Днепров Анатолий

Формула бессмертия

Днепров Анатолий Петрович

ФОРМУЛА БЕССМЕРТИЯ

Это началось в день возвращения Альберта из поездки по Европе. Он подъехал к вилле своего отца и расплачивался с шофером такси, как вдруг из-за изгороди вылетел огромный пестрый мяч и запрыгал по сырой асфальтовой дороге.

- Будьте добры, передайте мне мяч, - услышал он женский голос.

Он повернулся и увидел белокурую головку девушки. Она выглядывала из-за изгороди, на ее тоненькой стройной шее серебрилась нитка жемчуга.

- Здравствуйте. Кто вы такая? - спросил Альберт, протягивая ей мяч.

- А вы? Почему вы меня спрашиваете?

- Потому что это мой дом и вы играете в моем саду.

Девушка удивленно взглянула на Альберта, спрыгнула вниз и убежала в глубину сада, ничего не ответив.

Отца он застал в кабинете. Альберту показалось, что он не очень обрадовался его приезду. Или, может быть, он просто устал. После нескольких вопросов о жизни за границей, о работе нескольких крупнейших европейских лабораторий он вдруг заявил:

- Знаешь, Альберт, мне все надоело. Я решил оставить институт и договорился с профессором Биркгоффом, что останусь у них в качестве консультанта.

Альберт был крайне удивлен. Еще месяц назад отец и не заикался об отставке.

- Ты еще не так стар, папа! - возразил он.

- Дело не в годах, Альб. Сорок лет, проведенные в лаборатории, кое-что да значат. Учти, что это были сумасшедшие годы, когда в науке происходила одна революция за другой. Их необходимо было своевременно осмыслить, прочувствовать, проверить в эксперименте...

Слова отца звучали неубедительно, но Альберт только пожал плечами. Может быть, отец прав. Насколько он помнил, отец всегда работал как вол, не щадя себя, совершенно не считаясь со временем. Говорят, после смерти жены на него нашло какое-то исступление. Он сутками не выходил из лаборатории и буквально довел до изнеможения и себя и своих сотрудников. В те далекие времена, когда Альб был совсем ребенком, его группа работала над структурным анализом нуклеиновых кислот и над расшифровкой генетического кода. Им была разработана любопытная методика управления последовательностью нуклеотидов в цепочке дезоксирибонуклеиновой кислоты при помощи воздействия мутогенных веществ на исходный материал. О ней везде говорили. Газеты поместили статьи под сенсационными заголовками:

"Найден ключ к раскрытию биологического кода", "Загадка жизни - в четырех символах" и т. д...

- Я надеюсь, что после испытательного срока профессор Биркгофф назначит тебя на мое место.

- Ну, отец, это уж слишком. Я не сделал и тысячной доли того, что сделал ты.

- Ты знаешь все, что сделал я. Нужно только не повторять пройденного... Я уверен, ты сможешь.

Взглянув в окно кабинета, Альберт спросил:

- А кто эта милая девушка?..

- О, я и забыл тебе сказать. Это дочь моего старого друга, Эльвина Шаули. Сейчас она круглая сирота, - тихо сказал профессор. - Но она не должна об этом знать...

- А что случилось?

- Эльвин Шаули и его жена погибли во время авиационной катастрофы над Атлантическим океаном. Я был так потрясен этим событием, что... что пригласил девочку жить у .нас, сказав ей, что ее родители уехали на несколько лет в экспедицию в Австралию.

- Ложь рано или поздно раскроется!

- Конечно. Но чем дольше она не будет знать об этом, тем лучше... Девочку зовут Миджея. Ей шестнадцать лет.

- Странное имя.

- Да, немного странное, - задумчиво сказал профессор. - А вот и она.

Миджея вбежала в комнату и на мгновение замерла у двери. Затем она смущенно улыбнулась и, сделав изящный реверанс, произнесла:

- Добрый вечер, господин профессор, добрый вечер, господин Альберт.

- Добрый вечер, милая, - сказал профессор, и, приблизившись к ней, поцеловал в лоб. - Я надеюсь, вы подружитесь с Альбертом?

- А мы уже подружились. А ваш мяч, Миджея?..

- О, я не так часто играю в мяч. Я больше люблю читать. Но сегодня такая восхитительная погода.

- Вам нужно почаще бывать на свежем воздухе, - сказал Альберт тоном старшего. - Вы примете меня в свою компанию? Я тоже люблю играть в мяч.

Девушка вспыхнула, ее лицо залила краска смущения.

- Конечно, господин Альберт.

- А если "конечно", то давайте без "господина". Называйте меня просто Альб, а я буду называть вас Миджея. Идет?

Она кивнула, взяла профессора под руку, и они спустились в столовую.

Во время обеда они почти не разговаривали. Альб только обратил внимание на то, что его отец подолгу, пристально, с глубокой тревогой смотрит на Миджею. Вероятно, его беспокоила судьба девушки.

Когда Альберт вернулся в лабораторию, профессор Биркгофф предложил ему заняться анализом структур Х- и У-хромосом, определяющих соответственно женский и мужской пол человека. Задача в общем-то была довольно сложной, но кое-что в ней было известно. По-прежнему главным инструментом исследования были искусственные мутации, осуществляемые на генетическом материале с помощью химических мутогенных веществ из класса акридинов. Мутанты затем контролировались в искусственной "биологической колыбели", где уже после 10-20 делений клетки можно было определить пол будущего организма.

Предстояло осуществить огромное количество мутаций.

Начав работу, Альберт прикинул, как долго ему придется искать ответ, и пришел в ужас: оказывается, даже в самом благоприятном случае на завершение работы не хватит всей жизни!

- Посоветуйтесь с отцом, - сказал Биркгофф. - Может быть, он что-нибудь подскажет.

Вечером Альберт вошел в кабинет отца. Там была и Миджея. Профессор сидел в качалке, закрыв глаза, а Миджея вполголоса читала ему стихи Байрона:

В пустыню б я хотел бежать с тобою,

С одним лишь другом, с милою моей...

- Вот так идиллия! С кем это вы хотите бежать в пустыню и для чего? - весело спросил Альберт.

Отец поднял на него грустные, задумчивые глаза...

- Ах, это ты, Альб! Миджея очень хорошо читает. Слушая ее, я вспоминаю свою молодость.

- Завидую, тебе, наверное, есть что вспомнить. Кстати, ты так редко мне рассказывал о своих молодых годах.

Девушка закрыла книгу и тихонько вышла из комнаты. Альберт подсел к отцу поближе и сказал:

- Плохо, что ты ушел из института. Один я как слепой котенок. Боюсь, буду тебе надоедать. Вот, например...

И он рассказал отцу о грудностях, с которыми столкнулся в первые же дни. По мере того как он говорил, лицо отца принимало все более и более жесткое, даже враждебное выражение. Наконец он порывисто поднялся и сказал:

- Достаточно. Я знаю, это совершенно безнадежная задача и на нее просто не имеет смысла тратить силы и время.

- Но ведь остальные хромосомы человека были расшифрованы, - возразил Альберт.

- Там другое дело. Они построены однотипно. Достаточно развернуть формулу инициатора - и остальное вытянется, как на ниточке. В Х- и У-хромосомах такой формулы нет. Здесь однородная последовательность нуклеотидов...

Вдруг он умолк. В комнате водворилась тишина. Окно было широко раскрыто в парк, и оттуда доносился легкий шелест листьев каштана, едва слышное жужжание ночных насекомых и... пение. Песня была очень простой, мелодичной и знакомой. Она почемуто напомнила Альбу далекие годы детства: высокая цветочная клумба, густо поросшая азалиями, и он совсем-совсем маленький мальчик, а за клумбой кто-то поет эту песню. Он бежит вокруг клумбы, хочет во что бы то ни стало увидеть ту, что поет, а она уходит от него и иногда, прервав пение, зовет милым, нежным голосом:

- Ну-ка, Альб, поймай меня!

И он все бежит, бежит, в глазах мелькают пестрые цветы, и никак не может догнать неуловимый, чудесный, родной голое. Тогда он бросается на клумбу, ползет в джунглях цветов и плачет...

- Кто это поет? - спросил он отца, едва шевеля губами.

- Это? Разве ты не догадываешься? - Он тяжело опустился в качалку.

- Нет.

- Это поет Миджея.

Несколько минут они молчали. Почему так порывисто дышал отец? Его бледные руки нервно сжимали край стола. Заметив пристальный взгляд сына, он вдруг заявил нарочито равнодушным тоном:

- У девушки милый голос, не правда ли? А что касается Хи У-хромосом человека, то передай профессору Биркгоффу мое мнение: задача безнадежная. Я не понимаю, какой смысл ею заниматься.

- Какой смысл заниматься? - как эхо повторил Альб. Странно. Всю жизнь ты только тем и занимался, что в деталях исследовал молекулярную структуру наследственного вещества. А теперь...

Отец прервал его резким движением руки.

- Существуют исследования, которые совершенно не оправданы... с этической и моральной точки зрения. И вообще, Альберт, я очень устал. Я хочу уснуть.

Покидая кабинет, Альберт заметил, что отец достал из кармана халата пузырек с лекарством и припал к нему губами. Наверное, он был очень болен, но старался не подавать вида. И еще Альберту стало ясно, что по какой-то непонятной причине отец просто не хочет, чтобы он исследовал химическую природу Х- и У-хромосом.

Альб вышел в парк и медленно побрел по сырым от вечерней росы, уже темным дорожкам к тому месту, откуда раздавалось пение Миджеи. Она сидела на каменной скамейке перед небольшим бассейном.

- О! - воскликнула она, когда Альб внезапно появился перед ней. - Боже, как вы меня напугали! Разве можно так, господин Альберт. Я не люблю, когда что-нибудь происходит внезапно.

Он сел рядом, и они долго молчали. Где-то шумела струя воды. Вдоль изгороди по асфальтовой дороге иногда пролетала автомашина.

- Миджея, тебе нравится у нас? - спросил Альберт.

- Очень. Вы знаете, я чувствую себя здесь как дома. По правде говоря, даже лучше, чем дома.

- А где ваш дом?

- В Кабле. Это отсюда сто километров на север. Но я не люблю Кабле. Когда отец и мать уехали в Австралию, мне там стало так тоскливо. Я очень благодарна вашему отцу за то, что он взял меня к себе...

"Кабле, Кабле..." Альб смутно вспоминал название местечка, оно как будто бы упоминалось в их доме.

- Вы любите своих отца и мать? - спросил он, сам не зная почему.

Некоторое время она не отвечала. Чувствовалось что ее смутил неожиданный вопрос.

- А разве можно не любить своих родителей?

В голосе Миджеи послышалась нотка горечи. Вдруг она засмеялась.

- Странно. Я никогда не задумывалась над тем, люблю ли я их. А теперь я поняла: я перестала их по-настоящему любить после того, как к нам зачастил ходить господин Хорш.

- А кто такой Хорш?

- Очень неприятный господин. Он похож на доктора. Наверное, он действительно доктор, потому что всякий раз, как он к нам приходил, он меня выслушивал, выстукивал и несколько раз брал кровь на исследование, хотя я была совершенно здорова. Мне было очень обидно, что мои папа и мама позволяли ему все это делать... Как будто бы то, что делал господин Хорш, их совсем не касалось. Они оставляли меня с ним наедине, а сами уходили. Он очень неприятный доктор, особенно когда улыбается.

Альберту стало жаль девочку, он тихонько обнял ее за плечи. Она доверчиво прижалась к нему и подетски пролепетала:

- Прохладно, Альб, правда?

- Правда, милая.

Она обвила своими тоненькими ручонками его шею и спрятала лицо у него на груди.

Казалось, Миджея обрела какой-то удивительный покой, полное забвение всех земных невзгод и страданий. Она глубоко вздохнула, потянулась, еще крепче обвила его шею. Альберт встал и понес ее, спящую, через парк к уже темному дому, чувствуя ее горячее дыхание у себя на щеке.

Профессору Биркгоффу Альберт ничего не рассказал о своей беседе с отцом. Трудности, связанные с изучением Х- и У-хромосом, предоставляли ему возможность придумать что-нибудь такое, что могло бы доказать, что Альберт тоже неплохой исследователь-биофизик.

Он по-новому переоборудовал лабораторию отца. По его заданию изготовили протонную пушку, которая позволяла бомбардировать протонами любой нуклеотид в молекулах ДНК и РНК.

Особенно много пришлось повозиться с "биологической колыбелью" - миниатюрной кварцевой кюветой, где в синтетической цитоплазме и в искусственных рибосомах совершался синтез белков.

Когда оборудование было готово, работа в лаборатории закипела. По мере развертывания фронта исследований профессор Биркгофф постепенно передал Альберту всех сотрудников, которые раньше работали у отца.

Это были очень милые, энергичные люди. Некоторые из них, особенно физик Клемпер и математик Густ, были немножко философами, немножко циниками и развивали теорию непрерывного перехода от мертвого к живому. Любой живой организм они рассматривали как огромную молекулу, все функции которой можно описать в терминах энергетических переходов между различными состояниями. То, что они делали, Клемпер назвал "поисками иголки в стоге сена". Действительно, уже первые опыты убедили их в том, что у будущей живой особи пол закодирован не на уровне нуклеотидов, а где-то глубже, может быть, в последовательностях атомов в сахаридных и фосфатных цепях. Несколько раз им удавалось путем мутаций превратить Х-хромосому и У-хромосому, то есть изменить пол на противоположный, но почему так получалось, никто не знал.

Вскоре работа приняла обычный характер: ставились эксперименты, собирались данные, и в общем ничего интересного не случалось. Альберт чувствовал, что здесь требовались новые идеи, которых ни у него, ни у его сотрудников не было.

К отцу он больше не обращался. Совершенно очевидно, он оказывал своеобразное пассивное сопротивление проводимым работам. Он не только не интересовался тем, чем занимался сын, но всякий раз, когда тот хотел что-нибудь спросить, он, словно угадывая его намерение, либо начинал разговор на другую тему, либо отсылал его из кабинета.

Это было действительно пассивное сопротивление, потому что отец охотно принимал отдельных лиц и целые делегации от различных организаций, которые выступали против войны.

Раньше Альб никогда не подозревал, что его отец так интересуется политическими вопросами. Он всегда был образцом университетского профессора, стоящего в стороне от всякой идеологической борьбы. И вдруг, усталый, больной, отец совершенно преображался, когда к нему приходили люди и речь заходила о политических делах, от которых ученые обычно отмахивались.

- Ты ученый, а не политик, - как-то с горечью сказал Альберт, ставя компресс ему на грудь.

- Я прежде всего человек. Уже давно наступила пора сорвать с наших ученых маску мнимого нейтралитета. Прикрываясь высоким званием, они, видите ли, делают наивные глаза, когда вдруг оказывается, что результаты их исследовательской работы используются для уничтожения миллионов людей. Они прикидываются дурачками, которые якобы не в состоянии предвидеть простую вещь - каковы будут последствия того, что они изучают и открывают. Они десятилетиями пользуются гнусной лазейкой, чтобы отвертеться от соучастия в преступлении, сваливая вину на неумных политиков. Если я даю в руку сумасшедшему оружие, то отвечать за последствия должен я, а не сумасшедший...

После этой тирады Альберт решил, что исследовательскую работу над расшифровкой Х- и У-хромосом человека его отец считает каким-то образом опасной для человечества...

В один из пасмурных осенних дней Альберт возвратился домой раньше обычного. Воздух был холодный, промозглый, моросил мелкий дождь.

Подходя к двери, он вдруг увидел, как она широко распахнулась и из нее в одном платье быстро выбежала Миджея и стремглав помчалась через парк.

- Миджея, Миджея! - крикнул он.

Но девушка не слышала. Альберт нагнал ее в самом конце сада, куда она забилась как затравленный зверек.

- Миджея, милая, что с тобой? - спросил он задыхаясь.

- О, это ты, Альб! Как хорошо, что ты пришел!

- Что случилось? - Альберт набросил на ее дрожащие плечи свой плащ.

- Он хочет меня забрать.

- Кто?

- Господин Хорш. Он сейчас там, разговаривает с твоим отцом.

- Почему?

- Не знаю... Он говорит, для медицинских исследований.

- Пойдем домой. Я тебя никому не отдам.

Она покорно пошла за ним.

- Сиди здесь, - сказал Альб, вводя Миджею в свой кабинет на первом этаже. - Я сейчас пойду наверх и все выясню.

Из-за неплотно прикрытой двери кабинета доносились голоса профессора и еще чей-то, резкий и хриплый. Альберт остановился на минуту.

- Поймите же, друг мой, это настоящее безумие! Я вам неоднократно толковал, что сделать великое научное открытие это подвиг, но не сделать его - подвиг в квадрате! - доказывал кому-то профессор.

- Я иначе не могу, - возражал ему визгливый голос. - Я не понимаю, как вы можете результаты работы всей вашей жизни бросить в корзину. Ведь мы представляли все как раз наоборот...

- Мы были глупы и наивны. Это не путь...

- Нет, это единственный правильный путь! Вы просто трус! Наивный пацифист! Если бы не Сольвейг...

Альберт широко распахнул дверь и вошел. Отец, совершенно бледный, сидел в своей качалке, а рядом с ним стоял высокий человек с желтым скуластым лицом, с колной густых каштановых волос на голове. При разговоре, видимо, он яростно жестикулировал руками и при появлении Альба застыл в нелепой позе.

- Альб, я же тебя учил, чтобы ты без стука... - начал было отец.

В это мгновение Хорш сделал прыжок и схватил Альберта за руку.

Откуда-то у него появился фонендоскоп, налобное зеркало, лупа, и в одно мгновение он превратился в одержимого.

- А теперь одну капельку крови, только одну, - бормотал он, вытаскивая из кармана инструмент для пробивания кожи на пальце.

Альб пришел в себя и изо всех сил оттолкнул взбесившегося доктора. Тот был выше, но его мускулатура не вызывала зависти. Он пролетел весь кабинет, и если бы не письменный стол, двигался бы по инерции и дальше. Согнувшись, он ухватился за край стола и посмотрел на Альберта с отвратительной улыбкой и... любопытством. Да, именно со странным любопытством сумасшедшего.

- Вот ты какой, Альб, - наконец прошептал он, выпрямляясь во весь рост.

- Что здесь происходит? Кто этот господин? - спросил Альберт, подходя к отцу. Тот был совершенно бледен, глаза закрыты.

- О, Альб... Это господин Хорш, мой давнишний ученик и друг. Не сердись на него.

- У твоего друга скверные манеры, отец.

Хорш устало уселся в кресло и засмеялся. Он не спускал с Альберта своих дьявольски любопытных глаз. Казалось, все, что здесь происходило, представляли для него необычайный интерес.

- Не знаю, сколько бы я дал за одну каплю крови нашего Альба, - наконец проговорил он, играя в руках автоматической иглой.

- Замолчите, Хорш... Вы меня убьете, - простонал отец.

При словах "нашего Альба" Альберт пришел в ярость. Он подбежал к креслу, в котором сидел Хорш, и, схватив его за борта пиджака, поднял на ноги и потащил вон из кабинета. Возле двери Хорш внезапно выпрямился во весь рост и противным, хриплым голосом заорал:

- Но ведь девчонка действительно моя! Отдайте мне девчонку!

Потом он исчез.

Несколько отдышавшись, Альберт вернулся к отцу. Профессор полулежал в неудобной позе, с закрытыми глазами.

Альберт схватил его руки. Они были совершенно холодные.

Через месяц после смерти отца Альберт докладывал на ученом совете о результатах своей работы. Они были неутешительны.

- Каковы ваши дальнейшие планы? - спросил в конце доклада профессор Биркгофф.

Альберт пожал плечами. Кроме методики, которую ему в наследство оставил отец, он ничего другого придумать не мог. Совершенно очевидно, он не проявлял никаких выдающихся талантов в исследовательской работе, потому что доктор Сеат, сухонький сгорбленный старичок, прошамкал:

- Группа нуждается в хорошем консультанте.

- Кого бы вы предложили, доктор?

- Кого-нибудь из старых учеников профессора Олфри... Ну, например, я помню, был такой талантливый юноша... Позабыл его фамилию... что-то вроде Хирш, Хурш...

- Хорш! - крикнул Альберт.

- Да, да. Именно он. Очень был талантливый человек. Вот найти бы его...

Альберт сжался, как пружина. А доктор Сеат продолжал:

- Я помдю, еще в то время, когда только началась расшифровка генетического кода, он сделал несколько блестящих открытий. Ну, например, вот это... Обратная связь между концентрацией РНК в ядре клетки и концентрацией аминокислот в цитоплазме... И еще он вместе с профессором Олфри научился писать генетическое сообщение... Очень талантливый ученый. Только неизвестно, где он сейчас находится...

Не дожидаясь окончания заседания ученого совета, Альберт побежал домой. Он решил поехать к Хоршу и в разговоре с ним выяснить, какое он имеет отношение к нему и Миджее, в чем состояли его разногласия с отцом и вообще, что это за человек. Да в конце концов он готов был принести свои извинения этому неприятному типу за вспышку...

Альберт вошел в столовую.

- Где Миджея? - спросил он экономку.

- Наверное, в парке. Она с утра ушла в парк.

Он прошел по дорожкам парка в надежде найти девушку где-нибудь в укромном уголке с книжкой в руках. Но Миджеи нигде не было. Он несколько раз окликал ее по имени. Вдруг в одном углу, там, где каменная изгородь проломлена, он увидел на скамейке что-то белое. Подойдя ближе, он обнаружил, что это был томик Байрона. И тогда его взгляд упал на кусты перед отверстием в изгороди. Они были измяты, поломаны, как будто по ним тащили что-то тяжелое. Он бросился туда, добрался до отверстия в кирпичной стене и здесь обнаружил голубую ленту, которой Миджея повязывала волосы.

Первая его мысль была заявить в полицию. Но при воспоминании о Хорше в его душе шевельнулось страшное подозрение.

Вывести машину из гаража было делом одной минуты, и вот он уже мчится на север в Кабле. Почему он поехал в Кабле? Да ведь там раньше жила Миджея. Именно там ее навещал Хорш...

Полтора часа пути пролетели совершенно незаметно. В памяти пронеслась картина первой встречи с Миджеей, затем беседа о Хорше, встреча с ним. Странно, что отец никогда ничего ему не говорил о своем самом талантливом ученике и сотруднике.

Только теперь Альберт понял, что отец многого не говорил ему. Более того, он упорно скрывал от сына что-то самое главное в жизни и в его научной работе. И это главное таинственным образом переплелось с Хоршем и с исчезнувшей Миджеей. Зачем Хоршу нужна Миджея? О каком "единственно правильном пути" они спорили в день смерти отца?..

Альберт въехал в небольшой городок или селение, которое, как гласила дорожная надпись, называлось Кабле. Оно было совершенно пустынно, будто здесь все вымерли, и он долго не мог найти ни одной живой души, чтобы узнать, где находится дом родителей Миджеи.

Он подвел автомобиль к воротам и вошел в миниатюрный дворик небольшой католической церкви из красного кирпича. Уже спускались сумерки, и из окон струился трепетный оранжевый свет. Альберта встретил немолодой толстоватый священник, который до этого, по-видимому, занимался уборкой, потому что полы его сутаны были заправлены за пояс.

- Чем могу служить, молодой человек?

- Я бы хотел узнать у вас, где здесь, в Кабле, находится дом Шаули. У них есть дочь, девочка, по имени Миджея.

- Миджея? - переспросил священник с ноткой удивления в голосе.

- Да.

Помешкав минуту, он сказал:

- Лучше войдемте в дом...

Они прошли по темной галерее, обошли алтарь и оказались в крохотной комнатушке, где горела керосиновая лампа.

- Так, значит, вы интересуетесь девушкой, по имени Миджея? - спросил священник.

- Да, и ее родителями.

- Гм, странно. А разрешите узнать, кто вы ей будете?

- Дальний родственник.

- Совсем странно.

- Почему?

- Дело в том, что родителей у девушки нет. То есть, конечно, есть, но они неизвестны. Она подкидыш.

- Что? - воскликнул Альберт. - Но она сама мне говорила, что у нее есть отец и мать, и что они недавно уехали в Австралию, и что...

- Увы, - произнес священник, - это не так. Девушка, конечно, считает, что мадам Шаули и господин Шаули - это ее мать и отец. В действительности привезли сюда ее новорожденным младенцем два каких-то молодых господина и отдали на воспитание вышеупомянутой супружеской паре... Это, если мне память не изменяет, было лет шестнадцать назад. Я хорошо помню день, когда по поселку разнесся слух, что у четы Шаули появился ребенок. Я поспешил к ним, чтобы совершить обряд крещения, но...

- Что "но"?

- Присутствовавший в доме чужой господин сказал, что девочка в этом не нуждается. Для меня это было страшной неожиданностью. Я спросил его: "Почему?" И он мне тогда ответил... Да, припомнил. Он сказал: "Крестят тех, кто от бога. А она от человека". Я до сих пор не понимаю, что он имел в виду.

- Все мы от человека, - хрипло произнес Альберт.

- Вот именно. А человек - от бога. Но девочку так и не крестили.

- И долго жила Миджея в семье Шаули?

- Шесть месяцев назад за ней приехал какой-то важный господин и увез...

- И больше она здесь не появлялась?

- Нет.

- А семья Шаули живет здесь?

- Нет. Они уехали в Австралию. Говорят, на деньги, полученные ими за воспитание девочки.

"Тупик", - подумал Альберт. Оставался еще один вопрос.

- Скажите, вы не знали господина Хорша?

- Будь он проклят.

- Значит, вы знаете его?

- А как же! Именно он и запретил крестить ребенка.

- Скажите, где он живет?

- Недалеко отсюда, в Сэндике, в лесном поместье.

Через несколько минут машина Альберта ковыляла по скверной дороге в Сэндике. Было очень темно, и моросил дождь.

Поместье Хорша - это огромное мрачное двухэтажное кирпичное здание в старинном стиле, огороженное полуразрушенной металлической оградой.

Автомобиль остановился среди деревьев, напротив ворот усадьбы. Альберт вошел во двор, прошел тропинку, выложенную камнем, и приблизился к двери особняка. Вокруг царила мертвая тишина, ни в одном окне не было видно света.

Он нажал кнопку звонка. Никто не ответил, он нажал еще раз, еще, а затем стал звонить непрерывно.

Ясно, в помещении никого не было. Дверь была заперта, и Альберт начал медленно обходить дом, глядя на высоте окна.

Над дверью черного хода нависала крыша, и над ней чернело небольшое овальное окно.

Альберт вернулся к автомобилю, взял электрический фонарь, отвертку и затем без всякого труда влез на крышу веранды. Окно оказалось закрытым. Он поддел раму отверткой, сорвал петлю и проник внутрь.

Альберт оказался в библиотеке. Здесь пахло книжными переплетами, старой бумагой и формалином. Потом он заметил, что запах формалина наполнял все здание.

Откровенно говоря, он не очень ясно отдавал себе отчет в том, почему так бесцеремонно забрался в дом Хорша. В доме. никого не было, и Альберта можно было обвинить в чем угодно. На случай, если внезапно появится Хорш, у него в голове были готовы многочисленные оправдательные мотивы, один другого хуже...

Библиотека была огромная. Забитые книгами стеллажи поднимались до самого потолка. В разных местах беспорядочно лежали груды книг, для которых, по-видимому, места на полках уже не хватало Он наугад осветил одну из полок и нашел подборку журналов "Биофизика" за несколько лет. На другой полке оказались книги по математической теории информации, ниже книги по кибернетике.

На полу валялись старые учебники, монографии, сборники статей по физике, химии, теории чисел, топологии. Казалось, хозяин библиотеки интересовался буквально всем на свете.

Из библиотеки дверь вела в небольшой коридор.

По узкой скрипучей лестнице Альберт спустился на первый этаж в крохотный холл перед входной дверью. Здесь стояли узкий обитый кожей диванчик и зеркало в углу. Три двери - две справа и одна слева. Правая дверь вела на кухню. Она находилась прямо против столовой. Вторая дверь, справа, оказалась запертой. Альберт сделал несколько шагов назад, разогнался и изо всех сил ударил плечом в дверь. Она распахнулась с резким треском, и он влетел в просторный зал. Луч фонаря запрыгал по заполнявшим его предметам, и он без труда понял, что это лаборатория. Но какая! Оборудование лаборатории с ее ультрацентрифугами, электронным микроскопом, хромотографическими колоннами, измерительными приборами - все это было лучше, доброкачественнее, чем в институте. Некоторое время он ходил по залу, мечтая о тех интересных работах, которые можно поставить в такой лаборатории. На столе возле окна он обнаружил миниатюрную протонную пушку, подобную той, которую он заказал для своих генетических работ. Его прибор по сравнению с этим показался ему скелетом допотопного животного.

А вот и письменный стол, широкий, двухтумбовый, покрытый толстым листом прозрачного пластика. Под листом - бумаги с записями, формулами и таблицами. В углу Альберт заметил небольшую фотографию, и когда осветил ее получше, то чуть не вскрикнул от удивления.

Это была фотография его матери. Дрожащими руками он извлек ее из-под пластмассы и стал рассматривать, поднося ее совсем близко к глазам.

Нет, это не ошибка... Красивая молодая женщина со слегка раскосыми глазами и пышными белокурыми волосами смотрела нанего с доброй, немного насмешливой улыбкой. Он не мог спутать эту фотографию ни с какой другой, потому что на письменном столе его отца лежала точно такая же...

Почему она здесь? Может быть, когда-то два человека, его отец и Хорш, любили его мать одинаково сильно? Может быть, отдав предпочтение его отцу, она тем самым навсегда разрушила сотрудничество учителя и ученика?

Здесь была какая-то тайна, и Альберт никак не мог найти ее разгадку.

Он совершенно забыл, где находится, и уселся в кресло возле письменного стола, зажав в руках фотографию родного человека, которого он помнил очень смутно. Странно, что его отец так мало рассказывал ему о матери. На все вопросы о ней он только повторял: "Она была добрая женщина... Ее звали Сольвейг..."

С некоторых пор Альберту начало казаться, что Миджея очень похожа на его мать. Он упорно гнал эту мысль от себя. С перепутанными думами, усталый, он незаметно для себя уснул.

Проснулся он утром. Яркие солнечные лучи сквозь широкое окно падали прямо в лицо Альберта. Он долго не мог сообразить, где он.

Лаборатория предстала перед ним во всем своем великолепии. Такой замечательной биофизической лаборатории мог бы позавидовать любой самый крупный научно-исследовательский центр.

Обходя помещение для химических работ, он вдруг заметил в углу странное сооружение из стекла и никеля, назначение которого он не мог вначале объяснить. В центре, на фарфоровом столике, покоился небольшой, объемом в полтора-два литра, сосуд овальной формы, к которому со всех сторон были подведены многочисленные стеклянные и резиновые шланги, трубки и капилляры. Вокруг центрального сосуда на ажурной конструкции из нержавеющей стали стояли многочисленные колбы из кварцевого и матового стекла, а под стойкой в специальных гнездах были укреплены два никелированных баллона - один с кислородом, второй с углекислым газом. Сложная система тонких стеклянных трубок извивалась вокруг центрального сосуда и внутри него, образуя единую сетку для обогрева и термостатирования прибора. Об этом можно было догадаться потому, что лабиринт трубок начинался и кончался в металлическом баке, в который были встроены электрическая печь и терморегулятор. Несколько термометров торчали из различных частей прибора, а их показания при помощи термоэлектрических датчиков выносились на записывающий потенциометр.

На поверхности стекла были надписи: "Питание", "Ферменты", "Рибонуклеиновая кислота", "Аденозинтрифосфат".

И тут он все понял.

Кто хоть один раз занимался проблемой искусственного выращивания живых существ в лабораторных условиях, мог только мечтать о таком приборе! Именно для этого он был сконструирован.

Поняв его назначение, Альберт принялся изучать его схему.

Да, сомнений не было. Это было то, что ученые привыкли называть "биологической колыбелью" - сложной и остроумной системой, максимально имитирующей ту, которая создана природой в живых существах. В приборе было воплощено все, что известно науке из области эмбриологии и физиологии высших животных. Он был построен на принципе саморегулирования, и, по-видимому, стоило только поместить в питательную среду одну-единственную клетку живого организма, как дальше само ее развитие определяло гармонические функции всех узлов установки.

Прибор был в идеальном состоянии. Однако по едва заметным следам осадков в тончайших трубках, по потертости стенок Альберт догадался, что он использовался и, наверное, не один раз. Для чего он применялся? Какой организм выращивали в этой изумительной системе?

Может быть, он никогда бы не смог ответить на эти вопросы, если бы его взгляд не упал на небольшой железный ящик^ стоявший в углу комнаты. Вначале он принял его тоже за прибор - он был сделан из нержавеющей стали, - но когда он взялся за ручку и открыл крышку, то оказалось, что это был обыкновенный ящик для хранения документов. Альберт машинально взглянул внутрь на толстую книгу в зеленом переплете и уже хотел было его закрыть, как вдруг его взгляд упал на небольшую белую наклейку в верхнем правом углу книги, на которой большими черными буквами было написано: "Сольвейг, вариант 5".

Сольвейг? Что это такое? Почему Сольвейг? Дрожащими руками он извлек из ящика тетрадь. Он раскрыл первую страницу тетради и уставился на исписанное. Затем он начал листать книгу, страницу за страницей, и обнаружил везде одно и то же - ряды цифр. Цифры были написаны в две строки, в верхней повторялись только две: 0 и 1, а в нижней в причудливых сочетаниях мелькали четыре цифры: 2, 3, 4 и 5. Это выглядело так:

1 0 1 00 111 01 0001 0 11 10...

4 4 2 34 224 52 5433 4 22 43...

"Код, генетический код!" - пронеслось в его сознании. 1 и 0 - это сахаридная и фосфатная цепочка. 2, 3, 4 и 5.

Это азотистые основания - гуанин, аденин, цитозин и тимин.

Пятьдесят страниц книги были исписаны одними цифрами. В одном месте он обнаружил небольшую группу цифр, обведенную красными чернилами. Над ними была надпись "Летальность?".

Знак вопроса был выписан несколько раз и подчеркнут жирной линией. "Летальность" - это значит смерть... Что могли значить эти цифры? Чей код был записан в тетради?

Не находя ответа в таинственных рядах цифр, Альберт отложил тетрадь в сторону и снова открыл ящик. Кроме бумаг, испещренных точко такими же рядами цифр, он еще обнаружил небольшую коробку из пластмассы, которую он долго не мог открыть.

Его охватило странное волнение, и он почувствовал, что находится на пороге раскрытия страшной тайны...

Коробка оказалась наполненной фотографиями. Вначале это была микрофотография одной-единственной клетки. Затем клетка разделилась пополам. После - еще больше. Затем началось дифференцирование. Вот клетки образовали комок. Комок разрастается. Вот крупный зародыш... Он не останавливался на каждой фотографии в отдельности. Руки у него дрожали, и он лихорадочно перебирал карточки, перескакивая через одну, через две, пока, наконец, не увидел фотографию ребенка, сначала совсем крохотного, затем больше, вот он уже улыбается, таращит глазенки, вот он подрос.

Альберт внезапно остановился, чувствуя, что больше не в состоянии просматривать фотографии подряд. Он крепко сжал зубы, запустил руку на дно коробки и вытащил самую последнюю фотографию. На ней был запечатлен... гроб. Гроб утопал в цветах, лицо же мертвой женщины... Альберт схватил предыдущую фотографию и закричал не своим голосом. Нет, это было невероятно, это было чудовищно!

В руках он держал фотографию матери...

Он не помнил, как покинул усадьбу Хорша, как выехал из Кабле, как мчался к себе домой. Он забыл все: себя, Хорша, Миджею. Перед его глазами застыло только одно лицо - доброе, улыбающееся, бесконечно ласковое.

Он приехал домой и бросился на кровать. В голове все перепуталось, мелькали какие-то лица, цифры, колбы, фотографии. Временами он терял сознание, а когда приходил в себя, то обнаруживал, что лежит в постели и над ним склоняются какие-то люди: то экономка, то профессор Биркгофф, то товарищи по работе, то врачи в белых халатах...

Он смутно помнил, как неистово вырывался из чьих-то рук и куда-то бежал, кажется наверх, в кабинет отца, и там рвал бумагу, затем фотографии, рвал на мелкие кусочки, пока его не схватили и насильно не уложили в постель.

Этот приступ безумия продолжался несколько дней. Затем он впал в полное безразличие, в апатию, и часами лежал, вперив глаза в потолок. Все стало серым, бесцветным... Альберт чувствовал себя совершенно опустошенным и раздавленным...

Вскоре после всего случившегося его навестили товарищи по работе, Виктор Клемпер и Антуан Густ. Они вошли в спальню шумно, с той напускной веселостью и искусственным оптимизмом, с которыми обычно приходят к тяжелобольному.

- Ну и напугал же ты нac, Альб! - воскликнул Клемпер, тряся его руку. - Мы уж думали, что ты никогда не поправишься и тебя придется передать для опытов профессору Кузано.

Профессор Кузано - заведующий лабораторией биохомии высшей нервной деятельности. В последнее время он занимался исследованием физико-химических процессов, происходящих в пораженном психическими расстройствами человеческом мозгу.

- Когда он наблюдал за тобой, он решил, что где-то в глубине твоего организма вырвалась из-под контроля целая фабрика маскалина. У тебя было настоящее шизофреническое отравление в буйном варианте.

- Послушайте, друзья, - начал Альберт, - вы никогда не задумывались над тем, что выворачивать человека наизнанку вот так, как делаете вы, или доктор Кузано, или еще какой-нибудь биохимик или биофизик, - вещь довольно подлая?

Они непонимающе переглянулись. Не дожидаясь ответа, Альб продолжал:

- Пока человек молод, здоров, полон сил, он время от времени позволяет себе роскошь кокетничать со смертью, отпуская шуточки по поводу неизбежности встречи с ней. Но только в исключительных случаях реальная встреча человека с последним этапом своего земного существования представляет собой зрелище, наполненное эстетическим обаянием.

- Альб, если ты еще не совсем здоров... - начал было Антуан.

- Нет, ребята, я совсем здоров, и то, что я вам сейчас говорю, является результатом очень долгих размышлений.

- В таком случае объясни, что ты имеешь в виду. Уж не себя ли? Мы должны тебе сказать, что ты вне опасности. У тебя был обыкновенный эмоциональный срыв, полное подавление функции торможения, то, что психиатры называют реактивным психозом. Доктор Кузано на лекции в университете демонстрировал химическую морфологию твоей крови, показав, что подобные случаи сопровождаются резким повышением концентрации адреналина и его производных. Недаром мы заговорили с тобой о маскалине. Ты ведь знаешь...

Оттого, что Альб знал, и оттого, что они знали, и оттого, что знали несколько десятков студентов университета, ему стало противно, как человеку, которого вывели голым для демонстрации перед огромной аудиторией любопытных. Он сделал нетерпеливый жест, и его друзья умолкли. Несколько секунд они молчали, подыскивая другую тему для разговоров. Наконец Виктор, как всегда с грубоватым цинизмом, заявил:

- Пока ты здесь валялся, мы расшифровали молекулярную структуру Х- и У-хромосом,

- Вот как. Ну и что же?

- Теперь родители могут иметь уравновешенную структуру семьи, а правительства - в любом случае, даже во время войны, - уравновешенную структуру народонаселения. Здорово, правда?

Альберт пожал плечами. В конце концов это было ничтожное открытие по сравнению с тем, о котором ему стало известно. Он почувствовал, что за внешней небрежностью, с которой его друзья сообщили о своем открытии, скрывались гордость и тщеславие ученых, сделавших еще один шаг по пути в неизвестное.

"Вот так начинается соучастие в преступлении, - подумал Альб. - Когда нужно судить меня и моих сотрудников за преступление против человечества, до расшифровки Х- и У-хромосом или после? Или тогда, когда правительство получит возможность иметь уравновешенное народонаселение во время войны? Или тогда, когда война начнется и будет поздно чтолибо изменить?"

- Зачем все это нужно, Виктор, Антуан? Мне кажется, что исследования в области молекулярной генетики человека, копание в скрытых механизмах его некогда таинственной сущности приведут к тому, что, когда знания станут достоянием школьных учебников, жизнь для людей потеряет все свое обаяние, всю свою невыразимую красоту. Люди предстанут перед самими собой и друг перед другом лишенными кожного покрова, как анатомические фигуры; хуже - как сосуды, слепленные из пучков белковых молекул известного состава, в которых разыгрываются известные биохимические реакции и биофизические процессы.

Альберт чувствовал, что говорит не то, что следует. Конечно, результаты работы его отца и Хорша рано или поздно будут воспроизведены в лабораториях всего мира. Но что последует за этим? Здравомыслящее человечество не станет создавать химические комбинаты, выпускающие людей по заказанным формулам. Нет, этого никогда не случится. И тем не менее такие комбинаты могут возникнуть, втайне от всех, под землей, с одной и той же кровожадной целью. Он вдруг отчетливо представил энергичного, или, как у нас теперь любят говорить, эффективного, человека в мундире, который четко докладывает министру, как хорошо на комбинате идут дела, и ему захотелось во весь голос закричать своим друзьям:

"Остановитесь! Прекратите! Шире откройте глаза и представьте, что будет, если..."

"Не сделать открытие - это подвиг в квадрате", - вспомнил он фразу, оброненную отцом перед кончиной. Он до крови закусил губу.

- Что же ты предлагаешь? Остановиться? Закрыть науку? Вернуться к первобытному незнанию? Пока что мы слышали только негативную позицию. А где же позитивная? Где успехи медицины, где успехи сельского хозяйства, где улучшение адаптации людей к окружающей среде? Где успехи в лечении наследственных болезней? Где, наконец, генетический аспект решения проблемы рака?

- Это все так... Но я боюсь, что скоро исчезнет волнение родителей, ожидающих ребенка, потому что детей будут выращивать в колбах по заранее составленной программе...

- Не исключено. Право, не исключено, Альб. Я, например, не вижу в этом ничего плохого, А опыты в этом направлении весьма обнадеживающи... Что с тобой, Альб? Ты побледнел? Ты устал?

Клемпер и Густ встали. Альберту так хотелось рассказать им все... Но он этого не сделал, потому что был уверен, что скоро, очень скоро они воспроизведут установку Хорша и в институте, начнут, как одержимые, как средневековые Фаусты, изготавливать людей искусственным путем. Кажется, только сейчас он понял, как прав был отец, говоря о'б ответственности ученого за судьбу своего открытия.

Альберт совершенно оправился и дни напролет сидел в кабинете отца и читал книги по философии. Он никогда не обращал внимания на то, как много книг по философии было в библиотеке, как много исследований прочитал отец по вопросам смерти и бессмертия. Теперь, читая одну книгу за другой, он как бы шел его дорогой.

В это-то время и появился Хорш. Он вошел, постаревший, сгорбившийся. На какое-то мгновение Альбу даже стало жалко его. Хорш стоял перед ним с опущенными, как плети, руками, в старом выцветшем плаще, с бесцветным лицом, выражающим бесконечную усталость и еще большую вину.

- Садитесь, - сказал Альберт.

Хорш кивнул головой и сел. Некоторое время они молчали.

- Я слушаю вас, Хорш.

Он поднял голову.

- Зачем вы это сделали, Альб? - наконец спросил он.

- Что?

- Вы уничтожили труд всей моей жизни, и не только моей, но и труд вашего отца.

Альберт усмехнулся. В нем заговорило недоброе чувство мести.

- Какое вы имели право ставить такой бесчеловечный опыт? Какое вы имели право таким путем давать жизнь человеку?

Хорш иронически улыбнулся.

- Какое право, какое право... Какое право имели люди создавать порох? Какое право они имели создавать атомные и водородные бомбы? Какое, Альб? А самолеты? А ракеты? А смертоносные вирусы? И это все смерть, Альб, смерть... Какое право... Если хотите знать, то наше право - я имею в виду не только себя, но и вашего отца, - наше право основывалось на непреодолимом желании нейтрализовать безумное стремление науки в направлении разработки средств уничтожения всего живого.

Альберт поднял на него удивленные глаза. Такого поворота он не ожидал.

- Да, да, Альб, не удивляйтесь. Если вас интересуют моральные мотивы наших исследований, то они были именно такими. Много лет назад мы с вашим отцом поклялись сделать человека бессмертным назло всем ухищрениям человеконенавистников и безумцев.

- Как?

- Вы, конечно, знаете историю рукописей Мертвого моря. Один иорданский пастух нашел свитки кожи, которые пролежали в пещере более двух тысяч лет. На свитках сохранились записи древних преданий, легенд, законов. Современные ученые их расшифровали, и мы теперь имеем возможность взглянуть на далекое прошлое глазами людей, живших в те времена. Над землей проносились войны, стихийные бедствия, катастрофы, одна цивилизация сменяла другую, а свитки ждали своего часа. И письмена народов майи и шумерские глиняные таблички...

- Какое это имеет отношение к вашим работам?

- О Альб, самое непосредственное. Мы с вашим отцом, когда он был помоложе, решили оставить после себя бесценные записи, самые сакраментальные письмена для истории, какие только может сделать человек. Мы поклялись создать золотую книгу и записать в нее результаты нашего труда.

- Что же вы хотели в эту книгу вписать?

- Что? Конечно, Формулу Человека.

- Формулу Человека?

- Да. Ту самую, которую вы видели в моей лаборатории. И описание той самой установки, в которой эту формулу можно синтезировать. Разве, Альб, это не решение проблемы бессмертия? Кроме самой формулы, в книге должно было содержаться подробное описание установки, в которой может быть осуществлен синтез. Там должны были содержаться все инструкции, как и что нужно начинать, когда кончать, что делать с новорожденным дальше. В конце концов, придя к точной химической формуле вещества наследственности человека, мы даже начали помышлять о том, что синтез можно будет автоматизировать от начала до конца, поручив его кибернетической машине. Конструкцию такой машины легко разработать. Мы хотели это сделать и тоже записать в золотую книгу. Представляете, что это значит? Это бессмертие в полном смысле слова. Книгу можно вложить в космический снаряд и отправить во вселенную. Она может путешествовать миллионы лет и попасть в руки не похожих на нас разумных существ. И они легко смогут воссоздать человека! И здесь, на Земле! Тебя, Альб, меня, любого человека можно обессмертить так, что он будет вновь и вновь появляться на Земле, наблюдая вечную эволюцию нашей планеты...

Усталое и безразличное лицо Хорша оживилось, он начал говорить с упоением, не обращая на Альберта внимания, рассказывая о фантастических возможностях, которые открывает перед человечеством Формула Человека. Альб вдруг почувствовал, что перед ним ненормальный человек.

- Это красивый, но абсолютно бессмысленный замысел, - попытался остановить он этот безумный бред.

- После того как твой отец женился на Сольвейг и родился ты, он сказал эти же слова...

При имени матери Альб вздрогнул.

Тем временем Хорш продолжал.

- Природа устроена значительно проще, чем мы думаем. Все дело в небольшой группе веществ, которые являются инициаторами циклических реакций. Это вещества, которые начинают замкнутую последовательность химических реакций, конечным этапом которых является синтез опять молекулы-инициатора. Вы знаете, Альб, что это за вещества. Это прежде всего вещество наследственности: дезоксирибонуклеиновые кислоты, ДНК... Вот и все.

- А дальше?

- А дальше мы проанализировали и синтезировали вещество наследственности человека.

- Ну...

- Нам удалось вырастить по одной и той же формуле нескольких детей... Сольвейг была пятой по счету.

- А остальные?

- Умерли либо в эмбриональном состоянии, либо вскоре после... после рождения.

- Почему?

- Вот на это "почему" нам до конца и не удалось ответить. Дело в том, что какая-то группа молекул ДНК определяет живучесть особи. Мы нащупали эту группу и всячески переставляли в ней азотистые основания... Нам удалось добиться, что Сольвейг жила двадцать один год. Но это так мало... В золотую книгу мы хотели вписать формулу очень долговечного человека.

- Что было дальше?

- Сольвейг выросла очень красивой девушкой. Она воспитывалась в семье Шаули...

- Там же, где и Миджея?

Хорш кивнул.

- Твой отец в нее влюбился. Я был категорически против их брака. Но он был неумолим. Сольвейг тоже его любила. И вот...

- Боже! - не выдержав, воскликнул Альберт.

Хорш поморщился. Совсем разбитым голосом он сказал:

- Это необычно, и поэтому кажется противоестественным. Но вскоре к этому привыкнут.

- Когда синтез людей будет описан в школьных учебниках?

- Да. Рано или поздно так будет.

- Хорошо, продолжайте. Что же было дальше?

- После женитьбы твой отец совершенно оставил работу в этой области. Он перешел в институт генетики и цитологии. Он заявил, что никакая золотая книга не нужна и что за бессмертие человека нужно бороться другими методами. Ты знаешь какими. Он был членом всех существующих на земле комитетов защиты человечества от ядерной войны. Не думаю, чтобы это было очень умно...

Альб подошел к Хоршу.

- Послушайте, я вам запрещаю говорить так о моем отце. В конце концов вы всего лишь его ученик. И не вам судить, что умно, а что не умно. Я думаю, что он был совершенно прав, отказавшись от этой идиотской затеи. И вообще зачем вы ко мне пришли?

Он посмотрел на Альберта молящими глазами.

- Альб, только ради бога не сердитесь... Дайте слово, что вы будете вести себя благоразумно.

- Что вам нужно?

- Две вещи... Постарайтесь разыскать хотя бы обрывки тетради, которую вы у меня взяли, и затем... капельку вашей крови для анализа.

Альб протянул ему правую руку и с гадливостью наблюдал, как дрожащие руки Хорша торопливо шарили в карманах, как он извлек ватный тампон, пузырек с эфиром и инструмент. Легкий прокол, на пальце появилась красная капля.

Хорш приставил к ней змеевидную трубку и стал быстро всасывать кровь в баллончик.

- Зачем вам?

- Теперь я буду знать, проживете ли вы дольше вашей матери. Любопытно, что произошло в структуре ДНК, определяющей летальность... А теперь тетрадь.

Альб позвонил, и в кабинет вошла экономка.

Пожилая женщина кивнула головой и удалилась. Они остались вдвоем. В голове Альберта вертелся страшный вопрос, который он боялся задать. Была еще одна тайна, которая требовала разгадки, но чем больше он вникал в ее сущность, тем больше страшился спросить о ней Хорша. Тот тоже молчал, как бы догадываясь о том, что мучило Альберта.

Через несколько секунд экономка принесла большую папку с ворохом бумаги.

- Вот, господин Альберт, все, что осталось...

Хорш вырвал коробку из ее рук и начал торопливо расправлять клочья скомканной бумаги, исписанные рядами цифр.

- Есть. Кое-что есть... Главное осталось, а остальное можно восстановить. Вот, вот самое главное. Летальность... Теперь мы попробуем иначе...

По мере того как он углублялся в восстановление записей, его лицо все больше и больше принимало то выражение, как тогда, когда Альберт увидел его впервые... Наконец он оторвал глаза от листков бумаги, перевел сияющий взгляд на Альба.

- А вы просмотрели фотографии? Правда, изумительный образец человеческой истории. От клетки до самой смерти.

Альберт молчал. Перед его глазами плыли зеленые и фиолетовые круги. Они заслояяли лицо Хорша.

- Вы заметили, как Миджея походила на Сольвейг? - продолжал он спрашивать.

И тогда Альб не выдержал и спросил:

- Миджея - моя сестра?

- Что вы, Альб, что вы! Конечно, нет! Это шестой вариант.

Потом... В его ушах до сих пор звучит этот раздирающий, истерический крик. А перед глазами бледное лицо Хорша. А затем боль, боль в голове, груди, ногах. По-видимому, его били, отдирали от этого скорченного тела. Он плакал, как маленький ребенок, и слезы текли по его щекам и падали на небритый подбородок бездыханного Хорша. Затем его связывали. Затем холодная смирительная рубаха. И, наконец, тюремная камера...

- Смертный приговор за убийство могут заменить пожизненной каторгой, если вы представите достаточно убедительные мотивы вашего преступления, - спокойно говорил ему какой-то человек, кажется, старый адвокат отца.

- Смертный приговор? Летальность? Разве Хорш успел сделать анализ моей крови? - спрашивал Альберт, как после гипноза.

- Альберт, соберитесь с мыслями, подумайте хорошенько. Завтра суд.

- Скажите, а существуют ли законы, по которым судят за создание людей, заведомо обреченных на смерть?

- Что вы говорите, Альберт!

- В вашем ДНК записано, когда вы умрете...

- Ради бога, не притворяйтесь сумасшедшим. Врачи установили, что вы действовали в состоянии аффекта. И только. В отношении остального вы совершенно здоровы.

- Нормальный. Здоров. Как это странно сейчас звучит. Как будто бы вы знаете мою формулу. Ее никто не знает. И никогда не узнает. Она не будет вписана в золотую книгу бессмертия, потому что я недостаточно живуч.