожа, вы меня достаточно долго знаете и можете видеть, что у меня на душе. Я всю свою жизнь посвятил Морлэнду и Морлэндам.

– Я знаю и поэтому не должна удивляться тому, что ты хочешь, чтобы и я остаток дней посвятила Морлэнду.

Она вздохнула, посмотрела на озеро, обвела взглядом свои сады, где последнее время наслаждалась покоем.

– Хорошо, я поговорю с Маттом и сделаю, что смогу. Ты правильно поступил, приехав ко мне. И ты прав, напомнив мне о моем долге. Мы не можем сменить кровь, текущую в наших венах, никто из нас.

Несмотря на то, что она была заранее предупреждена, Аннунсиату потрясли изменения в Морлэнде. Поместье выглядело пустынным, когда она приехала. Клемент поспешил выйти навстречу, когда услышат стук копыт во дворе. Однако она успела заметить, что окна в доме давно не мыты, на многих опущены шторы, мусор и навоз валялись во дворе, словно никто уже несколько дней не позаботился подмести его, но больше всего графиню поразила неестественная тишина.

– Конюшни почти пустые, моя госпожа, – сообщил ей Клемент тихим голосом. – Мы держим только несколько лошадей для отправки сообщений. От других я отказался, потому что некому за ними следить.

Молодой человек, в котором Аннунсиата запоздало признала внука Клемента, взял у нее поводья и увел Феникса, а Клемент проводил ее в дом. Внутри царило то же запустение. Все выглядело если не совершенно грязным, то закоптелым и неухоженным. Слуги не сновали взад и вперед с поручениями, не слышались звуки уборки, не чувствовалось запаха приготавливаемой пищи. В доме стоял заплесневелый дух. Пересекая большой зал, они услышали сзади какой-то звук, и неряшливый мальчик лет шести выскочил из прохода, ведущего на кухню, сжимая что-то в руках, промчался мимо них и вскоре его шаги застучали по лестнице. В конце прохода появилась служанка, очевидно гнавшаяся за ним, но когда она увидела Клемента и графиню, она застыла и присела испуганно в реверансе, а потом исчезла там, откуда явилась, до того, как успели что-либо сказать ей.

– Кто этот мальчик, – поинтересовалась Аннунсиата.

– Хозяин Георг, – ответил Клемент. – Думаю, должно быть, он стянул пирог с кухни.

Аннунсиата взглянула на него. Она видела, что ему больно допустить такое в доме, но он хотел, чтобы она знала худшее.

– Где Матт?

– В комнате управляющего, моя госпожа. Я сообщил ему о вашем приезде, но не знаю, услышал ли он меня.

– Я пойду к нему одна, Клемент. Будь поблизости, чтобы я смогла позвать тебя в случае надобности.

Аннунсиата мягко и ободряюще оттолкнула его и оставила его в холле. Около комнаты управляющего она подождала, не зная, стучать или нет, а потом решила войти сразу. Внутри стоял полумрак, так как шторы были наполовину задернуты. Комната была неряшлива. На каминной решетке лежал неубранный пепел, подсвечники покрылись коркою оплывшего воска, на одном из них огарок свечи наклонился, чуть не падая, ее фитиль, черный и слишком длинный, говорил о недостатке ухода. Повсюду валялись книги и бумаги. На камине стояли две пустые бутылки и тарелка с недоеденными хлебом и мясом, безмолвно кричащая о внимании. Рядом – серая гончая Индии – Ойстер, теперь уже старая, лежала, свернувшись в клубок. Собака посмотрела на Аннунсиату тревожным взглядом, но не подняла головы. Она все еще носила бриллиантовый ошейник, и драгоценные камни сверкали, подчеркивая запущенность комнаты. Китра, увидев Ойстер, попыталась проскользнуть мимо Аннунсиаты, чтобы обнюхать ее. Аннунсиата отогнала ее и приказала коротко и резко:

– Сидеть. Место.

Матт сидел за столом, положив голову на руки. Услышав ее голос, он посмотрел на нее. Он был небрит и неопрятно одет. В первый момент Матт не узнал графиню. Но для Аннунсиаты в сумрачном свете он показался настолько похожим на Мартина, что ее сердце бешено забилось в груди, и она перенеслась на двадцать, тридцать лет назад в те дни, когда Мартин был хозяином Морлэнда и ее сердца. Эта комната более чем любое другое место в доме, всегда принадлежала ему. Здесь когда-то они стали любовниками. Тогда Мартин был моложе, чем сейчас его сын. Она всегда находила его здесь, когда искала утешения, радости, веселья. Мартин сидел за этим столом на этом стуле и смотрел на нее поверх горы работы с насмешливой улыбкой, зная, что она готова была терзать его, пренебрегая его делами, для своей забавы. Аннунсиата собиралась повести себя решительно с Маттом, но перед ее мысленным взором стоял Мартин, и она не могла не быть мягкой.

– Матт, я пришла напомнить тебе о твоем долге, – начала графиня. – Ты не имеешь права на такую долгую и губительную скорбь. Ты нам нужен. Твои дети нуждаются в тебе.

Он уставился на Аннунсиату, словно не понимая ее, однако через некоторое время Матт ответил хриплым от длительного молчания голосом, как дверь, редко открывавшаяся, чьи петли заржавели:

– У меня нет детей.

Она подошла к нему и увидела, как он отшатнулся от нее. Графиня поняла, что он не хочет, чтобы она дотронулась до него. Не опуская рук, будто приближаясь к испуганной лошади или собаке, Аннунсиата положила их на его плечи, а затем нежно погладила его по голове.

Он содрогнулся от ее прикосновения, а она еще более тихо сказала:

– Я знаю, как ты страдаешь, так и надо, ты должен горевать. Но у всего есть свой срок. И сейчас твоей скорби пришел конец. Ты должен выйти на свет и продолжать жить.

Матт посмотрел ей в глаза. Пустой взгляд сменился таким выражением утраты, что она дрогнула. Для чего ему жить? Она видела, что у него на душе, так ясно, как будто он сам ей все рассказал. Какое здесь может быть утешение?

– Матт, послушай меня. Мне почти семьдесят лет. Я потеряла в своей жизни все, что было мне дорого. Проходило время, и я опять все начинала сначала, только для того, чтобы потерять снова. Моих мужей, детей, любимого человека – все прошлое. Я знала горе, подобное твоему.

Он слушал графиню, не отрывая взгляда от ее глаз, словно мог получить от них поддержку. Она продолжала гладить его по голове.

– Я должна была приехать к тебе раньше. Я оставила тебя одного, и это моя ошибка. Мой долг – помочь тебе, и я им пренебрегла. Но сейчас я здесь, чтобы помочь тебе выполнить твой долг. Пойдем, Матт, пойдем.

Она отступила, взяла его за руки и подняла. Он стал выше Мартина, на два или три дюйма, и выше ее.

– Солнце светит так ярко, воздух такой свежий. Жизнь еще дарит моменты удовольствия, хотя тебя и переполняет боль.

Она приблизила его к себе на шаг. В его глазах стояли слезы. В полумраке он был так похож на своего отца, что ее чувства смутились. Матт сделал последний шаг к ней, и графиня обняла его. Он уткнулся лицом в ее волосы, и она почувствовала, как он дрожит.

– Я вернулась, – произнесла она, – я не покину тебя.

Ее глаза были закрыты, и слезы потекли из-под опущенных век, потому что, несмотря на ее слова, возврата для нее не было. Аннунсиата вернулась в Морлэнд, но хозяином был Матт, а Мартин уже двадцать лет лежал в неизвестной могиле в Ирландии.

Книга третья

Лев и единорог

Бог короля хранит – опору нашей веры,

И претендента Бог хранит, из чувства меры,

Но кто король, кто претендент на трон,

Ведь каждого благословляет Он.

Джон Байрон «Офицеру в армии»

Глава 15

Изменения к лучшему произошли не сразу, но с момента, когда Аннунсиата переступила порог Морлэнда, в доме стало легче дышать. Даже те слуги, которые с готовностью пользовались преимуществами ситуации для ведения праздной и распущенной жизни, были довольны твердым порядком и дисциплиной. Постепенно восстановилась обычная жизнь, дом вычистили и привели в порядок, опустошенные кладовые вновь заполнились, и в атмосфере целенаправленных дел Матт начал оживать.

Он не скоро возобновил свои повседневные занятия. Поэтому Аннунсиата нуждалась в помощниках в управлении имением и для возобновления производства и продажи шерсти и одежды. Графиня не могла переселиться в Морлэнд навсегда, так как она выстроила замечательный дом и держала там большинство своих слуг. Она старалась посещать и ночевать в Морлэнде как можно чаще, обманывая себя тем, что живет в Шоузе, а в Морлэнде она – гость. Наведываясь в Морлэнд, она брала с собой Хлорис, без которой не могла обойтись, и отца Ринарда, который без особого труда и успешно решал многие из ее проблем.

В церкви Морлэнда возобновились мессы. При жизни Индии по ее примеру службы посещались небрежно. Многие слуги заявили о принадлежности к той или иной раскольничьей секте, чтобы подольше оставаться в постели. Аннунсиата положила этому конец. По ее приказу впредь каждый живущий и работающий в доме обязан посещать мессу дважды в день, а те, чья религия не позволяет это, могут рассчитаться сразу и искать другое место. Более того, каждый должен быть одет надлежащим образом, умыться перед входом в храм, а также внимательно и уважительно относиться к мессе. Ей пришлось уволить только одну девушку за появление в поспешно накинутой одежде и непричесанной и избавиться от лакея, зевавшего во время службы, после чего ее требования стали выполняться неукоснительно. Через несколько недель Матт тоже стал присутствовать на мессах. Аннунсиата вздохнула с облегчением – выздоровление началось.

Отец Ринард, пользуясь советами Клемента, помогал Аннунсиате разделять другие дела до того времени, пока Матт снова не возьмет в свои руки правление. Клемент в совершенстве овладел вычислениями, а Аннунсиата приняла на себя обязанности казначея. Отец Ринард был ее секретарем, а один из лакеев, быстро и хорошо разбиравшийся в цифрах, помогал вести записи. Слугу, ответственного за порядок во дворе, после беседы сочли ненадежным и поручили ему управлять сельскохозяйственными работами с отчетом перед Клементом. При необходимости он мог обращаться прямо к Аннунсиате.

Следовало найти нескольких посредников, которые могли бы справиться с делом и помочь отцу Ринарду. На их поиск и отбор ушло некоторое время. Еще больше времени занял поиск агента в Лондоне, который бы пользовался полным доверием Аннунсиаты, так как, по ее мнению, Лондон переполняли антиякобиты, виги и сектанты. Но самой трудной задачей оказалось найти человека для ведения дел по разведению лошадей. В Йоркшире было много конюхов и управляющий в Твелвтриз вполне мог справиться с ежедневными обязанностями, но всеобъемлющее руководство – совсем другое дело. В течение некоторого времени Аннунсиата вынуждена была справляться сама с массой дел, что тяжелой ношей легло на ее плечи, потому что многое требовало именно ее внимания, то, что нельзя перепоручать слугам, например, решение личных проблем обитателей Морлэнда. Ей очень хотелось, чтобы кто-нибудь из взрослых родственников Морлэндов разделил ее заботы, и она стала понимать, насколько нелегко приходилось Матту, а еще раньше – его отцу. Если Матт медленно возвращался к жизни, она не смела его обвинять.

Одну из важных обязанностей взял на себя отец Ринард – руководство детской и уроками. Мальчики выросли беспризорными и невоспитанными из-за полного отсутствия внимания в течение этих лет, особенно Джемми, по примеру которого Эдмунд и Георг совсем отбились от рук. Роб, второй сын, был полной противоположностью братьев. Служанки считали его лучшим из детей и беспрестанно хвалили его. Аннунсиата сомневалась, что именно добродетель делала его послушным, а не корыстное желание и скрытая возможность получить выгоду из ситуации. Как любимцу нянек ему доставались сладости и различные маленькие подарки, чего не имели его непослушные братья.

Отец Ринард все изменил. Он ввел твердую дисциплину и ежедневные уроки, сочетавшиеся с верховой ездой, плаваньем и подвижными играми. Он придерживался мнения, сильно удивлявшего Аннунсиату, что мальчиков, особенно Джемми, слишком рано начали бить и били слишком много.

– Но, отец, как можно воспитывать их без побоев? – спрашивала Аннунсиата. – Дети не прислушиваются к разумным доводам.

– Я не сторонник воспитания без наказания, – улыбался отец Ринард, – но, понимаете, когда такого резвого мальчика, как Джемми, бьют с ранних лет, он привыкает к наказанию, и оно теряет эффективность. В настоящее время я вынужден бить его, чтобы в нем остался какой-нибудь след, в духовном смысле, вы понимаете. Но если продолжать и дальше телесные наказания, это только ожесточит его сердце.

– Что же тогда делать?

– Я должен добиться контроля над ним первым, мадам. Но после того как я добьюсь своего, я надеюсь постепенно сократить побои, чтобы они заняли свое место – наказание только за наихудшие проступки.

Поначалу революционный план отца Ринарда не приносил никаких результатов. Джемми по-прежнему не слушался и озорничал, и его продолжали наказывать. Однако, постепенно, по мере того, как младшие мальчики подчинялись дисциплине и находили в этом удовлетворенность, Джемми стал чувствовать себя не в своей тарелке и задавался вопросом, не будет ли обучение у «отца Лисы» более интересным, чем его отдельные проказы. Однажды утром вместо того, чтобы два лакея с усилием тащили его, сопротивляющегося, в классную комнату, Джемми забрел туда сам и оказался первым, и стал поджидать прихода «отца Лисы». Священник никак не выразил неожиданной радости от присутствия Джемми, а отнесся к нему как к обычному порядку вещей. Чтобы отдохнуть и из любопытства к своим правнукам, Аннунсиата дала один или два урока сама и нашла, что шесть мальчиков – это странная смесь. Открытие, естественно, ввергло ее в тревожное состояние, ибо стало ясно, почему Матт не считает себя их отцом. Характер их матери позволял заключить, что по крайней мере некоторые из них вообще не были Морлэндами. Но Джемми в глазах Аннунсиаты являлся совершенно определенно сыном Матта. Он был вылитая копия Матта, а в чем-то, как ей казалось, походил и на нее. Ей нравился твердый дух Джемми, и она обнаружила у него живой ум, быстро схватывающий суть. Аннунсиате стало доставлять удовольствие брать его с собой на верховые прогулки и рассказывать ему истории из ее собственного прошлого и из прошлого Морлэндов. Джемми любил слушать о гражданской войне и очень сильно гордился тем, что принц Руперт приходился ему прадедушкой. В это лето Аннунсиата, посадив его перед собой на лошадь, отвезла в Марстон Мур. Вопросы Джемми вскоре превзошли ее знания, и поэтому он попросил разрешения взять у нее одну из книг на эту тему. Аннунсиата дала ему экземпляр принадлежавшей Мартину книги Кларендона «История гражданской войны», после чего они еще больше сдружились.

Другие дети интересовали ее меньше. Роба она считала слабым и хитрым, он был ширококостным, толстым и бледным ребенком, со светлыми волосами с рыжеватым оттенком. Аннунсиата подозревала, что он мучает маленьких птиц и животных, чего она не терпела, хотя слуги не придавали этому большого значения. Эдмунд и Георг отличались тщедушной комплекцией, были гибкими, темноволосыми и загорелыми, как их мать, но непохожие на нее лицом. Георг уже заработал репутацию способного воришки. Он был крепче и грубее Эдмунда, который при другой жизни мог бы стать очаровательным. Аннунсиата без большого сожаления предсказывала Георгу виселицу. Томасу уже исполнилось пять, и он был готов к процедуре «надевания штанов», которую Аннунсиата вскоре устроила. Он был ленивым и невнимательным, любил поспать. Если он был нужен, слуги всегда могли найти его свернувшимся где-нибудь, как зверек, и укрывшим голову руками. Четырехлетний Чарльз представлялся Аннунсиате еще малышом, неотличимым от других детей. Тем не менее он уже обладал чертами характера, выделяющими его. Он был выше своих братьев в том же возрасте, темноволосым, как француз, и пребывал в серьезном, задумчивом состоянии, что делало его в младенческой одежде старше, чем Томас в штанах.

Единственное, что Аннунсиата не могла изменить – отношение Матта к детям. В сущности они были сиротами. Матт не признавал их существования, разъяряясь, если о них говорили в его присутствии, и приказывал, чтобы их ни за что не пускали в комнату, где он сидел, или в ту часть сада, где он находился. Их никогда не приводили, как других детей, ему для благословения, в церкви они сидели как можно дальше от хозяина, а если они издавали хоть малейший шум, он приходил в ярость.

Характер Матта, как заметила Аннунсиата, сильно испортился из-за трагедии. Раньше, как она помнила, он был любезным, легким в общении человеком, невинным, как ребенок. Ныне он стал угрюмым, замкнутым и жестоким, подозревая каждого, обижающимся на добро. Он никогда не смеялся и не играл, ни с кем не общался, проводя свободные часы в одиночестве, читая или совершая прогулки верхом среди вересковых пустошей. Даже начав выходить из своего затворничества и возвращаясь к обычным занятиям, он все делал с молчаливой мрачностью, избегая любого человеческого общения. Его лошадь и собака Ойстер оставались его единственными друзьями, и еще одно исключение он сделал для Аннунсиаты. Матт относился к ней с уважением и слушал ее, позволив ей быть связующим звеном между ним и остальным миром. Но даже она вынуждена была соблюдать определенную дистанцию, и если графиня осмеливалась касаться запрещенных тем, Матт отворачивался, а потом уходил из комнаты. По ее мнению, он так долго оставался ребенком, что неожиданное взросление испортило его. Но несмотря на это, ее любовь к нему росла, и хотя Аннунсиата никогда не отличалась терпением, она прилагала большие усилия, чтобы вернуть его к нормальной жизни, и верила, что со временем ей это удастся.

* * *

Летом 1713 года Карелли поехал в Венецию, чтобы погостить во дворце Франческини. Утрехтский мир временно оставил его без службы. Его беспокойная натура гнала его с места на место, и он сам не знал точно, чего он хочет от самого себя. Во дворце Диана приняла его с прохладным достоинством, что скрывало ее неподдельную радость от встречи с ним. Морис уехал в Неаполь, где Скарлатти снова стал Маэстро ди Капелла. Там он совместно со своим тестем работал над некоторыми музыкальными произведениями.

– Он не общается со мной, даже когда он здесь, – жаловалась Диана Карелли. – С тех пор, как умерла его жена, он становится все больше и больше неприветлив.

– Морис неприветливый? – с удивлением переспросил Карелли. – С тобой?

Диана вскинула голову.

– Вопрос в степени неприветливости, милорд. Когда он не разговаривает, не играет, не поет и даже не замечает, что человек надел новое платье, я называю это неприветливостью. А на мой день рождения он опоздал на обед и появился в костюме, который я уже видела на нем раньше по крайней мере три раза.

– О, злодей! – патетически воскликнул Карелли. Диана нахмурилась.

– Вы смеетесь надо мной, сэр?

– Мадам, уверяю вас, что обожание – это единственное чувство, на которое я способен в вашем присутствии.

Он произнес это наполовину шутя, но как ни странно, его слова были правдой. Маленькая девочка, командовавшая им, выросла в молодую женщину восемнадцати лет, высокую, светлокудрую, поражающую горделивой красотой, одну из наиболее желанных красавиц Венеции, к тому же, вдобавок к ее красоте, певицу. Она пользовалась большим успехом, и ее постоянно приглашали на разные торжества, часто просили выступить на званых обедах, совместно со знаменитым скрипачом рыжеволосым Вивальди. Вивальди, который был еще и композитором, под большим впечатлением от ее пения написал недавно кантату для сопрано и клавесина специально для нее. Она исполнила ее во время приема, устроенного одним аристократом по поводу пострижения его дочери в монахини.

Карелли привык выражать свое обожание, когда она была еще ребенком. Незаметно игра стала реальностью.

– Ну, милорд, что вы привезли мне на этот раз? – продолжила Диана в соответствии с установившимися правилами.

Подарки Карелли давно стали частью ритуала его визитов, при этом предметом гордости для него было каждый раз превзойти себя.

– Ваш подарок в моем дорожном сундуке, миледи, – ответил Карелли. – Я пошлю за ним Сэма.

Он хотел было подняться и направиться к двери, чтобы позвать слугу, но Диана остановила его, подняв руку.

– Не надо, Джулия сходит.

Она кивнула девочке, и та с готовностью подскочила и поспешила выполнять поручение. Карелли удивило, как ей удалось из двух маленьких девочек создать свой «двор», и с какой охотой они исполняют свои роли придворных дам. Джулии исполнилось десять лет, красивая, по-итальянски смуглая, она очень походила на Мориса. Алессандре было четырнадцать. Она не отличалась красотой, ее черты казались слишком большими для ее маленького лица. Со своей ненавязчивой добротой герцог продолжал заботиться о них даже при все более частых и долгих отлучках Мориса. Девочки в ответ на его доброту платили тем, что прислуживали его дочери. Карелли подумал, однако, что станет с ними в будущем, когда Диана вырастет и перестанет в них нуждаться, и они тоже вырастут и в детской им не будет места. Морис на беспокойство Карелли отреагировал вежливым и легкомысленным образом, с каким он относился к каждому, кто вынуждал его отвлекаться от музыки. Карелли был очень добр с ними, но они обе робели, что вполне естественно, ибо росли в тени Дианы.

– Теперь мне расскажи все, что произошло, – сказала снисходительно Диана, как только Джулия скрылась. – Где ты был с Рождества?

– Я провел много времени с королем Англии, – начал Карелли. – Ты знаешь, что Утрехтский договор вынудил короля Франции изгнать короля Джеймса из Франции. В феврале он попрощался со своей матерью и направился в Лотарингию, где герцог принял его из любезности. Жена герцога приходится дальней кузиной королю, она дочь принцессы Лизелотты Палатин.

– Значит, она должна быть также и твоей кузиной, – нетерпеливо заметила Диана. Она часто любила напоминать, что у Карелли в венах течет королевская кровь. Карелли поклонился в знак согласия.

– Это было очень печальное прощание, потому что совсем непохоже, что они встретятся снова. Здоровье королевы подорвано, а печаль состарит ее раньше времени. Она живет с монахинями в Шале и без короля.

Но Диана не хотела слушать о печалях и смерти.

– Что с твоей сестрой? Она с королевой, не так ли?

– Я собирался о ней рассказать. Меня очень тревожило, что она хотела заточить себя в монастыре, когда она еще так молода и красива.

Он увидел, что Диана нахмурилась при упоминании о другой женской красоте, и быстро продолжил:

– Я написал своей матери и попросил ее пригласить Альену в Англию. Но Альена не пожелала уехать. Когда король приехал попрощаться в Шале, он долго беседовал наедине с Альеной. После их разговора она пришла ко мне и сообщила, что поедет с королем в Лотарингию. Он сказал ей, что не вынесет разлуки с ней, и просил разделить с ним предстоящее изгнание.

Диана вздохнула от удовольствия от такого романа.

– Значит, король любит ее? Он женится на ней, как ты думаешь? Если да, то ты станешь братом королевы Англии.

Карелли отрицательно покачал головой со слегка озадаченным видом.

– Не думаю, что он сможет жениться на ней, даже если захочет. Она не принадлежит к дворянству.

– Король может пожаловать ей титул. Как твой король Генри сделал для Анны Болейн. Короли имеют неограниченную власть.

– Да, может быть и так. Но я не думаю, что он достаточно сильно любит ее, чтобы пойти на это.

– Ты считаешь, что он любит ее как сестру? – разочарованно спросила Диана.

– Я не уверен. Он был близок с ней даже больше, чем со своей сестрой. Однако насколько сильно он ее любит, я не знаю. Думаю, он просто хочет иметь рядом с собой знакомого человека.

Он понимал, что его объяснения сбивчивы, но, по правде говоря, вряд ли сам до конца осознал то, что сказала ему Альена. Он спрашивал ее почти о том же, о чем спрашивала его Диана, и она ответила:

– Джеймс любит меня, но не так, как ты думаешь. Он любит меня как своего брата.

Карелли считал, что он не может толком объяснить это Диане.

– А она его любит? – спросила теперь Диана, страстно желая спасти остатки романтичности в этой истории.

– Да, – печально ответил он, – она любит его.

– Значит, она счастлива быть с ним, – удовлетворилась Диана.

Карелии кивнул. Ситуация сложилась странная. Если бы на месте короля Джеймса был кто-нибудь другой, Карелли подумал бы, что король желает обеспечить присутствие своей возлюбленной. Так бы, конечно, подумал на месте Карелли и любой иной человек. Тайна ее происхождения позволяет ей занимать такое двусмысленное положение при дворе короля, что было бы невозможным для любого другого.

– Значит, ты был с ними в Лотарингии, – сказала Диана, – что еще?

– Я нанес визит моей тетушке Софи в Ганновере, а затем приехал сюда к тебе.

– Твоей тетушке Софи, которая надеется стать королевой Англии при живом короле? – сурово спросила его Диана.

Карелли сделал беспокойное движение. Он не хотел, чтобы Диана думала, будто он похож на тех беспринципных английских политиков, которые поддерживают связи с обеими сторонами для подстраховки от любого возможного случая. Но оставалось правдой, что тетушка Софи – его родственница и очень любит его, и что для многих честных якобитов дружба с ней не изменилась из-за неудачного обстоятельства, когда ее объявили одной из наследниц трона.

Но он не мог спорить здесь с Дианой, любившей ясные, простые и романтичные рассказы, поэтому он переключил ее внимание.

– Как раз в Ганновере я и приобрел тебе один из подарков.

– Один из них? – нетерпеливо переспросила Диана.

Когда Джулия вернулась, сопровождаемая слугой, принесшим сундук, подарки вынули и рассмотрели. Вначале извлекли маленькую золотую клетку, в которой сидела золотая птичка, усеянная драгоценными камнями. Когда часовой механизм в ней завели и освободили пружину, птичка откинула назад головку и запела. Диана пришла в неописуемый восторг, к гордости и облегчению Карелли. Подарок обошелся ему очень дорого, и если бы он не жил скромно, как солдат, он не смог бы позволить себе его, несмотря на свою пенсию из Англии.

Второй подарок он вручил ей завернутым в черный бархат. Она разворачивала его с улыбкой ожидания на губах, которая постепенно исчезла, когда она увидела, что это такое.

– Зачем ты мне это подарил? – спросила она Карелли.

Он выглядел озадаченным.

– Это миниатюрный портрет моей сестры Альены. Тебе он не нравится? Ты не считаешь ее красавицей? Я думал, тебе будет интересно увидеть ее лицо.

Диана вскочила на ноги и в гневе швырнула в него миниатюру.

– Мне не интересно. Я не желаю видеть ее лицо и твое тоже, никогда! Можешь взять эту ерунду с собой, детские игрушки! Я вижу, что обманулась в вас, милорд граф. Я думала, что вы достойны моего внимания. Оставьте меня немедленно! Ваше присутствие здесь больше нежелательно!

– Но, герцогиня...

– Я думала, ты любишь меня! Я думала, ты заботишься обо мне! Вместо этого ты приезжаешь по великодушному приглашению моего отца единственно для того, чтобы посмеяться и унизить меня, вручив портрет другой женщины, которую ты считаешь более красивой, чем я, и глупую свистящую птицу, словно я еще ребенок в детском фартучке! Да, я вижу теперь, что ты думаешь обо мне. Если я ребенок, мне лучше уйти в детскую. Пойдемте, Алессандра, Джулия. Мы оставим милорда графа созерцать его величие в одиночестве.

Диана развернулась, презрительно задев клетку с птицей своей юбкой, и вышла. Две девочки, испуганно взглянув на Карелли, поспешили за ней.

Она никогда не сердилась долго. К вечеру Диана была готова выслушивать его мольбу о прощении и его уверения в преданности. Но Карелли имел, между тем, время, чтобы обдумать и решить, в чем дело, почему подарки расстроили ее. Герцога не было, и они обедали одни, в присутствии одних лишь слуг. Диана выглядела особенно красивой в платье нежного серо-голубого оттенка, которое заставляло ее чудесные темно-золотистые волосы пылать, как полированная медь. После обеда они прогуливались по лоджии, обозревая лагуну, наблюдая восход луны – бледный круг на бледном вечернем небе.

– Герцогиня, я хочу сказать вам что-то важное, – произнес Карелли.

Диана оперлась на колонну в конце лоджии, приняв небрежный вид, чтобы дать ему понять, что она полностью осознает, как она прекрасна. Он стоял перед ней, как солдат.

– Я знал тебя еще ребенком и восхищался тобой с тех пор, как увидел первый раз – теперь ты выросла из ребенка в женщину, и мои чувства к тебе выросли тоже. Я солдат удачи, но я принадлежу древнему роду с достойной историей. Во мне течет королевская кровь, я граф, хотя и в изгнании. Если мой скромный костюм может хоть как-то повлиять на тебя, могу ли я получить твое разрешение просить твоей руки для женитьбы?

Диана слушала его с выражением удовольствия, которое сделало ее ответ более неожиданным.

– Нет, милорд, не можете.

У Карелли все опустилось внутри.

– Но... я думал... когда ты так рассердилась утром, я думал...

Он тряхнул головой.

– Я думал, ты любишь меня.

Диана улыбнулась, но не торжествующей улыбкой, которую он мог бы ожидать, если бы она мучила его, а почти с жалостью.

– Я люблю тебя и верю, что ты любишь меня. И все-таки я не выйду за тебя замуж. Ты был прав, я рассердилась, потому что ты предпочел красоту своей сестры моей красоте.

– Не предпочел... я никогда…

– Я прощаю тебя за эту рану. Я тоже люблю тебя с тех пор, как ты приехал впервые навестить своего брата, хотя я знаю, что для тебя я была всего лишь ребенком.

– Но сейчас ты не ребенок, и я...

– Милорд, это не значит, что я не выйду замуж за тебя. Это значит, что я вообще не выйду замуж. Я поклялась давно, в твоем присутствии, что никогда не выйду замуж, а стану великой певицей. Вот, что я имею в виду. Я стану самой великой певицей в мире. Ты не знаешь, что сеньор Вивальди намерен написать оперу с главной партией специально для меня? Я не могу позволить женитьбе нарушить мои планы.

– Но...

– Ты не переубедишь меня. Пожалуйста, не говори больше об этом.

Карелли умолк. Диана подошла к нему и посмотрела ему в глаза снизу вверх, поскольку какой бы высокой она ни была, он был выше ее, пожалуй, одним из самых высоких мужчин в Европе.

– Ты назвал меня божественной Дианой. Я хочу, чтобы люди такой и запомнили меня. Однажды весь мир узнает обо мне. Но я всегда буду любить тебя, милорд, и умоляю, не переставай любить меня. Мне нужна твоя любовь.

– Я не перестану любить тебя, – проговорил Карелли.

Ее глаза дали согласие, и Карелли наклонил свою голову и впервые поцеловал ее ожидающие губы. Потом она вздохнула, словно что-то завершила, и сказала резко:

– Войдем в дом. Становится прохладно. Я сыграю тебе, пока не подадут чай.

* * *

Когда супруга курфюрста София неожиданно умерла в июне 1714 года, стало ясно, что она только чуть-чуть не успела наследовать трон от Анны, поскольку королева болела с начала года, и никто не ждал, что она проживет долго. София была деятельна до конца и скончалась неожиданно во время одной из ее энергичных прогулок в садах, которые Аннунсиата очень хорошо помнила. Ей было восемьдесят четыре.

Как пойдут дела после смерти Анны, было еще неясно. Ее кабинет раскололся. Хотя многим, похоже, не нравилась мысль о приходе Георга-Луиса из Ганновера на трон, большой страх перед католицизмом уравновешивал эту неприязнь в головах людей. Помимо всего прочего, казалось, что вопрос будет решен теми из главных министров, которые будут проворнее, и заговоры размножились по всей стране, как летучие мыши. Переписка с королем Джеймсом оживилась. Бервик тоже писал в Ормунд и Болингбрук о восстановлении на троне своего брата.

Весной этого года Аннунсиата находилась в Лондоне, но ранним летом вернулась в Морлэнд. Улучшения были заметны, хотя Матт по-прежнему жил затворником и не желал никого видеть, он принял на себя многие из своих старых обязанностей, чтобы облегчить ношу Аннунсиаты, и стал радоваться ее обществу. Он любил гулять с ней в итальянском саду в сопровождении Китры и Ойстер, обсуждая ежедневные дела.

– Я лучше улавливаю суть дела, если обсуждаю его с вами, – говорил он.

Став более зависимым от нее, его официальное обращение с ней исчезло. Наедине Матт перестал называть ее «мадам», или «моя госпожа», или даже «бабушка». Аннунсиате это было приятно. Она полюбила его и порой, когда они гуляли по саду, близко, но не касаясь друг друга, вели сбивчивые разговоры, Аннунсиата представляла, что время повернуло вспять, и она вновь со своим возлюбленным. Он был так похож на Мартина, что смотреть на него стало ее радостью, и она чувствовала, что никогда не сможет получить полное удовлетворение от простого сидения и любования им.

Они обсуждали и другие дела, помимо связанных с имением. В политике их взгляды сильно отличались. Аннунсиата пришла к заключению, что бесполезно ожидать от его поколения, выросшего в правление удачливого Узурпатора, таких же чувств к престолонаследию. Она воспитывалась в мире, где каждый знал короля лично. Ее приняли при дворе в пятнадцать лет, и она жила в близком общении с королем Карлом и королем Джеймсом, жила их жизнью и интересами. Личности, бывшие для Матта лишь именами, пустым звуком, являлись для нее людьми из плоти и крови.

Кроме того, он никогда не уезжал далеко из Морлэнда. За исключением его долгой слепой страсти к Индии, имение было единственным, о чем он серьезно заботился. Его наследство, его земля – вот что никогда не предаст его. Оно терпеливо. То, что хорошо для Морлэнда, то и заслуживало его внимания. Как могли далекие короли и принцессы соперничать с ним? Аннунсиата с печалью замечала, что многие в стране разделяют взгляды Матта. Если бы их жизни что-либо угрожало, они могли бы решительно восстать, но сейчас они были довольны людьми в далеком Лондоне и им дела не было до наследования трона, пока они занимались стрижкой овец и заготовкой сена.

Тем не менее, ей доставляло удовольствие спорить с ним. Пару раз за лето Аннунсиате даже удалось вызвать на его лице подобие улыбки в ответ на ее горячность.

– Если бы вы были мужчиной, вы бы стали замечательным воином, – сказал он однажды. – Я бы поставил вас генералом, если бы был королем.

К августу королева Анна сильно сдала. Как-то утром Аннунсиата и Матт гуляли, как обычно, когда незнакомый слуга появился в саду, явно в поисках их. Сердце Аннунсиаты вздрогнуло, а руки стали влажными и холодными от ожидания долгожданного сообщения. Но по мере того, как человек приближался, что-то знакомое мелькнуло в его лице.

– Джон Вуд! Это Джон Вуд!

– О, моя госпожа, – воскликнул Джон Вуд, падая перед ней на колени. Глаза его наполнились слезами, когда он взял предложенную руку и приложился к ней лбом.

– Джон Вуд, что ты здесь делаешь? – удивилась Аннунсиата, тронутая его преданностью. Он долго состоял у нее на службе, служил ее сыну Хьюго и поехал с ней в ссылку как слуга Мориса. – Где твой хозяин?

– Он здесь, моя госпожа, – ответил Джон Вуд, поднимаясь на ноги. – Там, в доме. Он вернулся в Англию, и девочки тоже. Мы прибыли в Лондон неделю назад, а когда обнаружили, что дом Челмсфордов закрыт, мой хозяин не стал ждать, а отправился прямо в Йоркшир. О, моя госпожа, как хорошо снова оказаться дома. Я никогда не думал... Я не думал, что увижу это снова.

– Я тоже не думала, Джон, – с участием произнесла Аннунсиата.

Она повернулась к Матту.

– Нам надо пойти в дом и встретить их. Твоего дядю Мориса и его дочерей. Пойдем, пойдем, тебе нужно быть гостеприимным.

Матт колебался, так как он все еще не принимал чужих в своем доме. Аннунсиата топнула ногой от разочарования и потянула его за рукав, но он отдернул руку и сказал:

– Вы встретите их. Я еще немного погуляю. Она что-то в раздражении проворчала и, кивнув Джону Вуду, направилась к дому. Выходя из сада, графиня оглянулась и увидела, что Матт уже скрылся в дальней части сада, очевидно, желая как можно дальше быть от гостей. Она поняла, что ему еще далеко до выздоровления.

Аннунсиата нашла, что Морис мало изменился. Как многие немногословные люди, он, казалось, избегал разрушительных желаний, которые старили остальных. Ему исполнилось сорок два, но его волосы оставались такими же черными, тело – гибким и энергичным, а темные глаза делали лицо моложе его лет. Он встретил свою мать с любовью, но без бурного проявления чувств, словно они расстались только неделю назад, и он никогда не сомневался, что они снова увидятся. Девочки стояли в волнении сзади, сжимая свои муфточки, как щиты, смотря на Аннунсиату как на чужую, и вовсе не заслуживали быть ее внучками. Они ни слова не говорили по-английски, а когда Аннунсиата обратилась к ним на итальянском, они отвечали односложно.

– Но что ты здесь делаешь? – спросила она Мориса. – И где Карелли? Он тоже приехал домой? А Альена? Какие новости, я умоляю тебя!

– Англия, очевидно, моя следующая остановка, – начал беспечно Морис. – Я все получил от Италии, что только можно на данный момент. Ты, кажется, не осознаешь, что в Лондоне происходят большие дела? Я слышал от Георга Генделя – ты помнишь его? Он был капельмейстером в Герренхаузене, что публика в Лондоне очень благосклонна, особенно к опере.

Из его слов она заключила, что для Мориса великие дела были вовсе не те, которые, как она думала, могли происходить в Лондоне. Она посмотрела на него с нежностью и болью. Перед ней стоял другой человек, который не обращал внимания на ее озабоченность династическими проблемами.

– Я думал, что мог бы поселиться в доме Челмсфордов, если ты не против, но когда узнал, что ты здесь, я решил, что лучше вначале приехать в Йоркшир.

Он говорил с беззаботностью человека, который путешествовал по всей Италии последние семь лет.

– Какие новости от Карелли? – вновь спросила Аннунсиата.

– Он проводит свое время между Венецией и Лотарингией, – ответил Морис, – влекомый своим сердцем, как компасом.

– Своим сердцем? Что влечет его в Венецию? Неужели ее сын наконец задумался о женитьбе и о наследнике?

– Он влюбился в дочь хозяина дома, где я жил, но она не выйдет за него, – весело ответил Морис.

– Это очень похоже на Карелли – влюбиться там, где обеспечено отсутствие взаимности. Боюсь, ты, матушка, его испортила для любви и женитьбы. Он никогда не переступит через первую и самую сильную страсть к тебе.

– Что за чушь ты несешь, – раздраженно воскликнула Аннунсиата.

Морис покачал головой.

– Я серьезен, матушка. Мы совсем-совсем беспомощны для обыкновенных людей. Ведь Карелли влюбился в божественную певицу, и я полюбил темноволосых темноглазых монахинь потому, что они напоминали мне о тебе. И Альена может любить только своего короля. Отличие только в том, что они не понимают, что они делают, а я понимаю. Вот почему я больше не буду жениться. На моей совести уже эти две бедные девочки. Теперь я посвящаю себя Музе. По крайней мере это менее безнадежная любовь, чем у моего брата и сестры, хотя такая же невозможная для брака.

– Но они вернутся домой? – прервала его рассуждения Аннунсиата.

Морис посмотрел на нее с состраданием.

– Нет, до тех пор, пока не вернется король. Это единственное, в чем они тверды. Они не так легко, скажем, могут приспособиться, чем ты и я, хотя Карелли, по крайней мере, смог простить нас за это.

* * *

Морис и его дочери еще находились в Йоркшире, когда пришло известие, что королева Анна умерла на рассвете в воскресенье 1 августа. Вся страна пребывала в напряжении, ожидая, что произойдет дальше. Но виги в кабинете лучше подготовились и проявили больше активности, чем тори. Курфюрста объявили королем, в Лондоне – сразу же, а в главных городах – через несколько дней. Почти с последним дыханием Анна передала бразды правления Шрюсбери, который установил контроль над армией и ополчением, вынудил Болингбрука к бегству и послал за курфюрстом. Входило это ли в планы королевы, сказать было трудно, хотя широко распространялись сведения, что королева Анна в агонии называла ими своего брата. Другая, более печальная история вскоре повторилась. У Анны был толстый пакет бумаг, который годами хранился при ней. Она клала его на ночь под подушку, меняя конверты, когда они изнашивались или загрязнялись. После ее смерти он был обнаружен запечатанным ее собственной печатью и с записью поверх него о том, что весь пакет следует сжечь, не читая. Ее ближайшие помощники выполнили ее волю и бросили пакет в огонь, но пламя сожгло конверт и пакет рассыпался. Многие потом клялись, что видели почерк короля Джеймса на листах.

Курфюрст прибыл в Англию месяц спустя, и, к явному неудовольствию Аннунсиаты, Морис тут же отправился со своим семейством в Лондон искать удачу.

– Это тебе хорошо, матушка, – спокойно сказал он, – а музыкант зависит от покровителя. Как только истинный король вернется, я буду искать его покровительства, вместо прежнего.

Аннунсиата хотела запретить ему использовать ее дом, но в последний момент отказалась от этого. Она не желала отворачиваться от сына, ибо ей очень недоставало близких родственников. Кроме того, она рассудила, что чем меньше он будет нуждаться, тем меньше он будет бесчестить ее своим хождением на задних лапках перед курфюрстом.

Аннунсиата осталась в Йоркшире, писала письма и ждала событий. Курфюрста короновали в октябре. В Глазго, Эдинбурге и некоторых других главных городах Англии вспыхнули мятежи, но не нашлось никого, кто бы смог организовать восставших в действенную силу. Однако время пришло, графиня знала, и она должна быть готовой. Она написала Эдмунду в Сент-Омер, Карелли, Альене, королю, Бер-вику, Сабине и Аллану Макаллану в Шотландию. Люди действуют и думают медленно, но время приходит. Болингбрук бежал из Англии и находился в Сен-Жермен. Он и Бервик веди переписку с ведущими якобитами в Англии и Шотландии. Курфюрст, прибывший со своими двумя уродливыми дамами, оставил жену в заточении в Алдене, где она находилась уже двадцать лет. Он уже успел стать весьма непопулярным среди многих высоких придворных, а старый скандал, связанный с его дурным обращением со своей женой, оживил многочисленные «тайные истории», циркулирующие со многими подробными деталями. Поскольку он привез с собой весь германский двор, похоже, что расстроенные искатели мест вскоре присоединятся к тем, кто благоволит «королю за морем», вместе с обиженными явным нежеланием курфюрста вообще появляться в обществе.

Что-то должно случиться, не сейчас, поскольку зима на носу, но в следующем году, следующей весной. В следующем году Аннунсиате исполнится семьдесят, – действительно важная веха, – а Англия снова обретет короля.

Глава 16

Когда посол Венеции прибыл в Лондон в июле 1715 года, Морис Морлэнд, естественно, должен был засвидетельствовать свое уважение такой знаменитой персоне, даже если бы среди сопровождающих лиц не находились его старый покровитель герцог ди Франческини и его дочь Диана. Это, однако, не отвлекло внимания шпионов вигов от того, что высокий блондин с военной выправкой, очевидно друг герцога, являлся Чарльзом Морлэндом, графом Челмсфорд. Его присутствие в Лондоне вызвало волну удивления, несмотря на то, что он никогда официально не был изгнан, его знали как твердого якобита. Другие слухи стали распространяться через несколько часов после его приезда: граф устал от ссылки, особенно если учесть, что его мать и брат вернулись в Англию, а так как курфюрст – его кузен, он вернулся с мирными целями.

– Служанка Дианы, Катерина, рассказывает замечательно невинные сплетни, – объяснял Карелли Морису, когда они на какое-то время остались одни. – Она очень сообразительная и умная девушка. Мы не пробыли здесь и часу, как она распознала шпиона вигов – лакея со склонностью шататься без дела около закрытых дверей. К счастью, он человек красивый или воображающий себя таковым и не удивился тому, что легкомысленная служанка госпожи нашла его привлекательным.

– И он считает очень удобным, – Морис улыбнулся, – что она ненароком будет давать ему как раз ту информацию, какую ему надо?

– Катерина говорит, что она всегда видит, когда он более обычного интересуется ее ответами, потому что разглядывает потупясь ногти на руках, как будто ему скучно, и он слушает ее с трудом.

– Значит, ты здесь, чтобы установить мир с кузеном в надежде окончить свои дни в удовольствии в Англии, – сказал Морис. – А на самом деле?

– Чтобы установить связь с Маром, – ответил Карелли, инстинктивно понизив голос. – Шевалье Сент-Георг решил поднять шотландских горцев, и я должен помочь ему. Поскольку нет никакой возможности появиться в Англии незамеченным, мы сочли удобным использовать такой повод. Мар тоже в Лондоне. Мы оба будем присутствовать на королевском приеме завтра днем. Мы не знаем, как много им известно о наших планах, хотя о чем-то они определенно пронюхали. Поэтому мы хотим отвлечь их внимание, показав свою лояльность.

– А затем? – поинтересовался Морис.

– В Шотландию. Ты поедешь с нами, Морис? Морис твердо встретил его взгляд.

– Нет, Карелли, нет. Я не такой, как ты. Я начал здесь, в Лондоне, хорошее дело и пока не могу его оставить.

– Хорошее дело? Твоя музыка? Как ты можешь беспокоиться о ней, когда здесь поставлен на карту трон Англии? – воскликнул с горечью Карелли.

Морис только печально посмотрел на него.

– О, брат, я бы хотел, чтобы ты понял меня. Как я могу беспокоиться о чем-то настолько незначительном, как вопрос о том, кто сидит на троне, когда на карту поставлена музыка?

Карелли не спускал с него непонимающего грозного взгляда.

– Короли и принцы однажды обратятся в пыль, но музыка будет жить вечно. Я люблю тебя, Карелли, и не виню в том, что ты не такой, как я. Не вини и ты меня.

Карелли колебался только минуту, а затем заключил своего брата в крепкие объятия.

– Морис, когда узнают, что я уехал, за тобой могут прийти.

Морис похлопал Карелли по плечу и восхитился силой мускулов под шелковым мундиром.

– Не волнуйся за меня, со мной будет все в порядке. Ничтожный немецкий мелкопоместный помещик, который завладел троном твоего короля, имеет только одно достоинство, это любовь к музыке. Я уже устроил свое приглашение ко двору. Меня не будут много беспокоить.

Карелли выпрямился.

– Ты можешь доставить письмо нашей матушке так, чтобы об этом не узнали?

– Думаю, да. Я дам ей знать как-нибудь.

* * *

Дневной прием обслуживался хорошо, и Карелли без труда нашел Джона, графа Мара, несмотря на то что не видел его раньше, так как граф был горбатым, из-за чего его походка казалась странной. Простолюдины прозвали его «пляшущий Джон». Это был маленький, коренастый, светловолосый человек с приятным лицом, но с небольшими мешками под глазами, которые часто можно видеть у сильно болевших людей. Он встретился глазами с Карелли в приемной и тут же отвел взгляд. Пока им не надо проявлять слишком большой интерес друг к другу.

Когда появился курфюрст, он показался Карелли почти таким же, каким он видел его последний раз в Ганновере – только постаревшим и пополневшим. От нервного напряжения руки Карелли покрылись потом. Что если курфюрст позовет стражу и заключит его в Тауэр? Но когда наступил момент встречи, маленький толстяк посмотрел на него с полным отсутствием интереса, и пустые глаза оглядели его лицо, видимо, не узнавая.

С Маром, однако, он обошелся не так. Курфюрст знал, кем он был, и когда Мар склонился в поклоне, курфюрст нарочно повернулся к нему спиной и ушел, оставив Мара смешно согнувшимся перед пустым местом. Среди придворных раздался смех, а Мар выглядел оскорбленным и удрученным. Но когда королевский прием окончился, Мар снова поймал взгляд Карелли и едва заметно кивнул с удовлетворением.

Когда позже они вернулись в комнаты венецианского посла, Диана отозвала Карелли в сторону и спросила:

– Этот маленький горбун – тот самый человек?

Карелли не решался сказать ей что-либо определенное, поскольку в дальнейшем она могла об этом сожалеть, но она нетерпеливо сжала его пальцы:

– Неужели ты думаешь, что меня будут допрашивать, милорд? Между прочим, я знаю уже очень много и мне было бы лучше знать все, чтобы чего-либо не выдать из-за незнания.

– Да, это был тот самый человек. Мы уезжаем сегодня ночью, герцогиня, переодетыми.

Диана рассмеялась.

– Как ты можешь остаться незаметным, если возвышаешься над обыкновенными людьми?

– Я еду в качестве одного из слуг Мара. Невзрачная одежда, поношенный плащ и темный парик.

– Но ты ступаешь, как лорд, как солдат. Пойдем, у нас есть немного времени. Позволь мне обучить тебя походке слуги. И ты должен немного сгорбиться, подогнуть колени, опустить плечи, чтобы не выглядеть таким высоким. Посмотри, вот так.

Карелли наблюдал, ошеломленный, и позволил ей преподнести ему урок.

– Откуда ты знаешь это? – поинтересовался он.

– Ты забыл, что я оперная певица, милорд. А следовательно – уже наполовину актриса. Помнишь «Арисию», где я должна была играть девушку-служанку, выгнанную из дворца?

Он подошел ближе и взял ее за руки, на этот раз она разрешила ему.

– Что ты будешь делать, когда я уеду? – спросил он.

Она высоко держала голову, но смотрела на него без высокомерия. Ее глаза были ясными и добрыми.

– В Лондоне много дел, много нужно сделать и увидеть. Конечно, я снова посещу двор, а Морис возьмет меня на пьесу и в оперу. Кто знает, возможно, когда узнают, что я в Лондоне, меня попросят выступить? Ты можешь вернуться и увидеть, что я стала событием для Лондона.

– Я удивлюсь, если этого не произойдет. Послушай, Диана, мне надо что-то сказать тебе. Ты знаешь, что мы уезжаем нынче ночью, чтобы поднять знамя восстания в Шотландии за шевалье. Ежегодно Мар устраивает большую охоту в Бремаре, на которую он приглашает всех ведущих шотландских лордов. В этот раз, когда они соберутся, он зачитает воззвание и поднимет знамя. То, что мы делаем, опасно и если битва и смерть минуют нас, всегда остается опасность плена и казни. Я могу никогда не вернуться.

– Ты вернешься, – решительно выговорила Диана, и ее глаза засверкали.

– Но если нет, – твердо продолжил он, – я хочу иметь счастье сказать тебе, что я люблю тебя. Что я и делаю, Диана, моя герцогиня.

Она смотрела на него твердо. Перед ней стоял высокий, красивый мужчина с большими темными глазами. Неожиданно она поняла, какая честь для нее то, что он выглядит перед ней таким покорным.

– Я почти в два раза старше тебя, и, возможно, это кажется нелепым, но...

– Это не кажется нелепым, – нежно сказала она и повернулась к нему лицом.

Их поцелуй был спокойным и нежным, поцелуем двух взрослых людей, а не мужчины и ребенка. Этим все было сказано, и он удалился, чтобы подготовиться, к отъезду, оставив Диану в задумчивости.

Этой ночью Мар незаметно выехал из Лондона и из Грейвсенда отплыл на бриге для перевозки угля, в сопровождении генерала Гамильтона и нескольких слуг, включая Карелли и его слугу Сэма. В Ньюкасле они пересели на судно, принадлежавшее Джону Спенсу из Лейта, который доставил их к Ильи в Файфе. Оттуда они продолжили путь верхом. С этого времени между главными лордами Шотландии усилилась переписка, и 26 июня в Бремаре началась ежегодная охота. Каждый день после состязаний устраивались пиршества с обильным возлиянием. Мар произносил зажигательные речи об окаянном Союзе, о скорби и страдании королевства и о надежде на избавление, когда шевалье будет восстановлен на принадлежащем ему по праву троне. Месяц спустя после отъезда из Лондона Мар поднял знамя и восстание началось.

* * *

Замок Бирни – холодное убежище от августовской жары, – нравился Сабине. Она чувствовала здесь себя так, будто родилась в нем. Они все, как обычно, приехали сюда из Аберледи на лето, но в этом году охота не устраивалась частично из-за событий на севере от Бремара, частично из-за беременности Сабины, которая могла родить в любой момент. Это была ее восьмая беременность, а единственным выжившим ребенком остался Хамиль, которому исполнилось уже десять лет. Аллан Макаллан сомневался в полезности ее путешествия в Бирни в такое время, но Сабина жаждала свежего воздуха и свободы среди обширных вересковых пустошей.

– Кстати, – начала она, – первое, что случится, будет взятие Эдинбурга, ты же не хочешь, чтобы я была рядом при этом?

– Но Бирни близко к Стерлингу, где расположен армейский лагерь, – заметил Аллан. – Если ты ищешь безопасное место, надо ехать в Шленс.

– В Бирни мы будем в достаточной безопасности, – возразила Сабина. – Наши люди нам верны.

В конце концов Аллан вынужден был сдаться. В течение всей их совместной жизни Сабина всегда им командовала. Их брак мог бы оказаться счастливым, если бы не смерть всех их детей, кроме одного, но характерами они подходили друг другу. Аллан обожал Сабину и ему доставляло удовольствие служить ей, а Сабине нравилось больше всего, когда ее обожали, и если она не могла отдать Аллану все свое сердце, то никогда ему этого не показала. Их объединяла любовь к Хамилю и беспокойство о его здоровье, и оба полагались на разумные советы Мавис.

Мавис по-прежнему жила с ними вместе со своей дочерью Мари, достигшей своего пятнадцатилетия и ставшей красивой девушкой. В черных платьях и белых шляпках Мавис немного походила на портреты королевы Шотландии Марии. Иногда Сабина поддразнивала ее, говоря, что она очень гордится своей красотой, и ничто не может удовлетворить ее, если ее не принимают за королеву. В прошлом году, однако, Мавис подурнела, хотя окружающие ее настолько привыкли считать ее красивой, что не заметили этого. Платья стали висеть на ней, а на лице начали выдаваться скулы. Она постоянно жаловалась на холод и куталась в толстую черную шаль, которая скрывала ее худобу, однако только Мари заметила это.

Роды у Сабины начались в последний день августа, в самый жаркий день лета. В промежутке между стонами она сказала Мавис:

– Вот видишь, я была права, что приехала. Я бы умерла от жары в Аберледи.

Аллан отсутствовал по делам, связанным с его владениями в Брако. Мавис послала ему сообщение о начале родов. Он поспешил назад, неся новость об охоте Мара и о поддержке, какую он получил.

– Лорд Таллибардин перешел на сторону Мара, взяв с собой большинство людей своего отца, – сообщил Аллан, – так что нет особых сомнений в том, что Перт падет перед Маром.

– Это было бы великолепно, – сказала Мавис. – Перт, пожалуй, единственный город в Шотландии, где может собраться армия, а кроме того, его взятие поднимет авторитет Мара.

– И он мог бы стать удачным стратегическим пунктом, где шевалье сможет укрепиться – хорошие дороги и коммуникации, и центральное расположение. Но не все новости приятные. Курфюрст не ленился. Три полка прибыли из Ирландии и продвигаются к Стирлингу. Эдинбург и Глазго вооружились. Адмирал Бинг в Гавре блокировал корабли якобитов с порохом, обмундированием и ружьями, на которые мы рассчитывали.

– Может быть, им удастся ускользнуть, – предположила Мавис. – Блокады предназначены для того, чтобы через них прорываться.

Аллан улыбнулся.

– Ты всегда такая веселая. Но сейчас король Людовик умер. Нет сомнений в том, что регент меньше симпатизирует шевалье и скорее всего не захочет провоцировать адмирала Бинга, когда весь флот Канала нацелил ружья на Гавр.

– Посмотрим, – спокойно ответила Мавис. – Мне сейчас надо вернуться к Сабине. Я расскажу ей о лорде Таллибардине, но не о Гавре. Она постоянно спрашивает о тебе и будет рада узнать, что ты здесь.

– Мне хотелось увидеть ее, – с тоской в голосе произнес Аллан.

Однако Мавис оставалась непреклонна.

– Ерунда! Ты увидишь ее, когда придет время. И не волнуйся, – добавила она мягче, – все идет хорошо на этот раз. Нет никаких причин для страха.

– Ты имеешь в виду, никаких причин более обычных.

Мавис отрицательно потрясла головой в ответ на его пессимизм.

– Сыграй с Мари в шахматы и попытайся не думать об этом. Пожалуйста, сделай так, ты мне окажешь услугу. Мари очень чувствительна, и ей надо чем-нибудь заняться.

Перед наступлением вечера пришли еще новости, которые Аллан желал бы скрыть от Мавис, но не мог. Восьмидесятилетнего графа Бределбейна арестовали. Он был дальним кузеном Мавис, но, что более важно, главой ее семьи и распоряжался всей недвижимостью. Закон, прошедший через парламент, включал шестьдесят два пэра и дворянина, чья лояльность курфюрсту вызывала подозрения, и требовал предания их суду в Эдинбурге. Только двое из названных явились в Эдинбург и были заключены в тюрьму, после чего большинство остальных высказались за шевалье. За некоторыми наиболее влиятельными лицами, такими, как лорд Бределбейн, послали конвой, чтобы доставить их в Эдинбург. Согласно полученным сведениям, как только лорд Бределбейн уехал, все его люди присоединились к генералу Гордону в поддержку Мара, и это отнюдь не снижало беспокойства за его безопасность и здоровье.

В этот вечер, как раз накануне сумерек, Сабина наконец разрешилась сыном, чьи размеры и вес соответствовали длительности ее родов. Как только отрезали пуповину, малыш огляделся вокруг с интересом, засунул свой большой палец в рот и стал сосать его с силой, позволявшей заключить, что ему нетрудно будет научиться брать пищу от няни.

Аллан пришел от сына в восторг. Он встал на колени у кровати Сабины и с большой нежностью благодарил ее за то, что она подарила ему такого замечательного сына.

– Как мы его назовем? – спрашивал он ее. – Пусть будет так, как ты пожелаешь.

Сабина взглянула на него на мгновение ясными уставшими глазами, потом отвернулась.

– О, называй его сам. Я очень устала, чтобы думать об именах.

Новость о рождении мальчика распространялась среди слуг и окрестных жителей. На следующий день они начали приходить к замку, чтобы выразить свое уважение. Через несколько дней из городка Брако пришла депутация и принесла серебряный кубок для малыша, с выгравированными на нем его именем и датой рождения. Они написали «Аллен» и Сабина сказала мужу:

– Пусть так и будет. По крайней мере в написании можно будет отличать его от тебя.

Через день после этого пришли хорошие вести о том, что генерал Хей с помощью людей Таллибардина взял Перт для шевалье и что Мар продвигается на юг, собирая по пути людей, которые присоединяются к нему. Хорошие новости были и о старом лорде Бределбейне, который задерживал свою отправку в Эдинбург, жалуясь на слабость и болезненное здоровье и отправляясь в постель при малейшей возможности. Наконец, он добился вызова доктора, подтвердившего под присягой, что он слишком болен и не может выносить дальнейшую поездку. Конвой отослали, а он тем временем скрылся и присоединился к другим в Перте, где был радостно встречен его людьми.

К концу сентября Мар с армией шотландских горцев достиг Перта и дополнительные подкрепления ожидались со дня на день. В то же время из Лондона был послан герцог Артилл. Он вступил в командование вооруженными силами курфюрста. К нему присоединились два полка из Северной Англии и несколько отрядов обученных добровольцев из Эдинбурга и Глазго.

Мавис отозвала Аллана в сторону и прошептала:

– Настало время для тебя взять наших людей и присоединиться к восставшим в Перте. С людьми из Барко и из Бирни ты сможешь набрать двадцать вооруженных всадников для генерала Мара в дополнение к деньгам. Мои драгоценности упакованы и готовы, это мой подарок.

– Но я не могу оставить тебя, – вскричал удивленный Аллан.

– Ты должен, – спокойно ответила Мавис. – Люди из моего рода на Севере уже ушли. Если бы я была мужчиной, я была бы с ними, готовая сражаться за истинного короля. Но, Божьей милостью, у меня тело слабой и глупой женщины. Я ничего не могу дать, кроме денег и молитв, но я могу освободить тебя от забот о Сабине и ваших детях. Ты должен идти, Аллан Макаллан. Это твой долг. А если это не действует, то из гордости.

– Но что будешь делать ты?

– Я возьму Сабину и детей и вернусь в Аберледи.

– Это опасно.

– Опасно оставаться здесь. С Маром в Перте и Аргиллом в Стирлинге мы здесь между двумя армиями.

– Сабина не поедет, – засомневался Аллан, покачав головой.

Мавис улыбнулась.

– Предоставь это мне. Я могу справиться с Сабиной. Мы поедем медленно, переодетыми, чтобы не привлекать внимания. Это примирит ее с планом. Мы будем в большей безопасности в Аберледи, так как если дела пойдут из рук вон плохо, мы сможем отплыть оттуда на корабле во Францию или Голландию. Или скрыться через Границу[39]. Франчес и Джон укроют нас, если будет нужно, и там найдется смелый человек, который сопроводит нас в Кокетдейл. В любом случае мы не можем оставаться здесь.

– Да, я понимаю. Что ж, если ты решилась, пусть будет, как ты говоришь.

На следующий день Аллан покинул свою жену и детей, а днем позже Мавис и Сабина со своими слугами и детьми незаметно оставили Бирни, переодетые бедными людьми, с телегой, запряженной тягловой лошадью, для Сабины с ребенком и багажа. Остальные шли пешком. Сабина оделась в грубое шерстяное платье коричневого цвета с куском грязного пледа на плечах и голове. Ей это так нравилось, что приходилось ее сдерживать от обращений к каждому встречному, потому что она страстно желала видеть их реакцию. Во всяком случае, путешествие очень успешно отвлекало ее от отъезда мужа.

Первой задачей Аллана Макаллана по прибытии в Перт было найти помещение для постоя. Это оказалось нелегко. Городок был уже переполнен воинами. Им, казалось, правил определенный беспорядок, хотя, очевидно, предпринимались попытки наладить доставку фуража и организовать разнообразные комитеты для управления повседневными делами собирающейся армии. Он скоро нашел батальон из Друмонда, примерно из двухсот человек, возглавляемых лордом Страталланом, и решил, что лучше всего обратиться к нему и передать ему решение своих проблем, а также деньги, которые он привез в помощь Мару. Он нашел лорда в комнате над пивной в гостинице «Роуз Инн», тот разговаривал со светловолосым мужчиной, таким высоким и широкоплечим, что казалось, маленькая комната треснет по швам от него. Два человека что-то увлеченно обсуждали, когда Аллан постучал в дверь и вошел. Лорд Страталлан рассерженно взглянул на него.

– Кто вы? Чего вы хотите? Подождите, кажется, я вас узнал. Вы – Аллан Макаллан из Брако! Какого черта вы здесь делаете?

– Я привел с собою двадцать человек, милорд, полностью вооруженных, – начал Аллан, но высокий человек пристально смотрел на него с приятным удивлением и прервал его.

– Аллан Макаллан, ну и ну! Я прихожусь вам родственником, сэр, со стороны вашей жены. Если я не ошибаюсь, вы женаты на моей кузине Сабине.

У говорившего были темные, как у итальянца, глаза и произношение не шотландское, но и не вполне английское. Его голубой шелковый мундир, хотя и поношенный, был сшит из дорогого материала, даже при беглом взгляде на парик, отброшенный в сторону на спинку стула, видно, что он – высшего качества, сделан из настоящих волос, которые так близко соответствовали бледному цвету его собственных, что он, должно быть, стоил целое состояние.

– Ваш кузен, сэр? – неуверенно переспросил Аллан.

Человек протянул большую, хорошо сложенную руку.

– Чарльз Морлэнд, сэр, граф Челмсфорд. Мать вашей жены приходится сестрой моему отцу Ральфу Морлэнду.

Аллан взял предложенную руку.

– Милорд, – произнес он, – я глубоко польщен...

– Итак, вы привели с собой людей, – прервал обмен любезностями Страталлан.

– И деньги, милорд. Драгоценности моей жены.

– Деньги будут приятны Мару, – заметил Карелли. – Он обнаружил, что накормить армию – нелегкая задача.

– Кажется, это все, что он способен обнаружить, – проворчал Страталлан. – Он проводит все свое время в разговорах о деньгах, о зерне и цене на сено. Когда мы выступим? Он что, намеревается вечно сидеть в Перте?

– У него нет приказа, – мягко возразил Карелли.

Страталлан тяжело стукнул кулаком по столу:

– К черту! Для того и главнокомандующий, чтобы отдавать приказы.

– Шевалье, милорд, надеется высадиться на юго-западе с Ормондом. Восстание здесь в Шотландии второстепенно.

– Тогда еще больше причин для Мара взять все управление в свои руки. Если шевалье и Бервик не прибудут сюда...

– Но, милорд, я понял, что короля ожидают здесь с часу на час, – вставил недоуменно Аллан, – король и лорд Бервик...

– Так думают люди, и я прошу вас не разуверять их, Макаллан. Но если то, что говорит Челмсфорд, правда, то, черт побери, чем больше мы позволяем Аргиллу разворачивать свои силы, тем хуже для нас. Сколько еще пройдет времени, пока мы выступим, а?

Он снова обращался к Карелли, забыв о присутствии Аллана, как только отвернулся от него. Карелли наклонился над столом.

– Аргилл владеет мостом в Стирлинге и это ставит его между нами и приграничными жителями в Нортумберленде. Теперь, если мы сможем через Форт достичь какого-нибудь другого пункта и соединиться с людьми приграничной области, в наших руках окажется вся Шотландия.

Глаза Страталлана зажглись от перспективы какого-либо действия.

– У вас есть план? Черт возьми мои глаза! Я бы хотел услышать. Мне неважно, какой он, лишь бы как-нибудь выбраться из тыла.

– Не мой план, а Синклера – пересечь узкий залив Форта на лодках.

– Но в заливе вражеские корабли – три военных корабля и Бог знает сколько вооруженных рыбацких ботов, – возразил Страталлан. – У нас совсем нет кораблей. Что ты предложишь, украсть гребные лодки?

– Именно это. И ложную атаку на остров Бернт, чтобы отвлечь военные корабли, пока мы в темноте будем пересекать залив. Нам, конечно, понадобятся люди, которые знают берег и лучшие места для высадки...

– Господа, – возбужденно воскликнул Аллан, – я знаю берег от Эдинбурга и до Северного Бервика так же хорошо, как свои пять пальцев. Я живу там, мой дом в Аберледи. Я знаю берег с детства, когда лазил ребенком по скалам.

Страталлан посмотрел на него с интересом.

– Бог мой, вы знаете? Кажется, вы привезли нам людей и денег. Челмсфорд, я думаю, что нам лучше встретиться с генералом, и как можно скорее.

– Мы можем пойти к нему прямо сейчас и условиться о времени. На совете должны быть и другие. Синклер говорит, что Хей знает береговую линию Файфа, где лучшее место для лодок.

Страталлан вскочил, готовый к действиям.

– Макаллан, вам лучше пойти с нами, раз уж вы так много услышали. И вы сможете лично вручить деньги Мару. Это убедит его в вашем bona fides[40]. Где ваши люди?

– Ждут на поляне сзади гостиницы, сэр.

– Они могут оставаться пока там. Я прикажу одному из моих сержантов подыскать им помещение на ночь. При удаче мы сможем завтра выступить.

* * *

Надежды Страталлана были слишком оптимистичны, но все-таки план привели в действие очень быстро и 9 октября 2500 вооруженных людей вышли из Перта под командованием генерала Макинтоша Борлама, любовно прозванного Старым Борламом, высоким худым шестидесятилетним стариком, с проницательными серыми глазами под нависшими густыми бровями. Они достигли побережья у Файфа во вторник 11 октября.

Синклер вышел несколькими днями раньше, чтобы объявить шевалье королем в рыбацких деревнях вдоль берегов Файфа и реквизировать необходимые лодки; На следующий день люди спокойно расположились на отдых, готовые к первой переправе в среду ночью. Планировались две переправы в две ночи подряд, потому что оказалось невозможным погрузить на лодки более тысячи человек одновременно и высадить их безопасно до рассвета. Люди Аллана присоединились к друмондам лорда Страталлана, и Аллан должен был переправляться с первой партией, чтобы указать подходящее место для высадки. По его совету лодки направились в три места: к Северному Бервику, Аберледи и Гуллейну. Авангард, включая самого генерала, мог спокойно ожидать завершения переправы в доме Аберледи, так как худшее, чего следовало опасаться, это разделения сил и их рассеивания.

Переправа осуществлялась приблизительно на пятидесяти маленьких лодках. Сложное дело переправить людей, многие из которых никогда не видели лодок раньше. Их нужно было посадить в лодки в кромешной тьме, переплыть залив, высадить их и переправить лодки назад, чтобы они находились на месте для второй переправы ночью в четверг. Аллан переправлялся в Аберледи в первой лодке в благородной компании с самим Старым Борламом. Карелли оставался у Файфа, чтобы руководить второй ночной переправой. Аллан, как только они ступили на песчаную землю, послал своего слугу бегом к дому, чтобы подготовиться к приему генерала и разместить как можно большее количество воинов их экспедиции. Прошло менее двух недель с тех пор, как Аллан расстался со своей женой и детьми, но был очень рад предстоящей возможности снова обнять их и побыть с ними хотя бы несколько коротких часов.

* * *

Попытки поднять восстание в Нортумберленде продолжались еще некоторое время, и активность курьеров, обходящих дом за домом, не укрылась от внимания шпионов курфюрста. Уже был издан ордер на арест лорда Дервентвотера по одной лишь причине, что он являлся дальним кузеном шевалье, и члена парламента Тома Форстера, поскольку он был обременен долгами, а также потому, что его знали как якобита и не ожидали от него никакой лояльности. Подозрение пало также на Джона Раткила, который как внук графини Челмсфорд мог бы выступить на стороне шевалье. Сбор наметили на 6 октября как раз под Беллингэмом, удачно расположенном на пересечении нескольких важных дорог. Оттуда собравшиеся должны были направиться к Ротбери по Элнвикской дороге у подножия Шевиотских гор. Предполагалось, что там к ним присоединятся люди с восточного побережья, и оттуда они смогут пойти прямо на юг к Ньюкаслу. Трудность для Раткила и его людей состояла в том, чтобы выехать из своих земель, потому что после издания ордера за ними неотступно следили и любая попытка двинуться к югу могла спровоцировать арест. Требовались отвлекающие действия, и хотя Джону претила мысль о вовлечении Франчес, ее энтузиазм преодолел его возражения.

– Я имею полное право делать то, что могу, для дела, – заявила она, – и отец одобряет, да?

Франкомб добродушно усмехнулся.

– Она – дочь своей матери. Я никогда не мог удержать Сабину от того, чего она хотела. Так что и ты можешь отказаться, Джон.

В его голове возник образ Сабины, мчащейся верхом на лошади на агентов правительства с диким воплем, как он видел ее скачущей во весь опор на охоте.

– Кстати, если ты можешь придумать другой способ вытащить нас отсюда...

Джон не мог, так что все было решено. Накануне вечером они лежали, нежно обнявшись на кровати, занавешенной пологом, и хотя они не говорили, оба думали о том, о чем никогда раньше не задумывались.

– Я очень счастлив с тобой, – наконец произнес Джон. – Я никогда не думал много о женитьбе, но когда бабушка заявила, что я должен жениться на тебе, я понял, что ты единственная женщина в мире, на которой я мог бы жениться. И наш сын Джон...

Его голос изменил ему, и Франчес ласково прижала его к себе. Их единственному выжившему ребенку недавно исполнилось два года, и они оба им гордились.

– Тише, дорогой. Не надо об этом говорить. То же самое и у несчастного лорда Дервентвотера, – сказала Франчес.

– Ему хуже, – произнес Джон. – Он женат всего три года. Мы с тобой, по крайней мере, вместе десять лет.

– И его жена беременна, – добавила Франчес. – Должно быть, ему очень тяжело.

– Я бы хотел оставить тебя беременной, моя голубка. Вдруг что-нибудь случится со мной...

В темноте она прикрыла ему рот рукой.

– Не надо об этом. Я тоже была счастлива с тобой, мой Джон. Но мы снова будем счастливы. Когда король воцарится на троне и ты вернешься ко мне.

Они смолкли. Через некоторое время, когда они оба засыпали, он услышал ее негромкий голос:

– Может быть, ты оставляешь меня беременной. Он улыбнулся, но сон одолевал его и он не ответил.

На следующий день Франчес и две женщины, одетые в мужское платье и в плащах с капюшонами для большей маскировки, выехали к торфяникам Эмблхоупа и поскакали в направлении Отторберна. Когда они уехали, привлекая, как надеялись, внимание шпионов правительства, мужчины по одному или по два незаметно направились в леса вдоль Рукен Эджа, где уже два дня укрывались лошади. Верхом они поскакали через общинные земли Блэкборна на юг к Гринхау и оттуда к Беллингэму. Тем временем Джек Франкомб оседлал свою самую выносливую лошадь и в одиночестве бешено помчался через Блэкменс Лоу на юг к Ридесдейлу, а потом тропами мимо Рейвенс Ноу к Блайндберну, чтобы взять своих людей из старого имения. Зимой попытка такой поездки наверняка закончилась бы смертью, и даже в октябре она была довольно рискованной, но Франкомб родился в Шевиотских горах и эти голые вершины служили ему суровой нянькой. 13 октября, когда якобиты уже собрались в Ротбери и двинулись к Воркворсу, он въехал туда во главе отряда из двенадцати вооруженных всадников, чтобы соединиться со своим зятем.

* * *

Вторая переправа из Файфа оказалась менее удачна, чем первая. Нельзя было ожидать, что отвлекающие силы на острове Бернт могут вводить в заблуждение военные корабли постоянно, и те подошли к маленьким лодкам, когда они были как раз на середине залива. Карелли находился на берегу до конца посадки и видел многое из того, что происходило. Вначале казалось, что ничего плохого не случится, так как маленькие лодки были сильно рассеяны и большим неуклюжим кораблям трудно было что-либо с ними сделать. Карелли заметил, как одну из лодок захватили и около сорока человек взяли в плен. Но пока это происходило, другие проскользнули и достигли берега, воспользовавшись светом от кораблей, который освещал им направление и облегчил высадку.

Но потом военные корабли перегруппировались и вместо того, чтобы гоняться за плывущими лодками, как большие быкоподобные охотящиеся мухи, они догадались выстроиться в линию в середине залива и перегородить путь. Продвижение вперед было невозможно, как и возвращение назад, прилив закончился и начался отлив. Карелли приказал плыть к берегу Файфа, но течение отлива оказалось слишком сильным, и после нескольких изматывающих часов гребли они смогли высадиться на острове Мэй, в середине самой широкой части залива. Это был маленький скалистый остров, пустынный и продуваемый ветром, где однажды какая-то религиозная секта нашла убежище от мира, так как перед островом лежали только безмерные пространства Северного моря и до самой Норвегии – никакой земли. Если бы они его миновали, они бы наверняка погибли.

Военные корабли не могли подойти близко к острову из-за скал и течений, но они держались как могли ближе, чтобы не допустить побега. Ночью и утром следующего дня подошли другие лодки, всего их набралось одиннадцать, и среди прибывших оказался лорд Стратмор. Когда все собрались и сосчитали людей, выяснилось, что на остров высадились около двухсот человек, около половины второго ночного десанта. Утомленный, Карелли приступил к устройству убежища и снабжения своей маленькой армии питанием.

* * *

Аллан нашел своих женщин в доме Аберледи и в восторге вновь соединился с Сабиной, которая выглядела отнюдь не хуже из-за своего путешествия и, более того, нашла новую радость в кормлении новорожденного собственной грудью, поскольку кормилица покинула их в первую же ночь, когда они проходили через ее деревню, сказав, что она не желает рисковать в утомительной поездке по стране, переполненной солдатами. Сабина проявила меньше восторга, чем Аллан, от встречи.

– Господи! Что ты здесь делаешь? – резко спросила она его. – Почему ты не сражаешься где-нибудь?

– Мы готовимся к сражению, моя дорогая, – мирно ответил он. – Между прочим, я должен просить тебя принять на постой генерала, его штаб и некоторых из солдат. Я не могу тебе много рассказать о наших планах из страха быть подслушанными, но...

– Принять на постой? Я надеюсь, ты не имеешь в виду питание, ведь у нас очень небольшие запасы.

Тут вмешалась Мавис.

– Тебе лучше привести их в зал, Аллан, а те, кого нельзя разместить в зале, могут на время устроиться в конюшнях и амбаре. Как долго вы пробудете здесь?

– Только одну ночь.

– Сколько с вами людей? – подозрительно спросила Сабина.

– Будет около трехсот, другие могу подойти в течение ночи.

– Триста! – воскликнула Сабина. – Как ты представляешь себе накормить триста человек?

– Он не собирается их кормить, Сабина, – вмешалась Мавис. – Успокойся, иначе у тебя испортится молоко и ребенок заболеет. Аллан, ты бы лучше пошел и привел их сюда, но чтобы они по возможности меньше шумели. Мы не хотим привлекать внимание соседей, хотя, слава Богу, мы здесь достаточно далеко от дороги.

Аллан с благодарностью удалился. Мавис повернулась к Сабине.

– Никогда раньше мне не приходилось напоминать тебе, что этот дом принадлежит мне в силу опеки над моей дочерью, и я надеюсь, что в этом нет необходимости сейчас. Аллан приведет людей, и мы сделаем для них все, что можем. Я не понимаю, почему ты такая несговорчивая.

– Все это так смешно и недостойно, – проворчала Сабина. – Мы скрылись из Бирни с большими неудобствами и ехали через всю страну в смешном маскараде, – она уже забыла испытанное от этого удовольствие, – одни, чтобы Аллан мог быть свободным и присоединиться к генералу Мару в Перте. И едва мы прибыли сюда, как он оказался на пороге. Это смешно. Кстати, что им здесь надо?

– Мы не можем знать их планы. Возможно, они собираются атаковать Эдинбург.

– Что ж, возможно, – смягчившись согласилась Сабина.

– Каковы бы ни были их планы, наше дело – помочь им.

– Да, ты права. Ты умница, Мавис. Давай пойдем и посмотрим, что у нас есть.

Сабина никогда подолгу не бывала в плохом настроении. Сейчас она снова стала решительной и энергичной, настоящей женой солдата. Мавис вздохнула и подумала, что будет в следующий раз.

Днем тринадцатого генерал Макинтош двинул собранное войско к Хаддингтону, чтобы обеспечить место для второго ночного десанта. Аллан остался дома для встречи вновь прибывших. С замиранием сердца он вместе со своими женщинами наблюдал с берега, как большие корабли набрасываются на маленькие лодки. Они не могли досмотреть драму до конца, так как скоро с берега стали появляться переправившиеся, и женщинам нужно было возвращаться в дом и оказать им помощь, но позже, когда поток людей иссяк, они вновь поднялись на скалистый берег, чтобы что-нибудь выяснить. В. первых лучах рассвета они разглядели за большими кораблями маленькие пятнышки лодок, которые повернули назад.

– Лорд Челмсфорд должен быть на одной из них, – произнес Аллан. – Я молю Бога, чтобы они вернулись целыми и невредимыми.

– По крайней мере корабли ушли, – отметила Сабина. – Было страшно, когда они погнали лодки к берегу.

– Они не могут подойти очень близко. Мы в достаточной безопасности, – сказала Мавис. – Я полагаю, сейчас тебе следует уйти, Аллан?

– Да, я должен проводить этих людей к генералу Макинтошу в Хаддингтон, – ответил он, но выражение его лица было задумчивым.

Корабли подошли достаточно близко, чтобы увидеть, где высадился десант. Сведения, по-видимому, доставят неприятелю в гарнизон Эдинбурга. Аберледи может стать мишенью.

– Вы должны уехать отсюда сразу, как только мы выступим, – распорядился он резко. – Здесь опасно. Я думаю, лучше всего поехать в Морлэнд. Там вы будете в достаточной безопасности.

Сабина открыла было рот для возражения, но Мавис жестом руки успокоила ее.

– Хорошо, Аллан, мы сделаем, как ты скажешь, – спокойно ответила Мавис.

Аллан посмотрел с облегчением.

– Сейчас я думаю, что поступил не лучшим образом, разрешив использовать этот дом. Я могу подвергнуть вас опасности. Но если будет известно, что дом пуст, я надеюсь, его не тронут, и мы сможем спокойно вернуться сюда, когда все закончится.

– Тебе не нужно о нас беспокоиться. Ты можешь полностью посвятить себя выполнению долга, – твердо произнесла Мавис.

В ранние часы утра в пятницу 14 октября Аллан обнял свою жену и Мавис, поцеловал детей, приложил руку к голове маленького Аллена в благословении и двинулся с последними воинами к Хаддингтону. Женщины вернулись в дом и стали готовиться к новому бегству. Но в конце дня стало ясно, что Сабине нездоровится. Она пыталась вначале это скрыть, но во второй половине дня ее охватила лихорадка и начались приступы неконтролируемой дрожи. С наступлением сумерек она не сопротивлялась, когда Мавис положила ее в постель. Было очевидно, что они не смогут тронуться в путь, пока не пройдет лихорадка.

Глава 17

Аллан Макаллан думал, как и все остальные, что как только они соберутся вместе, они отправятся на юг для соединения с приграничными жителями Шотландии, которые, как ожидалось, должны были восстать в то же самое время, когда они выступят. Однако как только забрезжил рассвет пятницы 14 октября, Старый Борлам поднял их и отдал приказ быстрым маршем направиться на Эдинбург.

– Что он решил? – сварливо спросил Аллана знакомый капитан. – У нас нет никаких шансов взять Эдинбург с нашими силами без всякого плана.

– Я не знаю, – ответил Аллан. – Не кажется ли вам, что Старый Борлам действует по своей инициативе под влиянием очень серьезных обстоятельств?

– Старый Борлам может заняться этим у входа в игорный дом, – ответил капитан с какой-то горькой иронией. – Он – суровое старое создание и не думает много о ветреных молодых господах моложе шестидесяти лет. Но мы не сможем взять Эдинбург. Может, он надеется напугать их до смерти?

– Вероятно он думает, что они сдадутся. В конечном счете в Эдинбурге должно быть много тех, кто ненавидит Союз и не испытывает ни малейшей любви к курфюрсту. Если они увидят, что мы подходим, они откроют ворота, выйдут нам навстречу и присоединятся к нам.

– Пожалуй, в одном можно быть уверенным: если мы возьмем Эдинбург, наши проблемы будут решены, – заключил капитан. – Оружие, деньги, пушки, – все, в чем мы нуждаемся.

– И это отрежет Арчилла от юга, – добавил Аллан.

Вскоре после полудня они подошли к городу на расстояние видимости и остановились примерно в миле от городских стен. Но не было никаких признаков, что кто-либо их встречает.

– Может быть, они нас еще не видят, – с надеждой проговорил Аллан.

Капитан пессимистично хмыкнул.

– Видят! Посмотрите туда и вон туда. Они подносят ядра для пушек. Они и не думают сдаваться, черт побери. Они готовятся к защите.

Они стояли примерно около часа под холодным октябрьским солнцем. Затем генерал Макинтош отдал приказ повернуть на север и двигаться в Лейтпор Эдинбурга. Стало очевидным, что какую бы помощь ни ожидал Старый Борлам из Эдинбурга, она не пришла. Но им и в Лейте хватало дел. Городская стража вышла и выглядела взволнованной и готовой к отпору, однако перед лицом очень большого количества воинов им ничего не оставалось делать, как сложить оружие. Аллана послали с горсткой солдат в тюрьму Тобус, чтобы освободить сорок человек, схваченных во время второй переправы, и вернуть их к службе. Потом они захватили здание таможни, где хранилось большое количество провианта, а также, к несчастью для дисциплины, много бренди.

– Они ни на что не будут способны, если начнут открывать бутылки, – в отчаянии воскликнул Аллан.

Однако оказалось много дел, чтобы в течение некоторого времени занять людей. Они захватили Старую Крепость, построенную для защиты Лейта, но не использовавшуюся, и начали укреплять ее. Она была в хорошем состоянии, и приготовления заключались только в том, чтобы заделать одну или две дыры и забаррикадировать ворота. В гавани стояло несколько вооруженных кораблей. Их взяли на абордаж, а пушки сняли и установили на крепостном валу Старой Крепости. К десяти часам вечера их аккуратно замаскировали для безопасности, и солдаты смогли начать долгожданное откупоривание бутылок.

Аллан отказался решать проблемы дисциплины и достал бутылку для себя. Он нашел кусок совершенно черствого хлеба, немного жесткого мяса из запасов на захваченных кораблях и остался полностью доволен. Дружелюбный капитан, которого звали Блэк, присоединился к нему.

– Неплохо. Все решилось лучше, чем я полагал, – заметил Блэк, вытаскивая бутылку. – Солдаты не смогут двинуться к утру, но это неважно. Нас отсюда не выкурят.

– Кто?

– Как кто? Генерал Аргилл и его люди. Они подойдут к Эдинбургу немного погодя.

– Сколько их? Целая армия?

– Нет-нет, около пятисот, как сказал лазутчик. Показывает, что мы беспокоим генерала. Может быть, такой у него план. В любом случае, пока он здесь, он не в Стирлинге. Если у генерала Мара есть хоть какой-то здравый смысл, он быстро подойдет к Стерлингу и все будет кончено.

Аллан подумал о Стирлинге и о марше от Перта, о том, что армия пройдет мимо его дома в Брако и замка Морлэндов в Бирни. Затем его мысли естественно переключились на Сабину и детей. Он надеялся, что они уже выехали. Может быть, он неправильно поступил, оставив их всех, может быть, его долг – находиться с ними, а не воевать за шевалье? Но он знал, что сказала бы на это Сабина. Вздохнув, он еще раз глотнул бренди и передал бутылку Блэку.

– Грязное вонючее пойло, – произнес Блэк. – Как бы я хотел немного виски. Однако надо делать все, что возможно. Тост за короля за морем, за шевалье! И за поражение маленького немецкого помещика!

Он выпил тост с энтузиазмом и начал петь:

«Поднимем дружно тост за Сэнди Дона[41],

Поднимем тост за Пляшущего Джона,

Мечей и копий собрано немало,

Мы в задницу вонзим Георгу жало!»

Аллан присоединился к нему:

«Представ перед нами средь шотландских гор,

Обмочишься ты, маленький Георг».

Бренди развеяло его сомнения и страхи. Из разных концов крепости он мог слышать звучащие голоса, некоторые из них звонкие, другие – уже пьяные и неясные.

* * *

Аргилл подошел и ушел. Он предложил сдаться, а когда получил отказ, отступил без выстрела. Все радовались, но гадали, что будет дальше. Люди чувствовали недостаточную целенаправленность в командовании и что они делают не то, что надо. Возможно, генерал ощущал то же самое, потому что ночью 15 октября он отдал приказ покинуть крепость и привел через песчаные земли в Сетон, где они заняли дом Сетон Хаус, принадлежавший лорду Уинтоуну, которого там не оказалось, так как он поднимал приграничных шотландцев на защиту шевалье. Во время ночного марша нескольких солдат потеряли, как полагали из-за того, что те напились до такой степени, что не могли дойти даже до Сетона. Остальные впряглись в работу на всю ночь и на следующий день по заготовке провизии и укреплению дома. Но алкоголь долго не выветривался из них. Аллана самого мучила отвратительная головная боль, но он догадывался, что ему лучше, чем большинству других, выглядевших будто они при смерти.

Они работали весь понедельник 17 октября и вечером уснули здоровым сном. 18-го начались волнения, когда из Эдинбурга подошли двести всадников и триста пеших воинов, по-видимому посланных по приказу Аргилла попытаться захватить Сетон Хаус. Но Сетон Хаус был хорошо укреплен. Подобно Морлэнду или дому в Аберледи он был вначале разрушен, а потом восстановлен, так что без пушек не имелось никакой надежды взять его. Подошедшие выстрелили несколько раз по внешним стенам, постояли около часа, а затем ушли.

Люди были возбуждены и насмешливо приветствовали отход ополчения. Позже в этот же день от генерала Мара пришла депеша. Ближе к вечеру капитан Блэк разыскал Аллана и сказал:

– Пришел конец инициативе Старого Борлама. Map приказал соединиться с шотландцами приграничных районов как можно скорее, и, как я слышал, приказ сформулирован весьма резко. Мы выступаем завтра, чтобы встретить их в Келсо.

Аллан пробурчал что-то в ответ, но его глаза и мысли были далеко от капитана. Он смотрел на восток, где начинал виднеться странный огонь по мере наступления темноты.

* * *

Мавис держалась храбро перед Сабиной, так как Сабина боялась, что заболела оспой, и ее требовалось постоянно уверять, что никаких пятен нет. Что значила лихорадка, Мавис не знала и не могла предполагать, но она была неострой и прерывистой, и после глубоких раздумий Мавис решила не звать доктора, так как хотела как можно меньше привлекать внимания к тому, что их дом все еще оставался занятым. Всего неделю назад дом в Хаддингтоне подвергся атаке группой соседей и ополчения за то, что его хозяин поддерживал якобитов, а сын хозяина дома был убит. Мавис держала двери запертыми, а окна с закрытыми ставнями, и приказала нескольким оставшимся слугам вести себя тихо. Она старалась казаться веселой и уверенной, но тишина действовала ей на нервы, поэтому она вскакивала при малейшем звуке. Дети чувствовали себя прекрасно, и Мари часами занимала Хамиля картами, играми и рассказами. Доставлял хлопот младенец, потому что у него, похоже, начиналась та же лихорадка, что уложила его мать, и он много капризничал и кричал.

К четвергу Сабине стало намного лучше. У Мавис появилась надежда на то, что они смогут на следующий день уехать. Прошло более четырех дней с момента переправы, и, очевидно, если их собираются атаковать, это случится вот-вот, как она думала. Должно быть, они считают, что дом пустой, размышляла Мавис. Много больших домов вдоль побережья в этой части использовались только как летние резиденции богатыми лордами.

Днем Мавис стала готовиться к отъезду на следующее утро, при условии, что состояние Сабины будет улучшаться. Поскольку все было спокойно, она послала двух слуг в деревню узнать, нельзя ли купить какой-нибудь еды. Они отсутствовали два часа и вернулись в состоянии большой тревоги.

– Хозяйка, хозяйка, подходят солдаты, – закричали они. – Большая армия из Эдинбурга направляется сюда! Мы должны немедленно бежать!

Мавис успокоила их как только могла и попыталась добиться от них вразумительного рассказа, хотя они были так напутаны, что едва могли говорить. Мари и Хамиль подкрались близко сзади и молча слушали с раскрытыми глазами. Наконец ей удалось выяснить, что якобиты заняли Сетон Хаус и что из Эдинбурга пришло ополчение, чтобы попробовать их вытеснить. Это не удалось и большинство повернуло назад к Эдинбургу, кроме отряда, направившегося в Аберледи.

– Ладно, мы не знаем, для чего они идут в этом направлении. Они могут идти куда угодно, в Северный Бервик, например. Вовсе не обязательно, что они идут именно сюда.

Но один из слуг с побелевшими, как у испуганного вола, глазами начал снова торопливо бормотать о том, что женщина в деревне знает его и сказала ему, что солдаты собираются сжечь их дом.

Мавис лихорадочно думала. Первое, что она решила, это проверить истинность утверждения. Она велела слугам оставаться на месте и взобралась на верх дома и вылезла на крышу, откуда было видно далеко вокруг. То, что предстало ее взору, заставило ее кровь похолодеть. Солдаты приближались, все правильно. Небольшая армия, конечно, но достаточно, вероятно пятьдесят или шестьдесят, как предположила она. Но что хуже всего, с ними шли местные жители, обыкновенные горожане, недовольные действиями якобитов или, возможно, просто желающие им зла. Наблюдая, она увидела двух людей с поднятыми вилами, встретившихся с солдатами и суетящихся рядом с ними, пытаясь попасть в ногу. Они качали головами, возможно болтая друг с другом и смеясь.

Мавис вернулась в дом и бегом бросилась вниз. Хамиль и Мари сидели одни в комнате, где она их оставила.

– Где люди? – спросила Мавис.

Лицо Мари побелело, но голос еще ее слушался.

– Они разбежались. Они сказали, что не хотят погибнуть за свои труды. Мама, что будет?

– Все будет хорошо, дорогая, – ответила Мавис, пытаясь не выдать своего волнения. – Мы будем сидеть здесь тихо. Может быть, они опять пройдут мимо. Не пойдешь ли ты со мной наверх посмотреть, все ли в порядке с Сабиной? Не говори ей об этих людях. Это только растревожит ее. Хамиль, беги в конюшню, быстрее, и закрой лошадей в каменном коровнике во дворе. Там они будут в большей безопасности.

Дети убежали с поручениями, а Мавис обошла дом в поисках слуг и проверила, все ли окна и двери заперты. Никаких слуг в доме не было видно, однако на кухне она встретила старую Катерину, спокойно упаковывающую еду в пару мешков.

– Где все остальные? Катерина посмотрела на нее.

– Все ушли, хозяйка, будь прокляты их черные сердца. Только я осталась и девушка наверху с госпожой Сабиной. Кто эти люди, что идут к нам, хозяйка? Я ничего не поняла из того, что они говорили.

– Это ополченцы и сброд из деревни, – ответила Мавис, не видя никаких причин лгать этой отважной старой женщине. – Некоторые говорят, что они идут, чтобы сжечь дом.

– Сделать это сейчас? Да, дела и в самом деде плохи. Этот дом всегда не любили, хозяйка, еще со времен, когда он был снесен при лорде Кромвеле, пусть сгниет его черное сердце в аду, или где бы он ни был. Но южане безбожники, я это всегда говорила. Вам надо было вернуться домой в вашу родную страну, когда умер ваш муж, хозяйка, я это всегда говорила.

Мягкий неторопливый голос Катерины успокоил Мавис. Старая женщина была уроженка далекого севера и рассматривала остальной мир за пределами своей родной горной долины как отклонение от нормы на теле Бога, а остальное человечество помимо своего лорда и его рода – грубыми варварами. Но пока они разговаривали, Мавис что-то подсознательно услышала и сейчас только поняла, что это был звук лошадей, заходящих во двор. Хамиль уже должен был вернуться. Она велела Катерине подняться наверх в комнату Сабины и вышла во двор. Дверь в каменный коровник все еще оставалась открытой, и он был пуст. Она прошла к конюшне. Дверь в конюшню также была открыта. Она поняла до того, как заглянуть внутрь, что лошадей там не было. Их опередили. Кто-то украл лошадей, а с ними и шансы на спасение. Но где Хамиль? Она хотела повернуть назад, когда что-то задержало ее взгляд, какой-то бледный отблеск в глубине одного стойла. Сердце у нее опустилось. Она осторожно шагнула вперед, чтобы проверить.

Хамиль лежал лицом вниз, его щека покоилась на согнутой руке, будто он прилег поспать на солому жарким днем. Его нос, все еще по-детски курносый, был прижат другой рукой, а приоткрытый рот показывал белизну зубов. Но он не спал. Его затылок был проломлен чем-то тяжелым, возможно булыжником или железным ломом, и его волосы были красными и влажными. Мавис почувствовала, как горечь поднимается к ее горлу и судорожно проглотила слюну. Ей нельзя быть слабой. Она опустилась на колени в солому и дотронулась до шеи, пытаясь пошевелить его голову, не трогая кровавое месиво. Кости черепа вокруг раны были странно подвижными, словно черепа не существовало. Мальчик был мертв.

Она поднялась и застыла на месте, с дрожью глядя на него, не в силах что-то предпринять. Ее потрясенный ум отказывался понимать происходящее. Мавис совсем не думала, что его убийца мог находиться где-то рядом. Она захотела убежать, убежать прочь из дома и от людей, находящихся в нем, которые ей уже не подчинялись. Так она стояла, покачиваясь на ногах, когда услышала шум со стороны фасада дома, взволнованные голоса и звуки ударов. Боже мой, толпа появилась! Она вышла из состояния оцепенения. Там была Мари. Ворота двора открыты. Она подобрала юбку, быстро повернулась и побежала.

С усилием Мавис закрыла ворота, подперев их толстыми шестами, юркнула в дом и заперла дверь на засов. Она слышала доносящиеся снаружи яростные удары и внушающий ужас рев толпы. То тут, то там она могла даже разобрать слова:

– Сжечь дом! Повесить жаков[42]! Вздернуть их!

Дом был беззащитен. Он строился не для обороны. Они могли ворваться в любой момент и потом... Мавис была не в силах даже думать, что может случиться. Она бросилась наверх в комнату Сабины. Сможет ли она их вывести, думала она, пока бежала. Она слышала хлопающий звук разбитого стекла, после того как толпа перестала колотить в дверь и начала бить окна, чтобы ворваться внутрь.

Дверь в комнату Сабины была открыта. Мари стояла там, дрожа от страха. Мавис стремительно затолкала ее в комнату, захлопнула за собой дверь и стала искать, чем ее можно забаррикадировать. Снизу было слышно, как чернь пробивается в зал через окна, и их возбужденные голоса раздавались по всему дому. Катерина и служанка Бет стояли с обеих сторон кровати, на которой сидела Сабина, с безумным видом прижав к себе ребенка.

– Что происходит! – воскликнула она. – Кто эти люди? Где Хамиль?

Времени на нежности не было.

– Хамиль мертв, – произнесла Мавис. – Эти люди – ганноверский сброд. Они пришли за нами.

Мавис заметила, что страх и шок не позволили Сабине понять, что она сказала о Хамиле, что, возможно, было к лучшему.

– Ты можешь встать с постели? – быстро спросила Мавис. – У нас одна надежда – где-нибудь спрятаться. Возьми ребенка и спрячься в туалете, где куча белья. Катерина, помоги ей. Бет, Мари, помогите мне.

Катерина взяла Сабину за руку, чтобы помочь подняться, в то время как Мавис, Мари и Бет сдвигали какую могли мебель к двери, чтобы забаррикадироваться. Но шаги уже слышались на лестнице, и когда они загородили дверь стулом, ее яростно толкнули с другой стороны. Дверь дернулась и стул ударил женщин по ногам. Бет пронзительно вскрикнула.

Мавис услышала вопли.

– Здесь! Они здесь!

Дверь толкнули еще раз, и она открылась полностью. Отскочивший стул сбил Бет с ног. Она не переставала кричать с широко открытыми от ужаса и обезумевшими глазами. Трое мужчин ворвались внутрь, а другие нажимали сзади из коридора. Бет схватили. Кричащую и неспособную двигаться, ее передали из рук в руки в середину толпы как узел с бельем. Больше Мавис ее не видела. Мари стояла сзади нее и какую-то секунду держалась твердо, но потом в ужасе побежала к окну, пытаясь сопротивляться. Мари вцепилась обеими руками за подоконник и пронзительно кричала, когда ее оттаскивали назад. Мавис в последней отчаянной и бесполезной попытке схватила что под руку попало – это оказалось оловянным кувшином – и ринулась к солдату, подняв кувшин над головой, чтобы ударить нападавшего. Но ей удалось сделать не более одного-двух шагов. Она услышала сзади как другой солдат кинулся к ней, а потом настала тишина – от сильного удара в шею, подобно взрыву в ее голове, она, даже не успев почувствовать боль, упала вперед в темноту.

* * *

Аллан Макаллан свирепо хлестал свою лошадь, чтобы заставить ее бежать быстрее, и мчался в сторону зарева на горизонте со страхом в душе. «Конечно, – убеждал он себя, – они несколько дней как уехали, а это, возможно, просто горящий стог, как уехали, а это, возможно, просто горящий стог, никакого отношения не имеющий к их дому, а если бы это был их дом, то он пустой». Лошадь споткнулась и чуть не выбросила его из седла. Он не знал, чья это лошадь, он просто схватил ее. Блэк звал его, когда он кинулся прочь, но лениво, думая, вероятно, что его скоро поймают. У него не было времени проверить седельное снаряжение, и он чувствовал, что подпруга была затянута неплотно и седло скользило. Он вынул ноги из стремян и ухватился за длинную грубую лошадиную гриву, чтобы удержать равновесие, когда седло съедет.

Лошадь, устав, замедлила бег. Он кричал на нее, бил и стегал по шее поводьями. Она рванулась на мгновение, потом решительно замедлила бег снова. Это была тягловая лошадь, а не для господской охоты, и быстрый бег был не в ее натуре. В отчаянии он пытался подталкивать ее, но она только снизошла до рыси. Он решил спрыгнуть и бежать, но понял даже в своем безумстве, что верхом двигаться быстрее, чем на ногах.

Когда он подъехал ближе, он догадался, что горел его дом в Аберледи. Еще немного, и он смог видеть очертания дома на фоне пылающего неба и темные окна, как ослепшие глаза. Лошадь начала храпеть в тревоге, мотать головой, чуя запах гари. Теперь Аллан бросил поводья, спрыгнул на ходу с седла и сразу же кинулся вперед. Лошадь развернулась и поскакала с такой быстротой, которой она не показывала раньше. Спотыкаясь в темноте, Аллан шел вперед. Дом подвергся нападению и разграблению перед сожжением, о чем можно было судить по мусору в саду. Окна внизу зияли пустотой, дверь сорвана с петель, возможно, для облегчения поджога.

Однако это было еще не все. Аллан увидел темные силуэты на фоне пламени и почувствовал приступ тошноты. Он двинулся вперед почти против своей воли. Две фигуры висели на ветках большого дуба, более древнего, чем сам дом. Две женские фигуры, судя по их юбкам, висели неподвижно и безвольно, подвешенные за шею. Он подобрался ближе, постепенно различая лица: почти не изменившееся – было лицо Мавис. Другое – избитое почти до неузнаваемости – Мари.

В страхе он оглянулся по сторонам. Где его жена и дети? Он стал безумно и бестолково метаться из стороны в сторону, затем развернулся и бросился в дом. Зал и ступени еще не занялись огнем. Должно быть, огонь запалили в комнатах, где поджог облегчался мебелью и дощатым полом, а зал преимущественно был облицован мрамором и находился в стороне от деревянной лестницы. Аллан побежал наверх в пелену дыма, и через несколько секунд после того, как добрался до верха, он вынужден был опуститься на четвереньки, наглотавшись дыма и ничего не видя. Он знал, где комната Сабины, наизусть. Дверь была открыта, внутри валялась сломанная мебель. Ощупав кровать, он понял, что она пуста. Аллан повернулся, чтобы уползти назад, но тут какой-то инстинкт, а возможно, подсознательно услышанный звук, заставили его двинуться к туалету и открыть дверь. Он почувствовал нечто твердое под грудой одеял и стал тащить. Груда закричала и стала извиваться. Аллан стащил одеяло и понял, хотя и не видел, что там была Сабина. Он чувствовал ее, ее открытые и мокрые глаза, ребенка у нее на руках и стал подтягивать ее к двери. Сабина сопротивлялась, и он, задыхаясь, выговорил:

– Это я, Аллан.

Он догадался, что Сабина собиралась ему что-то сказать, но она только кашляла. Теперь она уже не сопротивлялась ему, но стряхнула его руку, встала на колени и поползла сама. Они добрались до лестницы. Казалось, в его голове разрываются огни. Пелена застилала глаза, и он почти лег на ступени, чтобы видеть, куда идти.

Сабина с трудом проползла несколько ступенек вниз, а потом сказала:

– Аллан! Катерина! Она была со мной в туалете.

– Я тебя должен спасти.

– Со мной все в порядке. Ты должен вызволить ее. Она одна осталась верной.

Аллан безнадежно закатил глаза.

– Жди меня в саду. Не снимай покрывало, – проговорил он с трудом и повернул ползком назад. Он снова нашел спальню, но она, казалось, стала дальше, чем раньше. Действительно ли она никогда не была так далека? Темнота накрыла его. Его легкие горели, глаза слезились, будто кровоточили. Он нашел туалет, стал шарить рукой. Пальцы, казалось, были в сотнях миль от него, и они онемели. Он нащупал груду белья и – тело, наклонился ближе, пытаясь говорить. Пальцы ощупывали лицо, но ответа не было. «Она мертва», – подумал он, и мысль его тоже была далека. Он захватил пальцами одежду и попытался вытащить тело, но у него не оставалось сил. Отказавшись от непосильной задачи, он попытался ползти назад к двери, но расстояние до нее все увеличивалось и увеличивалось. Красная темнота становилась все тяжелее и гуще. Он свалился, задыхаясь, и его лицо ощутило жар горящих досок пола на своих щеках.

* * *

Джон Раткил, Джек Франкомб и их люди с разочарованием ощущали, что не достигли очень многого, присоединившись к армии Тома Форстера в Ротбери. Поговаривали о походе на юг для взятия Ньюкасла, чтобы иметь какую-то опору, которую можно представить шотландцам, когда те к ним присоединятся. Однако пришли известия о враждебном отношении офицеров в городе к якобитам, так что из этого ничего не вышло. Затем настала пора двинуться на север в Келсо.

Там они соединились со старым Борламом и его армией из Перта, а также с шотландцами из Киркудбрайта под командованием лорда Кенмуира, что составило внушительную силу. В воскресенье, 22 октября после их прибытия состоялся замечательный парад с церковной службой после его завершения и провозглашением шевалье королем. Играл оркестр и полковые волынщики шотландцев. Вечером обильную еду и питье обеспечили гостиницы и верноподданное благодарное население.

После дела пошли плохо. Никто не соглашался с планом действий. Шотландцы приграничья желали вернуться в свою страну, захватить главные города юго-западной Шотландии, а потом и Глазго, с тем чтобы вся Шотландия отказалась у них в руках. Англичане приграничья хотели идти на Ланкашир, который всегда был оплотом католицизма и который, как считали, выступит за шевалье. Для англичан Шотландия всегда оставалась темным и варварским местом, и они питали сильное отвращение к походу в глубь этой страны. Шотландцы, со своей стороны, намерены были воевать только в своей стране и полагали, что англичане могут сами разобраться со своими проблемами к югу от границы.

В такой нерешительности прошли почти три недели. Армия двигалась то в одном направлении, то в другом, покрывая сотни миль по районам приграничья, по дорогам, по болотам и горам и при постоянно ухудшавшейся погоде. После первой недели твердо решили идти на Ланкашир. Некоторые из шотландцев, возмутившись, вернулись домой, но большинство осталось, хотя и без энтузиазма, лишь бы не быть обвиненными в дезертирстве и трусости. 5 ноября они достигли Кендала, промокшие, усталые и в унылом расположении духа. Через четыре дня они вошли в Престон после самого тяжелого дня похода под проливным дождем и по большой грязи. Престон оказался замечательным городком с хорошими гостиницами, садами и скверами и даже театром. Командование решило остаться в городе на несколько дней для отдыха и восстановления сил перед походом на Манчестер, где, как надеялись, их, наконец, хорошо встретят. Если они только дойдут до Манчестера, очень многие присоединятся к ним, и они легко смогут захватить порт Ливерпуль, получив тем самым доступ во Францию и Ирландию.

Но одиннадцатого поступили сведения от лазутчиков, что приближаются две вражеские армии под командованием генерала Уилса и значительно более опасного генерала Карпентера. Старый Борлам отдал приказ готовиться к защите Престона. Утром, в субботу 12 ноября, был замечен приближающийся авангард армии Уилса на дороге из Вигана. Солдатам из сторожевой службы приказали отойти за баррикады. Они успели как раз вовремя. Не успел последний из них скрыться, как генерал Уилс пересек мост недалеко от города, а где-то в два часа дня последовала первая атака. Около двухсот всадников кавалерии Уилса ворвались на улицу Черчгейт. Шотландские снайперы, засевшие в подвалах и на чердаках, открыли по ним огонь, убив более половины воинов, и нападавшие поспешно отступили. Наконец, началось сражение.

В последующие три часа, вплоть до темноты, армия курфюрста атаковала баррикады в городе со всех четырех сторон, но была отброшена назад. С наступлением темноты боевые действия прекратились, хотя снайперы стреляли всю ночь. Непрерывный треск стрельбы никому не давал уснуть. С первыми лучами солнца, в воскресенье рано утром, была предпринята еще одна атака на улице Черчгейт, которая снова была отражена. К этому времени якобиты нанесли тяжелый урон врагу и сами потеряли нескольких воинов. Потом около девяти утра прибыл генерал Карпентер и окружил город, перерезав все пути к отступлению. Якобиты оказались в осаде. К одиннадцати часам стало очевидным, что их положение безнадежно, и начали поговаривать о сдаче.

Форстер послал представителя под белым флагом для переговоров с Уилсом об условиях сдачи, хотя шотландцы выступали за продолжение борьбы и готовы были скорее умереть, чем сдаться. Когда стало ясным, что никто, кроме них, не желает сражаться, шотландцы послали своего эмиссара обговорить отдельные условия сдачи для них. Ответ обоим парламентерам дали один – никаких условий. Шотландцы потребовали время для обдумывания и получили его до семи часов следующего утра, при условии что оставят заложника. Лорд Дервенвотер и полковник Макинтош вызвались стать заложниками. Вновь наступила темнота.

Джек Франкомб пришел на квартиру к своему зятю и отвел его в сторону.

– Мне не нравятся эти дела, Джон. Не для того я прошел весь путь, чтобы сдаться без борьбы.

– Но что мы можем сделать? – в отчаянии спросил Джон. – Шотландцы хотят воевать, по крайней мере некоторые из них, но другие так подавлены.

– Они повесят нас, Джон. Всех до единого. Ты это знаешь? Ты никогда не увидишь снова свою жену и детей.

Джон издал тяжелый вздох и обхватил голову руками. Джек Франкомб наклонился ближе и прошептал ему в ухо одно слово: «Бежим».

Джон посмотрел на него.

– Только мы оба, – сказал Франкомб. – Я уверен, что найду выход.

– Но сэр, здесь тринадцать наших воинов, двое из них ранены. Мы не можем бросить их.

– Мы не можем взять их с собой. Раненые умрут в любом случае, будь уверен. Тринадцать человек слишком заметны. Двое могут скрыться.

– Мы не можем оставить наших людей умирать, – повторил Джон.

Франкомб схватил его за мундир.

– Послушай, они все равно погибнут, вдолби это в свою голову. Мы все погибнем. Ты слышал, что сказал этот ублюдок Уилс: «С пленными поступать по своему усмотрению». Ты знаешь, что это значит? Это значит, что мы не будем иметь прав ни на что, даже на судебный процесс. Они повесят нас, как собак, если только не четвертуют. Тебя привлекает перспектива вдыхать запах своих кишок, когда их будут поджаривать перед тобой?

– Но...

– Ты желаешь умереть, зная, что все сообщат домой Франчес? Какой смысл погибнуть со всеми, когда можно жить? Она не сможет вести хозяйство и рожать детей одна. Ради Бога, Джон, подумай!

Франкомб потряс его своей страстной речью, и Джон с отчаянием начал думать. Он думал о позоре сдачи, о том, что подумают о нем домочадцы, что подумает бабушка. Он думал о смерти. Он думал о Франчес, горюющей о нем, пытающейся воспитать своего сына так, чтобы ему не было стыдно за отца. Потом он подумал, как появится в доме один, без своих людей, с которыми отправлялся в сражение. Он думал, как скажет их женам и детям, что бросил их на верную смерть. Он думал, какими глазами на него посмотрят потом, потому что он предал своих людей. Он снова тяжело вздохнул, потому что выхода не было.

– Пойдем, Джон, – сказал Франкомб.

Джон посмотрел на него. Его тесть изучающе наблюдал за ним. Джон покачал головой.

– Нет, я не могу оставить своих людей. Я привел их сюда, я должен остаться с ними.

Франкомб выпрямился и обнажил зубы, что могло быть усмешкой или гримасой.

– Ладно. Слава Богу, я не джентльмен! – произнес он. – Что-нибудь передать твоей вдове, если я вернусь?

– Ты уходишь?

– Ухожу – с тобой или без тебя.

– Без меня.

Франкомб повернулся. Когда он дошел до двери, Джон крикнул:

– Позаботишься о них, о Франчес и ребенке? Франкомб глянул на него со странной смесью сожаления и отвращения.

– А на кой черт, как ты думаешь, я в это ввязался?

И он ушел. Без него Джон ощутил холод и одиночество. И страх смерти, который мгновенно вошел в него. Джон пошел проведать своих людей, сгрудившихся вместе в одной комнате и переговаривающихся покорными голосами.

– Что будет, сэр? – спросили они его.

– Я думаю, завтра мы вынуждены будем сдаться, – ответил он.

– А что потом?

Он колебался, однако в последний момент решил, что они имеют право сами решать за себя. Они не должны умереть в неведении, подобно скоту.

– Думаю, нас всех повесят, – тихо произнес Джон и увидел на их лицах смирение, которое показало, что они давно все знали.

– Что ж, – произнес один из них, – я попрощался с моей Мари перед уходом и я не думал увидеть ее снова. Полагаю, одна смерть похожа на другую.

Джон вышел. Он не мог больше этого выносить. Он чувствовал себя в ловушке обстоятельств, над которыми не имел никакого контроля. Снаружи раздавались далекие выстрелы, будто кто-то еще не отказался от борьбы, или, подумал он с неожиданной холодной дрожью, это расстреливают его тестя, пытавшегося скрыться? Он стал вглядываться в направлении выстрелов, но они тут же прекратились и не возобновлялись, а в тишине он не мог точно определить направление.

Стояла тьма, лишь безмолвный свет от окон то там, то здесь нарушал ее. Наверное, там сидели офицеры и обсуждали положение. Неужели не было выхода, задумывался он. Бесцельные шаги привели его к баррикадам. Возможно, возможно. Это будет самоубийством, но что из того? Пусть лучше Франчес думает о нем, как о погибшем в бою, чем как о повешенном за предательство. А что касается его бессмертной души, он надеялся, что, наверное, Бог поймет.

Дело заключалось в том, чтобы не быть замеченным слишком быстро, иначе его могли просто повернуть назад. Он полз вперед медленно и тихо под прикрытием кустов и стен. Он добрался до узкой тропинки, прозванной «Снова подумай», где раньше был тяжелый бой. Тут пахло кровью, и его ноздри подергивались, как у коня. Вдали было одно из мест переправы на реке, а еще дальше виднелись мерцающие огоньки вражеского лагеря и большие черные тени солдат, двигающихся туда и сюда. Он шагнул к реке.

– Стой! Кто идет! – сразу же послышался голос.

Из его лагеря или противник? Никакого шотландского акцента, но это не имело значения. Он продолжал идти.

– Стой, стрелять буду! – сказал голос менее уверенно. Он повернулся к нему и сделал движение, будто поднимает ружье к плечу. Этого было достаточно для напряженного часового. Джон услышал хлопок выстрела. Нервы у него были настолько напряжены, что ему показалось, что прошла вечность, прежде чем пуля ударила его в грудь. Он удивился ее силе, заставившей его отшатнуться назад. Его ноги стояли на чем-то податливом, что рассыпалось, и он упал в холодную сырость.

Джон догадался, что упал в одну из сточных канав, которая вела к реке. Пахло навозом и гниющим мясом. Там валялись и другие тела. Он слышал, как его палач шуршал где-то над ним, выглядывая его в темноте, боясь ответного выстрела.

«Смерть в канаве», – подумал он с безразличием. Боль в груди росла. Вначале ее не было. Потом он подумал, что убит при попытке к бегству. Это звучало лучше. Он позволил своей голове опуститься назад в грязь и улыбнулся.

Глава 18

Более недели крошечный островок Мэй поддерживал людей. Стояла холодная и ветреная погода, и с едой было тяжело. Однако они пополнили свои запасы яйцами чаек, морскими водорослями и парой рыбин. Несколько человек, живших на острове, наблюдали за появлением двухсот солдат со страхом и не без оснований, ибо их запасы еды были реквизированы для солдат, и они предвидели голод предстоящей зимой. Карелли пытался убедить их, что немного запасов им оставят, но было трудно предотвратить тайное проникновение солдат в дома под покровом ночи.

Существовали и другие трудности. Батальон лорда Стратмора состоял из шотландских горцев и южных шотландцев, традиционно недолюбливающих друг друга. Неприязнь усилилась из-за вынужденного заточения на скалистом островке. Стратмор и Карелли предпринимали все, что могли, чтобы держать их порознь. Стратмор отвел горцев в один конец острова, а Карелли – в другой конец южан. Однако стычки между ними случались ежедневно: ночные схватки, яростные обвинения в краже и нечестности при дележе пищи. Тем временем правительственные корабли бороздили воды вокруг острова, ожидая, когда море позволит им подплыть ближе.

На восьмой день ветер резко изменил направление и усилился. Корабли противника, несмотря на все маневры и усилия, постепенно отгонялись все дальше и дальше в открытое море. Карелли и Стратмор срочно держали совет. Ветер был штормовой, волны высокие и гребля в таких условиях тяжела, но, с другой стороны, такого случая может не представиться многие недели, а к тому времени они могут погибнуть от голода.

– Лучше отплыть сейчас, пока есть силы грести, – сказал Стратмор, и Карелли согласился. Они потеряли одного человека во время посадки. У него соскользнули руки, когда он взбирался на борт, и он тут же был отброшен волной на обнаженные скалы. Прошел час напряженных физических и нервных усилий, пока они наконец не миновали острые скалы и не вышли в открытое море, держа курс в сторону Файфа. Это была изматывающая кошмарная переправа. Как только они достигли открытой воды, лодки стало разносить в стороны, в зависимости от способности судна противостоять ветру и силы гребущих людей. Холодный, сырой, серый день клонился к концу, и в зоне видимости Карелли оставались только две лодки. Промокшие до костей, голодные, небритые, с кровоточащими руками в волдырях, они ничем не напоминали прежних бравых солдат. Но когда опустилась темнота, они, наконец, подплыли достаточно близко к берегу Файфа, чтобы морской прилив и течение донесли их в гавань Крейл.

Хотя местные жители и не желали помогать армии, они прониклись большой жалостью к гребцам. Три лодки вошли в гавань, и каждого воина разместили с удобством и накормили. Другие лодки отнесло южнее – к гавани Питтенвим и Килренни. Карелли послал туда курьеров, чтобы выяснить, сколько людей спаслось и в каких они условиях. Одну лодку отнесло течением слишком далеко. Ее заметили к северо-востоку от мыса Файф. Карелли послал туда другого курьера, чтобы разузнать о ее судьбе. Но об этой лодке ничего не было слышно. Скорее всего, она затонула в открытом море.

Три дня они восстанавливали силы в рыбацких деревнях. Затем Карелли поднял своих людей и направился к югу в Питтенвим, послав приказы другим спасшимся встретиться с ним там. Лорд Стратмор прибыл с тридцатью людьми, а другие подтягивались в течение дня. Однако многие, очевидно, сочли, что с них довольно, и разбрелись по домам. Они провели ночь в Питтенвиме, а на следующее утро выступили в Перт со ста тридцатью солдатами. Прибыв в Перт вечером 28 октября, они выяснили, что генерал Мар по-прежнему бездействует, хотя его армия насчитывала почти двенадцать тысяч человек против предполагаемых трех тысяч армии Аргилла в Стирлинге.

Армия имела разношерстный вид. В ней были местные господа в прекрасных костюмах, украшенных кружевами, и в хорошо сделанных париках, крестьяне Южной Шотландии в простых серых или бурых шерстяных одеждах и деревянных башмаках, состоятельные шотландские горцы в красочных пледах с яркими перьями на шапочках и с большими драгоценными застежками на груди и плечах. В ней были самые отсталые горцы из отдаленных уголков Шотландии, которые ходили полуобнаженными и босыми, и, казалось, что их одежда состояла в основном из волосяного покрова. Лошади тоже представляли из себя странную смесь – от великолепных племенных скакунов богатых господ до тягловых лошадей и «легких лошадок» хантли, узкогрудых и коротконогих. Горцы, даже не оседлав, взбирались на этих крошечных волосатых пони, размером не больше собаки, и управляли ими одной скрученной веревкой, продетой через рот. Единственным украшением у этих наездников были голубые шотландские шапочки, хорошо различимые в любом сборище.

Карелли старался занять своих людей делом. Он устроил учения, когда они были свободны от выполнения обязанностей по лагерю и заготовке фуража. Кроме того, он часто бывал в обществе других генералов и пытался выяснить, что планируется, и планируется ли вообще что-нибудь. Мар держался отчужденно. Казалось, он ожидал приказов. Ормонд намеревался высадиться с шевалье на западе Англии, и Мар, очевидно, ждал, когда это произойдет. Когда в первых числах ноября пришло известие, что в настоящее время шевалье пытается найти судно для переправки его в Шотландию, Мар, наконец, собрал военный совет.

Задуманный план представлялся простым, но эффективным. Три батальона оставались для удержания Перта, а остальные направлялись в Стерлинг. Три тысячи человек выделялись для противостояния силам Аргилла, а остальным тем временем предстояло пересечь Форт и двинуться к Эдинбургу. Если только они возьмут Эдинбург, они смогут успешно удерживать Шотландию, а когда прибудет шевалье, он сможет с триумфом повести их в Англию.

Они оставили Перт в четверг 10 ноября, к субботе 12-го миновали Страталлан и двигались к Дунблейну. Стоял ясный морозный день. Карелли ехал верхом по возвышенности над Аллан Уотером и обозревал долины и низкие холмы слева и высокие горы справа. Они миновали деревню Брако, и вскоре Карелли заметил справа от себя замок Бирни, принадлежащий его шотландским кузинам, но который, как он знал со слов Аллана Макаллана, был пуст. Они достигли Кинбака, и до Дунблейна, в котором они намеревались провести ночь, оставалось миль пять. Неожиданно отряду был дан приказ остановиться. Прибыл мальчик с сообщением от леди Киппендейви, жены местного землевладельца, что Аргилл двинулся этим утром из Стерлинга и сейчас идет через Дунблейн в их направлении.

Было четыре часа пополудни. Темнота сгущалась. Продолжать марш было неразумно. Конные патрули заняли свои позиции на возвышенности над Кинбаком. Когда около девяти вечера подошли основные силы пеших солдат, их укрыли на ночь в сараях маленькой деревни. «Квартиры» для такого количества людей оказались очень тесные. Но прижатые тесно друг к другу, они, по крайней мере, сохраняли тепло. Им повезло больше, чем солдатам Аргилла, о которых лазутчики донесли, что они спят в походном порядке на голых холмах недалеко от дома Киппендейви.

Солдат подняли в шесть утра и собрали на возвышенности к востоку от деревушки. Когда в восемь взошло солнце, они увидели часть конницы Аргилла на возвышенности Шерифмюира, в миле от них. Был послан отряд стрелков, чтобы отогнать неприятеля, но люди Аргилла исчезли за выступом холма до того, как отряд смог к ним приблизиться. Шерифмюир представлял из себя гряду невысоких холмов, и невозможно было увидеть, что происходит у противника. Около одиннадцати состоялся короткий совет высших офицеров, который решил, что следует принять бой. Мар произнес взволнованную речь, и все, кроме Хантли, согласились с предложением, но без особого энтузиазма. Карелли, оглядывая лица собравшихся, видел неприязнь. Он догадался, что появление вражеских всадников заставило каждого понять, что их врагами являлись не французы или турки, а их собственные родственники, шотландцы, некоторые, вероятно, были даже их кузенами.

Для Карелли это была его служба, которой он посвятил уже двадцать пять лет. Он сражался под началом многих командиров и никогда не задумывался, против кого он сражался. Враг – есть враг, силою обстоятельств оказавшийся по другую сторону. Война – это наука, военная служба – искусство. Он не задавал себе смущающих совесть вопросов. Сегодня для него существовала только одна реальность – верность своему королю, а те, кто выступил против короля, должны стать жертвой его меча. Он выстроил своих людей. Его серьезная жизнерадостность укрепила и вдохновила их. В одиннадцать тридцать они начали продвигаться вперед к тому месту, где, как сообщалось, в последний раз находился противник.

* * *

Матт вначале едва замечал приходящие и отправляемые сообщения и частое поступление и отправку писем, поскольку Морлэнд всегда активно поддерживал связь с внешним миром. В любом случае, он не был расположен замечать чего-либо, не требовавшего его немедленного вмешательства, из-за страха перед возможным страданием. Прошло шесть лет с тех пор, как умерла Индия, но рана, хотя и зарубцевалась на поверхности, еще ныла в глубине.

Все оставалось по-прежнему. Начавшийся процесс исцеления продолжался в обществе Аннунсиаты. Бывая с ней, прогуливаясь и разговаривая, совершая поездки верхом, наслаждаясь ее обществом и чувствуя некоторую потерянность, когда она отсутствовала, Матт, наконец, понял что она действовала во имя короля Джеймса, или, как она теперь, его всегда называла, шевалье. Матта занимал вопрос, должен ли он увещевать ее, и не является ли такая вовлеченность в то, что по крайней мере формально было предательством, опасной для них. Он также сделал некоторые оговорки в отношении отца Ринарда, который был больше католиком, чем хотелось Матту, и мог иметь слишком большое влияние на детей. Но отец Ринард был так необходим Матту, и Матт так неохотно вмешивался во все, связанное с личностным отношением и эмоциями, что он оставил свои сомнения под спудом.

Но трещина в его совершенной защите, открытой для Аннунсиаты из доверия и уважения, медленно расширялась. Аннунсиата была единственным человеком, за исключением отца Ринарда, которая могла справиться с Джемми, теперь уже четырнадцатилетним мальчиком, полным силы, энтузиазма и неукротимого духа.

Священник вбил в Джемми подобающее поведение и вколотил в него только силой своей личности некоторые знания. После этого он передал его графине. Графиня внушала ему уважение. Она очаровала его, завоевала его расположение своими историями и вызвала более сильные желания, чем кража яиц у крестьян и бег наперегонки среди полей со своими братьями. Джемми вполне был готов полюбить Аннунсиату, которую он считал Прекрасной Еленой и королевой Бодицией. Так как Матт проводил много свободного времени с Аннунсиатой, он оказался вынужденным разделять компанию своего старшего сына, поскольку альтернативой являлось полное одиночество.

Матту было больно находиться в его обществе. Возможно более тяжело, чем с другими детьми, потому что Джемми – его первенец, первый плод огромной и слепой страсти к Индии. Более того, Джемми очень походил на него, и одновременно некоторые его черты напоминали Индию, что Маттом воспринималось особенно болезненно. Если же отвлечься от сходства со своими родителями, Джемми вырос красивым мальчиком, сильным, рослым и живым. Многие хотели бы иметь такого первенца. Аннунсиата заметила болезненную озабоченность Матта в присутствии своего сына и однажды, когда они гуляли одни в розарии, деликатно затронула эту тему. Невозможно было заставить Матта говорить об Индии и о прошлом, но Аннунсиата взяла его под руку и начала:

– Он действительно твой, ты знаешь. Это видно в каждой черте, в каждом жесте. Что бы ты ни думал о других, Джемми твой.

Матт отвернулся и тяжело уставился на чайную розу, словно он никогда раньше ее не видел. Аннунсиата продолжала:

– Он находится под твоей опекой по воле Господа, и все они тоже. Нам не всегда приятен наш долг, Матт, но мы всегда признаем его. Бог никогда не возлагает на человека большего, чем тот может вынести.

Летом 1715 года Аннунсиата настояла, чтобы Матт не только разрешил Джемми участвовать в скачках в Ветерби, но и присутствовал на них сам. Когда Джемми пришпоривал вороного коня Ландшафта и первым пересек финишную черту, Матт настолько был охвачен восторгом и гордостью, что вопил с остальной толпой и повернулся к Аннунсиате с сияющими глазами и с восхищенной улыбкой до ушей. Аннунсиата в ответ засмеялась с облегчением, потому что вовсе не была до этого уверена, чем обернется ее план. Матт вскоре успокоился, и на его лице опять появилось обычное для него выражение замкнутости и серьезности. Однако когда улыбающийся и торжествующий Джемми подвел своего большого вороного коня к отцу и прабабушке, чтобы получить заслуженную похвалу, Матт с жаром потряс ему руку, и серьезность его лица слегка смягчилась.

На обратном пути в Морлэнд Аннунсиата снова вызвала Матта на разговор о будущем Джемми.

– Перед тобой несколько возможностей, – начала она. – Ты можешь отправить его учиться в университет, ты можешь послать его за границу или оставить дома и обучать управлению имением. Если ты выберешь последнее, я посоветую тебе предоставить ему через некоторое время возможность вести дела в Твелвтриз. У него врожденная страсть к лошадям, а всадником надо родиться. Было бы жаль растратить такие способности.

Матт не поддержал разговор, и Аннунсиата оставила вопрос открытым на некоторое время, собираясь вернуться к нему позже. Затем начало долгожданного восстания вытеснило из ее головы все прочие проблемы, и ее беседы с Маттом в основном стали касаться шевалье и происходящих событий в Шотландии. Джемми, слоняющийся около нее, что стало его привычкой, впитывал ее взгляды и интересы с открытым ртом и передавал их своим братьям, с горечью жалуясь, что все это случилось тогда, когда ему только четырнадцать и он слишком молод для битвы.

В начале ноября мысли Аннунсиаты были заняты поездкой шевалье по Франции в попытке скрыть свое намерение нанять корабль и присоединиться к восставшим в Шотландии. Вечером того дня, когда пришло письмо о действиях короля, Матт явился к ней в большом волнении и заявил, что Джемми пропал.

– Он украл лошадь и ускакал, – воскликнул Матт.

Маска безразличия спала. Он позволил себе любить этого ребенка и немедленно был наказан.

– Куда ускакал? – спросила Аннунсиата.

– В Шотландию к восставшим, куда же еще? – выкрикнул Матт. – Ты забила ему голову всякой чепухой о благородном деле и истинном короле. Он впитал все как губка и сейчас пытается присоединиться к ним. Его наверняка убьют, если он не погибнет в пути от холода при такой отвратительной погоде.

– Матт, Матт, успокойся. Если мальчика нет, это не значит, что он направился в Шотландию. Он мог просто поехать куда-нибудь покататься.

– Он украл Ландшафта, – отвечал Матт, сжимая в отчаянии кулаки, – и взял один из мечей из длинного зала, и собрал одежду и еду. Он подбил Георга украсть для него эти вещи и принести ему в условленное место между домом и Твелвтриз. Туда он приехал на Ландшафте и предупредил Георга, чтобы тот никому не проболтался. Но один из слуг видел, как они говорили, а отец Ринард бил Георга, пока тот все не рассказал. Теперь тебе все ясно?

– Когда это случилось? Утром? Тогда мы еще можем его вернуть. Мы пошлем за ним людей. Его нетрудно будет найти. Он не знает дорогу и вынужден будет спрашивать у местных жителей. Между прочим, такой юный мальчик на такой замечательной лошади не может остаться незамеченным. Любой человек в здравом уме остановит его или повернет назад. Мы отправим за ним погоню и вернем его к утру, не волнуйся.

– Это твоя вина, – сказал Матт, отвернувшись от нее с горечью. – Если с ним что-нибудь случится, то это из-за тебя. Я должен был запретить ему разговаривать с тобой.

– Матт, ты не в себе. Даже если произойдет самое плохое, даже если его убьют, это достойная смерть за короля.

– Ты так думаешь? Тебе легко говорить, когда он не твой сын. Так можно думать о чужих детях. Что бы ты сказала, если бы он был твоим сыном?

– Мой старший сын сейчас там, – тихо ответила Аннунсиата. – Мой сын Руперт погиб под Седжемуром. Неужели ты думаешь, что я люблю Джемми меньше, чем ты? Он мне как сын, посланный Богом на старости лет.

Матт уставился на нее, умолкнув под влиянием ее страстного голоса, и она продолжила:

– Мы теряем время. Лучше отдай приказы своим людям. Я отправлю Гиффорда и Даниэля, они знают местность. Думаю, надо послать Клемента и Валентина, каждого с группой в два-три человека.

Матт быстро кивнул и вышел. Аннунсиата отдала распоряжения и стала ждать, надеясь, что мальчика найдут, но в глубине души рассчитывала, что ему удастся добраться до Готландии и обнажить свой меч во имя благородного дела.

«Но ты выбрал не ту лошадь, Джемми, – подумала она про себя. – В следующий раз бери выносливую, а не быструю».

* * *

Первая атака в битве якобитского правого фланга против левого фланга правительственных сил разбила правительственные войска и отбросила их. Они отступали в беспорядке. Некоторые спустились с возвышенности в сторону речки Варри, где они попались в ловушку и были уничтожены, другие отступили к Дунблейну. Кавалерия якобитов с криками преследовала их, и всадники рубили насмерть каждого, кого могли догнать, вдохновленные быстрой и легкой победой. Часть правительственных войск смогла перебраться через Варри, а оставшиеся, избегая очевидной ловушки у Дунблейна, двинулись к Стирлингу.

– Они больше нас не побеспокоят, – сказал Карелли и попытался перестроить своих всадников, остановить их дикий галоп, так как если они рассеются, то начнут мародерствовать и пить и потеряют боеспособность. Это оказалось непосильной задачей. Большинство воинов никогда раньше не участвовали в боях, а еще меньше ходили в кавалерийскую атаку, и восторг сражения и победы переполнял их. Карелли, желая в душе иметь дисциплинированное войско, каким он привык командовать, пустил свою лошадь вслед за основными силами к Дунблейну, где они разбрелись по улицам, высматривая гостиницы, открытые дома и легкую поживу.

Много часов Карелли рыскал по окрестностям вокруг города, собирая отбившихся воинов, уставших и забрызганных кровью своих врагов. Вдалеке Карелли заметил силуэт самого генерала Мара, занимавшегося тем же, чем и он. Главная трудность состояла в том, что как только он собирал несколько человек вместе и оставлял их где-нибудь, они тут же разбредались снова. Карелли только зря тратил силы и время.

* * *

Якобиты на левом фланге не имели такого успеха против правого фланга противника, где командовал сам генерал Аргилл. Они рано потеряли кавалерию из-за ошибочной тактики и остались без поддержки против пехоты правительственных войск и драгун, которые непрестанно их атаковали и оттеснили назад. Шотландские горцы каждый раз вновь собирались и сражение возобновлялось, и их снова атаковывали. Через несколько часов их отбросили к реке Аллан Уотер, где, не имея другого выхода, они вынуждены были рассеяться, чтобы спастись.

На их счастье правительственные войска повернули назад и не стали их преследовать. Аргилл отозвал их назад на возвышенность, чтобы встретить солдат генерала Мара, перестроившихся после первоначальной атаки. В обоих лагерях было заметно нежелание пехотинцев убивать друг друга. Солдаты противоборствующих сторон постоянно узнавали своих братьев и щадили друг друга. Жилистый, седоволосый и седобородый солдат, сильно хромающий, видимо в результате несчастного случая, происшедшего несколько лет назад, если судить по его проворству и привычке к увечью, прыгнул в ледяную реку с бесстрашием человека, плавающего с детства, и переплыл на другую сторону. Там он стоял в безопасности, хлопая онемевшими руками по бокам и наблюдая за сражением. Что делать дальше, таков вопрос стоял перед ним. На верху холма все еще продолжался бой, но он устал, к тому же его соратники рассеялись, уменьшив шансы на победу. Кавалерия пропала в первые же минуты битвы, и ее с тех пор не видели. А без нее нечего было и помышлять одержать верх над Аргиллом. Он видел, как правительственные войска отводятся назад к вершине холма, и решил, что с него довольно. Кстати, если он будет долго стоять здесь на холодном ветру, то наверняка погибнет. Мужчина повернулся и резво заковылял в сторону Кинбука.

Он услышал плач и поначалу решил не обращать на него внимания. Холод и сырость усилились до боли, и он мечтал поесть и укрыться где-нибудь. Но в плаче слышалось что-то такое, мимо чего нельзя было пройти, похоже, плакала молодая женщина или ребенок. Он поколебался, потом негромко выругался и пошел разузнать, в чем дело. Темнело. Поначалу через колючие заросли он разглядел только большую черную глыбу. Однако подойдя ближе, мужчина увидел великолепного вороного коня, лежащего на боку, его голова покоилась на коленях юноши, плач которого и привлек внимание хромоногого человека. Конь смотрел на него влажными доверчивыми глазами, а мальчик гладил его по голове и плакал, роняя крупные горячие слезы на его черную морду.

– Эй, парень, что случилось? – грубовато спросил мужчина.

Мальчик посмотрел на него с зареванным лицом, но с таким выражением, что у мужчины перехватило дыхание.

– Он ранен, – ответил сквозь слезы мальчик. – Он попал ногой в яму и упал. Мы оба скатились с холма. Теперь я не могу подняться и не знаю, что делать.

Человек опустился на колени около коня и ощупал его умелыми осторожными руками. «Какая трагедия», – подумал он. Перед ним была одна из красивейших лошадей, какую он когда-либо видел в своей жизни.

– Ты украл его? – грубо спросил он мальчика.

– Я позаимствовал его. Его зовут Ландшафт. Мы выиграли скачки в июне, там, где я живу. Это лучшая лошадь в конюшне. С ним все будет в порядке?

Гордость и любовь преодолели слезы. Мужчина положил руку мальчику на плечо.

– У него сломана спина. Он никогда не встанет. Мальчик уставился на него с широко открытыми от страха глазами.

– Прости, ты знаешь, что надо сделать, правда?

– Я не могу! – закричал мальчик. – Я не могу!

– Тогда это сделаю я, – сказал мужчина.

Он вытащил свой нож и несильно оттолкнул мальчика. Тот откатился и упал лицом вниз, укрыв голову руками и рыдая. Мужчина мягко погладил морду и шею коня, разговаривая с ним на старом языке, который он уже давно не употреблял. Конь смотрел на него с немым вопросом. Он не чувствовал боли. Всю его жизнь люди относились к нему с любовью. Он не чувствовал страха от рук, которые прикасались к нему, и умер с удивленным хрипом.

Через некоторое время, когда рыдания стихли, мужчина бесшумно подошел к мальчику и тронул его за плечо. После некоторого сопротивления мальчик прижался к нему, став от горя снова ребенком, каким был совсем недавно.

– Нам пора; – произнес человек. – Нам предстоит долгий путь.

– Идти? Куда? – Спросил мальчик, сопя носом с несчастным видом.

– Домой, куда же еще?

– Ко мне домой?

– К тебе домой.

– Неужели ты меня знаешь? – удивился Джемми.

Мужчина горько улыбнулся.

– Ты был ребенком семи или восьми лет, когда я последний раз видел тебя. Но ты не сильно изменился. Я бы тебя в любом случае узнал.

Он встал и протянул руку.

– Пойдем.

Мальчик поднялся на ноги, радуясь, что может кому-то довериться. Он замерз и проголодался и вновь почувствовал себя маленьким.

– Мы пойдем пешком всю дорогу?

– Трудно сказать, – ответил мужчина.

Они направились к Дунблейну, так как на Кинбук идти теперь не стоило. Мужчина ковылял быстрее, чем мог идти мальчик, и вынужден был сменить шаг.

– Как мне вас звать? – спросил мальчик через некоторое время.

Человек удивленно посмотрел на него.

– Ты меня не знаешь?

– Я... не думаю, что знаю вас, – осторожно проговорил Джемми.

Он не знал ни одного бородатого человека.

– Я Дейви, – произнес хромоногий.

* * *

Темнело. Карелли отправил несколько взводов под командованием младших офицеров в город. Сгустившаяся темнота помешала продолжить бой. Было очевидным, что они, должно быть, выиграли, рассеяв половину вражеского войска с первой атаки и направив своих отставших солдат на помощь левому флангу. Сегодня ночью они, возможно, будут спать в Дунблейне, а на следующий день выступят в Эдинбург. Карелли в сопровождении нескольких человек направился к полю битвы на поиски своих солдат.

Едва миновав последний дом в городке, он увидел армию, двигавшуюся им навстречу и уставшую от боев. Он крикнул им, чтобы они их подождали. Первые всадники были ему не знакомы, и Карелли очень мало что знал о кланах, чтобы распознать их по их пледам. Неизвестный офицер внимательно посмотрел на него, а затем развернулся и поскакал к своей колонне. Только тогда Карелли осознал свою ошибку, но было уже поздно. Солдаты, направлявшиеся к нему, были солдатами Аргилла, а не Мара. Два офицера прискакали вместе с первым и остановились по обе стороны от него. Карелли в отчаянии смотрел на них.

– Вы Чарльз, граф Челмсфорд? – спросил один из них.

Его манера была изысканной, а выговор безупречно английским. Карелли устало кивнул.

– В таком случае, милорд, я должен попросить у вас ваш меч, – сказал всадник.

Тон голоса был извиняющимся, почти нежным. Карелли услышал, как один из его людей громко разрыдался, и пожелал, чтобы и он сам мог бы так же облегчить душу. Медленно он вытащил меч из ножен и протянул его офицеру вперед рукояткой. «Итак, настал конец его военной карьере, – с горечью думал он. – Не славная смерть в бою, о которой можно было бы сложить песню, а постыдный плен».

– Битва закончена? – спросил Карелли.

– Конечно, милорд, – ответил молодой офицер.

– И кто выиграл? – опять спросил он. Молодой всадник колебался.

– Пожалуй, мы победили, милорд, – сказал он, но в его голосе совсем не было уверенности, и он вполне мог ответить «не знаю».

* * *

Этот день стали звать «Черная чертова дюжина», потому что в один и тот же день, 13 ноября, сдался Инвернесс[43], и произошла битва у Шерифмюира. Вначале обе стороны объявили Шерифмюир своей победой, но по прошествии некоторого времени постороннему наблюдателю стало ясно, что звезда Аргилла восходит, а звезда Мара гаснет.

В Морлэнде царило уныние и отчаяние. Аннунсиата скорбела из-за поражений, а Матт – из-за того, что Джемми так и не нашли, и чем больше проходило времени, тем очевиднее становилось, что мальчик погиб.

Через неделю после Шерифмюира со стороны главной дороги к Морлэнду подъехала крытая крестьянская повозка и остановилась у дальнего конца рва. Из нее вышел грубо одетый человек и направился к воротам. Около ворот его остановил слуга. Последовал спор, после чего прибывшего с неохотой провели в дом и доложили хозяину, что некий коробейник желает с ним срочно переговорить. Матт подумал, что, наконец, пришли новости о Джемми и, едва не сбив в спешке слугу с ног, сбежал вниз по лестнице в зал, где уже собрались домочадцы. В этот же момент Аннунсиата возвращалась из церкви. Дети, повиснув на перилах лестницы, завершали впечатляющую картину общего сбора. Коробейник, казалось, смотрел на все это с удовольствием.

– Хозяин Морлэнд, не так ли?

Мужчина говорил со странным акцентом, по которому Аннунсиата признала, что он прибыл из приграничья, хотя для Матта он был просто «чужой».

– Что ж, хозяин, я коробейник. Я веду честную торговлю на Севере и, сказать по правде, нечасто отваживаюсь забираться так далеко на Юг. Но у меня для вас особо хороший товар. Как мне обещали, он стоит того, чтобы его везти сюда.

– Какой товар, – спросил Матт равнодушным тоном, но его лицо побледнело.

Старик поглядел на него искоса.

– Человеческий товар, – объявил он. Лицо Матта задрожало.

– О, слава Богу, слава Богу! Принеси его. Почему ты его не принес? Он ранен?

– Его? То не он, хозяин. Сколько же еще такого товара ты ожидаешь, хозяин, от судьбы?

Матт смотрел на него непонимающим взглядом, и коробейник стал волноваться.

– Это женщина с ребенком. Мне сказали, что за них очень хорошо заплатят в Морлэнде. Так что если она обманула меня, у меня есть что сказать!

Его ярость возрастала. Аннунсиата шагнула вперед.

– Позволь нам, ради всего святого, посмотреть, кто эта женщина. Приведи ее сюда сейчас же.

– Она не может ходить, госпожа. Вот почему я оставил ее там. Есть ли у вас пара сильных парней, чтобы принести ее?

В конце концов они все вышли к повозке: коробейник, Матт, Аннунсиата, слуги. Сзади толкались дети, пытаясь занять место получше, чтобы все разглядеть, а их лица горели от нетерпения. Коробейник неуклюже забрался на обод колеса, освободил парусину в задней части повозки и отбросил ее назад. Затем он слез и освободил защелку задней створки телеги. Матт все еще стоял ошеломленный, неспособный справиться с разочарованием, и Аннунсиата первой осторожно выступила вперед и заглянула в повозку. В ней было полно мелкой ерунды, которую продавал коробейник, а на груде пестрых одеял лежала женщина, одетая в грубое шерстяное платье бурого цвета. Ее волосы сбились и спутались, лицо было истощенным, как у мертвеца, а на согнутых руках спал младенец. Она подняла на Аннунсиату тусклые глаза и ее губы едва заметно зашевелились, но не издали ни звука.

– Святая Богородица, – тихо вскрикнула Аннунсиата.

Матт заглянул через ее плечо.

– Сабина, – воскликнул он, сильно пораженный увиденным. – Что с тобой стряслось?

* * *

Прошли день и ночь, прежде чем Сабина смогла говорить. А потом ее рассказ занял много часов, так как воспоминания угнетали ее, а разговор изматывал. Она поведала о нападении на дом в Аберледи и о смерти Мавис, Мари и Хамиля. После того, как Аллан скрылся в горящем доме и не вернулся, она много часов пролежала в саду под кустом с ребенком, пока огонь не погас, очевидно истощившись. Ее страшила мысль о том, что чернь может вернуться, и до наступления темноты она не осмеливалась покинуть свое укрытие.

Сабина обнаружила, что самая середина дома не повреждена, потому что огонь бушевал в комнатах рядом с залом, но не распространился на сам зал. Вначале она боялась подняться наверх из-за страха перед возможным разрушением лестницы. Но в конце концов она должна была выяснить, что случилось с ее мужем, и Сабина решилась на это. Она обнаружила, что он лежал мертвый на полу в спальне, по-видимому задохнувшись в дыму.

Долго – она не знала, сколько прошло дней или часов, так как лихорадка вернулась, а потрясение и ужас сделали окружающее нереальным, – Сабина сидела на полу, раскачиваясь взад и вперед, не в силах уйти от тела мужа, не в силах думать, что делать, не осмеливаясь вновь выйти из дома. Наверное, холод и голод встряхнули ее. Она все еще была в ночной сорочке и поэтому надела то, что попалось под руку, а потом решила, что надо бы спуститься вниз и поискать еду. Но добравшись до нижнего этажа, она услышала какой-то шум. Решив, что возвращается чернь, Сабина выскользнула из дома и спряталась в окрестностях.

Неизвестно, сколько времени она бродила вокруг, дрожа от лихорадки, ослабевшая от голода. Сабина полагала, что все это время двигалась к югу с одной мыслью: добраться до Морлэнда, но не была в этом уверена. Наконец, она подошла к избе, стоявшей отдельно на клочке пустоши. Она боялась постучаться и попросить помощи, оттого что там могли быть ганноверцы, и укрылась в одном из надворных строений. Там ее и нашла хозяйка дома, которая взяла ее к себе.

Она пробыла в этой избе несколько дней в сильном жару. Хозяйка кормила ее и ребенка и расспрашивала ее обо всем, но Сабина не отвечала, боясь неблагоприятных последствий. Однажды вечером она очнулась в доме одна, лихорадка постепенно слабела. Ее собственная одежда была грязная от дыма пожара, и она взяла платье женщины, то что подошло ей, и опять устремилась на юг. Она долго брела, питаясь только ягодами, фруктами, а пару раз своровала еду из домов или сараев. Затем ей повстречался коробейник. Сабина рискнула довериться ему и рассказала, куда она направляется, пообещав ему вознаграждение, если он доставит ее в Морлэнд. Она дала ему обручальное кольцо как подтверждение того, что она не простая нищенка, а потом впала в забытье.

Вызванный к ней доктор сказал, что она страдала от голода и истощения – и только. Поэтому для выздоровления достаточно хорошего отдыха и питания. По мере того как Сабина крепла, постигшее ее несчастье стало более ясно осознаваться ею, ее мучили кошмарные видения пожара и расправы с Мавис и Мари. После выздоровления она глубоко переживала, что не смогла похоронить Аллана, а вынуждена была оставить его несчастное тело лежать в доме.

Матт очень много времени проводил с ней, сидя у ее постели и вызывая ее на разговоры. Он держал Сабину за руку и поглаживал ее, когда бедную женщину охватывали приступы дрожи. Малышу Аллену, казалось, длинное путешествие совсем не повредило. Ему было хорошо в детской, где няньки ухаживали за ним с удивлением и благоговейным страхом. То, что он выжил, оказало на них сильное впечатление, и благодаря ему они стали свидетельницами романтической истории, о которой мечтали всю свою жизнь. Матт с тяжелым сердцем смотрел на Сабину, которую всегда знал сильной, решительной и полной жизни, а теперь превратившуюся в дрожащую больную женщину, бледную тень прежней Сабины. Он поклялся себе, что выходит ее. Эти заботы помогали ему забыть свои собственные тревоги.

Ему не пришлось долго переживать. Через неделю после удивительного возвращения Сабины на дороге к дому заметили мужчину и мальчика. Мужчина сильно прихрамывал, а мальчик шел в лохмотьях, а на ногах было привязано тряпье. Слуга закричал, к нему присоединились и другие. Через минуту Матт уже бежал через подъемный мост навстречу путникам. Джемми похудел и загорел после двухнедельного пути. Его одежда порвалась, и от него шел запах крестьянина, но Матт радостно обнял его и крепко прижал к себе.

«Какой я был дурак», – подумал он про себя.

– Отец, – волнуясь начал Джемми, думая, как ему все объяснить и извиниться. Матт отступил от него и взъерошил его спутанные волосы.

– Не сейчас, Джемми. Не надо. Я просто очень рад, что ты вернулся. Это все, что я сейчас могу сказать.

Тут он взглянул на хромого мужчину и побледнел. Он опустил руки с плеч Джемми. Все, казалось, утихло, примолкло, когда он смотрел в его карие глаза, глаза, в которых отражалась такая боль, что его собственные страдания побледнели.

– Дейви, неужели это ты? – с трудом произнес он. Его голос был глухим, почти как шепот.

Дейви кивнул.

– Я привел его назад к тебе, хозяин.

Дейви хотел сказать еще что-то, хотел выговориться, как желал и Джемми, но его упрямые губы не двигались. Он хотел молить о прощении, просить Матта принять эту услугу как плату за ту другую услугу, которая обернулась совсем не так, как надо, умолять Матта сказать, что все оплачено, что они квиты, чтобы он мог уйти и мирно умереть где-нибудь. Но чем дольше длилось молчание, тем труднее было его нарушить. А Матт смотрел и смотрел на старого друга, не в силах выразить то, что чувствовал, что было самым важным и что непременно нужно было сказать. Плечи Дейви опустились, и он собрался уходить.

– Я пойду теперь хозяин.

Матт был настолько потрясен, что позволил ему сделать пару шагов, прежде чем очнулся и выкрикнул:

– Нет, Дейви, не уходи!

Дейви колебался. Он не поворачивался к Матту, боясь поверить в то, во что хотел верить.

Матт не понял причину его колебаний и, протянув к нему руки, сказал:

– Пожалуйста, Дейви, прошу тебя! Не уходи. Я очень сожалею.

Дейви повернулся в удивлении.

– Ты сожалеешь? – спросил он охрипшим голосом.

Лицо Матта на мгновение стало значительно моложе в своей невинной тревоге.

– Я потерял очень много. Я не могу потерять и тебя. Опять.

Дейви не мог шевельнуться, даже взять предложенную руку, но выражение его глаз, когда он смотрел на Матта, было похоже на язык пламени в день Пятидесятницы[44].

Глава 19

Матт вошел в конюшню в Твелвтриз с робостью, более подходящей для слуги, чем для хозяина Морлэнда, и стоял мгновение незамеченным, наблюдая, как человек чистит самого молодого из жеребцов – Принца Хала. Большой, золотисто-рыжий жеребец стоял очень спокойно под ритмичной чисткой и почти дремал. Его нижняя губа отвисла, а уши хлопали, так, что на какой-то момент он показался больше похожим на послушного старого крестьянского мерина, чем на жеребца для скачек в Барбари. Дейви посвистывал сквозь зубы, держа в руках щетку, и проворно передвигался, несмотря на волочащуюся ногу. Он сообщил Матту, что сломал ногу при Падении с лошади, когда работал конюхом в конюшне недалеко от Ньюмаркета. Он был сдержан в рассказах о том, что с ним произошло после ухода из Морлэнда, и Матт проявлял особый такт в этих вопросах. Но что бы ни произошло с Дейви, события отразились на нем, и не только хромотой. Черты его лица обострились, волосы и борода поседели. «Пожалуй, – думал Матт, – он не исключение». Им обоим было по тридцать одному, но оба выглядели старше.

Дейви почувствовал его присутствие и быстро обернулся. Когда он увидел, кто это, он перестал чистить лошадь, выпрямился и ждал, что скажет Матт. В его молчании не было никакой враждебности, а только неопределенность. Прошло уже три недели с тех пор, как Дейви вернулся, и Матт попросил его остаться, а они все еще не привыкли друг к другу. Это походило на детскую застенчивость, но более трудно преодолимую. «Пройдет еще много времени, – думал Матт, – пока они достигнут прежней непринужденности в общении друг с другом». Дейви вскоре понял, где он более всего нужен, и предложил взять на себя работы в конюшне. Матт догадался, что он не хочет поначалу быть очень часто в Морлэнде, а управляющий конюшнями проживал в Твелвтриз, поэтому Матт охотно согласился на это.

– Как он? – наконец поинтересовался Матт.

Дейви прошелся рукой по массивной шее жеребца, который повернул голову и нежно дунул в ухо Дейви.

– В наилучшей форме, – быстро отозвался Дейви. – Он справится. Ему только надо больше упражняться.

– Он не сможет заменить Ландшафта, – скорбно заметил Матт, и Дейви кивнул.

– Утром было больше посыльных, – продолжал Матт.

Дейви ждал. Посыльные означали, что есть новости о восстании.

– Графа Челмсфорда повезли из Эдинбурга в Лондон, в Тауэр. Решено, раз он англичанин, предать его суду в Вестминстере вместе с лордами – Дервентвотером, Нитсдейлом и другими. Графиня хочет ехать в Лондон. Она полагает, что сможет убедить короля, я имею в виду курфюрста, освободить его.

– Будем надеться, – коротко ответил Дейви. Матт ждал более пространного ответа. Трудно вести разговор, когда один из собеседников так немногословен. Он перешел к причине своего появления.

– Я хочу, чтобы ты подобрал подходящую лошадь для моей кузины Сабины. Думаю, верховые прогулки ей будут весьма полезны, а свежий воздух ускорит выздоровление.

– Как она?

– Ее состояние намного лучше, но она сильно горюет.

– Конечно. Бедная госпожа! Ведь ей такое пришлось пережить.

– Она в трауре по мужу и другому сыну, – продолжил, приободрившись, Матт.

– Бедняжка. Но, хвала Богу, у нее остался малыш. Небольшое утешение, но лучше, чем ничего.

– Меня настойчиво одолевают мысли, что все это было зря, – сказал Матт. – Сабина, убитая горем. Потерявшая семью и дом. И моя кузина Франчес – муж ее убит в Престоне, хотя ее отец умудрился сбежать. А теперь – Артур, лорд Баллинкри, он смог освободить большинство своих людей, из тех, что выжили. А лорда Челмсфорда собираются судить за измену в Вестминстере. Стоило ли все этого?

– Стоило ли? – переспросил Дейви. – Это все еще продолжается. Как раз сейчас шевалье на пути в Шотландию. Армия до сих пор в Перте.

– Доходят слухи, она все время уменьшается. Шотландские горцы уходят. К тому времени, как шевалье достигнет берегов Шотландии, от нее ничего не останется. Очень много погибших.

Дейви посмотрел ему в глаза.

– Рано или поздно смерть придет к каждому из них, – сказал он просто. – Ни у кого нет выбора. И что человек может еще сделать, кроме как воевать за своего короля?

– Так говорит графиня, – отвечал Матт, – но я хочу знать, найдешь ли ты подходящую лошадь для Сабины?

– Да, конечно. Когда тебе ее показать?

– Если у тебя есть что-то на примете, доставь ее к дому после обеда, и мы покажем ее Сабине. Это сможет возбудить в ней интерес. Да, видел ли ты сегодня утром Джемми?

– Он был здесь очень рано. Он обычно рано приходит. Мальчик любит лошадей.

Голос Дейви звучал как защита, и Матт понял, что он переживает оттого, что должен был травмировать мальчика. Поэтому Матт поспешил успокоить его.

– Я рад. Любовь к лошадям – хорошее качество в мужчине. С тех пор, как он вернулся, он стал спокойнее.

– Он взрослеет, – ответил Дейви. – Сейчас его здесь нет. Думаю, он уехал в Шоуз.

– Да, Джемми проводит там много времени. Так я увижу тебя после обеда?

Он встретил взгляд Дейви, и хотя Дейви совсем не улыбнулся, его кивок был хорошим знаком. Матт ушел довольный. Дела оборачивались лучше, чем он мог надеться. Дейви вернулся, Джемми был жив и здоров и, похоже, вырастал в хорошего сына и наследника. Сабина поправлялась, и благодаря превосходному лечению Матта, верховой езде и заботам всего дома она скоро окончательно встанет на ноги. Если графиня сможет добиться прошения для своего сына, все будет в порядке.

* * *

Аннунсиата нашла дом Челмсфордов совершенно неподготовленным к ее приезду. Морис держал минимум слуг, да и те выглядели грубыми обманщиками, ленивыми на работу и извлекающими выгоду из рассеянности хозяина. Хотя она послала Морису предупреждение, что собирается приехать в Лондон, ее не ждали. Один из слуг ответил на расспросы, что Морис получил послание, но засунул его в рукав, чтобы прочитать позднее.

– И там, я полагаю, оно лежит до сих пор, – мрачно заметила Аннунсиата, – если только он не выронил его где-нибудь на улице и не заметил этого. Сам-то он где?

– Он ушел к господину Генделю, мадам... Ваша светлость, – ответил слуга. – Я не знаю, когда он вернется. Иногда он пропадает там днями.

– А где дети? – поинтересовалась Аннунсиата.

– Наверху, моя госпожа.

– Пришли их ко мне. И мне нужен мальчик для посылки к господину Генделю. Я также желаю что-нибудь поесть, и мне нужна горячая вода для умывания.

– Что-нибудь поесть, ваша светлость? – с сомнением в голосе проговорил слуга. – Не думаю, что в доме найдется что-нибудь съестное.

– Тогда пошли за свежим хлебом, сыром и холодным мясом. Еще каких-нибудь фруктов, но самых лучших. И шоколад – впрочем, нет, забудь о шоколаде. За ним я пошлю своего человека. Отправляйся за едой немедленно. И пришли ко мне моего слугу Даниэля.

Когда Даниэль явился, она сказала ему:

– Сходи в магазин «Какао-шоколад». Ты знаешь, где он?

– Да, моя госпожа.

– Принеси мне кварту лучшего шоколада и какие-нибудь свежие газеты. Поторопись и туда, и обратно, но в самом магазине можешь побродить, сколько хочешь. Побеседуй с хозяином или продавцами, кто больше расположен поболтать. Не говори, кто ты или на кого работаешь, но разузнай, как можно больше. Ты понял?

– Да, моя госпожа, – ответил Даниэль, и Аннунсиата молча благословила его.

Приятно иметь дело со своими, хорошо обученными, умными слугами после стычки с бездельниками Мориса.

– Хорошо. Вот восемнадцать пенсов. Этого должно вполне хватить.

Ожидая возвращения Даниэля, Аннунсиата с удовольствием беседовала со своими внучками. Не заметно было, чтобы девочки значительно продвинулись в английском, и Аннунсиата постоянно возвращалась к итальянскому, чтобы ее лучше поняли. Алессандре минуло шестнадцать, она была темноволосая, с оливковой кожей и довольно невыразительными чертами, но с приятной улыбкой и ровными зубами. Джулии было почти тринадцать и она превращалась в прелестную девушку с такими же темными волосами и глазами, как у ее единокровной сестры, но с белой кожей и нежными чертами. Она была живее Алессандры, которая боготворила свою младшую сестру и заботилась о ней нежно и с обожанием. Обе девочки вначале очень робели перед графиней, но когда она стала пользоваться их родным языком, они постепенно оттаяли и стали вести разговор более свободно. Она узнала, что их обучали в частной католической школе для девочек, хозяином которой был бывший иезуитский священник. Все уроки проводились на французском, что объясняло их плохой английский. Это также могло объяснить их медленное развитие, поскольку Аннунсиата не увидела, чтобы кто-нибудь из них научился в школе чему-нибудь, кроме вышивки и пения.

Упоминание о пении совершенно естественно привело их к тому, что поглощало и восхищало их больше всего – к присутствию в Лондоне Дианы ди Франческини, чье имя – Божественная Диана, – становилось известным всему Лондону. Она спела в Опере перед самим герцогом Ганноверским, сообщили они Аннунсиате, и он принял ее при дворе с большой любезностью. Аннунсиата слушала с интересом, отчасти из-за их очевидной влюбленности в молодую женщину, которой они служили как добровольные рабыни все свое детство, отчасти из-за их осторожного способа, которому либо Морис, либо учитель-иезуит научил их высказываться о курфюрсте, показывая свое уважение, но не называя его королем.

– Папа пишет песни для Дианы, – с гордостью рассказывала Алессандра под конец длинного описания платья Божественной Дианы, которое она надела на концерт перед курфюрстом, – и она должна петь их при дворе для принцессы Каролины. Папа говорит, что я могу пойти, а Джулия еще слишком молода.

Она с сожалением посмотрела на свою младшую сестру.

– Мне хотелось, чтобы ты пошла, Джулия. В самом деле. Ты красивее, чем я.

– У меня все еще впереди, – весело отвечала Джулия. – Может быть, при дворе в тебя влюбится какой-нибудь прекрасный лорд и сделает тебе предложение.

Вскоре Аннунсиата устала от их болтовни и отослала их назад. Ей о многом следовало подумать. На следующий день ей предстояло увидеть курфюрста и просить его о прощении для Карелли. Она не рассчитывала на человеческое милосердие, но надеялась, что сможет возбудить в нем чувство справедливости.

* * *

Курфюрст мало изменился с того времени, когда Аннунсиата видела его последний раз. Она помнила, как она впервые встретилась с Георгом-Луисом в Виндзоре, когда, будучи еще молодым, он приехал, чтобы увидеть принцессу Анну, его возможную невесту. Тогда он не занимал ее мысли, невысокий коренастый мужчина с красным пухлым лицом, светлыми, с каким-то розоватым оттенком волосами, тупыми рыбьими глазами и широким лягушачьим ртом. Пухлое лицо теперь стало жирным, глаза более тупыми, чем прежде, широкий, до ушей рот выглядел еще шире. Он носил каштановый парик, от которого его щеки казались краснее, и коричневый бархатный мундир поверх желтого жилета, а штаны привели Аннунсиату в ужас.

Они осторожно рассматривали друг друга. Георга-Луиса не могла не заботить мысль, почему она была здесь. Он разглядывал ее сверху донизу, будто оценивая ее туалет, но не показывал, что он думает о нем. Платье Аннунсиаты было сшито из темно-синего, как ночное небо атласа, одетое поверх вышитых нижних юбок более светлого тона, с серебряными кружевами на лифе и рукавах. Она решила, что демонстрация крепкого достатка и респектабельности – лучший способ воздействовать на него и завоевать его поддержку. Ее волосы, с проблесками седины, были уложены на макушке и украшены жемчугом, а сзади спускались локонами. Она не любила головные уборы, хотя многим ее обнаженная голова казалась не только старомодной, но даже несколько неприличной.

– Итак, леди Челмсфорд, чего же вы хотите? – спросил ее Георг-Луис.

Его лицо оставалось бесстрастным, но Аннунсиата вскоре поняла, что оно всегда бывало таким, если только он не хмурился в настоящей ярости. Аннунсиата начала по-английски, но курфюрст вскоре прервал ее по-немецки и сказал, что не понимает. Графиня не знала, правда ли это или нет. Она оказалась в невыгодном положении. Аннунсиата начала снова, но ее немецкий не был хорош, и она вынуждена была, часто запинаясь, искать иные выражения или употреблять итальянские или французские слова, которые он мог знать. Он слушал равнодушно. Единственное, что вызвало какую-то его реакцию, это когда она назвала его «кузен». Тогда он нахмурился, и графиня не поняла, было ли это неодобрением упоминания с ее стороны о таких родственных отношениях, или же ему не понравилось, что она не произнесла полностью его титул.

Наконец она смолкла, не зная, много ли из того, что сказано ею, понято или хотя бы услышано.

Георг-Луис долго молчал, рассматривая ее, а затем сказал:

– Я ничего не могу сделать до суда. Он должен предстать перед судом, как и другие.

Курфюрст отвернулся от нее, не дожидаясь даже поклона. Аннунсиата смотрела, как он уходил, с болью неопределенности. Подразумевал ли Георг-Луис, что поможет, если нужно, после суда?

Она ушла из дворца и, садясь в карету, гнала от себя воспоминания, которые, подобно одиноким привидениям, привлекали ее внимание, воспоминания о других временах при дворах в Уайтхолле и Сент-Джеймсе, когда правил король Карл[45], а она была молодой. Она приказала кучеру ехать в Тауэр и села сзади на мягкое кожаное сиденье, укутавшись в плащ и засунув руки глубоко в муфту, довольная тем, что Китра улеглась у ее ног. Видения назойливо теснились в ее голове, а она тщетно пыталась не замечать их. Аннунсиата никогда не могла представить себя старой, и двор короля Карла еще был жив в ее памяти. Но вот сейчас она, семидесятилетняя женщина, ощущающая холод в этом году как никогда раньше, едет, чтобы увидеть своего сына, сорокачетырехлетнего сына, которому, очень вероятно, отрубят голову за измену. Она думала, что у короля Смерти ослиные уши, но жизнь дурачит их всех, точно так же, как и смерть.

Когда серая громада Тауэра появилась перед Аннунсиатой, она не смогла остановить дрожь, охватившую ее. Тауэр был королевской резиденцией в центре Лондона. Замок-крепость, укрепленный дворец. Короли Англии проводили здесь ночь перед коронацией, каждый из них, а многие подолгу жили. Но для Аннунсиаты Тауэр – это, прежде всего, тюрьма. Здесь она находилась в заточении, и из ее камеры открывался вид на место, где была обезглавлена Анна Болейн[46] и где она могла потерять свою собственную голову. Ужас того времени, когда Лондоном правил Титус Оутс[47], в действительности никогда не покидал ее. А теперь здесь заключен Карелли. Она жестом показала служанке, которую взяла с собой, чтобы та забрала корзинку с едой, приготовленной для Карелли, велела Китре лежать и вступила в темный внутренний двор.

Камера Карелли была тесной, но удобной, и ему разрешили держать своего слугу, Сэма, так что если бы его не ожидала смерть, он был бы в неплохом положении. Он очень обрадовался, увидев мать, обнял ее и долго стоял, обхватив Аннунсиату руками и уткнувшись лицом в ее волосы. Аннунсиата с горечью заметила, какой он стал худой. Его горячие слезы орошали ее голову. Наконец, он выпрямился и отпустил ее, пытаясь казаться веселым.

– Ну, матушка, что ты мне принесла в этой корзинке? – спросил он, присаживаясь на край койки и предлагая ей стул.

– Не знаю, хорошо ли тебя кормят. Я прихватила с собой немного лакомств, но если захочешь, я принесу что-нибудь посущественнее.

– Нас хорошо кормят, – ответил Карелли, – хотя и однообразно. Так что твой гостинец весьма кстати. С нами обходятся весьма любезно. Думаю, что они все нас жалеют. За два бочонка они бы открыли двери тюрьмы и выпустили нас на свободу, если бы им позволяла работа.

Больше всего он хотел услышать новости о восстании, и Аннунсиата рассказала ему все, что знала. Он слушал внимательно, беспокойно ерзая на месте, почти не сознавая этого. Потом он сообщил ей о своих делах.

– Они усиленно готовятся к суду, не ожидая дальнейших результатов восстания. Нам предъявят обвинение где-нибудь в январе, а после этого предадут как можно скорее суду. Они хотят покончить с этим до того, как общественное мнение повернется в нашу пользу. Кроме меня здесь еще семь пэров. Нас всех будут судить вместе.

– Кажется, казнь состоится вскоре после этого, – сказала Аннунсиата. – Дела несчастных солдат, захваченных в Престоне, также должны рассмотреть в январе. Дела тех, кто еще жив. Они содержатся в ужасных условиях.

Карелли кивнул в ответ, но ничего не сказал. Через мгновение он уже был на ногах и вышагивал по камере. Аннунсиата наблюдала, как сын ходит взад-вперед, ожидая, когда он успокоится. Наконец, он повернулся к ней и воскликнул:

– Это неволя, матушка. Я не могу ее вынести. Запертая дверь, маленькая комната. Ты была один раз в заключении. Как ты вытерпела его?

– Я была очень больна. Я мало что помню. Но, Карелли, это ненадолго. Я выжила, выживешь и ты.

– Не думаю, – с горечью произнес он. – Тебя спас король. У нас нет никакой надежды. Суд готовят только для формы. Приговор уже вынесен. Мы все должны умереть в Тауэре.

– Он твой кузен, твой кровный родственник. Он не убьет тебя, – с отчаянием проговорила Аннунсиата.

Карелли покачал головой.

– Его это не заботит. И не он убьет нас, а виги и раскольники. Они пошлют нас на смерть, а он, равнодушный к любому исходу, позволит исполниться их закону.

Аннунсиата ничего не сказала, зная все это слишком хорошо, и Карелли продолжал:

– Тем не менее, я не очень страшусь такой смерти. Солдат постоянно живет рядом со смертью. Ты есть – и тебя нет.

Аннунсиата была бессильна, она ничем не могла утешить его.

* * *

Больше Аннунсиате не разрешили увидеть Карелли. Ни к кому из пэров не допускали посетителей после первых нескольких дней заточения, пока не начался суд. Дервентвотер, Нитсдейл, Видрингтон, Карнват, Кенмюир и Нейрн – все они предстали вместе с Карелли перед судом равных по положению пэров во главе с лордом Коупером, председателем суда пэров в большом зале в Вестминстере. Это была торжественная, чопорная церемония. Все судьи и служащие суда надели парадные одежды. Парламентский пристав зачитал на латыни королевский указ о назначении судей. Лорд председатель суда с белым судейским жезлом занял свое место. Комендант Тауэра ввел обвиняемых пэров, которых сопровождал палач в маске, держа топор лезвием, повернутым в сторону от пленников. Аннунсиата с дрожью наблюдала за процессом из укромного места на балконе. Она вспомнила свое собственное шествие с палачом, который следовал за ней по пятам. Она заметила необычайную бледность Карелли. Все пленники вели себя с достоинством. Они преклонили колени перед лордом председателем суда, поклонились пэрам-судьям, а те, в свою очередь, поклонились им. Затем они заняли свое место за барьером.

Один за другим зачитывались пункты обвинения, и один за другим пэры давали свои ответы. Дервентвотер, Видрингтон и Нитсдейл приготовили речи с выражением сожаления за свои прошлые действия и просьбой о снисхождении и теперь зачитали их. Карнват и Кенмюир просто просили о прощении. Нейрн взволнованно говорил о том, что он протестант и в восстании играл маленькую роль.

Карелли тихо сказал:

– Я исполнял приказы, данные мне человеком, которого я считаю своим королем. Что я мог сделать? И что мог бы сделать любой из вас?

От собравшихся судей никакой реакции на выступления обвиняемых не последовало, даже вздоха симпатии. Как и предсказывал Карелли, результат суда был предрешен. Лорд председатель спросил подсудимых, почему им не может быть вынесен приговор согласно закону, и снова каждому из них предоставили возможность ответа. Карнват и Кенмюир сохранили свое достоинство и ничего не сказали. Видрингтон пожаловался на слабое здоровье, Нейрн заявил, что его семья будет голодать без него. Несчастный лорд Дервентвотер, молодой человек, недавно женившийся и имевший двух маленьких детей, с дрожью произнес, что страх перед приговором их светлости, который лишит его состояния и жизни и оставит его жену и детей без средств к существованию, отнял у него способность думать, и что он может только признать свою вину, но он поступил опрометчиво и непреднамеренно. Теперь настала очередь Карелли.

– Лорд Челмсфорд, что вы можете сказать? – спросил лорд Коупер.

Карелли выпрямил спину.

– Милорд, я простой солдат, и не мое дело произносить речи. Вы обвинили меня в измене, и если я виновен в измене, я заслуживаю смерти. Но я всегда считал, что измена – поднимать восстание против законного короля, а в этом я невиновен, ибо мой законный король – Джеймс III, другого я не знаю. Ему я служил верно и от всего сердца, как обязан служить солдат. Поэтому я должен заявить вам, что я невиновен ни в одном предательском действии и не заслуживаю смерти.

Его речь вызвала легкий шум, хотя сочувственный или нет, Аннунсиата не могла сказать. Лорд Коупер твердо произнес:

– Лорд Челмсфорд, мы здесь не обсуждаем право владения короной Англии или законность престолонаследия. Предательство – это действие, причиняющее вред общему благосостоянию Англии и направленное против ее главы, которой является король Георг I, лучший из королей. Вы прибыли из другой страны, чтобы начать войну против людей этого государства, что является ужасным преступлением, не заслуживающим прощения.

После этого Нитсдейлу, последнему из подсудимых, оставалось лишь сослаться на то, что он принимал очень незначительное участие в восстании. Наконец, Коупер поднялся для объявления приговора.

– Именем суда, вы возвращаетесь в заключение в Тауэр, откуда вы будете доставлены на место казни. И пусть всемогущий Господь будет милостив к вашим душам.

Одетые в белое служащие суда разбились на две группы. Пленники вышли из-за барьера. Их отвели в зал в сопровождении палача. Лезвие его топора было повернуто к ним.

Приговор вынесли 9 февраля, а казнь назначили на двадцать четвертое. В оставшиеся две недели Аннунсиата не сидела сложа руки. Она с ужасом выслушала приговор. Она не могла поверить в то, что Карелли ждет смерть. Графиня посещала его ежедневно и встречала у него священника. Тем временем она связалась в семьями других осужденных пэров, чтобы подготовить прошение в палату лордов. Вскоре в один из вечеров ее посетила леди Нитсдейл.

– Я слышала, что король собирается завтра устроить прием. Я думаю пойти с подругой и остановить его по пути и умолять даровать жизнь моему бедному мужу. Так что, миледи, не пойдете ли вы со мной? Вам также дорог ваш сын, как мне мой муж. Более того, король ваш родственник, и ваше присутствие может помочь нам. Вы согласны, миледи?

– Конечно, – ответила Аннунсиата, – хотя я не питаю особых надежд в отношении этого короля, как вы назвали его. Но я испробую все средства, которые только представятся. Если вы полагаете, что мое родство с курфюрстом увеличит наши шансы, я пойду с вами и обращусь к нему как к кузену.

– Мой письмоводитель написал прошение. Не хотите ли вы ознакомиться с ним? Если вы пожелаете подготовить такое же в отношении вашего сына, мы сможем вручить их его величеству до того, как он достигнет приемной. Моя подруга, миссис Морган, говорит, что между апартаментами короля и приемной есть длинный зал, где мы сможем подождать его.

– Да, я знаю, – отозвалась Аннунсиата. – Длинная комната с тремя окнами и стульями около них. Мы можем устроиться у среднего окна, где он непременно нас увидит.

– Думаю, нам следует одеть черное, будто мы в трауре, – сказала леди Нитсдейл, взглянув на пышный наряд Аннунсиаты. – Это произведет на него более благоприятное впечатление и может тронуть его сердце.

Аннунсиата с удивлением посмотрела на нее, и на лице ее отразилось сомнение, но она согласилась с планом.

На следующее утро Аннунсиата надела черное платье, как они и договорились, но не унизилась до скучного однообразия. Платье из черного атласа было задрапировано так, чтобы показать юбку, простеганную черным атласом и отделанную малиновым кантом. Лиф был обшит гагатовыми бусинами, а в центре она носила крест с жемчугом и аметистами, который подарила ей ее мать и который когда-то принадлежал Анне Болейн. Вокруг шеи она надела бриллиантовое ожерелье, подаренное ей королем Карлом II. Графиня считала уместным напомнить курфюрсту, что пользовалась расположением тех, кто владел троном по праву до него.

Георг-Луис, наконец, появился из своих апартаментов в сопровождении четырех слуг и направился через зал в приемную. Его глаза остановились сначала на Аннунсиате, потом на леди Нитсдейл, а затем курфюрст быстро устремил взор на дальнюю дверь. Аннунсиата догадалась, что он решил не заметить их. Она приготовилась твердо стать на его пути и обратиться к нему, но ее опередила леди Нитсдейл, которая бросилась на колени перед курфюрстом и, ухватившись за него, безумно умоляла о прощении на очень плохом французском.

Аннунсиата была раздражена, но попыталась по возможности сгладить неловкую ситуацию. Она заговорила на немецком, объяснив, что женщина на коленях – графиня Нитсдейл, и сообщила, что они обе хотели бы вручить ему прошение. Леди Нитсдейл, все еще лепечущая на французском, старалась засунуть свое прошение в карман Георгу-Луису. Курфюрст, не обращая на нее никакого внимания, довольно грубо оттолкнул руку Аннунсиаты и хотел пройти дальше, обойдя коленопреклоненную фигуру леди Нитсдейл, которая в отчаянии ухватилась за фалды его мундира и держалась за них так крепко, что решительный шаг курфюрста протащил ее от середины комнаты до дверей приемной.

Сцена получилась постыдной. Курфюрст пытался избежать скандала. Потом сопровождавшие его слуги схватили бедную женщину сзади, разняли ей руки, освободив тем самым курфюрста, который быстро скрылся в приемной. Двери приемной поспешно захлопнулись за ним. Прошение леди Нитсдейл выпало из его кармана и было смято закрывшейся дверью.

Аннунсиата попробовала встретиться с курфюрстом на следующий день, надеясь, что без леди Нитсдейл у нее больше шансов на успех, но когда курфюрст увидел ее, он нахмурился и сказал:

– Мне нечего вам сказать. Мятежников надо вешать. Таков закон.

В тот же день графиня узнала, что прошение, поданное в палату лордов, отклонено, и что курфюрст был разгневан на пэров, которые осмелились предположить, что он простит мятежников. Все это не вселяло надежд. Аннунсиата всю ночь просидела с отцом Ринардом в молитвах, обсуждая планы спасения Карелли. На следующее утро она послала Даниэля в отдаленный район Лондона купить напильник. «Если не будет помилования, – думала она, – тогда надо организовать побег».

За три дня до казни Аннунсиата приняла посетительницу, молодую женщину в густой вуали, которая назвалась миссис Фриман, веками освященным псевдонимом для незнакомок.

– Ты можешь предположить, кто она и чего хочет? – спросила Аннунсиата Хлорис.

– Ее рост, рыжие волосы и голос нельзя не узнать, моя госпожа, – ответила Хлорис. – Это сама Божественная Диана, а потому, можно легко догадаться, чего она хочет.

– Что-нибудь в отношении Карелли, – сказала Аннунсиата. – Она в истерике?

– Нет, моя госпожа, но взволнована, должна вам заметить.

– Хорошо. Может быть, у нее есть какая-нибудь идея. Приведи ее сюда.

Аннунсиата никогда не видела Диану ди Франческини, но слышала о ней как о певице от Карелли, который достаточно сообщил о ней, чтобы Аннунсиата смогла догадаться о многом остальном. Графиня ожидала встретить надменную, поверхностную, тщеславную и очаровательную женщину, настолько упоенную своей красотой, что она смогла отвергнуть любовь Карелли. Когда высокая молодая незнакомка откинула вуаль, Аннунсиата увидела, что красота и гордость не были преувеличением, но в рассказах о ней совсем не упоминались ее ум и чувства. В больших синих глазах застыло страдание, а губы, научившиеся не дрожать, выражали решительность.

Диана, со своей стороны, не ожидала, что графиня так красива и так человечна. Семидесятилетняя женщина находилась для Дианы за пределами понимания, а потому должна быть для нее чужой и трудной в общении. Но она увидела женщину, подобную себе, гордую и с чувством собственного достоинства. Они разглядывали друг друга с искренним интересом, с которым одна признанная красавица рассматривает другую.

– Вы пришли, я полагаю, по поручению, касающемуся моего сына Чарльза, – начала Аннунсиата. – Простите за то, что не соблюдаю весь необходимый этикет, но если речь идет о жизни моего сына, нельзя терять ни минуты. У вас есть новости или какой-нибудь план?

– Благодарю вас за искренность, мадам. Я, в свою очередь, тоже буду откровенна. Я люблю вашего сына и хочу ему помочь бежать из Тауэра. Он не должен умереть, мадам, в этом я убеждена.

– Однако вы отвергли его, – заметила Аннунсиата.

Она хотела знать, можно ли верить этой молодой женщине. Диана выпрямилась во весь рост.

– Я певица, мадам. Лучшая певица в Венеции, а значит и во всей Италии. Меня знают как Божественную Диану. От этой чести я не откажусь даже ради Карелли, которого люблю. Я больше никогда никого не полюблю. Но я могу любить, оставаясь свободной. Вы можете это понять?

Аннунсиата поняла ее. Это была женщина, которой она могла доверять.

– Вы говорите о побеге, я тоже об этом думала. Сейчас нет никакой надежды на отмену смертного приговора. До сих пор у меня был только один план. Я собиралась пронести напильник в его камеру и веревку. Ночью он должен был выбраться.

– Я прошу простить меня, мадам, но мне кажется, что мой план лучше. Но он потребует вашей помощи, – прервала ее Диана.

Ее глаза горели воодушевлением. Аннунсиата указала на стул.

– Пожалуйста, сядьте и расскажите мне о нем.

* * *

Аннунсиата, Диана, Алессандра и две служанки, Хлорис и Катерина, явились в Тауэр для встречи с Карелли вечером двадцать первого. Аннунсиата сомневалась, нужно ли вовлекать в заговор Алессандру, но Диана сказала, что на нее можно положиться, так как, выполняя всю жизнь поручения Дианы, она стала быстрой и послушной, и ей нет надобности объяснять детали заговора, что даже к лучшему. Аннунсиата оделась официально и сообразно своему возрасту. Она была хорошо укутана и вдобавок одела толстый плащ, который, как она упомянула, необходим ей, чтобы держать в тепле ее «старые кости». Хорошо, что она и раньше жаловалась охране на холод и сырость Тауэра, потому что плащ много скрывал. Очень хорошо, что графиня была изящной, так как она умудрилась одеть два комплекта одежды и при этом не выглядела громоздкой.

Алессандра и две служанки болтали с охраной, пока Аннунсиата и Диана оставались в камере с Карелли. По указанию Дианы все три женщины приходили и уходили в камеру несколько раз, чтобы охрана перестала обращать на них внимание. Тем временем Аннунсиата с трудом уговаривала Карелли бежать.

– Будет нечестно вовлекать в такое дело Диану. Это может оказаться опасным для нее, – возражал он.

Аннунсиата начала раздражаться.

– Ради Бога, Карелли, разве тебе не дорога жизнь? Неужели ты хочешь умереть ради удовольствия курфюрста? Зачем позволять ему казнить тебя за то, в чем ты невиновен? Диана согласилась сама, и ей не грозит опасность – иммунитет венецианского посла защитит ее, даже если кто-нибудь и заподозрит ее, в чем я очень сомневаюсь. Ты не должен умереть. Неужели ты хочешь разбить ее сердце и мое?

Потребовались уговоры Дианы, чтобы убедить его, а потом им надо было действовать быстро. Улучив момент, Диана выглянула в проход и велела Катерине бежать вниз к карете с сообщением для кучера. Девушка скрылась, а моментом позже, по кивку Дианы Алессандра выскользнула незаметно для стражи, которая болтала с Хлорис. Стража у дверей внизу пропустила ее без вопросов. Тем временем Аннунсиата сняла с себя верхний комплект одежды и дала его Карелли вместе с темным париком, который пронесла в обычной корзине для еды. Диана загримировала его, утемнив брови, побелив лицо, накрасив красной помадой губы и положив румяна на щеки. Затем на него надели плащ, натянув капюшон на парик.

Диана осмотрела его еще раз и позвала Хлорис.

– Подойди сюда немедленно. Твоей хозяйке плохо.

– Что случилось, госпожа? – спросил один из стражников.

Диана холодно взглянула на него.

– В чем дело? Это же ясно. Мать прощается с сыном, которого скоро казнят – чего же вы хотите? Она в полуобмороке от горя. Хлорис, проведи свою несчастную госпожу в экипаж. Ей лучше не мучить себя долгим визитом. Она ведь уже пожилая женщина.

– Хорошо, мадам, – сказала Хлорис с озабоченным видом.

Стражник, добрый человек, дернул за рукав своего товарища и оттащил его, дав женщинам возможность побыть одним. Через минуту из камеры вышла Хлорис, поддерживая одетую в плащ сгорбленную фигуру, рыдающую в платок, который она держала у лица. Стража с сочувствием отступила и дала им возможность пройти.

Диана распорядилась:

– Отвези ее прямо домой, Хлорис и пошли экипаж назад за мной и Алессандрой. Я навещу вас позже вечером, ваша светлость, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

Более получаса за запертой дверью камеры Диана вела разговор с Карелии, из которого стража могла подслушать только пару слов, чего было недостаточно, чтобы определить, сколько людей говорило. Затем она вышла в сопровождении Аннунсиаты, одетой в такое же платье, как и Алессандра. Ее лицо также скрывал капюшон. Ее стройность опять помогла, так как делала ее внешне довольно молодой, а поскольку лица не было видно, то можно было легко ошибиться.

Стража отступила назад, и Аннунсиата прошла вниз по лестнице. Диана задержалась.

– Его светлость сейчас молится. Он в большом отчаянии. Я была бы благодарна, если бы вы не тревожили его как можно дольше.

– Конечно, госпожа. Мы понимаем. Бедный господин. Это ужасно, не правда ли? – ответили стражники.

Они любили Карелли, который относился к ним ласково и любезно, и Диана спустилась по лестнице, весьма сочувствуя страже, но надеясь, что их не накажут очень строго за ротозейство.

* * *

В доме Челмсфордов за закрытыми ставнями проходила радостная встреча. Карелли и Морис молча крепко обнялись со слезами на глазах. Карелли расцеловал мать и так сжал руку Дианы, что почти причинил ей боль. Но времени на задержку не было.

– Сюда явятся сразу же, как только обнаружат твое исчезновение, – сказала Аннунсиата. – Ты должен уехать сегодня ночью.

– А что будет с вами? – спросил Карелли, переводя взгляд с матери на Диану. – Они узнают, что это вы организовали побег.

– Я скажу, что ничего об этом не знаю, – сказала Аннунсиата. – Стражники видели, как я уходила на руках у Хлорис в глубоком отчаянии. А ты бежал после, переодетый Алессандрой. В подготовке побега участвовали Диана и Алессандра.

– Что же будет с ними? – спросил Карелли в еще большей тревоге.

Диана взяла его за руку.

– Мы будем в безопасности за границей, где они не смогут нас достать. Мы уезжаем сегодня ночью, мы трое – ты, я и Алессандра. Мой отец нанял судно, которое ждет нас в Дувре. Он отбыл туда вчера, под предлогом подготовки прибытия брата венецианского посла, который действительно прибывает через несколько дней.

– Вы все это так хорошо разработали, – сказал Карелли с восхищением и болью. – Я никогда не смогу вас достойно отблагодарить. А согласна ли Алессандра покинуть Англию и своего отца?

– Она будет рада быть со мной, – пообещала ему Диана. – Между прочим, Морис, вы навестите ее в Венеции, правда? Я уверена, что душа музыки вновь призовет вас к нам.

– Я скучаю по Италии, это правда, – подтвердил Морис.

Он погладил Алессандру по волосам и улыбнулся ей.

– Венеция твой дом, не правда ли cara[48]? Ты никогда ведь сильно не любила Лондон.

– Это правда, папа, – произнесла Алессандра, – но...

Она посмотрела на Джулию и снова на Мориса.

– Мы скоро приедем к вам. Когда вся эта суета утихнет, Джулия тоже сможет вернуться в Венецию и жить с тобой и Дианой.

Аннунсиата нетерпеливо топнула ногой.

– Хватит. Время ехать. Вы должны опять переодеться.

– Снова наряжаться? – спросил Карелли с испугом.

Это показалось Аннунсиате смешным, учитывая, что он спасал свою жизнь. На слова Карелли ответила Диана с наполовину скрытым весельем.

– Мы не можем бежать под нашими собственными именами, милорд. Мы должны стать сеньором и сеньорой Ринальди, возвращающимися назад в Италию со своей служанкой Катериной. Мы приехали, чтобы услышать, как Божественная Диана поет перед королем Англии. И ради Бога, не спорь ни с кем, кто называет этого Георга-Луиса королем, до тех пор пока мы не выедем благополучно за пределы страны.

Немного погодя настало время прощаться. Аннунсиата пережила в прошлом так много разлук, что у нее не было слов для Карелли, только молчаливое объятие, которое высказало ему все – всю ее любовь и боль. У нее было мало шансов увидеть его снова. Диану графиня поцеловала с уважением и любовью.

– Я была бы счастлива иметь такую сноху, как вы, – сказала она, – и я горда знакомством с вами. Да хранит вас Бог в пути и благословит вас за все, что вы сделали для Карелли.

Она подарила ей крест с жемчугом и аметистами, принадлежавший Анне Болейн.

– Я всегда хотела подарить его невесте Карелии, когда он, наконец, женится. Сейчас я не думаю, что он женится. В любом случае, именно о вас я буду думать как о невесте Карелли. Возьмите и носите его с моего благословения.

Диана поцеловала ее в ответ, и через несколько минут все трое уже находились в седле. Им предстояло до утра преодолеть более пятидесяти миль.

Глава 20

Минуло шесть часов вечера, когда они выехали из Лондона, и уже совсем рассвело, когда они въехали в Дувр мимо мрачного здания – большого серого замка.

– Нам следует поторопиться, – тихо сказала Диана Карелли. – Папа предупредил, что в восемь начнется отлив, и у нас мало времени. Если мы упустим прилив, нам придется пробыть здесь весь день, а они, наверняка, вскоре станут искать высокого мужчину, путешествующего с двумя молодыми женщинами.

– Где судно? – спросил Карелли, погоняя уставшую лошадь.

– Я не знаю. Надо спросить. Папа сообщил, что это «Певчий дрозд». Но спрашивать буду я. Твое произношение слишком английское. Запомните оба, что вы не говорите по-английски. Чтобы вам ни говорили, бессмысленно смотрите в ответ. Я буду вести все переговоры.

Они проехали вниз по главной улице в сторону гавани. Диана остановила первого понравившегося ей человека и спросила с приятно неправильным акцентом о местонахождении «Певчего дрозда». Человек направил их в контору гавани. Они остановились рядом с конторой. Диана спешилась и вошла внутрь, оставив Карелли и Алессандру снаружи. Служащий знал «Певчего дрозда».

– Судно наняли, чтобы доставить группу венецианцев в Кале. Это вы? – спросил он.

Диана вначале не поняла вопроса, так как он произнес название французского города как «Каллус». Недоразумение только усилило впечатление, которое она хотела произвести.

– Это верно, Я с мужем и дочерью.

Она бросила взгляд через окно на своих спутников, и служащий тоже посмотрел на них и заметил:

– Эта молодая леди, пожалуй, слишком велика для вашей дочери.

Диана похолодела, и ее пальцы до боли сжались в кулаки. Служащий продолжил, широко улыбаясь:

– Вы очень молоды и хороши, чтобы иметь дочь такого возраста.

Диана перевела дух. Она посмотрела на него надменно и произнесла:

– Ну конечно. Она моя приемная дочь. А вы что подумали?

Служащий отвел ее в сторону и показал направление к «Певчему дрозду».

– А как быть с вашими лошадьми? – спросил он.

– Их надо отвести в гостиницу «Солнце и звезды», – ответила Диана. – Может быть, вы знаете, где она?

– О, не волнуйтесь об этом, мисс. Здесь полно мальчишек, вьющихся вокруг гавани. Я скажу кому-нибудь из них, чтобы он отвел лошадей туда. Вам лучше поспешить, если вы не хотите пропустить отплытие.

Они сняли свои небольшие узлы, оставили лошадей на месте и быстро пошли в сторону гавани.

– До сих пор нам везло, – пробормотал Карелли. – Мне трудно в это поверить.

– Тише, – предупредила его Диана. – Помни, где мы.

Капитан «Певчего дрозда» ожидал их и провел на борт без церемоний.

– Пройдите в каюту, если желаете, пока мы не ляжем на курс. Я скажу вам, когда можно выйти на палубу.

Все трое с благодарностью укрылись в каюте, пока матросы отдавали швартовы и поднимали паруса. Они почувствовали, как корабль превратился из инертной массы в живое существо, почувствовали его упругость от огромного усилия большой бизань-мачты, подобно тому, как сильный конь прыгает, послушный руке всадника. Они ощущали разницу в движении волн, когда они покидали гавань и выходили в открытое море. А потом они вздохнули с облегчением.

– Если только за нами не послали более быстрое судно, то мы, очевидно, уже в безопасности, – произнесла Диана.

Карелли кивнул:

– Я все время думал, как все это подозрительно должно выглядеть. Мы трое, достаточно богатые, чтобы нанять судно, и не имеем с собой слуг и багажа. И приехали на лошадях, а не в наемном экипаже. Любой мог остановить нас. Когда служащий в гавани говорил с тобой...

Диана посмотрела задумчиво.

– Интересно, действительно ли все они так глупы, как кажется. Папа сказал, что у него не было проблем достать судно для переправы трех человек в Кале на определенную дату. Возможно, все они знали, кто мы, и хотели помочь нам бежать.

– Но объявления о поимке преступников не могли еще достичь этих мест, – обронил Карелли.

Диана покачала головой.

– Я не это имела в виду. Я хочу сказать, что каждый, пытающийся добраться до Кале при подозрительных обстоятельствах, весьма вероятно, является якобитом. Возможно, они думали, что мы якобиты, и не чинили нам препятствий.

Мгновением позже капитан просунул голову в дверь:

– Вы можете выйти на палубу, если хотите, но я предупреждаю вас, что ветер свежий. Очень благоприятный для вас. Это будет самый быстрый переход за все мои годы.

Он улыбнулся им с легким выражением вопроса и добавил:

– Ветер не мог бы служить вам лучше, даже если бы вы спасали свои жизни.

Затем он удалился, оставив их в смущении.

* * *

Расследование в Англии проходило точно так, как ожидала Аннунсиата. Вскоре после того как беглецы покинули Лондон, пришли полдюжины стражников во главе с офицером и постучались в дома Челмсфордов. Они искали графа Челмсфорда и требовали впустить их и разрешить провести обыск, чтобы найти и вновь арестовать графа. Каждый сыграл свою роль хорошо. Дверь не открывали как можно дольше и разрешили войти только офицеру. В конце концов привели Мориса, который был должным образом разгневан тем, что его побеспокоили, когда он сочинял музыку. Он выбранил слугу перед офицером за то, что его позвали вопреки ясным указаниям, и был сам очень краток с офицером. Он отрицал, что ему что-либо известно о местонахождении его брата.

– Вы совсем ни разу не навестили своего брата в Тауэре, сэр? – подозрительно спросил офицер.

– Нет, – ответил коротко Морис. – Я слуга короля Георга. Он мой покровитель. Я не одобрял всю затею.

– Значит, вы были довольны, что вашего брата ждала казнь?

– Конечно, нет. Но мятежников надо казнить. Он действовал против закона и должен был понести наказание. Здесь я ничего не могу сделать. Если он скрылся, я рад, но я никоим образом не помогал ему. А теперь, надеюсь, вы уйдете и дадите мне возможность продолжить мою работу.

Он повернулся, но офицер окликнул его:

– Сожалею, сэр, но все не так просто. Я прошу прощения за такое предположение, но, возможно, вы обманываете нас и укрываете вашего брата в доме.

– Уверяю вас, что нет, – ответил Морис.

– Я бы желал, сэр, увидеть вашу мать, графиню, на несколько минут.

– Моя мать удалилась в спальню. Она очень подавлена нынешним визитом в Тауэр и приехала оттуда в полном изнеможении. Ее служанка тут же уложила ее в постель.

Он увидел, что в глазах капитана тут же вспыхнуло подозрение, и поддержал его:

– Я ни при каких обстоятельствах не могу разрешить ее побеспокоить.

Они ухитрились протянуть еще полчаса в споре о том, можно или нет побеспокоить графиню. А после того, как все же решились вызвать графиню, произошла еще одна долгая задержка, пока Аннунсиата одевалась и готовилась принять посетителя. Когда она, наконец, появилась, и стража убедилась, что это действительно графиня, и даже больное воображение не могло представить ее переодевшимся графом, капитан выразил желание осмотреть ее апартаменты на случай, если граф укрывается там. Аннунсиата выразила благородное негодование.

– Я рада, что мой сын скрылся от этого несправедливого наказания, но я в этом деле совершенно не замешана и не могу позволить вам находиться дальше в моем доме. Если вы желаете осмотреть дом, вы должны вернуться с большими полномочиями, чем те, которыми обладаете сейчас. Оставьте меня, капитан, немедленно.

Перед лицом возраста и авторитета Аннунсиаты капитану ничего не оставалось, как удалиться. Первый раунд игры на затяжку времени был выигран. В последующие несколько дней расследование продолжилось. Лорд комендант Тауэра лично вызвал графиню. Ее пригласили во дворец Сент-Джеймс. Члены Тайного совета допросили ее и потребовали описать, что произошло в ее последнее посещение Тауэра.

– Мое горе вконец сломило меня. Я почувствовала слабость, и моя служанка вывела меня и посадила в карету, которая доставила меня домой. И это, милорды, все, что я знаю.

– Итак, вы оставили сына в камере. С кем?

– С леди Дианой. Она и мой сын собирались пожениться, и она хотела с ним попрощаться.

– А где сейчас леди Диана?

– Я не могу сказать вам, милорды. Я с ней едва знакома.

– Едва знакомы с женщиной, которая собиралась выйти замуж за вашего сына?

В таком духе допрос продолжался дальше, но безо всякой пользы. Наконец, Аннунсиату оставили в покое, хотя она не могла сказать, действительно ли она убедила их в своей невиновности. В течение нескольких недель ее дом осаждали незнакомые люди – слуги, оставшиеся без работы и ищущие нового места, коробейники, мало заинтересованные в продаже своего товара, праздные зеваки, лениво прохаживающиеся по другой стороне улицы. Ее слуги тоже оказались в центре внимания. Дружелюбно настроенные и с внимательными глазами люди задавали им на улице, казалось бы, случайные вопросы, когда они выходили по своим делам. Она подозревала, что ее почта перехватывается, но это не имело значения, поскольку ее корреспонденция была невинной, не содержащей мало-мальски значимого намека на ее причастность к побегу.

Сеть связей, которую она унаследовала от Кловиса, действовала бесперебойно и скрытно, как и всегда, и она могла посылать как письма, так и деньги в различные места по пути беглецов, чтобы ее послания поступали туда к моменту их прибытия. Путешествие по Европе в разгар зимы было долгим и неприятным, и Аннунсиата знала, что им нужна любая помощь.

* * *

Одно следствие их путешествия под видом мужа и жены, которого Карелли не предвидел, открылось ему в их первую ночь, когда они остановились в гостинице по дороге в Лилль. Представившись как муж, жена и дочь, они получили две крошечные комнатушки, и служащие гостиницы проводили Карелли с Дианой в одну, а Алессандру в другую, причем у них не было никакой возможности что-либо изменить. Карелли повернулся в крайней озабоченности к Диане, когда они остались вдвоем.

– Я не мог предвидеть это, герцогиня. Что мы можем сделать? По правде говоря, я полагал, что ты и Алессандра будете спать вместе. Я не думал...

Диана рассмеялась.

– Мой дорогой Карелли, наверное, самое привлекательное в тебе то, что ты не предвидел такой ситуации. Но нам, безусловно, должны были дать комнату на двоих! В глазах всего мира мы – муж и жена. Мы сами выбрали это.

Карелли оглядел комнатушку в отчаянии.

– Ты ляжешь на кровать, а я буду сидеть на стуле и укутаюсь в плащ. А завтра...

– А завтра ты не сможешь ехать верхом, если ты всю ночь просидишь на жестком стуле, – насмешливо проговорила Диана.

– Завтра, – продолжил он твердо, – нам надо сменить наш вид. Я буду твоим лакеем, или дядей, или кем-нибудь в этом роде.

Диана подошла ближе, и, несмотря на холод и сырость гостиничной комнаты, Карелли бросило в жар.

– Милорд граф, неужели ты меня боишься? Ты, который привык к грохоту канонады, воинственным крикам варваров? Ты, тысячу раз ходивший в атаку на вражеские ряды, боишься простой девушки?

Карелли молчал, наблюдая за ней с недоверием. Она положила руки ему на грудь и улыбнулась.

– Нынче ночью, милорд, ты будешь спать в этой постели, как и я. И я обещаю, что не причиню тебе вреда.

За дразнящей улыбкой он видел, что она имела определенную цель, и его тело непроизвольно напряглось от ее близости.

– Мы будем спать на одной кровати, – сделал он последнюю попытку, – но я буду лежать на краю, отдельно.

– Отдельно? В этой гостинице? – проговорила Диана. – Сомневаюсь, найдется ли здесь пара грубых одеял.

Она начала расстегивать пуговицы своего платья, и его охватила дрожь. Диана посмотрела на него, прищурившись по-кошачьи. Ее веки отяжелели, а губы были мягкие и пухлые. Она казалась почти сонной от желания.

– Диана, – произнес Карелли.

Его руки обхватили ее плечи, и, не в силах больше сдерживать себя, он решительно привлек ее к себе и поцеловал долгим и страстным поцелуем, чувствуя ее ответное желание. «Она хотела этого», – подсказал ему его разум с запоздалым удивлением. Когда, наконец, Карелли освободил ее, задыхаясь от волнения, Диана улыбнулась ему доверчиво, от чего кровь забурлила в его жилах.

– Сегодня ночью, – сказала она, – и все ночи до Венеции. Это мой отдых. Я люблю тебя, Карелли. Я никогда никого не любила, кроме тебя. Но я не могу выйти за тебя замуж. Только таким способом, с маскарадом. Давай наслаждаться тем, что есть, пока оно есть. Пойдем, муж, пойдем в постель.

* * *

В начале апреля Аннунсиата оставила Лондон и вернулась в Шоуз. И там, неделю спустя, она получила известие, что Карелли, Диана и Алессандра благополучно добрались до Венеции. К этому времени попытка восстановить короля Джеймса на троне провалилась. Сам король, прибыв слишком поздно в конце декабря, отплыл назад во Францию в феврале, но он оказался нежелательной персоной на французской территории. После смерти старого короля Людовика герцог Орлеанский стал регентом инфанта Людовика XV и не испытывал никакого сочувствия к положению короля Джеймса. Любая страна, зависимая либо от Франции, либо от Георга-Луиса, отказывалась принять Джеймса или даже разрешить ему проехать по ее территории. В конце концов, только одно место согласилось принять его – папский город Авиньон.

Перед тем, как осесть в Авиньоне, король послал пять кораблей в Шотландию, чтобы спасти как можно больше своих сторонников. Тем временем Дервентвотер и Кенмюир были казнены, четыре десятка простых солдат повешены и несколько сотен сосланы на каторгу. Нитсдейл и Уинтоун бежали. Позже еще несколько пленников бежало, включая Томаса Форстера, который возглавлял Нортумберлендское восстание, и генерала Макинтоша, Старого Борлама, который вырвался из тюрьмы Ньюгейта с тринадцатью сообщниками. Последние просто воспользовались удобным моментом и, бросившись к воротам и смяв стражу, скрылись.

Долгое время никто не знал, какие репрессии ждут участников восстания или тех, кто подозревался в этом. Но потом стало ясно, что всех тех, кого не захватили в плен во время битвы, оставят в покое. Некоторое время Аннунсиата решала, есть ли необходимость или смысл ей уехать за границу, но перспектива эмиграции ее не прельщала. Мысль об изгнанном дворе в Авиньоне, переполненном нищими якобитами, и о жизни гораздо более ненадежной, чем в Сен-Жермен, вовсе не привлекала ее. Она была слишком стара для путешествий, слишком стара для жизни без удобств. Между тем сейчас, когда ее великая страсть прошла, она была счастлива в Англии, даже несмотря на присутствие на троне Узурпатора. У нее был Шоуз, который она никогда не перестанет улучшать, у нее был Матт в Морлэнде, за которым надо было присматривать, у нее был юный Джемми, радовавший ее в ее года льстящим ей интересом к ее рассказам и очевидным восторгом от ее общества.

Аннунсиата прожила в Шоузе два месяца, когда пришло печальное письмо от Мориса, в котором он сообщал, что его младшая дочь Джулия заразилась и умерла. Невзирая на жару, Аннунсиата сразу же отправилась в Лондон, потому что тон письма Мориса вызвал у нее крайнее беспокойство. Она нашла сына в полном упадке духа и не смогла вытащить его из этого состояния, несмотря на все свои усилия.

– Чего я достиг в жизни? – спрашивал он потерянно. – Мне сорок четыре и я вдовец и бездетен. Моя жизнь прошла зря.

Тщетно Аннунсиата напоминала ему, что у него есть другая дочь. То, что он не видел, для него, в его мрачном настроении, не существовало. Также тщетно она перечисляла ему музыкальные произведения, которые он написал, оперы, которые он поставил. Для художника важна только будущая работа, а в настоящий момент у него не было никаких идей. В конце концов графиня с раздражением спросила:

– Почему ты не возвращаешься в Италию? Пиши еще оперы, женись на другой итальянской красавице, роди еще итальянских детей, тогда, возможно, ты почувствуешь себя лучше!

Она сказала это скорее в насмешку, но через несколько дней эта мысль пустила корни в благодатной почве недовольства Мориса и к концу июня он отбыл из Лондона в Неаполь, где его бывший тесть по-прежнему был королевский Маэстро ди Капелла.

Аннунсиата задержалась в Лондоне на несколько недель, чтобы привести в порядок дела и сдать в аренду дом Челмсфордов, который она опять решила оставить.

– Не думаю, что вернусь в Лондон, – призналась она Хлорис. – Он теперь для меня умер. Лондон всегда был для меня королевским двором, Уайтхоллом, дворцом Сент-Джеймс и придворными. При Георге-Луисе и его тупом сыне, который придет после него, так больше никогда не будет.

– Вы думаете, король когда-нибудь вернет свой трон, моя госпожа?

– Нет, я так не думаю. Пройдет еще немало времени, прежде чем Англия снова будет способна восстать, а одна Шотландия недостаточно сильна, чтобы свергнуть гвельфов[49] с трона. Нет, Хлорис, королей больше не будет. Георг-Луис не правит – им правят политики, вручившие ему трон. И его сыном тоже будут править. Нация, управляемая политиками, вот к чему мы идем.

Хлорис думала о своем родном сыне, который погиб, сражаясь за короля Джеймса, и о всех Морлэндах, которые пали в боях.

– Стоило ли это все таких жертв? – спросила она, неосознанно повторяя слова Матта.

Аннунсиата смотрела в окно и вспоминала свою долгую жизнь в служении трону, задаваясь вопросом, какой будет жизнь для англичан без настоящего короля.

– Двадцать пять лет назад, – произнесла она, – Мартин вышел из своего дома, своего надежного дома. Обыкновенный джентльмен, без какого бы то ни было опыта сражений, он взял свой меч и умер за своего короля. Он служил так, как должен служить каждый. Никто из Морлэндов больше так не поступит. Если в будущем начнутся войны, их будут вести солдаты. Никто из простых жителей не пойдет умирать за ганноверца. Больше не будет королей, Хлорис. Тот мир ушел навсегда. Ты и я – чужие в новом мире.

Она отвернулась от окна и похлопала свою подругу по хрупким плечам.

– Мы поедем в Йоркшир, – сказала Аннунсиата, – и будем жить мирно.

Перед тем, как они покинули Лондон, произошло небольшое забавное событие. Пришло письмо с королевской печатью. В нем сообщалось безо всяких объяснений, что акт о государственной измене против Чарльза Морлэнда, графа Челмсфорда и барона Мелдона отменен по распоряжению короля Георга I и с одобрения обеих палат Парламента. Аннунсиата, не веря, прочитала его еще раз и затем рассмеялась. Таким образом, холодный закомплексованный человек, в конце концов, не смог полностью пренебречь зовом крови! Возможно, в память своей матери или признавая храбрость Карелли и изобретательность Аннунсиаты, или просто потому, что Карелли скрылся, и такой жест ему ничего не стоил, но тем не менее он это сделал. Карелли теперь может вернуться в Англию, если захочет, и титул может быть передан по наследству. Может быть, это событие кому-нибудь безразлично, думала Аннунсиата, но ей будет приятно думать о нем во время поездки на Север.

* * *

Ярким июльским днем 1717 года Франчес Мак Нейл сидела на подоконнике в большой спальне в Морлэнде, наблюдая, как две служанки одевают Сабину для свадьбы. Платье, сшитое из бледно-золотистой парчи, украшали маленькие зеленые и белые цветы. Кружевной лиф спереди застегивался на турмалиновые пуговицы и очень плотно облегал фигуру, чтобы подчеркнуть узкую талию Сабины. Рукава заканчивались на локтях и имели три слоя кружев. Высокие прически, наконец, вышли из моды, и coiffeur basse[50] для дам было то, что надо. Черные волосы Сабины завили. Боковые пряди уложили назад в валик и украсили свежими цветами. А волосы с затылка ниспадали тяжелыми локонами. Шею обвивали изумруды королевы.

– Как я выгляжу? – спросила она, когда служанки окончили свое дело. Она подошла к Франчес и покружилась на месте.

– Сзади складки на платье лежат хорошо? Тебе не кажется, что шлейф должен быть длиннее?

Франчес улыбнулась.

– Какой смысл говорить, как должно быть, даже если я так считаю? Уже нет времени шить новое платье. Твой жених ждет тебя внизу.

Сабина засмеялась.

– Прекрасно! Ты меня разоблачила. Я не хочу знать твоего мнения. Я только хочу, чтобы мне сказали, что я выгляжу хорошо.

– Тогда твоя искренность должна быть вознаграждена. Ты выглядишь... очень привлекательно.

– Я не слишком стара для невесты? – озабоченно спросила Сабина.

– Тебе дашь не больше восемнадцати, – успокоила ее Франчес.

Маленький Аллен, которому не было еще и двух лет, уже достиг того возраста, когда запускают руку во все. Сейчас он с шумом опрокинул коробку со шпильками. Франчес кинулась к нему, подняла его и посадила к себе на плечо. Ее собственного сына Джона, четырехлетнего мальчугана, уже невозможно было носить на руках. За ним стал присматривать учитель, а ей так хотелось прижать к себе малыша, почувствовать его на своих руках.

Сабина наблюдала за ней с некоторым ощущением вины. Лучшее платье, которое Франчес одела по случаю свадьбы, было наполовину траурного серого цвета, она носила шляпку, а сверху платок – как матрона, хотя была на несколько месяцев моложе Сабины. Она горячо любила своего мужа и скорбела о нем так глубоко, что ей было больно говорить о нем.

– Ты не осуждаешь меня, Франчес, правда? – резко спросила Сабина. – Аллан был мне хорошим мужем, и я верю, что была для него хорошей женой. Но он мертв, и ничто не может вернуть его назад.

– Не осуждаю, – ответила Франчес.

– И я люблю Матта сколько помню себя. Когда я была ребенком и приезжала в Бирни на лето, я мечтала, что однажды выйду за него замуж, – она прикусила губу. – Ты не думаешь?..

– Конечно, нет, – быстро ответила Франчес. – Бог знает, что делает. Бедняга Аллан умер. Нет ничего, что бы помешало тебе выйти сейчас замуж за Матта. Будь счастлива, дорогая. Я очень рада за тебя.

Сабина с благодарностью крепко обняла ее, поцеловала Аллена в розовую щечку и сказала:

– Бедный мальчик, он лишился наследства до того, как начал ходить. Мы теперь никогда не вернем имение. Что ж, по крайней мере у него будет отец и братья.

Как только она это произнесла, ей захотелось, чтобы она не была такой беспечной, ибо ребенок Франчес не имел вообще ничего. Она нарочно подняла выше голову и спросила:

– Фанни, ты не думаешь снова выйти замуж? Я хочу сказать, что видела, как Артур смотрел на тебя. Я уверена, что ты его интересуешь. Если так случится...

– Нет, – ответила Франчес так решительно, что Сабина не рискнула продолжить свою мысль.

Потом она добавила более мягким тоном:

– Ничего не происходит по заказу, Сабина. Нельзя женить людей только для того, чтобы вывести их из трудного состояния. Артур любит уединение, он наслаждается своей холостяцкой жизнью. А я – я считаю в душе, что я все еще замужем.

– Прости меня, – смущенно проговорила Сабина.

Франчес поставила Аллена на ноги и взяла его за руку.

– Я думаю, пора спускаться. Ты готова? Сабина тут же позабыла о своей неловкости, и ее лицо просияло.

– Да, я готова.

* * *

Отец Ринард вел службу в церкви, а пасынки Сабины, Томас и Чарльз, служили при алтаре. Матт ждал ее. Он выглядел красивым и взволнованным в своем новом костюме из изумрудно-зеленого атласа и в парике цвета его собственных волос. Его взволнованность делала его моложе своих лет. К алтарю его подвели его кузен Артур и друг Дейви. Оба они были очень торжественны и исполняли свои роли в полном соответствии с правилами. Сабина прошла вперед и заняла свое место рядом с Маттом. Он повернулся к ней, улыбнулся такой улыбкой, что она больше ничего не видела и ни о чем другом не думала во все время службы.

После венчания они прошествовали в большой зал, где принимали длинную-длинную вереницу друзей, арендаторов, местных жителей, которые пришли их поздравить. Потом в саду состоялся свадебный пир. Сабина не могла подняться со своего места, ибо как только один гость заканчивал речь о том, какой Матт хороший хозяин и как они счастливы, что он снова женился, как тут же начинал говорить другой. Но она видела графиню, роскошную в васильково-синем шелке, со своими лохматыми собаками, всегда лежащими у ее ног, страстно спорящую о чем-то с Артуром и группой известных архитекторов. С некоторой озабоченностью она заметила шестнадцатилетнего Джемми, который был чересчур любезен с дочерью состоятельного купца из Йорка. Она с удовольствием отметила, что Франчес весьма увлечена разговором с хорошо сложенным молодым человеком, одним из друзей Матта, который разводил лошадей в конюшне недалеко от Мидлхема.

Матту время от времени удавалось уделить внимание свой жене, и он успевал переброситься с ней парой слов.

– Ты счастлива? – спрашивал он ее озабоченно не один раз.

– Очень, – уверяла она его.

С тех пор, как Сабина появилась в Морлэнде, он целиком посвятил себя уходу за ней. Когда стало ясно, что он хочет просить ее выйти за него замуж, Сабина, наконец, сама подвела его к этому разговору и откровенно призналась, что всегда любила его. Сабина вынуждена была так поступить, потому что его отличала такая скромность, что он мог собираться годами сделать ей предложение.

Теперь он сказал ей:

– Странно, каким образом дела сами собой решаются.

Она поняла, что он имел в виду. Их женитьба представлялась ей логичным завершением событий. Она желала, чтобы то же самое произошло в жизни Франчес.

Когда начались танцы, Джемми подошел первый к своей прабабушке и пригласил ее на танец. Он церемонно поклонился и спросил:

– Не окажете ли вы мне, ваша светлость, великую честь потанцевать со мной?

– При условии, что ты не будешь требовать от меня больших прыжков и быстрой работы ног, – ответила Аннунсиата, подавая ему руку.

Он поднес ее руку к своим губам.

– В движении вы легче пуха, миледи, и вы это хорошо знаете. Вам не нужно напрашиваться на комплименты.

– Теперь, Джемми, – твердо заявила Аннунсиата, – я наблюдала за тобой и надеюсь, что ты не будешь использовать меня для практики перед будущими более серьезными завоеваниями.

– Миледи, – ответил он, пристально глядя ей прямо в глаза, – что может быть более серьезным, чем моя попытка завоевать ваше сердце?

– Твоя попытка сломить добродетель вон той молодой леди, – ответила Аннунсиата, показывая веером на томную красотку, с которой Джемми заигрывал.

Джемми искоса посмотрел на нее и произнес:

– О, она вся – манерность, настолько притворна, что я чувствую себя очень неловко. Почему молодые девушки не могут вести себя естественно? Хихиканье и игра с веером, смотрят все время в сторону, Как они мне надоели!

– Джемми, тебе только шестнадцать лет, ты еще не можешь устать от жизни. И еще. Как могут быть девушки естественными, если мир требует от них совсем другого? Им твердят с самой колыбели, несчастные создания, что единственная цель их жизни – выйти замуж, а для этого им надо быть как можно неестественнее и притворнее. Что ты им предлагаешь?

– Ставлю свою новую лошадь, что вы никогда такой не были, – ответил Джемми, сжимая ее руку. – Почему молодые женщины не могут быть похожи на вас? Вы разумно говорите о вещах, которые всем интересны.

– Я воспитывалась в другом мире, – уточнила Аннунсиата.

Джемми вздохнул.

– Я знаю. Если бы я только мог родиться пятьдесят лет назад, когда был настоящий двор и настоящий король, славные битвы и приключения и такие женщины, как вы!

– Таких женщин, как я, никогда не было, – рассмеялась Аннунсиата.

Глаза Джемми просияли в ответ.

– Я знаю, но если бы я родился на пятьдесят лет раньше, я бы мог на вас жениться, если бы вы согласились.

Лишь на мгновение сердце Аннунсиаты вздрогнуло. Она сказала себе, что для женщины ее возраста смешно и неприлично допускать такие слова, а тем более такие слова от ребенка на полвека младше ее. Но он был внуком Мартина, с кровью Мартина в венах, и, несмотря на то, что эта кровь была разбавлена промежуточными поколениями, Мартин смотрел на нее из этих глаз, даже более ясных, чем у него самого.

– Если бы я была на пятьдесят лет моложе, Джемми, я бы не позволила никому обладать тобой.

Джемми усмехнулся, поклонился ей и повел ее еще на один тур.

– Что вы думаете о моих шансах на скачках завтра? – спросил он ее через минуту.

Их разговор перешел на всегда волнующий предмет – на лошадей.

* * *

На следующий день Матт устроил как часть свадебного торжества скачки на ровном поле, которое лежало на границе между Морлэндом и Шоузом. Так как оно было ближе к Шоузу, чем к Морлэнду, Аннунсиата предложила Матту воспользоваться ее домом для отдыха перед скачками и для бала после них. Все приглашения были приняты. Аннунсиата с удивлением заметила, что те, кто раньше был склонен избегать ее общества по религиозным мотивам из-за ее якобитских симпатий или сомнительного прошлого, нынче желали посетить ее и очень хвалили и восторгались ее домом.

Скачки вышли замечательные и гораздо лучше организованные, чем тогда, когда их начинал устраивать Ральф много лет назад. Разница в лошадях также была очень заметна. Они все стали более легкого сложения и быстрее в беге. Среди участников совсем не было крестьян, выставляющих своих ломовых лошадей против верховых. Джемми скакал на лучшей отцовской лошади, привязав ленту Аннунсиаты, как когда-то давно Мартин скакал на лучшей лошади Ральфа с ее лентой, обвязанной вокруг его руки. Аннунсиата сидела под тентом и следила за всадниками, чувствуя прилив счастья и странную усталость, будто она не спала всю ночь. Она наслаждалась скачками, но не испытывала склонности к азартному волнению за Джемми. Графиня также не нашла сил встать и бурно выражать радость, когда он прискакал первым к победе. Когда Джемми спешился и поручил свою лошадь конюху, то прибежал к тому месту, где она сидела, и упал перед ней на колени. Ее пылающее лицо расплылось в улыбке. Он вернул Аннунсиате ее ленту и получил ее похвалу.

Когда он снова удалился, подошел Матт.

– Надеюсь, мой мальчик не причиняет тебе беспокойства. Я боюсь, что он может забыться. Если он оскорбит тебя, ты должна сказать мне.

– Он забавляет меня, Матт, и совсем не беспокоит.

Китра села, положила свою тяжелую голову на ее колено и уставилась в ее лицо, как обычно делают собаки. Аннунсиата сказала:

– Чем старше я становлюсь, тем больше сжимается время. Я сижу здесь и с трудом вспоминаю, какой сейчас год, на каких скачках я присутствую, чей сын участвует в скачках. Это доставляет мне своеобразное удовольствие.

Когда Матт оставил ее одну, Хлорис приблизилась к ней, посмотрела через ее плечо и сказала:

– Вы устали, моя госпожа. Может быть, вам лучше лечь в постель, а не идти на бал.

– Ерунда, – ответила Аннунсиата, – я хозяйка. Как я могу не присутствовать на балу?

– Тогда, может, вы немного отдохнете до начала бала? Пойдемте сейчас, я раздену вас и вы полежите часок другой, пока не настанет время одеваться у обеду.

– Только чтобы доставить тебе удовольствие, – ответила Аннунсиата, покорно вздохнув.

Но она была рада предлогу для отдыха. Графиня очень устала. Когда она встала, то встретилась глазами с Хлорис и прочитала в них тот же вопрос, который мучил ее саму – означает ли это начало конца?

* * *

Отдых, однако, пошел Аннунсиате на пользу. Бал проходил хорошо и, вероятно, продолжится до позднего вечера. «Я – из семьи Палатинов, – сказала она себе, когда спустилась с лестницы. – У меня хороший вид, здоровый желудок и сильное сердце. Я доживу до великого возраста. По сравнению со своей тетушкой Софи, я всего лишь подросток. Во мне еще много сил».

Матт сидел слева от нее, рядом с Сабиной. Аннунсиата одобрительно кивнула ей через его голову. Она любила Сабину и еще больше стала любить, когда та доверила ей, что всю жизнь любила Матта.

– Ты достойная Морлэнд, – объявила Аннунсиата, – и ты станешь хорошей хозяйкой дома.

«А Матт, – думала Аннунсиата, – становится сейчас вполне нормальным человеком, потому что он возмужал, хотя это заняло много времени. Оставив в прошлом слепую влюбленность в Индию и горечь ее обмана, он стал великодушным, искренним, честным человеком, в каком как раз нуждается Морлэнд. Он никогда, – размышляла Аннунсиата, – не сможет состязаться со своим отцом, но он сохранит семью Морлэндов». Джемми – с другой стороны она осторожно наблюдала, как Джемми кокетничает одновременно с двумя девушками, – у Джемми есть потенциальная сила. Но та же самая сила может оказаться разрушительной для Морлэнда, если ее должным образом не направить. Она могла бы контролировать его, но она не будет всегда здесь. Вдруг Аннунсиата почувствовала страстное желание пожить еще десять или пятнадцать лет, чтобы все сделать наверняка. Что произойдет с Морлэндом и с семьей, имело для нес очень большое значение.

Расстелили сукно. Внесли сладости и фрукты. Кивнув Гиффорду, Аннунсиата отпустила всех слуг, кроме небольшой горстки, чтобы они смогли сами пообедать. Разговор оживился. Аннунсиата так увлеклась им, что не заметила, как вошел слуга и стал что-то тревожно говорить Гиффорду. Не заметила она и подошедшего к ней Гиффорда, пока он не кашлянул громко и отчетливо прямо ей в ухо.

– Не будете ли вы любезны выйти в зал, моя госпожа? Кое-что требует вашего внимания, – пробормотал он.

Аннунсиата взглянула на него, но не уловила в его глазах ничего. Однако она знала, что ему можно верить, и он не будет беспокоить ее по пустякам. Она извинилась и вышла за ним.

В большом зале графиня увидела кучу багажа и нескольких незнакомцев, по всем признакам прибывшим в гости надолго.

– Что происходит? – спросила удивленная Аннунсиата.

Тут ближайший незнакомец обернулся – это оказалась женщина лет тридцати, в опрятном походном костюме и с большой шляпой с перьями, под которой усталое, но красивое лицо заставило сердце Аннунсиаты замереть, а потом заколотиться сильнее.

– Я приехала домой, мама, – сказала незнакомка. – Надеюсь, я могу остаться?

Аннунсиата только кивнула, ибо сразу забыла все слова. Это была Альена, и она была беременной.

Глава 21

Трудная политическая ситуация, которая сложилась, когда Голландия присоединилась к Тройственному Союзу в январе 1717 года, заставила регента Франции, хотя и против его воли, оказать давление на папу, чтобы изгнать короля Джеймса из папского города Авиньона, который находился на французской земле. Таким образом, в феврале этого года король направился в Италию, последнее место для него, где он мог найти убежище. Он послал своих слуг с серебром, посудой и бельем, чтобы они взяли корабль в Марселе и отплыли в Ливорно, в то время как он сам и остальной его двор, всего около семидесяти человек, пошли через Альпы.

Это было ужасное путешествие по заснеженным тропам, по крутым горным дорогам на пронизывающем холоде. Альена даже в разгар лета дрожала, вспоминая этот переход, когда рассказывала матери о громко ржащих, передвигающихся с трудом лошадях, о лишенных удобств каретах, так трясущихся на ухабах, что уже через час не знаешь, как расположиться, чтобы облегчить дискомфорт. Через десять часов Альена плакала, и не она одна. Постоянно приходилось вылезать из кареты, чтобы сообща вытащить ее из ямы или сугроба, куда она попала. Им приходилось иногда стоять на полено в снегу, холод пробирал их до мозга костей, и они переставали ощущать кончики пальцев на руках и на ногах. Позже, когда замороженные руки и ноги оттаивали, боль была почти нестерпимой.

Однако, как бы сильно они ни страдали, король страдал в десять раз сильней. Прошедшей осенью его одолевал чрезвычайно болезненный свищ заднего прохода, который оперировали в конце октября. Операция прошла не так успешно, как надеялись. Только через месяц он смог снова принимать посетителей, а почти через два месяца начал выходить на свежий воздух. Тряска изматывала его, а о поездке верхом не могло быть и речи, разрешалось менять карету на седло лишь ненадолго. В дополнение к его физическим страданиям он терпел и душевные муки. Его тревожили думы о матери, которую он оставил больной и без друзей в Сен-Жермен и которую вряд ли когда-либо увидит. Кроме того, его терзала мысль о том, что его гонят все дальше и дальше от своей страны и принадлежащего ему по праву трона.

Альена ничем не могла утешить его в этом путешествии, разве только тем, что просто была рядом. Ее положение при дворе заставляло умолкнуть любые слухи. Ее официально считали «моим дорогим другом, разделившим со мной детство в Сен-Жермен» или «та, кто так же дорога мне, как моя младшая сестра, чьим близким другом она была». Неофициально ее действительные отношения с королем было трудно описать. Комментаторы вне двора часто отмечали, что хотя король и наслаждался дружбой и обожанием женщин придворного круга, он, казалось, никогда не подвергал себя опасности отдать свое сердце какой-нибудь из них. Одни говорили, что он глубоко к сердцу принял прощальные слова своего отца, и в этом была доля истины. Другие утверждали, что из-за строгого воспитания он был очень молод для своего возраста и наивен в отношениях с женщинами, и в этом тоже была некоторая правда.

– Но как бы ты определила, кем ты была для него? – спросила Аннунсиата Альену во время одного из их многочисленных долгих разговоров этим летом, которое, казалось, не имело ни начала, ни конца, а только длилось, разбиваемое на куски неизбежностью дней и ночей.

Альена долго думала, затем пожала плечами.

– Его добрым другом, – ответила она. – Я была его добрым другом.

В основном из-за ее неопределенного двусмысленного присутствия в его жизни он мог противостоять соблазнам, окружавшим его. По правде говоря, Альена всегда верила, что он даже не осознавал их как соблазны. Он так твердо отказался от физической близости с незнакомыми женщинами в свои юные годы, что, когда ему было двадцать восемь, он не был способен рассматривать женщин в таком свете.

В конце февраля они, наконец, достигли Турина. Там они смогли отдохнуть несколько дней во дворце герцога Савойского, родственника королевы, перед путешествием на юг к Модене, месту рождения королевы. В Модене они остановились во дворце герцога Ринальдо, дяди короля, и получили ожидавшие короля письма от королевы Марии Беатрисы.

– Это были такие печальные письма, – рассказывала Альена. – Письма из ссылки от женщины, жаждущей новостей о родине. Она хотела знать, каково первое впечатление короля от Модены, понравилась ли она ему, считает ли он ее красивой. И вопросы обо всех ее родственниках, как они живут, видел ли он их. Она просила его пойти и посмотреть летний дворец, потому что у нее остались очень приятные воспоминания о нем, забыв о том, что погода в марте стояла весьма холодная и ветреная. Мы не пошли туда. Джеймс не покинул дворца.

– Она хотела стать монахиней, ты знаешь, – вспомнила Аннунсиата. – Ее очень долго убеждали выйти замуж за герцога Йоркского, когда он был там. И как она, должно быть, разочаровалась, когда впервые увидела его. Она полюбила его позже, но тогда он, вероятно, казался ей старым и холодным мужчиной. Ей было только пятнадцать, и она была очень красивой.

– Да, – отозвалась Альена, – я видела ее портрет во дворце в Модене, написанный как раз перед свадьбой. Король очень похож на нее, особенно глаза.

Именно в Модене начались треволнения. У герцога Ринальдо было три дочери, все хорошо воспитанные, приятные девушки.

– Они выглядели весьма мило, хотя были вполне обыкновенными, но король... Впрочем, я полагаю, каждый должен простить его. Он находился в большом напряжении после этого ужасного путешествия, а после отказа европейских стран принять его, он прибыл в дом своих родственников, где герцог встретил короля с необыкновенной любезностью. Его сердце уже было размягчено таким радушием. А потом он сильно скучал по матери, а все девушки внешне очень напоминали ее. Особенно старшая, Бенедетта.

Через неделю король отправил восторженное письмо своей матери в Шале, сообщая, что он намерен жениться на принцессе Бенедетте. Королева написала в ответ, что она не может быть более счастлива.

– Они были как два ребенка, два не от мира сего ребенка, – рассказывала Альена.

Аннунсиата слышала горечь в ее печальном голосе, которую она не могла объяснить.

– Они желали друг друга, и все считали, что Бенедетта может заменить меня. Это было ничтожно.

В постели с Альеной в первую ночь он без умолку говорил о красивой принцессе, ее воображаемых добродетелях и о том, как будет прекрасно после их женитьбы. Альена пыталась опустить его на землю, заставить его увидеть, что он делает, но он был ослеплен совершенством плана женитьбы на своей кузине, которая так похожа на его мать. Что же до интимной стороны женитьбы, он об этом даже не думал. Альена решила, что он не связывает физическую близость с романтической любовью, которую он испытывал, и если она укажет ему на это, он будет потрясен и разгневан. Как бы то ни было, король сказал ей ласково, но твердо, что он считает, что им не следует теперь спать вместе, так как он собирается жениться на Бенедетте. После этой ночи он больше не приходил к ней в постель.

Альена нашла союзника в герцоге Ринальдо, который был крайне встревожен оборотом дела. Он быстро понял отношения Альены с королем и доверился ей, надеясь, что она поможет ему расстроить планы Джеймса, как это обычно ожидают от дамы сердца.

– Это невозможный союз, – заявил он. – Я должен думать о судьбе дочерей заранее. Король, хотя я люблю и уважаю его, ничего не может предложить, кроме пустого титула. Более того, его пустой титул доставит мне одни неприятности. Модена и Англия находятся в дружеских отношениях уже долгое время. Мы – маленькая страна. Мы не можем себе позволить создавать врагов.

Альена все это понимала и спросила, почему герцог просто не отказал. Он посмотрел на нее с горечью.

– Вряд ли я могу так поступить. Несчастный молодой человек пережил столько бед. Он, в конце концов, сын моей сестры и король Англии, хотя и в изгнании. Я не могу сделать его еще более несчастным. Если он действительно любит ее, хотя я не могу себе представить, насколько это возможно, когда он едва с ней знаком...

– Его величество получили очень строгое воспитание, – пояснила Альена, – и его отношения с женщинами всегда были очень строгими.

– Кроме ваших? – произнес с неуверенностью Ринальдо.

– Здесь совсем другое дело. Король не понимает женщин. Он не понимает меня как женщину, только как друга. Нечто среднее между сестрой и братом. Хотя я не думаю, что вам это понятно.

– Думаю, что понимаю, – ответил Ринальдо. – Но не можете ли вы на него повлиять? Заставить его понять, что женитьба невозможна?

– Если бы я была его дамой сердца в нормальном смысле, я бы смогла. А при том, что есть, я могу только предложить, чтобы вы разлучили его с принцессой, и надеюсь, что время и разлука ослабят путы ее обаяния. Если он не будет с ней общаться, может быть, у него появится какое-нибудь другое увлечение.

Герцог сказал королю, что рассмотрит его предложение о женитьбе, и высказал пожелание, чтобы якобитский двор посетил Палаццо Давиа в Пезаро. Они пробыли в Пезаро месяц, и король чувствовал себя там очень несчастным. Он заявил, что город очень грязный, а вино невозможно взять в рот. Король целыми днями ожидал добрых вестей из Модены, которые не приходили, жаловался на скуку, на погоду, на слабое здоровье и на Пезаро. Единственным приятным событием во время пребывания в Палаццо Давиа стало возобновление интимных отношений короля и Альены.

– Я думала, что мы не должны сейчас заниматься этим, ведь ты почти помолвлен, – не могла не уколоть его Альена, когда король первый раз после той ночи пришел к ней.

Но она не смогла отказать ему. Любить его стало почти такой же привычкой, как и служить ему.

– Я еще не помолвлен, и мне начинает казаться, что никогда не буду, – ответил он. – Но я уйду, если ты хочешь.

– Я не хочу.

После месяца жизни в Пезаро король написал королеве и попросил, чтобы она убедила своего друга кардинала Гуалтерио пригласить короля к себе во дворец в Рим, что кардинал и сделал. В конце мая поредевший двор прибыл в Рим. Настроение у короля поднялось. В Риме в это время был пик театрального сезона. Ставились пьесы, оперы, проводились фестивали. Главные здания по ночам освещались таким множеством факелов, что было светло почти как днем. Кардинал подготовил свой дворец к приезду короля и устроил аудиенцию у папы сразу, как только король отдохнул.

– Он любил папу, – сказала печально Альена. – Он говорил, что папа добр и с ним легко себя чувствуешь. Он просил папу помочь устроить брак между ним и принцессой Бенедеттой, и папа обещал сделать все, что может.

Кардинал без устали показывал королю все достопримечательности Рима, но Альене удалось привлечь внимание Джеймса к не менее восхитительному, чем знаменитые церкви, – к опере. Не пробыла она в Риме и двух дней, как ее посетил Морис, что очень сильно впечатлило короля. Он прибыл в Рим со своим тестем, чтобы наблюдать за постановкой двух опер. Услышав о приезде короля, он сразу же пришел, чтобы узнать, с ним ли еще Альена.

– Однако сейчас сеньор Скарлатти снова его тесть, – рассказывала Альена. – а не просто бывший тесть. О, я забыла упомянуть об этом, не так ли? – спросила она, видя ошеломленное выражение на лице матери.

– Да, у него, кажется, пристрастие к детям Скарлатти. Он женился на младшей дочери, Николетте. Ей двадцать один, ненамного старше его дочери от первой жены, что Николетта, по-видимому, находит очень странным. Морис брал ее в Венецию на последний фестиваль, чтобы представить ее Алессандре, которая, между прочим, по-прежнему живет с Дианой ди Франческини. Николетта не перестает рассказывать о Венеции и о своей приемной дочери, которая также и ее племянница.

– Ты часто виделась в Морисом, когда была в Риме? Он встречался с королем?

– О, да. Он пришел засвидетельствовать свое почтение королю сразу же. Однако я не думаю, что король обратил бы на него большое внимание, если бы Морис не оказался во дворце папы в то же самое время, что и он, где также получил аудиенцию у его святейшества. Когда король узнал, что Мориса попросили написать специальную вокальную мессу для святого отца, он начал проявлять большой интерес и побывал на первом представлении оперы Мориса. После этого все много раз виделись.

Она вдруг посмотрела с тоской, отчего ее лицо приобрело неожиданно юное выражение.

– Нам было приятно вместе, – добавила она. – Король, кажется, действительно полюбил Мориса. Он обращался с ним почти так же, как обращается... Обращался со мной.

Это случилось, когда они были в Риме, и король казался счастливее, чем когда-либо после отъезда из Авиньона. У него установились такие задушевные отношения с Морисом, что Альена сочла невозможным больше скрывать от короля свою беременность. Ребенок был зачат в феврале, во время долгого горького путешествия через Альпы. Когда они были в Пезаро, она заподозрила, что забеременела в дороге, но не захотела обсуждать это с королем, поскольку он был угрюмый и мрачный. Теперь у нее увеличился живот, и любой человек, кроме короля, уже давно бы заподозрил неладное. Однако король в настоящее время был счастлив и должен, конечно, как она полагала, начать забывать принцессу Бенедетту. Поэтому однажды ночью, когда они лежали в постели, Альена рассказала ему все.

Его реакция потрясла ее. Он крайне удивился, что она ждет ребенка. Затем ему пришло в голову, что она переспала с кем-то другим. Альена долго убеждала короля, что она не ошиблась и что именно он явился причиной ее нынешнего состояния. После того, как он, наконец, поверил ей, она напрасно ждала проявления удовольствия, радости, даже утешения. Король выглядел полностью обескураженным, и Альене пришлось спросить:

– Итак, мой король, что вы собираетесь делать?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Вы – отец ребенка, который растет во мне, – ответила она.

Увидев, что ее слова не произвели на него никакого впечатления, она добавила:

– Если это мальчик, он может однажды стать королем Англии.

Это вывело его из состояния удивления. Он уставился не нее.

– Ты хочешь, чтобы я женился на тебе? Она села и пристально посмотрела на него.

– А почему бы и нет, Джейми. Я люблю тебя, ты любишь меня. Нам хорошо вместе.

– Но я собираюсь обвенчаться с Бенедеттой, – ответил он.

Она сохраняла спокойствие.

– Этого не будет. Ринальдо не желает этого брака. Он только сделал вид, что обдумывает предложение, потому что не хочет задевать твои чувства. Он не считает этот брак выгодным.

– Но я король Англии!

– Да, мой дорогой, но это только звук. Он не верит, что ты когда-либо вернешь себе королевство, и в то же время он опасается перейти дорогу курфюрсту или австрийскому императору, вступив с тобой в союз. Он никогда не отдаст тебе Бенедетту, поверь мне.

С минуту Джеймс молчал, а потом решительно заявил:

– Даже если то, что ты говорить, правда, я все равно не могу жениться на тебе. Я король Англии, даже если это всего лишь звук.

– Но, Джейми, я не хуже Бенедетты. Я знатного происхождения, хорошо образованна, в моих венах течет королевская кровь. Я женщина со средствами, по крайней мере, буду такой. У меня в Англии большое наследство, которое перейдет мне после смерти моей матери. Я твоя возлюбленная и я ношу ребенка. Ты хочешь, чтобы наш ребенок был бастардом?

Король лишь смотрел на нее, подавленный и смущенный, Альена продолжила, но менее уверенно:

– Кто знает тебя лучше, чем я? Кого ты знаешь и кому веришь так же, как мне? Если мы проживем оставшуюся жизнь здесь, в Италии, в ссылке, мы сможем еще быть счастливы вместе, как простые люди.

– Но я не простой человек, – поправил он ее ласково, будто объясняя что-то ребенку. – Я король и не могу жениться, как простолюдин. Как я могу сделать тебя королевой Англии? Альена, ты знаешь, как я люблю тебя, но все же ты... ты – дама моего сердца. Как я могу жениться на тебе? Каждый знает о наших отношениях. А если не знали раньше, то скоро узнают, когда увидят тебя с ребенком.

– В истории много случаев, когда короли брали в жены женщин, уже забеременевших. Если бы всегда так делалось, можно было бы избежать многих несчастий. Что ты скажешь о своем дяде, короле Карле? Если бы он следовал этой простой предосторожности... Представь себе, что ты женишься на бесплодной принцессе. Какую пользу принесут ее королевская кровь и безупречная репутация для Англии?

Она знала, что это нехорошо. Король отстранился от нее. Он сел, взял свою ночную рубашку и самым мягким голос нанес беспощадный удар.

– Альена, это невозможно. Мой долг по отношению к матери и к благословенной памяти отца жениться в соответствии с их желаниями. Они бы не захотели, чтобы я женился на безвестной женщине, с которой я уже вступил в интимную связь. Не бойся, я не оставлю тебя, – добавил он. – О нашем ребенке позаботятся. Кстати, у меня всю жизнь перед глазами пример лорда Бервика. Часто говорили, что мой отец получат почти такую же большую радость от него, как и от меня. Я надеюсь, так будет и у нас.

Он быстро оделся, а потом поцеловал ее в лоб и вышел. Все это он проделал, избегая ее взгляда. Она долго лежала с сухими глазами, не в силах даже заплакать, а в голове снова и снова звучали его слова. Она не заснула до рассвета. А потом забылась на час-другой беспокойным сном. Она не знала, что делать и куда податься.

В начале июля папа сказал королю Джеймсу, что он подготовил для изгнанников дворец для постоянного проживания в Урбино, отдаленном средневековом городке среди холмов, обозревающих Адриатическое море. Он отметил, что королю следует выехать туда немедленно, ибо его присутствие в Риме доставляет неудобства. Король обрадовался, что у него теперь будет свой дом после многих бесцельных переездов, но для Альены это означало конец всем надеждам. Короля оттеснили на задний план, отослали туда, откуда он не мог причинить вреда и не имел возможности напомнить людям о своем потерянном королевстве и о том, что нужно делать, чтобы помочь ему. Теперь уже никто не верил, что он когда-нибудь вновь завоюет трон. Вот почему с ним были очень любезны и очень тверды и отправили его в такое дальнее место. С того времени, как Альена рассказала королю о своей беременности, он избегал оставаться с ней наедине. Он обращался с ней, когда они встречались, с отстраненной любезностью. Она видела, что ее выталкивают таким же образом, как и самого Джеймса. Разница была только в том, что она знала об этом, а он – нет.

Она паковала свои вещи, когда весь двор паковался, но держала их отдельно. Морис собирался вернуться в Неаполь, так как сезон в Риме почти завершился, а жара усилилась. Альена рассказала все Морису, заняла у него денег, а также пару необходимых вещей у Николетты, которая, догадавшись о ее затруднительном положении, была сама доброта и умоляла ее навсегда поселиться у них.

– Нас всех так много в Неаполе, что еще один или два не имеют значения, – говорила Николетта.

Но Альена поблагодарила ее и отказалась. Ее неожиданно охватило глубокое желание поехать «домой», в Англию, которую она оставила ребенком и с тех пор не видела. Она взяла с собой служанку Нэн и прачку по имени Мари, француженку из Авиньона. Николетта предоставила ей своего лакея. Она сказала, что беременная женщина не может отправляться в такую дальнюю дорогу без мужчины-слуги. За день до того, как изгнанный двор выехал в Урбино, она села на корабль, плывущий до Марселя.

Из Марселя она поехала в Авиньон на лошадях. Там Альена заручилась помощью папского вице-легата, который устроил ей безопасный проход через Францию в Ла-Рошель. Оттуда она на другом корабле доплыла до Шербура, где смогла сесть на капер до Фолкстоуна. Все были с ней добры во время путешествия, то ли из-за ее положения, то ли из-за того, что она была очень женственной.

– Что же сказал тебе король, когда ты прощалась с ним? – спросила, наконец, Аннунсиата, когда вся история была изложена.

Альена посмотрела несколько пристыженно.

– Я не сказала ему, что уезжаю. Я бы не смогла этого вынести. Думаю, если бы я могла, он стал бы просить меня остаться, и я уступила бы ему. Поэтому я уехала тихо и передала ему письмо через слугу, которому доверяла.

Помолчав, Аннунсиата нерешительно спросила:

– Интересно, не думаешь ли ты, что если бы ты поехала в Урбино?.. В уединенном месте, как этот городок, без новостей из Модены, и когда ты рядом с ним, когда ребенок в тебе растет, а ты хорошеешь день ото дня, он бы наверняка на тебе женился?

Альена печально посмотрела вдаль.

– Да, возможно. Я думаю, ты права. Я думала об этом, конечно, но там была задета моя гордость. Я бы не стерпела, чтобы он взял меня в жены вместо кого-то, кто лучше меня. Без сомнения, это моя ошибка и я буду страдать из-за нее, но я такая, какая есть. Во мне королевская кровь, и я не желаю быть отвергнутой из-за дочери итальянского герцога, хотя бы и с титулом принцессы, а я – не более чем дама сердца.

Аннунсиата посмотрела на нее с жалостью и сочувствием.

– Я понимаю, – сказала она.

В юности у нее была такая же гордость.

– Что нам лучше сказать слугам? – спросила Аннунсиата. – Я считаю, что ты останешься здесь, в Шоузе, насовсем. Со временем он будет принадлежать тебе. А после тебя – твоему ребенку. Все мои земли останутся тебе. Карелли и Морис не хотят их. Мориса не заботит материальное благополучие, а с тех пор, как Карелли последовал примеру Бервика и принял французское подданство, он уже не может вернуться в Англию.

– А что с его дочерью? Он может захотеть передать землю ей, – проговорила Альена с мелькнувшим выражением недоумения.

– С его дочерью? – удивленно переспросила Аннунсиата. – С дочерью Карелли? Не мог же он жениться, не сообщив мне?

– Нет, он не женился. В общем, я полагаю, что она его дочь, – ребенок Дианы ди Франческини, – родившаяся в декабре в прошлом году. Совершенно восхитительная малышка. Так Морис сказал, он видел ее, когда брал Николетту в Венецию. Но Морис думает, что все дети совершенны, особенно девочки.

Аннунсиата пристально посмотрела на нее. Ее ум напряженно работал.

– Во время побега? – произнесла она. – Возможно, я думаю, даже очень похоже, ведь они представлялись мужем и женой. Но она сказала, что никогда не выйдет за него замуж.

– Диана и не вышла. Она великолепна, так говорит Морис. Она просто родила ребенка, отказавшись обсуждать это, и заставила всех принять этот факт. Диана не сказала, что это ребенок Карелли даже Морису, но сомнений быть не может, раз она назвала дочь Карелией. Пожалуй, мне следует сделать то же, – добавила Альена с невеселой улыбкой. – Я не скажу миру ничего о моем ребенке. Я не унижусь до объяснений. Как твоя дочь, как твоя наследница я могу себе позволить быть гордой, величественной и молчаливой. То, что может сделать Божественная Диана, может сделать и Альена Тьма. Ты поддержишь меня, мама?

Аннунсиата радостно улыбнулась.

– Ты, должно быть, слышала о страдании, известном как жажда материнства, которое обуревает женщин, когда они уже не могут рожать? Ты и я будем жить здесь, в Шоузе, в комфорте и изобилии и воспитывать твоего ребенка, и бросим вызов миру. В конце концов...

Она колебалась, и Альена вопросительно подняла брови.

– В конце концов, – продолжила Аннунсиата, осознав, что время для такой предосторожности давно прошло, – я сделала это раньше, когда ты родилась, хотя и с меньшей самоуверенностью.

– Будем надеяться, что это девочка, – заметила Альена, вдруг поняв, что Аннунсиата высказала больше, чем заключено в словах, о том, чьей она была дочерью.

* * *

Ребенок родился 11 ноября, в день святого Мартина[51] и день рождения отца Альены. Совпадение очень сильно потрясло Аннунсиату. Альене уже исполнилось тридцать, немалый возраст для рождения первого ребенка, и роды проходили тяжело. Когда все кончилось, Альена произнесла:

– Слава Богу, что мне не придется рожать другого.

Ребенок оказался девочкой, длинной, темнокожей малышкой с большим носом и черными волосами.

– Безусловно, Стюарт, – воскликнула Аннунсиата. – Она будет высокой, как и ее отец. Как ты ее назовешь?

– Я думаю, Марией-Луизой, в честь моей бедной принцессы, упокой Бог ее непорочную душу.

– Принцесса Мария-Луиза! – произнесла Аннунсиата, поднимая ребенка и шагая с ней по комнате. – Это звучит хорошо. Хорошее имя для принцессы Англии.

Альена смотрела на нее предупреждающим взглядом, но была слишком сонной, чтобы очень сильно протестовать. Она только проговорила:

– Это между нами, мама. Теперь ни слова больше об этом, пожалуйста.

Первым, кто прибыл, когда Альене разрешили принимать посетителей, был молодой Джемми, который появился с подарками и охваченный страстным желанием увидеть малышку. Он много раз в течение лета посещал Шоуз и был явно восхищен Альеной и ее рассказами.

Сейчас он, расплывшись в улыбке, подошел к кровати, чтобы уважительно поцеловать ее и выразить свои поздравления.

– Mort-dieu[52], я провел такое ужасное время, что вы бы пожалели меня, если бы видели. Я замучил ваших слуг, посылая их туда и сюда за новостями, утомил уши всех святых, молясь за ваше благополучное разрешение, и износил подошвы всех своих туфель, беспрестанно шагая в тревоге за вас, как будто ребенок был моим собственным. А теперь, пожалуйста, она цветет и сияет, как будто совсем ничего не произошло. Прабабушка, я надеюсь, вы не проделали какой-нибудь хитрый трюк с грелкой или чем-то подобным?

– Дерзкий мальчишка! – воскликнула Аннунсиата.

Джемми глядел строго.

– Я предупреждал вас, я не поверю тому, что эта, похожая на цветок, молодая женщина смогла произвести на свет ребенка, пока вы не предъявите мне доказательство. Пойдемте сейчас. Где этот цветочек, этот розовый бутончик?

Аннунсиата вынула малышку из детской кроватки и поднесла ее к Джемми. Он внимательно посмотрел на ее спящее личико, а затем нежно взял девочку на руки.

– Я клянусь, что узнал бы ее где угодно. Я чувствую, будто знал ее всю мою жизнь. Она же – совершенство! Мои братья никогда не были такими прелестными, как она, ни мой... То есть ребенок одного человека из деревни, которого я знаю, – опрометчиво сказал он. – Она не сморщенная, как часто бывают новорожденные, а гладкая и шелковистая, как лепесток розы. А как много волос!

Он смотрел и смеялся.

– Это не больше, чем парик джентльмена, – заметила Аннунсиата. – Через день или два она станет совершенно лысой. Но они вырастут снова. Я думаю, она будет темноволосой...

– Как и ее мать, – заметил Джемми, недвусмысленно посмотрев в сторону Альены. Держать что-нибудь в секрете от Джемми было всегда трудно, потому что он был в таких отношениях со слугами, что слышал все сплетни раньше, чем кто-либо другой.

– Что ж, – произнес он, возвращая ребенка Аннунсиате, – думаю, могу сказать, что я горжусь тобой, кузина Альена, если я могу назвать тебя так во избежание необходимости точно выразить наше родство. Так как вы, к моему удовлетворению, предъявили мне все доказательства, я сейчас принесу сюда подарки. Подождите меня.

Он выскочил из комнаты и вернулся с большой сумкой, из которой он прежде всего достал отрез бледно-желтого шелка.

– Матери на платье, чтобы отпраздновать ее возвращение в нормальную форму, – объявил он, вручая его с изысканным поклоном Альене.

Она слегка покраснела от удовольствия и удивления и сказала:

– Он прекрасен! Я не могу себе представить, где ты его мог достать. А цвет...

– Идеально подходит тебе. А! Я же Морлэнд. Как я могу не разбираться в одеждах, особенно в шелке? А теперь для малютки...

Он снова полез в сумку и вынул красивую итальянскую серебряную чашку.

– Я заложил душу, чтобы достать ее. Надеюсь, она тебе понравится, потому что мне было бы неудобно возвращать назад такую покупку. Я намерен выгравировать внутри имя девочки. Кстати, какое?

– Мария-Луиза, – ответила Аннунсиата. Джемми посмотрел на Альену и поднял брови.

– Имя, подходящее для принцессы. Впрочем, почему бы и нет? Для матери каждый ее ребенок – принц или принцесса, не так ли? А теперь, – продолжил он быстро, – наконец, подарок для бабушки.

– Для меня? – удивилась Аннунсиата.

– Конечно. Если вы любите Альену на одну десятую, как я, вы должны были пройти через муки, когда она рожала. Значит, вы тоже заслужили награду. Вот, держите.

Он в последний раз залез в сумку, взял одной рукой содержимое, а другой откинул сумку прочь, показывая большого и спящего пятнистого щенка охотничьей собаки.

– Для замены, насколько одна собака может заменить другую, вашей дорогой старой Китры.

Китра тихо умерла в сентябре во сне, как и должны умирать старые гончие. Аннунсиата взяла щенка со смущенным видом, и он стал просыпаться, начал ворочаться и лизать лицо Аннунсиаты, перебирая большими мягкими лапами для опоры. Джемми следил за выражением лица Аннунсиаты, вполне довольный собой.

– Каждый ребенок должен расти с собакой, – проговорил он, – а маленькая принцесса будет расти с этой. Как вы его назовете, графиня?

– Фэнд, – не задумываясь, ответила Аннунсиата.

Она любила знакомые клички для собак.

– У меня был Фэнд, когда ты была маленькой, Альена, помнишь?

– Да, – ответила Альена. – Мне он нравится. Марии-Луизе он тоже понравится.

– Спасибо, Джемми. Ты очень заботлив, – произнесла Аннунсиата. – А теперь возьми-ка щенка и подержи его: ребенок проснулся.

Джемми наблюдал, как она подошла к кроватке, чтобы взять малышку. Потом он сказал:

– Знаете, мне доставляет большое удовольствие думать об этой девочке, о том, как она будет расти здесь вместе с собакой, в этом доме. Я приеду и буду учить ее ездить верхом, как только она достаточно подрастет. Вы позволите мне, кузина? Мы будем все вместе ездить верхом к Десяти колючкам, в лес Вилстропа и в Заячью рощу?

Это прозвучало с такой тоской, что Альена рассмеялась.

– Конечно, мы будем ездить верхом вместе. Особенно по тем местам, чьи названия всю мою жизнь звучали для меня, как песня. Я надеюсь, ты понимаешь, Джемми, как тебе повезло, что ты вырос здесь? Я рассчитываю, что ты покажешь мне каждую частицу твоего царства.

– С величайшим удовольствием, – поклонившись, ответил Джемми.

* * *

В мае 1718 года в Сен-Жермен умерла королева Мария Беатриса, которую оплакивал весь двор короля-изгнанника. Аннунсиата послала письмо с выражениями соболезнования королю в Урбино по своим обычным каналам. Она предполагала, что Альена тоже могла написать, и подозревала, что она это сделала еще раньше, чтобы сообщить королю о рождении Марии-Луизы. Однако ответил король или нет, Аннунсиата не знала и не имела желания спрашивать. Хотя Альена, казалось, устроилась в Шоузе вполне счастливо, посвящая свою жизнь воспитанию дочери и получая удовольствие от простых сельских занятий, и ее забавляли проделки Джемми, все же Аннунсиата не могла не подозревать, что рана, нанесенная ей, очень глубока, и об очень многом Альена умалчивает.

Король, как сообщили Аннунсиате, был глубоко опечален кончиной своей матери и теперь, оказавшись совершенно одиноким и мире, стал искать жену среди второстепенных принцесс Европы. Аннунсиата думала с некоторой неприязнью, вспоминал ли он вообще когда-нибудь Альену, и проклинал ли себя за потерю той, которая смогла бы служить для него величайшим утешением и быть самой лучшей из жен. Она надеялась, что да, и каждый день ожидала получить хоть какие-нибудь признаки его раскаяния.

Они обнаружились в октябре, как раз перед днем рождения Марии-Луизы. Пришел пакет, пришитый ко дну мешка с изюмом, в котором, когда его вскрыли, оказался конверт, скрепленный королевской печатью. На нем не было, как обычно, никакого адреса, из опасений обвинений. Аннунсиата вскрыла его сама, полагая, что скорее всего письмо предназначалось для нее. Она прочитала его медленно два раза, а затем отложила и стала пристально на него смотреть, почти не зная, радоваться ей или плакать.

Это была жалованная грамота, дарующая титул графини Страторд со всеми правами, Марии-Луизе Фитцджеймс Стюарт с правом передавать его по наследству своим родным детям как мужского, так и женского пола. Грамота была подписана рукой Джеймса III, короля Англии, Шотландии, Ирландии и Франции.

Аннунсиата вновь посмотрела на грамоту и увидела, что дата на ней стояла та же самая, что и на брачном контракте короля с польской принцессой Марией Клементиной Собески. Чувствовал ли он вину? Или сожаление? Или просто завершение неоконченных дел, признание ответственности? Она опять прочитала грамоту, и тут ее осенило. Мария-Луиза Фитцджеймс Стюарт – в этих именах он дал ребенку все, что имел. Это не была вина, это была любовь.

Итак, малышка Мария-Луиза отныне стала графиней Страторд – звонкий и пустой титул, подарок изгнанного короля! Ее мать даст ей больше – землю, дома, ренту, – твердые, достойные вещи. Все равно однажды она сможет порадоваться титулу. Аннунсиата взяла письмо, осторожно разгладила тяжелую бумагу пальцами и пошла искать Альену.

Примечания

1

Сэр Генри Перси (1364—1403), сын первого графа Нортумберлендского, один из выдающихся английских воинов своего времени

2

Клевер. Английское выражение «жить в клевере» равнозначно русскому «как сыр в масле кататься», «жить припеваючи»

3

Соглашение между английскими и шотландскими пресвитерианами 1643 года в защиту пресвитерианской церкви

4

Оливера Кромвеля; Нолл – уменьшительное имя от Оливера

5

Корнетто – духовой музыкальный инструмент из дерева или меди 14—16 вв.

6

Sottovoce (итал.) – вполголоса

7

Небольшой струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность клавесина

8

Кристофер Рен (1632—1723) английский архитектор, создатель собора Св. Павла в Лондоне

9

Джон Ванбро (1664—1726) английский архитектор, один из главных представителей барокко в Англии

10

Палладио Андреа (1508—1580) итал. архитектор, представитель позднего Возрождения

11

Легкий шлем с забралами

12

Очевидно, имеется в виду бассет-горн – разновидность кларнета

13

Ииуй (библ.) – сын Иосафйта, десятый царь израильский; нарицательное имя для отчаянного всадника

14

Очевидно, имеется в виду trombetta (итал.) – небольшая труба, или trompette (франц.) – труба

15

Violinoо (итал.) – скрипка

16

Tiorba (итал.) – басовый инструмент из семейства лютен

17

Английский Канал – английское название пролива Ла-Манш

18

Рождественские увеселения в старой Англии

19

26 декабря, второй день Рождества, когда принято дарить подарки слугам

20

Чертополох – символ Шотландии; роза – символ Англии

21

Двенадцатая ночь – канун Крещения

22

Cara (итал.) – дорогая

23

Палладианство – направление в европейской архитектуре 17—18 вв., ветвь классицизма, по имени итальянского архитектора Андреа Палладио (1508—1580), представителя позднего Возрождения

24

De trop (франц.) – чересчур, слишком

25

Озерный край расположен на северо-западе Англии в Кемберленте

26

Al fresco (итал.) – на свежем воздухе

27

У Бленгейма – Гохштедта в 1704 г. английские войска под командованием герцога Мальборо разгромили французов

28

Азинкур – деревня на северо-западе Франции, где в 1415 г. англичане одержали победу над французами в ходе столетней войны

29

La consolatrice (франц.) – утешительница

30

Galerie des Glaces (франц.) – зеркальный зал во дворце Шато де Версаль в Версале

31

«Кит-Кэт» – клуб, основанный в начале 18 века ведущими вигами Англии, включая Ванбро

32

Надеть штаны мальчику вместо детской юбочки в первый раз после рождения означало новый этап в его жизни

33

Рождественская игра, в которой хватают изюминки с блюда с горящим спиртом

34

Бедивер – персонаж легенды о короле Артуре, верный рыцарь

35

Trompe-l'oeil (франц.) – изображение, создающее иллюзию реальности

36

Que voulez-vous? (франц.) – Чего вы хотите?

37

Le Grand Roi (франц.) – Великий король

38

Единорог символизирует Шотландию

39

Район близ границы между Англией и Шотландией

40

Bona fides (лат.) – честное намерение

41

Дон – преподаватель, член совета колледжа в Оксфорде и Кембридже

42

Якобитов

43

Местность в Шотландии

44

Пятидесятый день после Пасхи, в православии – Троицын день

45

Имеется в виду король Карл II (1630—1685), правивший с 1660 г.

46

Анна Болейн (1507—1536) – вторая жена короля Генри VIII и мать Елизаветы I. Казнена за неверность, вероятно, из-за подозрительности Генри VIII и его желания иметь другую жену

47

Титус Оутс (1649—1705) – протестантский священник, «раскрывший» в 1678 г. им самим выдуманный католический заговор, якобы имевший цель убить Карла II. В результате были казнены 35 католиков, в основном самые известные примасы Ирландии

48

Cara (итал.) – дорогая

49

Королевская династия, происходящая из Швабии, к которой принадлежал король Георг I

50

Coiffeur basse (франц.) – низкая прическа

51

Соответствует православному Мартынову дню

52

Mort-dieu (франц.) – смертный бог