Добрынина Марина Владимировна

Принц Эрик и прекрасная посудомойка. Тетрадь 2

Время, прошедшее с момента первой публикации записей королевы Софии Семпольской, супруги короля Эрика Благословенного, показало, что интерес к этим двум неординарным личностям еще не угас. Более того, и я надеюсь, это благодаря моему скромному труду, исследователи отмечают увеличение частоты обращений по этому поводу в библиотеки, к поисковым системам, ученым.

Моя судьба за эти несколько лет тоже поверглась изменениям. Смею отметить, что труды мои не прошли даром. Я был отмечен рядом премий, одна из которых особенно греет мне сердце. Это Королевская премия. Она, как вы, должно быть, знаете, вручается за особые заслуги перед правящей династией. Несколько омрачает мой триумф тот факт, что правит сейчас не династия Гаверов, о представителях которой, собственно, и идет речь в моем исследовании, а семья Шутц. Впрочем, я продолжаю надеяться, что вручение мне премии было обусловлено исключительно стремлением к установлению истины, а не желанием, как бы это выразиться точнее, вскрыть о других лицах максимальное количество порочащих их фактов.

Тем не менее, я пришел к выводу, что успех мой нуждается в закреплении. Да и совесть моя не позволяет остановиться на достигнутом. Наконец, настало время для опубликования второй тетради Софии Семпольской. Назовем ее условно

Нет причин не ненавидеть

Глава 1.

Вот Януарий у меня такой неприязни не вызывает. Он, конечно, высокомерный самовлюбленный, язвительный тип, и вообще весь такой противноватый, но может, если пожелает, казаться и милым, и забавным. И уж во всяком случае, из его поведения прямо не явствует, что он против меня что-то имеет. Другое дело эта его супруга. Драгоценная императорская дочка Люция. Сказать, что я ее не люблю, значит сильно погрешить против истины. Я ее не перевариваю. Полагаю, мое чувство не без взаимности, и это странным образом греет душу. Другое дело, если бы я ее на дух не выносила, а она пылала бы ко мне трепетными и нежными чувствами. Было бы неловко. А так я свободная, как птичка. Где хочу, там и присяду.

Учитывая, как говорится, изложенное, особое негодование с моей стороны вызвало известие о том, что мадам у нас беременна. Нет, я полагала нечто подобное. Глядя на то, как многозначительно она складывает ручки на брюшке во время венчания, как умильно поглядывает своими овечьими глазенками на новоиспеченного супруга, так и хотелось сказать: слышь, подруга, подмойся и съешь лимон. Нет, господа, право слово, ну нагуляла ты себе отпрыска до свадьбы, так уж будь любезна, скрой сей неблаговидный, в общем-то, факт. Не надо так нахально, у меня на виду, его демонстрировать! А тут, не прошло и двух месяцев с момента их торжественного бракосочетания, как молодые объявляют о то, что они ожидают потомство! И что прикажете делать нам с Эриком? Ну, не успели мы открыть артель по производству принцев и принцесс, хоть немного-то времени надо, чтобы отдышаться, присмотреться. Особенно, если учесть обстоятельства нашего с ним воссоединения. Я же до сих пор, когда ночью просыпаюсь, и обнаруживаю его голову на подушке рядом со своей, вздрагиваю! Потом, правда, радуюсь… Но все же! А он, бедняжка, каково ему знать, что младший брат его опередил в таком важном вопросе! А всякие там вопросы престолонаследия? Нет, что ни говорите, а Люцию эту я не люблю. И не полюблю никогда.

Конечно, в монастырь ее, беременную, не возьмут. С разводом тоже проблематично. Папа этот… римский. Я боюсь, ее даже в бордель не примут, если разбойникам мысль эту подкинуть. Она же там всех претензиями достанет! То не так лежит, то не там стоит, то еще что-нибудь. В общем, как ни думай, а альтернатива такова: либо убивать, либо перевоспитывать. Третьего, как говорится, нон датур.

И вообще, она, видите ли, принцесса, а я в качестве бесплатного и никому не нужного приложения к принцу Эрику. Когда я в первый раз услышала обращенное к ней: вот эта девочка рождена чтобы быть королевой, я слегка офонарела. Вроде бы, я конечно, могу и ошибаться, но по-моему, в общем, это я буду королевой, а не она. Потому что это мой муж намеревается стать правителем этого несчастного государства.

Впрочем, страна эта, похоже, решила всерьез постараться, чтобы этого не произошло. Ну, то ли я ее в качестве королевы не устраиваю, то ли принц Эрик ко двору не пришелся. Но последнее время у меня такое ощущение, что все вокруг предпринимают все возможное, лишь бы от нас с ним избавиться.

Проблемы полезли целой толпой, как будто, затаившись где-то, выжидали удобного момента. А потом раз! И вот они все. Получайте на блюдце. Вернее, на подносе, чтобы уместились все.

Так, я, значит, шарюсь по кухне от стенки до стенки и вяловато так раздаю ценные указания. Здесь почистить, там убрать, сюда положить вот эту славненькую штучку и т. п. Плебейство, не плебейство, но оказать себе в этом не могу. Я сюда часто прихожу. А что поделать, если это — единственное место, где я чувствую себя человеком?

Иногда мне надоедает народ строить, и тогда я сажусь себе тихонечко на табуретку подальше от очага, потому что жарко очень, пью сладкий травяной напиток, который готовит только для своих кухарка Анастасия, слушаю свежие новости. Знаю-знаю, это ниже моего вновь приобретенного достоинства и все такое, но мне здесь хорошо.

И вот, представьте, утомившись от процесса раздачи сестрам по серьгам, сижу, чаек, слегка, чтобы грело, алкоголем приправленный, из здоровенной такой глиняной кружки потягиваю. Наслаждаюсь жизнью. И вдруг влетает Сергунька — парнишка лет двенадцати, которого мужу моему недавно в оруженосцы определили. Стоит на пороге, глазами хлопает. Что-то ищет, видать. Понимаю — сюда ему нечасто приходится забредать. Ничего, привыкнет.

— Госпожа! — кричит тоненьким голосочком, — госпожа, где Вы?

Молчу. Ничего, думаю, попищит и уйдет.

— Госпожа София! — Его высочество разбился!

И тут все стихло. Даже, кажется, масло перестало шипеть, и соусы булькать. Все замерло. Вылезаю из своего угла. Чувствую — абзац. Что-то я прямо похолодела вся.

— Он жив? — спрашиваю.

— Да!

— Ну, слава Богу! Идем.

Идем, а ножки так и подкашиваются. По пути выспрашиваю обстоятельства. Вроде бы, говорят, лошадь его сбросила. Уехал поохотиться, погулять, и тут Зоркий возвращается, борзая принца. Зовет. Ну, звал-звал, один из псарей и решил сбегать, посмотреть, что там случиться могло. Недалеко от стен-то и отбежал. Смотрит — лошадь пасется. Гнедая такая. А возле нее в травке Его высочество с разбитой головой валяется…

— Где Эрик? — перебиваю я. И тут вижу — вносят беднягу на носилках. Лежит, лицо зеленое, глаза закрыты, волосы в крови. Рука с носилок свесилась и болтается туда-сюда. Но дышит.

— За лекарем, — спрашиваю, — послали? Послали?!

Народ только переглядывается.

— Козлы! — ору, — вам бы только человека угробить! Ты — за лекарем, быстро! Несите его в комнату! В мою, черт побери! Горячую воду, вино и чистый холст! Всем головы поотрываю! Всем, если через две минуты!!!

Подействовало. Через две минуты Эрик уже лежит у меня на кровати, а я влажной тряпочкой стираю кровь с его лба. Прислуга толпится у дверей, мешая пройти группе врачей. И тут Эрик открывает глаза, видит меня и тихо, но вполне внятно и с какой-то жалобной интонацией произносит:

— Он меня стукнул.

А потом снова теряет сознание.

Врачи, которым все же удалось протиснуться к больному, осторожно меня отстранили. В результате проведенного ими обследования было выяснено, что его высочество и в самом деле получил удар по голове, но жить, скорее всего, будет. Еще ему, как всегда, необходим покой, темнота, лед и травяные настойки три раза в день. А все источники раздражения, в том числе и всякие родственники-свойственники, типа жены, на некоторое время исключаются.

Я продержалась так три дня, ходя кругами вокруг собственной спальни, в которую меня не пускали, умирая от любопытства и беспокойства одновременно. На четвертый я стащила мантию у одного из врачей, нацепила на голову парик и прокралась неузнанная в комнату к своему драгоценному супругу. Он, в отличие от стражи, признал меня моментально, но нисколько не удивился, а обрадовался. Особенно его воодушевило содержание моего врачебного чемоданчика — не всякие там мази и присыпки, а честно выпрошенные на кухне окорок, булка и три маленькие репки. Нужно же маленькому подкрепиться. А то посиди на одних настоях — жалеть начнешь, что тебя в свое время не добили.

Глава 2

— Нет, ты представь! — возмущается принц, сидя в кровати весь обложенный подушками. На лбу повязка, под глазами синяки, на глаза эти самые блестят, и зубы активно пережевывают большой такой кусок мяса. Я — рядом, на краю постели, гляжу на него умильно.

— Кушай, — говорю, — кушай, золотце. И рассказывай потихонечку. Как это тебя, зайчика, угораздило с лошади сверзиться. Особенно если учесть, что это вполне смирная кобыла, а вовсе не дерганый Огонек, и меня рядом, чтобы лошадь эту пугать, не было.

— Вот-вот! И я о том! Представь, еду, никого не трогаю. Солнышко светит, птички поют. Зоркий по траве за кузнечиками гоняется, как щенок. Тут вижу, впереди меня мужик на лошади. Одет, как дворянин, вроде бы, но со странностями. Ну там, панталоны не по моде и сапоги не в тему. И конь под ним очень уж хорош. Слишком, я сказал бы. И, главное, что-то мне в господине этом знакомое увиделось. Дай, думаю, догоню, поспрашиваю. В конце концов, на лбу же у меня не написано, что я наследник престола. Может, сойду за какого-нибудь баронского сынка. Я его нагоняю. Он оборачивается. И тут, ба! Кого я вижу! В окрестностях замка, на виду у изумленной публики, атаман Горко собственной персоной!

— Горко? — удивляюсь, — он же вроде уходить собирался.

— Вот и я о том! А что это Вы, господин Горко здесь делаете? — спрашиваю.

Ага, так и вижу, как Эрик вот так вежливо о разбойника что-то спрашивает. Наверняка ведь, глаза кровью налились, зарычал и с мечом на бедного атамана кинулся. Они друг другу еще в прошлую встречу не очень-то понравились.

— Ну так вот, — продолжает принц, — а он коня как пришпорит. Животное чуть не на дыбы, и вперед. Я — за ним. Конь у него, я тебе скажу, чудо! Ну, Горко впереди, я нагоняю. И тут! Подпруга на седле моем лопается, я вылетаю с лошади, как из катапульты, лечу до ближайшей осины, головой в нее бамс! Лежу. Смотрю в небо. Думаю, сейчас полежу немного и встану. Домой поеду. И тут Горко надо мной склоняется, улыбается так, я бы сказал, с сочувствием, и рукоятью меча мне по больной голове как даст! Ты только представь, моим же собственным мечом, тем, с сапфиром в рукоятке! Ну и все. Дальше ничего не помню.

Ласково провожу рукой по его щеке.

— Бедненький мой!

— Я вот что сейчас думаю, Соня. А следует ли кому-нибудь знать о том, что это не был несчастный случай?

— Не знаю. А что, все пока еще не в курсе?

— Понимаешь, странно это как-то. Не думаю, что Горко нужно было нападать. Да и, честно говоря, все равно бы он от меня ушел. Мне кажется, он коня даже придерживал. Да и с подпругой что-то… конюхам я, конечно, всыплю… но вот…

У Эрика лицо тревожное. А у меня ощущение, как будто мешок мне кто-то с землей на плечи кинул. Прямо как тогда, когда меня чуть было в измене не обвинили. Мужу, а затем, быть может, и государству тоже. Обычаи у них здесь такие, в замке.

…Принцу внезапно приспичило отправиться к соседям. Почему внезапно, потому что я об этой поездке была ни сном, ни духом. И тут на тебе. Он где-то гуляет, а я вся из себя одна.

— Месяца, — говорит, — через полтора вернусь.

И улыбается. А мне, знаете ли, не до улыбки. Мне здесь одной на бастионах. Оборону держать. Впрочем, справлюсь. Полтора, так полтора. Это он у нас государственный деятель, а я так, домохозяйка. Даже на украшение жилища и то не гожусь. Хотя в этом-то меня сейчас активно пытаются разуверить.

Тип есть один у нас в замке. Гарольд, блин, Уэббинс младший. Я его знала, еще когда принц Эрик казался мне чем-то вроде государственного герба — символом власти и только. Дедушка Уэббинса, как говорили, был у нас британским послом. Да так ему здесь понравилось, что решил домой и не возвращаться. Впрочем, по другой версии, возвращаться ему как раз было и нельзя. Ждали его там рассерженные то ли займодавцы, то ли чьи-то мужья. Я как-то второй версии больше верю.

Так вот, еще в те, не такие уж давние времена, ну, не тогда, когда его дедушка посольствовал, конечно, а когда я посудомойкой работала, Гарольд слыл повсюду банальным бабником. Героем-любовником, как сказал бы кто-нибудь другой, более воспитанный, чем я. Но я все как-то не в его вкусе была, хотя, признаться честно, попроси он в свое время, могла бы и не удержаться.

Больно уж хорош внешне. Ростик у него средненький, фигуркой тоже не вышел, щупловат, на мой взгляд. Но вот мордашка! Щечки румяные, носик прямой, ресницы, как у теленка, длиной в аршин, да еще и вверх загнуты. Губки бантиком, а над ними усики такие черненькие. Волосики до плеч, да еще и подвиты на концах. И весь такой гладенький такой холененький, как болонка королевы-матери. Конфетка! В общем, не могу сказать, что мальчик внешне совсем не в моем вкусе. Но в воздухе еще витает призрак Его высочества, да и быть женой принца гораздо интереснее, чем любовницей проститутки мужского пола.

Именно эту мысль я и попыталась доступными средствами втолковать господину Уэббинсу, когда он в очередной раз начал меня доставать пошленькими комлиментиками и намеками на возможность интимной близости.

— Гарик, — говорю, выхватывая пальцы из его липких ладошек, — убрал бы ты свою попочку подальше от моей королевской особы. А не то вернется Эрик и сделает из тебя бесполое существо.

Гарольд в усы ухмыляется, ресничками взмахивает и умильным таким голосом проговаривает:

— Ах, как я люблю, — Ваше высочество, — когда Вы такими словами выражаетесь. Это меня так заводит!

Я в шоке. Оглядываюсь по сторонам. Думаю, может, хоть кто-то чучело от меня отгонит. Нет, все упорно делают вид, что так и надо. А я так не могу! Мне если мужик не нравится, я ему это сразу даю понять. Раньше-то до всех доходило. А здесь что делать? Не могу же я сама ему по шее накостылять? Неприлично это, кажется. Приходится терпеть.

Глава 3.

Теперь куда не пойду — везде оно. Какое мероприятие не посещу, все время он рядом. То мясца в тарелку подложит, то винца подольет. Цветочки-конфетки, вздохи-охи, и кошачьи завывания под окном. Скоро будет вместе со мной посещать отхожие места. Я, честное слово, не удивлюсь.

А Эрик между тем все не едет, и не едет. Дела у него, видите ли. Государственной, или какой там еще, важности. Записульку только прислал. Мол, жив-здоров, не волнуйся, скоро буду.

Все разрешилось быстро и красиво. Далее рассказываю со слов непосредственных участников событий и изумленных очевидцев.

Ночь. Вернее, поздний вечер, но не важно. Моя спальня. Темно. Свечи не горят, потому что не люблю я спать при свете. Тонкий стареющий месяц заглядывает сквозь стекло, света мало. Вдруг тихо-тихо окно отворяется. В комнате возникает чья-то тень. При желании в этой тени можно узнать мужскую худощавую фигуру. Тень медленно движется в сторону кровати. Белая рубашка кажется чуть более светлой, чем окружающий мужчину мрак. И вот он снимает ее, рассчитанным движением кидает точно в центр комнаты. Вроде бы крестится. Затем он осторожно присаживается на край постели, кладет ладонь на грудь лежащей на ней фигуре и дрожащим голосом произносит:

— Милая, я так долго ждал этой минуты…

А дальше в комнате слышится характерное металлическое позвякивание и шуршание. И что-то оно подозрительно напоминает звук, с которым оружие извлекается из ножен.

И тут мужчина, сидящий на постели, тихо так, но удивленно вскрикивает. Звук отвлек его, и потому он только сейчас замечает, что грудь, которую он пытался нежно сжать, в общем-то не такая выпуклая, как он надеялся. И даже, кажется, слегка волосатая.

— О, черт! — произносит он сокрушенно и единым прыжком оказывается у входных дверей.

А затем ползамка наблюдает весьма увлекательную картину. Бедный полуголый Гарольд, бежит по коридору, придерживая руками штаны. За ним фурией, ругаясь и обещая кары и пытки, сделавшие бы честь любому степному кочевнику, которые, как известно, славятся своей безудержной жестокостью, громадными прыжками несется его высочество Эрик Гавер-и-Пенья. В руке его высочество сжимает рукоять обнаженного меча, которым он, по всей видимости, все обещанное и собирается сотворить, ну, или, по крайней мере, большую его часть.

Впрочем, Гарольду удалось улизнуть. Его высочество добровольно прекратил преследование. Устал с дороги и все такое. Да и неприлично это, в конце концов — наследнику престола неизвестно за кем по двору гоняться. Вместо этого Эрик решил отыскать собственно предмет разногласий, которым он почему-то подозревал меня. А где можно было в это время найти меня? Если, конечно, не в своей постели и не в кровати какого-нибудь другого любовника? Конечно, на псарне или на кухне. Кухня была ближе. Именно там я и была обнаружена.

А теперь представьте. Все та же ночь. Мы сидим с девочками. Дела давно переделаны, а расходиться неохота. Чем еще заняться? Конечно, глинтвейну наварить. Ну и так мы там наглинтвейнились! Сидим, балдеем, истории всякие рассказываем, за жизнь разговариваем. И никто, главное, не достает. И тут на тебе!

— С-софья! Ч-черт возьми!

Поднимаю мутный взгляд. Гляжу — где-то в районе входа маячит что-то знакомое. Оно почему-то не вполне одето. В руке — холодное оружие.

— Эрик? — удивляюсь, — а ты здесь что делаешь?

— Я что здесь делаю?!! — верещит он, — а ну марш отсюда!

И практически за шиворот меня вытаскивает. Хорошо, оценить это практически некому было. Все уже упились.

А утром, проснувшись, я часа два за ним по замку бегала. Уговаривала не злиться. Надо отдать ему должное, в возможность моей измены он не поверил. Понял, видимо, что, хоть с головой у меня не все в порядке, но не до такой степени. И перед Советом, на который меня по этому случаю вызывали, сам же меня и оправдывал.

— Не такая уж, — заявил, — она и идиотка, какой иногда кажется.

Это, конечно, не тот довод в мое оправдание, которой мог бы мне понравиться, но, все же лучше, чем ничего.

А я еще и ластилась.

— Зайка, — говорила принцу, — что ты так долго, я так скучала. А меня все так доставали. Вот только на кухне и спасалась. А кроме тебя мне ну никто-никто!

И, что удивительно, чувствовала ведь — действительно рада его приезду. Так, пожалуй, еще пара недель и совсем к нему привыкну — супругу моему непрошенному. Если, конечно, не случится чего. А случаться-то как раз все и началось.

Глава 4.

Так вот, выхожу я в мантии в коридор, нос вниз, чтоб не признали, сундучок к груди прижимаю и шустренько так ножками-ножками бегу к себе, чтобы успеть переодеться. И, надо же, лбом врезаются во что-то. Глаза поднимаю, ба! Так это же Матеус! Я его без мантии и не сразу признала. А он грустный такой, нос длинный свесил, смотрит на мое одеяние, очочки блестят.

— Доброе утро, — говорит скромненько, — госпожа София, — Вам одежда моя очень нужна?

Мне хватило совести покраснеть. Впрочем, Матеус в нас из докторов самый молодой, ему лет сорок всего. Остальные — такие агрессивные старикашки, совсем его, беднягу, ни в грош не ставят. Вот и я тоже воспользовалась его добротой, а вернее сказать, безропотностью. Ну, я ему бутылку красного из своих запасов приволокла (денег у меня своих нет, а продуктами девчонки периодически снабжают), на жизнь горемычную пожаловалась, он и простил.

— Всегда, — говорит, — я к Вашим услугам. Вам, мол, не стоило беспокоиться и красть у меня вещи. Сказали бы, я сам отдал.

Ну что ж, его дело предложить, мое — запомнить.

Когда я поняла, что моей головы на все не хватает, решила воспользоваться советом хоть какого-нибудь умного человека. Королева-мать отпадала сразу. Она и на вопрос не ответит, и нотациями замучает. И еще мастерица информацию вытягивать. Ей, вроде, пару слов намеревался сказать, а уже и сидишь вот, и на жизнь свою горемычную жалуешься. Ужас, что такое!

Король-отец. Ну, он того, правит. Его я как-то побаиваюсь отвлекать. В том числе, и по таким немаловажным вопросам, как безопасность его старшего сынули тире наследника.

Януарий бы мог и подойти в качестве советчика. Если бы не гидра эта волосатая, которая всюду с ним таскается. Я имею в виду его Люцию.

Совет я вообще во внимание не принимаю. Как и всякое собрание, горазды лишь воду в ступе толочь с важным видом. Да и не любят они меня, как-то. Я, видите ли, Эрика компрометирую.

Осталась одна неучтенная кандидатура. К тому же отличающаяся изрядной экзотичностью. Я имею в виду королевского мага. В конце концов, благодаря именно этому зловредному старикашке я теперь без пяти минут королева.

Башня мага пристроена к левому крылу замка. Она совершенно не вписывается в общий архитектурный стиль. Это видно даже такому неучу, как я. Как и положено по традиции, это нелепое высокое слегка кособокое сооружение, по всему периметру засажено шиповником, поэтому продраться к нему можно лишь по узкой тропинке, рискуя целостностью одежды. Полагаю, это сделано для того, чтобы каждый, кто собрался навестить старого чародея, десять раз подумал о том, нужно ли ему это. Ну, я подумала не десять, а сто раз уже, наверное, а потому завернулась в длинный плотный плащ, позаимствованный мною у одного из гвардейцев, и отправилась к магу в гости. Хотя он меня и не звал.

Подрав-таки об изумительно длинные колючки чужую одежду, я пробралась ко входу в башню и остановилась перед странно низенькой дверью. Почему странно, ну, насколько я помню, королевский предсказатель особо маленьким ростом не отличался. Если честно, он был на голову выше меня. Я постучала, не отзывается. Тогда я потянула ручку на себя и, согнувшись в три погибели, протиснулась вовнутрь здания. Потом я еще полчаса карабкалась вверх по узкой крутой лестнице, хватаясь за жалкие обломки перил. Наконец, пыхтя, отдуваясь и мысленно проклиная мерзкого старикашку, который не может жить, как все люди, а устроил себе какое-то воронье гнездо, я оказалась у очередной двери — на сей раз вполне нормальных размеров.

Я уже не стала стучать, а просто открыла ее и вошла. Я увидела помещение вполне приличных размеров. Чистое и аккуратное. Высокие стеллажи, заставленные книгами, стояли вдоль стен. Широкая кровать, устланная волчьим шкурами. Стол, большой, темный, установлен точненько посреди комнаты. На столе располагались две тарелки с приборами, подсвечник с пятью горящими свечами и позолоченная клетка с огромной жирной рыжей крысой внутри. Крыса посмотрела на меня блестящими черными глазами и тоненько вздохнула. Я вздрогнула и подняла глаза на старика, стоящего у высокого стрельчатого окна.

— Чудная у Вас крыска, — проговорила я.

— Это не крыска, — ответил старик, — это архитектор.

Я засмеялась. Я хохотала минут пять. Проржавшись, спросила:

— И давно он у Вас так?

— Лет сто двадцать, наверное. Как башню эту построил, так и сидит. Ты к столу-то присаживайся, перекусим.

Маг заулыбался. Я уселась за стол.

— Здравствуйте, — говорю, — не знаю, помните Вы меня или нет…

— Знаю. Софья. Посудомойка, а ныне принцесса.

— Угу, — говорю, — у меня дело к Вам.

Маг задумчиво протянул крысе кусочек колбасы. Животное осторожно взяло его передними лапками и стало аккуратно обжевывать.

— Сначала, — продолжаю, — спасибо. Если бы не Вы, я бы и сейчас посуду мыла. А занятие это я ужас как не люблю. А во-вторых…

— Ты хочешь ребенка?

— Ну да! Хотя, это было в-третьих. А как Вы догадались?

— Это и дураку понятно.

Гляжу на мага. Старик как старик. Никаких тебе колпаков со звездами, магических амулетов, волшебных посохов и все такое. Даже борода у него не длинная и развевающаяся, а маленькая аккуратненькая такая бородка. Худой, правда, как скелет, но и здесь ничего необычного. Работа у него, видать, нервенная, поди разберись со всякими там сильфидами и зефирами. А так, если не знать, что он персональный королевский чародей, в жизни не догадаешься.

— А во-вторых…

Гляжу и думаю, продолжать — не продолжать. Все же это пока лишь догадки.

— А во-вторых, — говорит маг, — тебя беспокоит ваша с Эриком-младшим полоса невезения.

— Угу, — отвечаю, — а она что, уже тоже в глаза бросается?

— Ну я, — гордо замечает маг, — вижу. А остальные меня не волнуют. Итак, начнем… ты кушай-кушай. Я змеями и жабами не угощаю. Вполне приличная свинина. Не стесняйся. Во-первых, пожалуйста. Я считаю, Эрик с выбором не ошибся.

Я краснею и опускаю глаза.

— Во-вторых, — продолжает он, — помочь могу, но не рекомендую. Не так уж много времени у вас со свадьбы прошло, да и младших вам все равно уже не нагнать. Не торопись.

— Но…

— Что но?! Ты видала, какие дети после заклятий получаются?!

Я отрицательно мотаю головой.

— Вот, а я видал! Синека Клауба, председателя Совета, видела? Толстый такой, с рыжими усами?

— Ну.

— А знаешь, почему у него детей нет? Потому что ему мальчики больше нравятся!

— Ух ты! Надо Эрику сказать, чтоб подальше от него держался. А то еще совратит моего мальчика.

— Не смешно! А Райпер, пастушок? Знаешь, кто его родители? Граф Ольрикский и баронесса Штальм. А знаешь, почему его мать от него отказалась, хотя именно она вымаливала у меня детородное зелье? Она умудрилась заявить мужу своему, барону Штальму, что ждет ребенка не от него, и мальчик, представь себе, родился с рожками! Вот он и ходит теперь заросший, как баран, и в городе почти не показывается. А чем бедный ребенок виноват? Ты что, хочешь, чтобы и у тебя дети с такими вот отклонениями рождались?!

Так и вижу: качаю я дитя, а у него, скажем, крылышки со спины растут. Или хвостик. Принц с хвостом. Очаровательно.

— Ладно, — говорю, — убедили. Что насчет третьего? Вернее, второго?

Маг многозначительно нахмурился.

— Вот что я тебе скажу, девочка. Мне и самому это все не нравится. Предвижу я для Эрика большие испытания. Вижу горе и разочарование. Вижу прибавление в семействе. И даже врага его тайного вижу. Но тебе ничего не скажу.

— Почему?!

— А потому что все равно вы мне сейчас не поверите. Все только хуже будет. И Эрик не спасется, и мне куча неприятностей. Так что разбирайтесь сами. Сил у вас двоих на это хватит.

Смотрю в окно — стемнело. Новых сведений получила как-то совсем мало. С чем пришла, с тем и уйду. Вот только с крысой познакомилась.

— Ладно, — вздыхаю, — спасибо. А четвертый вопрос можно?

— Давай.

— А как Вы сами во входную дверь протискиваетесь?

— Ладно, — отвечает, — открою тебе страшную тайну. Пошли.

Мы, рискуя жизнью, спустились по лестнице вниз. Причем я, дрожа и спотыкаясь, тащилась сзади, а маг прыгал впереди меня молоденьким козликом. Когда до выхода оставался один лишь лестничный пролет, маг остановился, подождал меня и три раза постучал в стену. Она с легким шуршанием разделилась на две половины.

— Пройдешь немного вперед, окажешься недалеко от покоев принца Януария, ну а дальше сама разберешься. Я там, внизу, и не хожу уже давно. Колючки достали.

Гляжу — темно. Смотрю на мага вопросительно.

— Подожди, — проговаривает он торопливо, — сейчас.

И уносится по лестнице наверх. Бодрый старикашка, однако. Минут через пять появляется с полуметровым карандашом в руке.

— На, — говорит, — рисуешь на стене закорючку, она светится некоторое время. Никакого волшебства, одна химическая реакция.

— Спасибо, — отвечаю, — а Вы?

— Да ну! — фыркает колдун, — что я, себе еще не сделаю?

Осталось только вступить в темный провал. Двери за мной закрылись, я торопливо нащупала ладонью стену, черкнула по ней карандашом. И в самом деле, свет. Неяркий, правда, зеленоватый, но вполне достаточный. И коридор уже не такой страшный. Чистенький и даже я сказала бы, обжитой какой-то. Наверное, часто используется. Иду-иду, впереди тупик. Я по стеночке три раза постучала, она и разъехалась. Выхожу, смотрю — вещи какие-то стопочками сложены, метлы у стенки стоят, ведра. Ну, ясное дело, чулан. А вот она и желанная свобода! Прохожу в коридор, тщательно притворив за собой дверь. Хорошо, рядом никого нет, а трудно было бы объяснить, что это я делаю в этом крыле в это время, да еще и в чулане. Явно, диверсию какую-нибудь готовлю. Никак иначе. И только об этом подумала, как слышу — шаги, голоса женские. Ну, от чуланчика-то я уже удалилась, других помещений в этой части замка не знаю. Остается одно — будем с честью выдерживать грядущие испытания. А потому задираю нос кверху, поправляю плащ, чтобы дыры меньше в глаза бросались, и гордо шествую вперед навстречу невидимой пока опасности. Коридор в одном месте делает резкий поворот и вон она я нос к носу с обожаемой мною Люцией и ее дамами в количестве четырех штук. Наверное, минуту мы молчали. Я — переживая очередной удар судьбы, она — очевидно, обдумывая какую-то гадость в мой адрес.

Я опомнилась первой.

— О! — говорю, — привет!

Люция всплеснула ручками.

— Ах! — закричала она, — кого мы видим! Неужели это госпожа София Семпольская собственной персоной! Девушки, скорее, поприветствуем ее!

И все пятеро, из которых трое, кстати, период девичества успели не только пройти, но и как минимум лет двадцать назад забыть, склоняются передо мною в глубочайшем реверансе. Я так даже не умею, а потому продолжаю стоять, как столб придорожный, размышляя над своею несчастной жизнью.

— Разрешите пройти! — очень вежливо прошу я, потому что отчетливо понимаю — пробиться сквозь преградившие мне дорогу тела можно только с ощутимыми потерями для обеих сторон.

— Ну неужели, — восклицает Люция, — Вы не можете уделить нам хотя бы пару минут Вашего драгоценного времени?! Поделитесь, где Вы раздобыли такого чудесного портного? Эти прорехи в плаще так Вам идут! Как будто Вы всю жизнь именно так и ходили!

Гляжу на нее, молчу и думаю: в глаз дать ей, что ли? Так ведь нельзя, на всю округу шум будет. Противная наглая посудомойка избила бедненькую чудненькую беремененькую Люцию, императорскую дочку, между прочем, не то что там некоторые. Сволочь такая. И даже Эрик мой порыв не сможет оценить.

— Ну что же Вы молчите, драгоценная Вы наша! Или мы Вас отвлекаем? Вы, наверное, обдумываете исключительно дела государственной важности? Непременно, что-то о посуде. Вы ведь, милочка, на кухню торопитесь? Что же, мы не смеем Вас задерживать. Девушки, пропустите ее.

Дамочки расступились и я, злая, красная, сжимая кулаки и бормоча под нос ругательства, медленно пошла вперед. Так, — говорила я себе, — Соня, тихо. Они того не стоят. Спокойнее.

Мне хватило силы удалиться. В спину мерзко хихикало пять отвратительных баб.

Глава 5.

Был день Святого Эрика. Святой Эрик — наш любимый святой, местного, так сказать производства.

Покровитель государства, между прочем. Эрика, который Святой, все у нас любят и почитают. Хотя сыновей, если, конечно, они не королевского роду, Эриками предпочитают не называть. Примета плохая. Либо сопьется, либо с ума сойдет. Вот только на принцев это не действует. Вроде бы.

Так вот, чтоб объяснить, отчего это все происходит, расскажу здесь выдержку из жития этого бедного святого, в народной, так сказать, обработке.

Был Эрик наш сирым и убогим. Маленький бедный юродивый, прописанный при храме Карициуса Ярого. Был этот Эрик личностью застенчивой и незлобивой. Немым, как тогда всем казалось. Во всяком случае, до определенного момента членораздельных слов он точно не произносил. В профессиональные нищие не записывался, т. е. сутками напролет на паперти не сидел. Прогуливался себе от храма до рынка и обратно, иногда по набережной прошвырнется. А так постоянно у всех на виду. Ну и подкармливали его, кто как мог, иногда одежонку старую, ношеную, которая на выброс, отдавали. Тем и жил.

И вот представьте теперь ситуацию Я ее прямо как будто сейчас происходит вижу. Идет от рынка девица. Она еще молода, хотя по внешнему виду и не скажешь. Одета опрятно, но очень бедно, в изношенное платье коричневого цвета. Противного такого цвета, сами знаете, как что. На ногах подвязанные веревкой башмаки. Лицо не лишено привлекательности, однако сильно обветрено, да и руки красные, потрескавшиеся. В общем, не красотка. И несет эта девица в своих больных руках яблоко. Огромное, красное, блестящее. Смотрит на него вожделенно и думает, наверное, что вот придет домой и скушает его там. В одиночестве. Небось, дневной заработок за яблоко это отдала.

И тут замечает она Эрика, тогда еще не святого, который тоже на яблоко это засматривается, и слюни у него по подбородку так и текут. Не знаю, что уж она еще такого подумала, только вдруг взяла и отдала свое честно купленное яблоко юродивому. Еще и улыбнулась ему. А тот посмотрел на девицу серьезно и говорит.

— Счастья тебе. Пусть Бог тебе поможет.

Ну, она, конечно, удивилась, что немой заговорил, кивнула в ответ и пошла себе домой. Без яблока. А через месяц замуж вышла. За соседа-вдовца. Ему, оказывается, хозяйка дома нужна была. А потом и полюбили друг друга. И деток она ему нарожала. Вот так. И яблок у нее было немеряно, потому что вдовец тот без денег не сидел.

Так бы и прошел случай этот незамеченным, если бы случайно не проболталась девица о своей встрече подружке. Та и решила, чем черт не шутит, тоже еды припасла, одежку какую-то получше, и Эрику все преподнесла. Тот обрадовался, одежку примерил, и добра ей пожелал. И надо же было такому случиться, что и подружка счастье свое нашла. Правда, не в замужестве, но все равно не бедствовала. Так потихоньку-полегоньку и потек народ к дурачку-Эрику. А тот все веселился, разговорчивым стал. Где-то тогда он и столицу нашу благословил. Тогда, по слухам, сосед на нас войной собирался. А тут вдруг раз и войска свои отвел. Тут уже вообще слава к Эрику пришла. Сам король ходил на него поглядеть, и как-то так, видать, по-особому Эрик его благословил, что король поклялся, что в семье его одного из сыновей всегда Эриком будут звать. А дурачок наш что, да ничего, радовался. Но народ-то ему не только еду да одежду подносил (деньгами-то он не брал никогда, не знал что и делать с ними), но и винца притаскивал, и пивца крепенького. Так и споили несчастного. Сперва он заговариваться начал, потом, вроде, и вовсе силу свою замечательную потерял. Да и умер. Не выдержал, бедняжка, людской любви и поклонения. Не успел умереть, и десяти лет не прошло, как его раз, и в святые, да сразу и в покровители. Интересно, радуется он этому там, на небесах? Жалко беднягу.

День Святого Эрика — праздник общегосударственного масштаба и устраивается он всегда с размахом. Народные гуляния, сопровождающиеся огромным количеством выпитого пива и прочих алкогольных жидкостей, бесплатное угощение, пиры знати и, конечно, публичное выступление наследника, названного в честь покровителя государства, перед благодарным народом.

На сей раз праздник обещал быть особенно пышным. Годовщина, потому что, сто двадцать годков, с того момента, как святой покровитель в канаве преставился.

Я присутствовала на нем в качестве одного из украшений. Ехала в карете, отчаянно улыбаясь и размахивая рукой, волнуясь при этом и потея под непривычно тяжелым украшенным несчетным количеством драгоценностей белом платье. Где-то рядом верхом на белом же приберегаемом для особо торжественных выездов специально выдрессированном жеребце трусил мой обожаемый супруг. Весь такой сияющий, как роза майская, элегантный и невероятно красивый. Просто блеск.

Народ приветственно махал нам в ответ и восторженно вопил:

— Эри! Да здравствует принц!

Иногда раздавалось даже:

— Ура Софии!

И это меня особенно радовало. Вообще, конечно, забавно было участвовать в параде, так сказать, изнутри. Так-то, конечно, сходить на празднование по случаю дня Святого Эрика я всегда считала своим долгом, пивка там попить, с приятелями пообщаться, но чтобы вот так вот, из кареты ручкой махать. Не думала — не гадала. Честное слово. А пива хотелось, страсть!

Впрочем, в процессии помимо нас с Эриком принимало участие достаточное количество лиц. Гвардия, придворные. Я все баронессу Штальм пыталась высмотреть. Так и тянуло спросить, как там рожки у пастушка, выросли?

И вот подъезжаем к помосту. Не знаю, какому чудо-архитектору пришло в голову соорудить подобное, хм, как бы его назвать, в общем нечто. Оно весьма похоже на трибуну, потому что внизу вроде как лестница. Еще оно похоже на эшафот. Или это мне так кажется. Фантазия-то, как замечает порой мой высокородный супруг, больная. В общем, на это, высотой метров так пять, сооружение, я, находясь в здравом уме и какой-то там памяти, в жизни бы не полезла. Если бы не долг. Ноблес, знаете ли, обязывает. И потому, с тяжким вздохом, но сохраняя на лице лучезарную улыбку, готовлюсь к выползанию из средства передвижения. Сияющий Эрик уже спешился и стоит у дверцы, ручку подает. Изображает из себя примерного супруга. Популярность, надо полагать, завоевывает. Но я этому драгоценному, мужу, то есть и повелителю, ручку протягиваю, мол, держи, дорогой не надорвись и тут каким-то неизвестно каким по счету чувством улавливаю непорядок какой-то. Хватаю Эрика за лапу и падаю спиной обратно в карету. Успеваю увидеть растерянное лицо принца и отметить блеск занесенного над его высочайшей спиной ножа. Но поздно. Эрик, крепко ухваченный мною за верхнюю конечность, уже валится на меня сверху, а лицо, замыслившее оставить меня вдовою во цвете лет, позорно промахивается. И тишина. Эрик привстает легонько, вглядывается в меня вопрошающе, мол чего это ты мне церемонию портишь, я тоже выглядываю из-за его плеча и замечаю, как бравые гвардейцы крошат на мелкие куски то, что осталось от покусителя.

— Зайчик, — говорю, — подожди возмущаться, оглянись.

Эрик, само собой, следует моему совету, он вообще у нас мальчик послушный периодически, меняется в лице (он еще и сообразительный) и выпрыгивает на свежий воздух. Я, оправляя помятое платье, выбираюсь вслед за супругом. И вижу. На мостовой, покрытой дощатым настилом для ровности хода лежит в луже крови труп мужского пола. И что-то в чертах трупа этого, само собой, в уцелевших чертах, чудится мне знакомое. Постепенно это самое «чудится» перерастает в уверенность в том, что где-то я эту физиономию видала, когда она еще принадлежала более живому существу. И тут меня прямо-таки озаряет — да это же дружок братика моего двоюродного! Ну тот самый, с которым они меня из мешка выпутывали в бытность мою товаром для борделя. Те же глазки, тот же носик курносенький. Да и по идиотизму совершенного, стало быть, тоже он.

Народ, сперва безмолвствовавший, теперь начинает нервно переговариваться. Эрик, понимающий, что разрулить обстановку как-то надо, галопом вскарабкивается на помост, который, впрочем, для произнесения речей и обозрения народом лиц королевской крови и предназначен, и закатывает пламенный спич на тему: не боись, я с вами, пронесло. Люблю и т. п.

Если бы он так меня в первую ночь уговаривал, я бы, наверное, меньше размышляла на тему отдаваться или нет.

Подхожу к помосту тоже, потому что и я здесь, вроде как, не чужая, с помощью Эрика помещаюсь на него и начинаю кивать в такт словам свежеспасенного мною супруга и радостно улыбаться. Почему радостно, потому что только к этому моменту до меня, наконец, начинает доходить, что же только что могло произойти. Овдоветь я могла во цвете лет — вот что.

Глава 6.

Но этот кто-то явно отличался определенным постоянством. Для своих целей он упорно использовал людей господина Горко, того самого, который разбойник. Так, гладишь, еще пара-тройка покушений, да затея и удастся. Эта идея посетила мою больную голову. Она же не давала спать в последующие ночи принцу Эрику.

Как-то под утро я проснулась необычайно рано. Бывают такие моменты, когда вдруг замираешь, оторвавшись от дел, или просыпаешься вот так неизвестно почему, и думаешь — что-то должно произойти. И, как правило, какая-нибудь гадость и происходит. Я посмотрела на потолок, потому что сначала было лень поворачивать голову, углядела там пятна от сырости, потом — на Эрика, который последнее время прочно прописался у меня в спальне. Вижу — принц лежит, не шевелится, но глаза открыты, и вид у него такой задумчивый-задумчивый. Ну, думаю, не к добру. Он у меня, по-моему, вообще думает нечасто. Все больше так познает, на опыте. Думать ему, видимо, некогда. И потому — страшно.

Гляжу — отражение мыслительного процесса на его лице постепенно трансформируется в выражение крайней решительности. Ну все, сейчас будет взрыв. Вроде подготовилась, и все равно толком отреагировать не успела.

— Я знаю, что делать! — воодушевленно кричит Эрик, вскакивает с кровати, уже привычным движением хватает лежащий на полу, он после последнего покушения постоянно здесь валяется, меч, и выносится прочь из спальни. Я, несколько замешкавшись, поскольку считаю необходимым хотя бы в покрывало укутаться и тапки одеть, выбегаю за ним следом. Мы вылетаем во двор. Светает. Люди, зевая, идут по своим делам. И тут мы с Эриком. Не думаю, что к подобному зрелищу можно привыкнуть, хотя его высочество устраивает нечто подобное уже второй раз. Впереди он — как водится, босой, в штанах и рубашке, волосы развеваются, в руке — меч. За ним я — в ночной сорочке, на лице недоумение, на плечах — тяжелое плохо сгибающееся покрывало, на ногах — турецкие тапки без задника. Несемся, значит, в левое крыло к другому входу. Дальше — хуже. Эрик одной левой отшвыривает впрочем не слишком сопротивляющихся стражей, пинками открывает тяжеленные двери. Я проскальзываю следом, пользуясь возникшей суматохой. И вот она — цель — покои принца Януария. Влетаем. Сам Януарий спит тихо-мирно на постели под балдахином. Обнимает подушку и тихо сопит. На полу валяется недочитанный фолиант.

— Ян! — кричит Эрик, — Ян!

Януарий, который, похоже, уснул лишь недавно, с трудом отрывает голову от подушки.

— Чего тебе?

— Ян! Я знаю, это ты!

Януарий садится на постели и некоторое время тупо смотрит на острие меча, которое заботливый брат поместил в непосредственной близости от его груди. Мне что-то становится страшно.

— Я знаю! — заявляет мой, похоже, слегка чокнувшийся, супруг, — это ты за всем этим стоишь!

Глаза Януария проясняются. Он с ужасом глядит на брата, потом, через его плечо, на меня. Его и так не отличающееся румянцем лицо зеленеет.

— Эрик, ты что?

— Это ты, ты. Ты вошел в сговор с бандитами! Ты хочешь получить королевство!

Глаза Януария блестят, голос дрожит.

— Я ни в чем не виноват.

Эрик делает выпад вперед. Меч в вытянутой руке едва не вонзается в грудь Януарию. Тот вздрагивает.

— Эрик, — повторяет он растерянно, — я перед тобой ни в чем не виноват. Эрик, не делай глупостей. Соня, скажи ему, я же его люблю. Он же мой брат. Эрик…

Я так в этой ситуации вообще ничего не понимаю, и потому туповато помалкиваю.

— Так! — заявляет Эрик, и голос его тверд и холоден. Но оружие он уже опустил, — даю тебе двадцать четыре часа. В течение этого времени ты собираешь вещи, берешь деньги, жену свою и уматываешь на максимально удаленное от меня расстояние. Ясно? Я ясно выражаюсь?!

Януарий молчит.

— Ясно?! — взрывается наследник.

Ян, потрясенный, встает, подходит к брату.

— Хорошо, — тихо проговаривает он, — я уеду. Если тебе это нужно.

Он поднимает взгляд, и я так отчетливо вижу в нем — за что? И в этот момент я верю ему, верю безоговорочно, и почти ненавижу мужа за то, что он делает со своим братом, и, между тем, продолжаю верить в то, что, наверное, так нужно. Такая вот катавасия. Мы с Эриком торжественно удаляемся. Столпившиеся у дверей зрители, среди которых можно заметить и стражей, и пажей, и прислуживающих Люции дам, пропускают Эрика, шествующего с гордо поднятой головой, а за ним и меня, смущенно шаркающую по мрамору смешными тапками.

Потом собрался семейный совет. Меня тоже позвали. Я, одетая в темно-серое, почти траурное платье, сидела в углу, стараясь не поднимать глаз. Я даже вышивание с собой прихватила. Очень уж хотелось показать, что глупая я баба, совсем здесь не причем. Король глядел растерянно и то и дело вытирал лысину большим клетчатым платком. Королева, наклонившись вперед, пристально вглядывалась в лица сыновей. Люция тихонько, создавая легкий фон для обсуждаемой темы, рыдала. Братья, оба бледные, непреклонно заявили каждый о своей позиции. Эрик — о том, что он обвиняет Януария в организации покушений на свою жизнь. Януарий — о том, что он не виноват, но, поскольку Эрик счел это нужным, немедленно уезжает. Король начал восклицать "Как же так! Как же так!". Королева заявила, что, поскольку братья так решили, значит, так тому и быть. Пусть Ян едет к себе в поместье и жену свою беременную подальше от тревог заберет. Нашего с Люцией мнения, как обычно, никто не спросил. В этом плане мы с ней не различались. Тем же вечером принц Януарий, сопровождаемый супругой и небольшой свитой придворных, отбыл в находящийся на южной границе маленький замок Фош. Подальше от тревог и обвинений.

Ночью, засыпая, я ткнулась лбом в плечо Эрика и смущенно пробормотала:

— Знаешь, мне как-то не верится, что это Ян все устроил.

— Но это же логично, — вздохнул принц.

И снился мне сон, будто душу я Януария собственными руками, а он не сопротивляется, лишь смотрит умоляюще и шепчет: "За что? За что?". Глаза открываю и вижу: это муж мой во сне мечется и тоже "За что? За что?" вопрошает. Мальчики, думаю, вы мои бедные, и с мыслями этими засыпаю.

Глава 7.

Эрик глядит с интересом, как дегустатор дрожащей рукой подносит ко рту кубок с вином, только принесенный Сергунькой, делает глоточек. Проходит минута, другая. Мы все внимательно наблюдаем за дегустатором, маленьким пузатым мужичком неопределенной национальности, старательно пытаясь не пропустить первые симптомы отравления. Но, то ли яда в вине нет, то ли подействует он не сразу.

— Ну все! — Эрик нетерпеливым движением выдергивает из рук облегченно вздыхающего «пробовальщика» сосуд с вином и только собирается глотнуть, как взгляд его падает на стоящего рядом навытяжку оруженосца.

— Ага! — самым зловещим тоном протягивает принц.

На месте Сергуньки я бы, наверное, в обморок упала, а этот лишь еще больше вытянулся и ресницами хлопает. Привык, может, уже получать? Говорят, к этому тоже привыкают.

— Попался, — заявляет принц и сует мне в руки несчастный бокал, — держи!

— Серж, — продолжает он, — это что у Вас за вид?

Серж начинает быстро оглядывать себя, явно не замечает неполадок и недоуменно глядит на господина.

— Это что у Вас за павлиний наряд? — язвит принц, — это куда это Вы так вырядились? Вы мой оруженосец или кто? Что это у Вас на ногах, ну?

— Башмаки… — дрожащим голосом протянул несчастный Сергунька.

— Ах, башмаки? И Вы хотите сказать, что в этих самых башмаках Вы можете сию минуту вскочить на коня и следовать за мной?

Сержик, которого в оруженосцы принцу пристроили ну очень уж богатые родители, изо всех сил старающиеся, чтобы мальчик не посрамил их при дворе, кажется, готов разрыдаться.

— Серж! — наконец заявляет принц, — слушайте меня внимательно, потому что повторять я не буду. Я Вас здесь не для красоты держу! Учтите, Серж, Вы, как оружие, всегда должны быть готовы к бою! Итак, с завтрашнего дня, в моем присутствии только в одежде темных тонов. Никаких кружев, перьев и блестящих пуговиц! Никаких самоцветов. И, слышите, Серж, нормальные мужские сапоги, а не это…

Принц брезгливо поморщился, показав глазами на действительно выглядящую хрупко и несуразно расшитую блестками обувь мальчика.

Тем временем я, устав ожидать окончания нотаций стоя с тяжелым кубком в руках, решила несколько облегчить его тяжесть. Попросту говоря, отпила половину.

— Эрик, — говорю, — возьми, попробуй. Горло, наверное, уже пересохло, ценные указания давать.

— Что это? — подозрительно интересуется принц, принимая в руки емкость с напитком и поднося ее к губам.

— Вино! — бодро отвечаю я, — ягодное. Смородина, судя по вкусу, клубника…

Слова мои производят странное действие. Принц откидывает в сторону кубок, отскакивает сам и глядит на меня вытаращенными глазами, испуганно прикрывая ладонью рот.

— Клубника! — шепчет он, — мне нельзя клубнику! У меня проклятие, с детства! Она хуже яда!

Пока я смотрю на него, удивленно подняв брови и пережевывая полученную информацию, Эрик начинает медленно заваливаться на пол. Мы с оруженосцем пытаемся его подхватить, и одновременно вопим на весь замок:

— Помогите! Помогите! Принцу плохо!

Удивительно быстро налетает толпа слуг и придворных, кажется, уже привыкших к тому, что последнее время принцу постоянно плохо, и уволакивает бесчувственного Эрика к нему в покои. Я озадаченно следую за ними. По-моему, или мне кажется, но он не пил. Впрочем, мужу виднее.

Бедняжку Эрика аккуратно складывают на кровать, он открывает наполненные мукой глаза и томно шепчет:

— Доктора Матеуса, доктора Матеуса…

Минут через пятнадцать шустрой ланью прилетает перепуганный Матеус и начинает, не глядя на клиента быстро-быстро выгонять из помещения всех присутствующих, за исключением меня, Сержика и продолжающего трястись дегустатора, а затем плотно притворяет дверь.

— Ключ, — шепчет доктор, — ключ, быстрее!

Я начинаю метаться по комнате в поисках ключа. Естественно, он обнаруживается мирно лежащим под дверью.

— Ух! — произносит доктор облегченно, — пронесло, Ваше высочество.

Их высочество открывает глазки, оглядывается, видит, что все посторонние удалены, подпрыгивает на месте и, соскочив с кровати, быстро, не стесняясь присутствующих, начинает переодеваться. Когда он натягивает на себя кожаную куртку, прошитую металлическими бляхами, имеющуюся у него, как меня уверяли, на всякий пожарный случай, я понимаю, что ситуация совершенно вышла у меня из-под контроля. И пожар того и гляди начнется.

— Эрик, — говорю, — извиняюсь, но Вы, кажется, куда-то собрались? Или мне, действительно, только кажется? Или, может, на Вас клубника таким странным образом подействовала?

— Нет, — отвечает принц, засовывая внушительных размеров походный тесак за голенище сапога.

— А я могу поинтересоваться, куда это Вы направляетесь?

— К Горко.

— Ага! А он, стало быть, ожидает Вас прямо-таки у входа с распростертыми объятиями?

— Ожидает? — хихикает принц, — ну, это вряд ли. Собственно, на это я и рассчитываю.

— Эрик, — не выдерживаю я и хватаю его за рукав, — ну что за балаган? Куда ты?

— Сонь, — отвечает он, — ты, главное, не беспокойся. Мне просто надоело предпринимать меры безопасности. Проблему надо глушить в зародыше. А зародыш — это Горко.

— Да этот зародыш прирежет тебя и уши твои мне в коробочке пришлет!

— Ты так считаешь? Ну, насчет ушей я как-то не подумал.

Ставлю руки в боки и ору:

— Юморист, да? Тебе хорошо, ты помрешь, а мне что делать?! Никуда ты без меня не пойдешь!

Эрик остановился, глянул на меня так, по-королевски, подняв левую бровь, и заявил:

— Молчи, женщина! Я — твой муж и повелитель.

У меня от удивления глаза округлились и рот резко захлопнулся.

— Ладно, — отвечаю, — мой господин, а Вы хоть в курсе, где его искать? Горко этого? Или у Вас с ним за соседним кустом уже стрелка набита?

— Как где? — удивился принц, — в лесу!

— А! Ну тогда езжайте, повелитель! Тогда за Вашу жизнь я спокойна совершенно! Ежели в лесу, тогда конечно… Вы только заезжайте домой, эдак раз в полгода… А так ничего. Если Вы, Ваше высочество, думаете, что Вам, как в прошлый раз повезет. То Вы ошибаетесь. Сегодня они, знаете ли, не на посудомойку охотятся. А, позволю себе заметить, на Вас.

Принц вздохнул и уселся на кровать.

— Соня, — произнес он устало, — девочка моя, если ты знаешь, где его искать, скажи нам, будь так любезна.

— А меня с собой возьмешь?

— Нет! Ну как я могу тебя с собой взять! Кто меня прикрывать будет! Я хоть болен смертельно, а ты куда делась?

Пришлось сдаваться под весом аргументов. Скрепя всеми тормозами, я выложила недотепе этому, где он может найти моего кузена, под угрозой, конечно, придушить супруга голыми руками, если он братику моему что сделает. Не так уж много у меня родни, чтобы так бездарно ею раскидываться. Пригодится еще.

А вообще, кузен — связной у атамана. Если выловить первого, то и второй сыщется без труда.

Я чмокнула принца в щечку, и он воодушевленно полез в окно. Собирать дружину и в путь. Вот как.

Потом мы вчетвером держали оборону.

Матеус объявил карантин. С чрезвычайно важным видом объяснял он всем желающим, что ни-ни, допустить к принцу в комнату он никого не может. Потому что его Высочество болен. Заразно. А если и не очень заразно, что все равно ему нужен покой, темнота, кровопускания и всякое прочее. Впрочем, все равно заразно. И поэтому его, Матеуса, меня, доживающего в жутких мучениях свои последние дни дегустатора, а также юного оруженосца выпускать на волю ой как не рекомендуется. Между тем, все вышеозначенные, умирая от вынужденного безделья, дулись в карты, разговаривали за жизнь, и, страшно волнуясь за нашего обожаемого господина, каждые десять минут подбегали к окну — посмотреть, не едет ли он.

Глава 8.

Я так полагаю, Эрик-младший просто везунчик. Ну кто мог предположить, что атаман решил на время залечь у себя дома. Видите ли, жену ему приспичило повидать, гражданскую. Кто мог подумать, что у убивца этого и душегубца, рядышком с деревенькой, да и еще той же самой, где братец мой обосновался, любовь всей жизни может проживать? Сейчас любовь эта вместе с тремя несовершеннолетними отпрысками, двое из которых были мужнины, то есть того, законного, который утоп пару лет назад по пьяни, а один, младшенький — атаманский, в подполе заседала. Молилась. Кому Горко, может, и душегуб, а ей так надежа и опора.

Принц как это услыхал от брательника… Ну тот, естественно, по морде пару раз схлопотал. Может, и не пару. Впрочем, нечего по бандам всяким шарить! Ну так вот, как услыхал, так сразу на хуторок и отправился. С бригадой своей. Человек двенадцать всего, зато отборные. Сплошь ветераны да собутыльники. Это я потом узнала, что супружник мой в свое время повоевать умудрился. Чин даже какой-то имел в освободительной армии Зуберии. Что-то типа капитана.

К дому они подошли уже к ночи. Ну, в деревне ложатся спать рано, да и опять-таки, зазноба под боком, вот, видать, Горко бдительность и ослабил. Дом его моментом обложили, хворостом стены закидали. Собака, кобель такой большой, черный, на привязи, лаяла-надрывалась, а Горко все не шел.

— Слышь! — закричал тогда Эрик из-за поленницы, чрезвычайно удобно для него сложенной чуть поодаль от стен, — Горко, выходи! Выходи, говорю, а то запалим здесь все нахрен!

Но то ли любовь была такой пылкой, то ли собака ором своим все заглушала, но бравый атаман и не думал появляться. Тогда принц с командой начали верещать хором, применяя при этом, насколько я могу судить, выражения с использованием ненормативной лексики.

И тут…

Фьють! — просвистело что-то и принц обалдело уставился на стрелу, воткнувшуюся там, где только что мог быть его нос.

— Горко! — закричал Эрик и пригнулся, — выходи, хуже будет!

— Куда уж хуже? — благоразумно отозвался атаман.

— Выходи, поговорим!

— Знаю я Ваши разговоры.

— Мне лишь узнать от тебя кое-что нужно! Не трону!

Фьють!

— Не трону, говорю, мать твою! Не вылезешь, подожгу здесь все нахрен. И сам пропадешь, и ублюдки твои! Хоть их пожалей.

Горко задумался.

— Но ведь и ты тогда ничего не узнаешь? — задумчиво произнес он.

— Зато удовольствие получу, — зло отозвался принц. Его команда радостно загоготала.

— Выходи, не трону, — повторил Эрик, — последний раз предлагаю.

— Поклянись!

Принц задумался. Он с детства был уверен, что клясться нехорошо. Что-то там было в Писании на этот счет, да и вообще, слово его без пяти минут королевское как-то сомнению никто подвергать не пытался. Слово, оно, сами знаете как, вылетело, замучаешься обратно запихивать. А принц наш, хоть и случалось ему оное нарушать, попытки выразить недоверие к своей персоне, как правило, жестоко пресекал.

— Ну, поклянись! — не унимался Горко.

— Мамой клянусь! — растерянно выкрикнул принц.

Через пару минут напряженного молчания атаман отозвался:

— Не, ей не надо! Чем-нибудь еще поклянись!

Эрик задумался. Непонятно, чем не удружила бравому атаману королева, но с его желаниями пока следовало считаться.

— Ну ладно, — ответил принц, — тогда женой!

Горко, похоже, снова задумался.

— А больше ничем не можешь? — неуверенно отозвался он.

— Слушай, — вспылил принц, — имей совесть! Я что, всех своих родственников должен перечислять?

— Ладно-ладно, скажи псам своим, чтоб не стреляли, выхожу.

Дверь дома отворилась. Но пороге, чуть пригнувшись и держа руки за головой, стоял Горко. Вид у него был жалкий и чрезвычайно задумчивый. Усы уныло свисали, расстегнутая рубашка обнажала волосатое пузо. Он прошел вперед, без сопротивлений позволил связать себе за спиной руки и лишь затем предстал пред светлые очи разгневанного наследника престола.

Принц, не таясь, прошествовал по парадной лестнице, чем, наверное, весьма удивил всяких посторонних имеющих честь наблюдать его появление личностей. Выглядел он, конечно, не очень хорошо. Но явно не умирающим. Не свидетельствовали о близкой кончине ни его грязная одежда, ни злобная физиономия, ни дерганая походка. Более того, внешний вид принца позволял предположить, что кончина эта вскоре последует для кого-нибудь другого.

Его высочество ворвался в собственную опочивальню, где, робкие и притихшие, сидели врач, оруженосец, икающий дегустатор и я, нервно отстегнул от пояса ножны с мечом и швырнул их на кресло. Крупный, почти черный сапфир на рукоятке меча дал нам понять, что миссия завершена успешно. По крайней мере, в части поимки атамана.

— Эрик, — тихо позвала я, — ну как?

Он обернулся и посмотрел на меня исподлобья долгим, предвещающим бурю взглядом. Я поежилась. Остальные присутствующие в помещении лица сочли необходимым исчезнуть.

— Не нужно было мне ездить, — глухо проронил он.

— Почему?

Молчание.

— Ты узнал то, что хотел?

— Да, и даже более.

— Расскажешь?

— Позже.

Эрик устало расстегнул пряжку на плаще.

— Ты не могла бы пойти к себе, — попросил он, — я не хочу сейчас никого видеть.

Оставалось только удалиться. Выяснение отношений, если в нем будет необходимость, можно отложить и на более благоприятные времена.

Глава 9. Заключительная

Дальнейшее я узнала, беззастенчиво выспросив все у Зайца — личного официанта короля. У Зайца, вроде даже и звание какое-то есть, дворянин он, говорят. Не знаю уж, верить или нет. Больно уж он весь неприглядный. Зубки торчат, ушки розовенькие топорщатся, и весь такой шустрый-шустрый. И вечно скрытничает. Мол, я что-то такое важное знаю, а вам не скажу. Ну да я ему колечко пообещала. Зайчик у нас на блестященькое падкий. Он мне все и выложил.

Эрик вломился к королю, когда последний полдничал. Его величество как раз вкушал фаршированные гусиной печенью яйца, как к нему влетел Его высочество. Всю трапезу испоганил, нехороший человек.

— Здравствуй, — говорит, — папочка.

Ну, король чуть яйцом не поперхнулся. Он-то еще не в курсе был, что сынок его обожаемый со смертного одра встал.

— А скажите-ка мне, уважаемый, — продолжил принц язвительно, — когда это Вы решили от трона отказаться?

— Что за тон! — возмутился король и сдернул с груди кружевную салфетку.

Принц глубоко вдохнул.

— Простите, Ваше величество. Но все же ответьте мне, когда Вы приняли это решение?

— Ну… — задумался Эрик-старший.

— Вы ведь, наверное, и женить меня решили, чтобы спокойно на покой уйти и внуков нянчить? Ведь так?

— Ну сынок, — смущенно ответил король, — я ведь старый уже…

— Вам пятьдесят шесть лет! — возмущенно выкрикнул Эрик.

— Ну и что! — с достоинством ответил король, — я устал. Я хочу отдохнуть. Поохотиться в свое удовольствие. Внуки, опять-таки. Когда Вы там с Софьей нас порадуете?

— Да причем здесь внуки! Ты хоть знаешь, что меня едва не убили!!!

— Ну, это глупости.

— Не глупости! — обиделся принц.

— Нет, глупости! Во-первых, это все тебе могло и показаться, а во-вторых, на меня самого знаешь, сколько раз покушались?!

— Сколько?

— Семь!

— Да ну?!

— Вы мне не верите, молодой человек?

Эрик устало опустился в кресло.

— Верю, папа. Но если бы ты знал то, что мне сейчас удалось узнать…

— Ну и что там такого странного?

Принц криво улыбнулся, и Заяц заметил, как паршиво он выглядит. Наверное, то же самое отразил в своем сознании и его Величество.

— Мальчик мой, — произнес он ласково, и положил ладонь на дрожащее жесткое плечо принца, — ты же плохо себя чувствовал, пойди, поспи. Потом разберемся.

— Нет, — помотал головой принц, — это нужно сделать сейчас. Попроси… Прикажи позвать… маму. Пожалуйста.

— Но она занята, наверное!

— Пожалуйста!

— Хорошо-хорошо. Позову.

Король, кажется, лишь в этот момент заметил присутствие в помещении постороннего, но нисколько не смутился данным фактом. Господа вообще слуг редко, когда замечают. Помню, горничная графини Пикра рассказывала, что госпожа ее спокойно в ее присутствии любовников своих ублажает по-всякому. Такое описывала, мы аж краснели все!

— Вот что, — обронил Его Величество, глядя куда-то за заячье плечо, — попроси Ее величество к нам поскорее.

— И Софью, — вяло дополнил принц.

— И Софью, — согласился Эрик-старший, — И скоренько. Одна нога здесь, другая сам знаешь где.

Разговаривали ли они о чем далее, не знаю. Я как услышала, что зовут, собралась махом. Сердце-то, оно неприятности быстро чует. А мое прямо-таки надрывалось все. И все равно вперед королевы не успела. Может, она под дверью где паслась?

Мне было страшно. Когда я влетела в зал, разбор полетов шел полным ходом.

Королева, прямая, строгая и надменная, стояла. Король-отец развалился в кресле. На лице его читалось полное отсутствие какого-либо понимания. Эрик, напряженный, стоял перед матерью, и, щурясь, глядел на нее сверху вниз.

— Мама! — не выдержав, взмолился Эрик, — ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить?! — Почему он так мне сказал?

Король-отец, такой же бледный и напуганный, как я, испуганно подал голос:

— Эрик, Маргарита, — попросил он, — объясните, я ничего не понимаю, что тут происходит. Тут или недоразумение какое-то или… я ничего не понимаю. Вы вообще в своем уме?

— Да, — проговорила вдруг королева, с достоинством поднимая голову. Голос ее звучал низко.

— Да, здесь нечего отрицать. Я наняла Горко. Я считаю, что Эрик не может быть королем. Наследником должен быть Ян. Он начитан, образован, женат на дочери Императора, наконец, он не пьянствует и не шляется, Бог знает где!

Эрик нервно сглотнул.

— Но я… — прошептал он, — я же не так уж много пью…, - и неуверенно посмотрел на мать.

— Черт возьми! — заорала я от дверей, — Эрик! Она же пыталась тебя убить! Какое к черту пьянство!

— Не упоминай имени нечистого, женщина! — строго заявила королева.

Я села в кресло рядом с Эриком-старшим, и в растерянности, надеясь хоть в нем обрести поддержку, посмотрела на короля. Тот сидел, бессильно опустив голову. Мне почему-то сразу стало казаться, что здесь именно он — наиболее пострадавшая сторона. Что и я, и Эрик, и его мать, все мы оправимся от случившегося. И только постаревший прямо на глазах король до конца дней, до конца, который все мы приблизили, будет переживать то, что происходило сейчас на наших глазах.

Впрочем, принц Эрик тоже выглядел сейчас не лучшим образом. Он, жалкий и долговязый, такой нелепый, стоял посреди комнаты и растерянно оглядывал нас всех. "Что мне делать?" — отчетливо читалось на его белом лице.

Было очень тихо. И страшно. Так страшно, что я даже и сказать ничего не могла, так зубы стучали.

— Вот что, Эрик, — нарушил тишину старый король, — я собирался отречься от престола в твою пользу. Я это сделаю. И, если ты позволишь нам с твоей матерью уехать, к моей сестре, то я… Я прослежу за тем, чтобы твоей жизни с нашей стороны ничего больше не угрожало. Ты согласен?

Эрик молчал.

— Мальчик мой, ты согласен? — повторил король.

Принц Эрик кивнул и вышел. Я последовала за ним.

Коронация состоялась через четыре месяца. На ней не было лишь Януария и его драгоценной супруги. Честно говоря, от него не поступало вообще никаких новостей. И на приглашение он не отреагировал, и на горячие письменные извинения со стороны старшего брата ответ не прислал. Пришлось плести гостям что-то о его тяжелой болезни. Гости ехидно улыбались и переглядывались. А мы с Эриком все недоумевали, чего это они? И ведь именно на коронации с нами поделились новыми слухами о судьбе несчастного Януария. Доложили, что его супруга вновь объявилась в столице. И что, подписывая бумаги, она никогда не указывает после своего имени фамилии Гавер. И что, опять-таки по слухам, мадам совершенно не собирается возвращаться в "ту дыру, куда ее запихали эти неблагодарные неотесанные провинциалы".

Прошло еще чуть больше месяца, и наблюдатели заметили неподалеку от столицы эскорт принца Януария. Он направлялся ко дворцу. Мы с Эриком, радостные и волнующиеся, сами встречали блудного сына семьи.

Януарий вышел из кареты. За прошедшее время он изменился. Загорел. Похудел, казалось, еще больше, чем ранее. Взгляд его стал такой взрослый и до безобразия серьезный. Я упорно вглядывалась в его глаза, надеясь обнаружить хоть искорку от той шалости, которая раньше постоянно в них плескалась. И не смогла. Взгляд был холоден, тверд, спокоен. Как острие того меча, которым Эрик когда-то ему угрожал.

— Ваше величество, — сказал Януарий и церемонно поклонился, — я приехал просить Вас об одолжении.

Он объяснил. Ян хотел, чтобы мы забрали себе его ребенка. Мальчика. Блудная Люция, оказывается, скрылась из замка, едва успев родить дитя. Перед этим, правда, Яну пришлось услышать в свой адрес, и адрес царственной семейки, много «хорошего». Он был объявлен негодяем, изнасиловавшим невесту своего брата. Эрик — несчастным олухом, которым может вертеть каждая шавка. Я… в общем, я отказываюсь повторять здесь то, что мадам изволила сообщить обо мне. Гадости всякие. Вот родители принцев никаких эпитетов не удостоились. Не зря, видать, они носились с этой… женщиной, как с писаной торбой.

— Вы можете усыновить его, — заметил он с тоской, — и никогда не говорить о том, кто его родители. Впрочем, я, наверное, слишком много прошу. Ну, в общем, его матери я сообщил, что мальчик умер.

Я взяла дитя на руки. Он спал. Светлые волосики прилипли ко лбу. Маленькая мордашка забавно морщилась. Он был весь такой крошечный и такой никому не нужный!

— А ты? — спросил Эрик, — почему ты сам не хочешь воспитать сына?

— А я ухожу в монастырь, — ответил Януарий и слабо улыбнулся, — все в порядке, брат! Все уже решено.

— Ян, ты же знаешь…

— Знаю. Слышал. Ты не подозревал меня, правда? — Ян с надеждой посмотрел на брата, — Ты… выводил меня из-под удара?

— Ну да, — вздохнул Эрик и поморщился, он все же очень не любил лгать, — можно и так сказать. Ты побудешь у нас хоть недолго?

— Нет, я только поменяю лошадей и в путь. И так уже задержался. Надо было сделать это еще года два назад. Тогда и всей бы этой истории не было.

Ребенок открыл глазки. Я с ужасом ожидала увидеть в нем черты его матери, и не обнаружила их. Мальчик очень походил на Яна, и на Эрика тоже. Он глядел на меня, весь такой сонный и теплый.

— Ну все, брат, я пошел.

— С Богом, — отозвался Эрик.

— И тебя.

И тут мне в голову пришла такая неожиданная мысль.

— Ян! — прокричала я в спину уходящему, — Ян! Ты же должен был как-то его назвать!

Ян обернулся, посмотрел на нас, улыбаясь, и проговорил:

— А зовут его Эрик.

На этом заканчивается вторая тетрадь прекрасной посудомойки, а, вернее, супруги Эрика Благословенного Софии Семпольской. Конечно, став правителем, ее муж далеко не сразу превратился в того степенного и благоразумного короля, деяния которого мы все изучали еще в школьных учебниках, да и королева едва ли могла стать степенной матроной. Но это все совсем другая история…