131540.fb2
Кап-кап-кап...
Кап-кап...
Кап.
Одна за другой слезинки падали на подоконник, но Аманда этого не замечала. Она стояла у окна, глядела на свое отражение в стекле пустыми глазами, плакала, время от времени поднося ко рту начатую бутылку водки. Она ненавидела этот напиток, его вкус вызывал отторжение. Слишком крепкий, противно воняющий спиртом без каких-либо ароматических примесей. Он скребет по горлу, как ошалевшая кошка, что выпускает когти по поводу и без повода. Когда ей вздумается, вопреки здравой логике.
Кап...
Очередная слеза сорвалась с ресниц. Аманда стерла её рукавом, не замечая того, что на белоснежной манжете появились неэстетичные черные полосы от туши и подводки, и щеки теперь выглядят не лучшим образом, на них тонкая сеточка сероватых струек. Все та же тушь, размытая слезами.
Тупая боль, что никак не желает оставить в покое, вольготно расположилась в её сердце. Заняла вакантное место, да так и осталась. Не хотела уходить.
Аманда сделала ещё один глоток прямо из горлышка и с сомнением покосилась на бутылку. Алкоголя оставалось совсем немного, на донышке. Девушка и помыслить не могла, что поллитровка уйдет за считанные минуты. Час, самое большее. Но, на самом деле, огненная жидкость улетела за полчаса. Это был своего рода рекорд.
Грант ненавидела спиртное, всегда относилась к нему с подозрением. Нередко становилась свидетельницей того, что алкоголь творит с людьми, во что он их превращает. Особенно, если не соблюдать правила приличия и не сказать себе вовремя «стоп». Многие не умели говорить, что приводило к плачевным результатам.
Тот, кто буквально недавно держал себя в руках, под действием горячительной жидкости превращался в человека без принципов, опустившегося, болтающего глупости, а иногда и откровенно нарывающегося на скандал. Распускающего руки. Где-то Аманда слышала, что есть четыре стадии опьянения. Она не помнила точно все их названия, но в память врезалось «свинья». Самая последняя стадия, когда никакого самоконтроля не остается, человек забывает обо всем и ведет себя, как форменная скотина. Раньше Аманде было противно думать о таких людях, не говоря уже о том, чтобы начинать с ними общение. Она шарахалась от тех, кто не умел держать себя в руках и злоупотреблял выпивкой, старалась проводить, как можно меньше времени в компании таких людей, а по возможности – свести общение на нет. Когда ей это не удавалось, Аманда обычно срывалась, высказывая в лицо навязчивым типам все, что о них думает.
Однажды подобная прямолинейность сыграла с ней злую шутку. Грант поскандалила с одним человеком из своего окружения. Оскорбила знакомую, заявив, что та ведет себя, как дешевая потаскуха, едва ли не предлагая себя всем окружающим. Та девушка, на самом деле, выпила больше, чем следовало. Её развезло от нескольких бокалов шампанского так, будто она чистый спирт глотала. Молодой организм, не привыкший к большому количеству алкоголя, не мог справиться с такой нагрузкой. Опьянение наступило почти моментально. Она перестала себя контролировать, даже умудрилась залезть на стол и попыталась исполнить стриптиз, а потом увидела Аманду, стоявшую в дверном проеме, осеклась. Создавалось впечатление, что она на стену наткнулась. Аманда смотрела на нее, сузив глаза, в которых открытым текстом читалось презрение, и ничего кроме.
– Потаскуха, – выплюнула Аманда с ненавистью. – Никакого понятия о чести и достоинстве. Никакого самоуважения. Детка, сколько тебе лет, что ты хлещешь алкоголь лошадиными дозами? Ведешь себя так, будто родилась в семье деградантов. А ведь вырастили тебя достойные люди. Так по какому праву ты честь своей семьи позоришь? Дешевая сучка, слова доброго не стоящая.
Грант некоторое время продолжала стоять в дверях, все так же улыбаясь, а потом развернулась, чтобы уйти, попутно отметив, как самопровозглашенная звезда эротического танца, растерялась и вся её бравада исчезла. Ничего не осталось.
На лице удивленно распахнутые глаза, а губы подрагивают. Она мучительно подбирает слова, но ничего не может сказать в ответ. Потому что Аманда права. Она поступила неподобающе, а Грант поставила её на место.
Однако пьяный человек редко принимает критику в свой адрес со спокойным сердцем. Чаще возникает потребность в отмщении. Хочется увидеть своего обидчика на коленях. Поверженным, угнетенным, растерянным, с расширенными от страха зрачками. В тот момент в душе девушки клокотала ярость. Схватившись за нож, несостоявшаяся звезда вечера кинулась на Аманду.
Грант резко обернулась и успела вовремя отшатнуться. Униженная и оскорбленная замахнулась, стремясь ударить лезвием в шею Аманде, но та увернулась, а потом неожиданно сделала то, чего от нее никто не ожидал. Схватилась голой рукой за лезвие, словно совсем не боялась боли. Разумеется, острый металл рассек кожу, побежала кровь, но Грант не обратила никакого внимания на свою рану. Обидчица безвольно разжала руку, выпуская рукоятку, и посмотрела на Грант безумными глазами. Это было слишком пугающе. Даже устрашающе. Аманда, не обращая внимания на боль, ухмылялась во весь рот, при этом глаза... Её глаза были практически пустыми, будто она совсем ничего не чувствует. Она, на самом деле, тогда почти ничего не чувствовала. Нож. Снова нож. Это была единственная мысль, что жила у нее в голове. Как и тогда, под дождем.
Аманда находилась на грани. Она готова была растерзать того, кто вновь посмел угрожать ей ножом.
– Ты сумасшедшая, – шептала тогда девушка, едва ли не на глазах трезвея. – Я боюсь тебя.
Аманда посмотрела на нее удивленно, метнула нож в стену. Он попал прямо в центр репродукции картины Ван Гога «Подсолнухи», висевшей на стене. Грант развернулась и пошла к выходу, не попрощавшись с хозяином дома. Вслед её доносился удивленный шепот. Громко говорить никто не решился.
Аманда не была сумасшедшей. Просто на этот раз, столкнувшись лицом к лицу с опасностью, поняла: плакать бесполезно. Страх в глазах жертвы всегда лишь раззадоривает маньяков, в то время, как ледяное спокойствие и игра на равных выводят из равновесия. Многим становится не по себе, и они сами отступают, опасаясь достойного сопротивления.
Люди, по натуре своей – трусливы. Они лицемеры, которые только и могут примерять на себя разные маски, редко приоткрывая завесу тайны и обнажая свою истинную натуру. Все стремятся к хорошей жизни. Все добры и открыты лишь до тех пор, пока не добьются успеха, и он не застит им глаза.
Когда появляется убеждение в собственной гениальности – отмирает человечность.
Сострадание? Желание помогать другим? О, нет! О подобных вещах они не слышали. А, если и довелось услышать, то они предусмотрительно заткнули уши, чтобы не поддаться этому глупому призыву – помогать другим. В жизни ведь стоит думать только о себе любимых, не так ли?
Аманда усмехнулась, заливая в рот остатки огненной жидкости.
Сегодня она в очередной раз убедилась в том, что люди – просто безмозглые твари, равнодушные к чужому горю. Они топтали тех, кто слабее, только бы спастись самим, они готовы были разорвать тех, кто становился у них на пути. Бежали, толкались, кричали. Они не желали принять смерть с достоинством. Аманда и сама не хотела умирать, но в тот момент инстинкт самосохранения уснул глубоким сном, стоило только увидеть, как он падает. А потом лежит там, на лакированном паркете, в луже собственной крови. Не дышит, ничего не говорит. Жизнь уходит из его тела. Точнее, уже ушла, и даже пульс на шее не бьется. Его лицо, такое же, как у нее, только обрамленное светлыми волосами, искажено мученической гримасой. А волосы слиплись от крови. Мерзкая бордовая корка, совсем не гармонирующая по цвету со светлыми волосами. Широко открытые глаза смотрят в потолок, а изо рта вытекает слюна, смешанная с кровью. Это было ужасно. Дико. Страшно.
Аманда смотрела на своего брата и никак не могла понять, что же произошло. Умом понимала, но отказывалась верить. Все это казалось нелепой постановкой, которая вскоре закончится, а актеры, изображавшие убитых учеников, поднимутся с пола, смоют с себя грим. И все снова станет хорошо.
Да только никто не спешил подниматься и говорить, что это – розыгрыш. Все было явью.
Она помнила, как опустилась на колени рядом с телом брата, как долго сжимала в руке его ладонь, будто надеялась, что он вот-вот откроет глаза и скажет ей что-нибудь ободряющее. Все наладится, мир заиграет яркими красками. Но Эштон молчал, а бордовое пятно под его головой становилось все больше и больше.
Кто-то потряс её за плечо, попытался оторвать от близнеца, кричал, что ей нужно думать о себе, а не о трупе, но Аманда и слушать не хотела.
Труп? Где они его видят? Это же не труп. Это Эштон. Её родной брат. Вторая половина её души. Человек, ближе которого нет и не было на этом свете.
– Дура! – прикрикнул кто-то на нее, но она не обратила внимания на это оскорбление.
Все так же продолжала стоять посреди коридора на коленях, прижимая к груди ладонь Эштона. Она была совсем холодной, тело быстро остывало. Практически мгновенно.
Аманда в тот момент ничего не чувствовала. Она ничего не видела и не слышала. Мир, в котором она прожила семнадцать лет, раскололся на мелкие кусочки. Аманда ощущала, как вместе с Эштоном отмирает и половина её души. Выгорает дотла. Ей казалось в тот момент, что вокруг мир застыл, ничего нет. Время остановилось, и больше никогда не возобновит свой ход, так навсегда останется в этом дне.
Она так и не смогла заплакать в школе. К горлу подступал комок, желудок противно скрутило, словно вот-вот вырвет, но слез не было. Только пустота в душе. А ещё гнев на тех, кто бежал по коридору, пытаясь спастись, создавая давку. Не люди... Человеческая масса. Толпа, что способна все смести на своем пути, но мыслить логически никогда не умела. Они все боятся смерти, бегут, стараясь вырваться из цепких лап, но она все равно забирает себе кого-то. Ей недостаточно одной-двух жертв.
Она экстазирует, чувствуя боль окружающих людей. Вдыхая запах их крови. Упивается беспомощностью. Приходит внезапно, когда совсем не ждешь её.
Аманда, во всяком случае, не ждала. Её смерть так и не осмелилась предъявить свои права. Покружилась рядом, но в итоге отступила, решив, что стоит дать девушке шанс, посмотреть, как она построит дальнейшую жизнь. В её объятия неожиданно попал Эштон, который никому ничего плохого не сделал. В данный момент Аманда была уверена на сто процентов в том, что умереть следовало ей, а не её близнецу. Он, видимо, считал иначе.
Ведь это именно он оттолкнул её к стене. Аманда хотела заорать на него, возмутиться, обвинить в том, что он сошел с ума, если позволяет себе поднимать руку на сестру. Его поступок казался тогда непомерной глупостью. Эштон ничего не сказал, просто толкнул сестру, она не удержалась на каблуках, отлетела к стене, едва не подвернув ногу. Только открыла рот, чтобы возмутиться, как прогремел первый выстрел, и тут же коридор заполнился визгом, мигом впавших в истерику девушек, какими-то глупыми возгласами, призывавшими к порядку, которые, естественно, никто не слушал.
На время Аманда выпала из действительности. Она пребывала в прострации. Жалась к стене, слыша, будто через вату, как бьются стекла, почувствовала какое-то жжение в руке, но совсем не придала этому значения. Гораздо позже поняла, что осколок, отлетевший слишком далеко, вонзился ей в руку и разрезал кожу. Тогда Аманда ничего не могла понять, все смешалось в единое пятно, без разграничений, где и что.
Мозг отключился. Он отказывался принимать информацию о том, что творится вокруг. Возможно, свою роль сыграл предыдущий опыт нахождения в стрессовой ситуации, и теперь Аманда не поддавалась общей панике, она вообще ничего не замечала. Обстрел казался ей глупой постановкой, что вскоре закончится. И им скажут, что это была ложная тревога, ничего страшного не произошло. Похвалят тех, кто сохранил спокойствие и действовал согласно инструкции. Пожурят тех, кто, наплевав на технику безопасности, бежал вперед, не разбирая дороги, отшвыривая тех, кто путался под ногами, затаптывая, а не помогая более слабым.
Но ничего подобного не происходило... Выстрелы продолжались, люди превращались в бешеных собак, неорганизованное стадо, становясь ещё более уязвимыми.
Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Аманда сначала даже не поверила, что этот ужас остался позади. Она никак не могла заставить себя подняться на ноги. Сначала стояла на коленях у тела брата, чувствуя, что мозги внутри черепной коробки вот-вот взорвутся, когда, наконец, примут информацию, что она осталась в одиночестве. Они и так уже подходили к стадии кипения, и сердце в груди колотилось так, будто собирается вырваться наружу, а в пределах грудной клетки ему ужасно тесно.
Аманда помнила, что её все же стошнило, когда в ноздри пробилась смесь запахов, в равных частях состоявшая из пороха, крови и... свежести. Холодного воздуха, что врывался в помещение из открытого окна. Всё это было как-то неправильно.
На коленях она подползла к окну, выглянула на улицу, но там уже никого не было. Все снова стало безмятежно, как прежде. Обычная улица, лужицы после дождя то тут, то там перемежающие островки серого асфальта.
Колготки у нее оказались порваны на коленях, и на них тоже была кровь. Мельчайшие стеклянные крупинки впивались в кожу, но Аманда и их не замечала. Она по-прежнему была в состоянии шока. Она не осознавала до конца, что же творится вокруг. Защитные барьеры психики не позволяли ей это осознать. Иначе она сошла бы с ума. Одномоментно.
Она вцепилась в подоконник и смотрела вдаль. Словно ждала, что там снова появятся парни с оружием, и на этот раз пуля не пролетит мимо нее, а угодит точно в нее. Но никого не было. Все было тихо и спокойно. Только ветерок гонял по школьному двору какую-то бумажку, подбрасывал её, прижимал к земле, потом снова поднимал... Аманда чувствовала себя этой бумажкой.
Жизнь точно так же играла с ней. Забавлялась, подкидывая все новые и новые испытания, но, так и не придумав награды.
Аманда невольно поежилась от холода. Опираясь ладонями на подоконник, поднялась на ноги и посмотрела по сторонам, с ужасом отмечая, что погибло немало человек. Около десяти, точно. На деле, цифры могли быть гораздо больше, но и это число девушку ужасало. Все тот же тошнотворный запах крови щекотал ноздри.
Грант хотелось сорваться с места и убежать подальше от этого места. Только бы не видеть того кошмара, что развернулся перед ней, но в этот момент она заметила его.
Алик лежал, глядя широко открытыми глазами в потолок. В них застыло удивленное выражение. Будто Эванс хотел спросить, за что же его убивают, но даже рта не успел раскрыть. Ладонь его была прижата к груди. На ткани пиджака было огромное бордовое пятно, пальцы тоже были измазаны кровью. Разумеется, как и любой другой человек, он не хотел умирать, даже не думал о том, что с ним может случиться, когда собирался в школу. Утро его началось так же, как обычно, ничего странного не произошло, никакие знаки судьбы не дали о себе знать.
Он вышел из дома в привычное время, ни на секунду не задержавшись.
Эванс вообще относился к той категории людей, что везде и всегда успевают. Педанты. Они не могут себе позволить бесцельно потратить драгоценные минуты своего свободного времени. Отдыхать они не умеют. Даже, когда они пытаются отдыхать, мозг их работает, стараясь придумать очередной хитроумный план. Но того, что случилось сегодня, он явно не мог предположить, потому и выражение, застывшее на его лице, было удивленным.
Аманда стояла над ним, но никак не могла заставить себя отойти. Почему-то его смерть задела девушку не меньше, чем смерть брата, а, может, даже больше. Поймав себя на этой мысли, Аманда приоткрыла рот. Открытие было шокирующим, она сама не понимала, что с ней происходит. Она его не простила, до сих хранила в душе обиду прошлых лет. То, что он с ней сделал, невозможно было искупить банальным «прости», тут нужно было сделать нечто такое, что способно потрясти до глубины души. Героический поступок, если угодно, а не просто пару ничего не значащих слов произнести.
Разумеется, Алик это понимал, но ради Аманды совершать героический поступки не собирался. Не настолько она его интересовала, чтобы за нее в огонь и в воду бросаться. Она всего-навсего девчонка, которая без своей театральной ипостаси никакого интереса не вызывает. Только, оказавшись на сцене, она приобретала ту самую привлекательность, что принято именовать внутренним светом. Покинув театральную студию, Аманда перестала привлекать к себе внимание.
Эванс преследовал её просто так, ради поддержания себя в тонусе. Ещё ему нравилось доводить девушку до истерики. В открытую Аманда никогда ему гадости не говорила, на крик не срывалась, и по возможности держала себя в руках. Однако кратковременные вспышки её гнева вызывали у Алика ни с чем несравнимый восторг, почти блаженство. Он сам не понимал, почему так реагирует на выпады Аманды. Вроде бы она ему совсем не интересна. Серая, посредственная личность. Точнее, старательно играющая эту роль, а по жизни достаточно бойкая, уверенная в себе, пробивная особа. Но таких людей на свете множество, и не всеми следует увлекаться. Что-то же привлекало Алика.
Он знал, что это не любовь. Любовь не бывает такой. Его чувства – отражение эгоистичных желаний. Стремление прижать человека к земле, растереть его в порошок, а потом посмотреть получится ли у жертвы эксперимента вернуть себе прежний облик, или она навсегда останется в разобранном состоянии. Аманда поражала своей несгибаемостью и практически моментальной регенерацией. Она быстро оправилась, хотя характер закалился. Стал жестче, циничнее. Девушка начала смотреть на жизнь не через искаженную призму, она стала видеть жизнь такой, какой та и была. Без прикрас.
Иногда Эванс ловил себя на мысли, что Аманда должна была родиться мужчиной, лишь по ошибке она появилась на свет в теле женщины. Узнай Аманда о подобных мыслях, долго смеялась бы. Ей нравилось быть женщиной, иной жизни девушка не желала.
Что она чувствовала к Эвансу? Однозначно, ненавидела. Так сильно, что, казалось, эта ненависть легко разрушит девушку изнутри, без особых усилий. Грант неоднократно приходила к такому выводу, а переубедить саму себя не получалось. Все равно она вновь и вновь мысленно возвращалась к тому дню, что перевернул её жизнь, поставив все с ног на голову. За семнадцать лет, что Аманда прожила на свете, тот день был самым ярким воспоминанием. К тому же, принято считать, что плохое всегда запоминается лучше хорошего. Именно оно вызывает в человеке самые сильные эмоции.
Может всколыхнуть душу, заставить пробудиться ото сна, именуемого существованием.
Хорошее – приятно, мило, весело, но, увы, легко стирается из памяти. Счастливые воспоминания редко выходят на первый план. Каждый раз, ругаясь с человеком, мы припоминаем ему давние обиды, а не эпизоды, в которых дружба побеждала все и была жизненно-необходимым элементом.
Аманде нечего было вспомнить об Алике. В хорошем ключе.
Но говорят, что о покойниках либо хорошо, либо никак. Ей оставалось только хранить молчание, ведь ничего хорошего она не могла сказать.
Девушку трясло, она слышала, как стучат её зубы. От холода, да и от страха. Она понимала, что вины её в произошедшем событии нет. Это не она организовала вооруженное нападение. Не она, а кто-то другой. Но все равно было страшно. Аманда так давно хотела смерти Алика, а теперь, когда получила желаемое, осознала, что от случившегося легче не стало. Всё только осложнилось.
Он больше не будет попадаться ей на пути, никогда не заденет очередной колкой репликой, а она никогда не прошипит гадость ему в ответ. Вот он был, а сегодня его уже нет.
Грант присела на корточки рядом с телом Алика. Его она за ладонь потрогать не решилась. Обе они были испачканы кровью. Аманду в очередной раз замутило, желудок снова рванулся к горлу. Подавив рвотный позыв, девушка прикоснулась пальцами к шее, стремясь нащупать пульс. Пульса не было. Эванс точно был мертв. Мэнди и так это понимала, но мозг все равно отказывался принимать во внимание очевидные факты. Она не хотела мириться со сложившейся ситуацией.
Несколько минут она просто смотрела на него, будто ждала, что он поднимется на ноги. Чуда не произошло. Аманда вытянула руку и закрыла ему глаза. Это было самое уместное в той ситуации поведение.
А потом желудок снова скрутило в спазме. Она вскочила с места и, не обращая внимания на боль в коленях, изрезанных стекольной крошкой, бросилась к выходу из коридора. Выскочила в холл, а оттуда на улицу, не обращая внимания на холод. Сейчас она его совсем не чувствовала. Девушку трясло изнутри. Шоковое состояние отпускало, она возвращалась в реальный мир.
Она перегнулась через перила. Её вырвало. Она кашляла и давилась, вновь и вновь вспоминания события недавнего прошлого. В ушах вновь зазвучали крики о помощи, в носу появился ощутимый запах железа. Противный, мерзкий, как будто призрак прошлого, когда она сама истекала кровью. Все воспоминания смешались в тот момент в голове девушки. События не столь отдаленные и события давние, те, что успели покрыться небольшим слоем пыли. Сейчас они были свежи, как никогда, и от этого почему-то становилось невыносимо больно.
Аманда попыталась в очередной раз откашляться. Сплюнула горькую слюну на снег и полезла в карман за платком. Вытерла рот и только теперь задумалась о том, как поступить дальше. По идее следовало схватить вещи и бежать поскорее домой, но Аманда продолжала стоять на месте. Пальцы вцепились в холодные перила. Кожа покраснела от холода. Аманда вновь не придала никакого значения данному событию. Она вообще ничего не чувствовала, кроме душевной боли.
В сравнении с ней меркли все остальные переживания...
Преступников поймали на удивление быстро. Не было стандартной волокиты, всех задержали по горячим следам. Зачинщиками перестрелки оказались ученики школы, на год младше самой Аманды. Совсем еще сопляки, если разобраться. Они не стали отнекиваться, не пытались свалить вину на кого-то другого. Все трое признали вину, но, кажется, даже гордились тем, что совершили.
Причины, толкнувшие их на это преступление, оказались стары, как мир. Даже Аманде они были не чужды. Она понимала прекрасно, что такое желание отомстить окружающим, сама жила с этим чувством, хотя и не решилась зайти дальше планов. Лишь размышляла.
А они сделали.
Всех троих гнобили в школе. Над всеми издевались, смеялись, постоянно подкалывали, старались самоутвердиться за счет тех, кто не мог ответить достойно на их выпады. Они молчали по ряду причин. Кто-то просто боялся, кто-то затаил обиду, мечтая при случае ответить так, чтобы запомнили на всю жизнь, кто-то не хотел окончательно портить отношения с одноклассниками, предпочитая словесные оскорбления, а не зуботычины.
Аманда была наслышана о своем учебном заведении.
Оно считалось одним из образцовых, достойных подражания в плане поведения учеников. Здесь главенствовало целомудрие, здесь не было конфликтов. Все почти, как в сказке, только что стены у школы не из марципана вылеплены.
На деле все обстояло иначе. Как это всегда бывает, за благопристойным фасадом скрывались демоны, коих было немало.
Не бывает таких школ, где царит равноправие. Если только в мечтах. На деле школа – это не просто место, где получают знания, и не второй дом. Школа – своеобразный курс молодого бойца, это, своего рода, проверка на стойкость и умение выживать в трудных ситуациях, проверка себя. Сможет ли человек противостоять натиску, отвечать на гневные выпады, бить врага его же оружием, или забьется в уголок, да так все школьное время так и просидит, не высовывая носа из своего спасительного угла.
Знала Аманда много случаев, когда школа ломала человека, превращая его из жизнелюбивого в мрачного, угрюмого, замкнутого в себе.
Школьники могут оттягиваться, как угодно. Но почему-то самым привлекательным делом для них неизменно является травля тех, кто рядом. Тех, кто не может ответить им в силу своей природной скромности и неконфликтности. Этакие козлы отпущения, на которых все стараются ездить, которых едва ли не в слуги себе записывают.
Есть те, кто боятся попасть в немилость элиты. Есть те, кто игнорирует местных царьков. Не потому, что, действительно, опасаются их гнева, а потому, что для них не существует никакой элиты. Они просто не признают её существования. Вот к таким людям Аманда себя и причисляла.
При желании, она сама могла занять главенствующее положение в классе местных «красоток с обложки», но ей было скучно в их компании. Алкоголь, тусовки, мальчики, наряды и общий блеск для губ. Когда сразу несколько девушек лезет в один тюбик кисточкой, а потом так же, компанейски поражают всех одинаковыми улыбками. Голливуд местный. Тридцать два отбеленных, и непременно какой-нибудь яркий, выделяющийся блеск, обязательно из последней коллекции. Притворные объятия, чмоки в щечку и заявления: «Ах, я так люблю тебя, сучка. Мы же лучшие подруги». При этом они пытаются сделать вид, что сучка – это ласковое обращение, на самом деле, реально причисляют свое окружение к обычным сукам. Только никогда и ни за что в этом не признаются. У них ведь дружба. Как можно?
Глупо делать ставку на школьную дружбу. Это Аманда поняла уже давно, в тот момент, когда к ней в больницу приходил только Эштон и родители. Одноклассники даже не пытались делать вид, будто озадачены её судьбой. Они просто махнули рукой, узнав, что произошло с девушкой, некоторое время почесали языки, выдвигая самые разнообразные, временами откровенно глупые гипотезы, как это могло случиться. Потом тема устарела, о ней предпочли забыть. Аманда оставалась один на один со своими мыслями и переживаниями. Успокаивало её, что она никогда особых надежд на одноклассников и не возлагала, изначально понимая: они все равно никогда не сблизятся с ней, а она не станет сближаться с ними.
Друзья за пределами школы были не намного лучше. Такие же отмороженные. Ни сочувствуя, ни ободряющего слова. Аманда перестала появляться на вечеринках? Ну и что? Все равно она своим присутствием только портила общее веселье. Унылая девица. От нее никогда не исходит инициативы, а все попытки развеселить её душит на корню. Да и реагирует на любые шутки странно. Злится преимущественно.
Грант могла бы пояснить, что именно не нравится ей в тех шутках. Пояснить, насколько они плоские, глупые и совершенно неуместные в тех ситуациях, когда их произносят. Но есть ли смысл говорить глухому что-то, если он не услышит, а по-прежнему, будет доказывать свою правоту? Как в легенде о трех слепых мудрецах, которым показали слона, и они, пощупав его с разных сторон, составили свое собственное мнение. Естественно, каждый из них был уверен, что есть только одно правое утверждение. То, что высказывают они. А остальные просто ничего не смыслят в этой жизни. Точно так же и Аманда со своим окружением была на разных волнах. Она их не понимала, они её игнорировали, считая невероятно занудной для столь юного возраста. Она часто говорила, что как раз в этом возрасте и стоит задуматься о жизни, иметь голову на плечах, а не прожигать годы юности, проводя их в сигаретном дыму и пьяном угаре. «Это модно». Говорили они. «Это глупо». Отвечала Аманда. Никто так и не смог пошатнуть её мнение.
Возможно, неумение развлекаться было слабой стороной Аманды, но она не считала себя ущербной. Это – часть её характера. Её убеждения, практически собственный моральный кодекс. Она вольна распоряжаться своей жизнью так, как ей в голову придет. И сейчас она хочет прожить жизнь так, чтобы в будущем, оглядываясь назад, за голову не хвататься и не пытаться скрыть от новых знакомых позорные страницы своей биографии. Достаточно было вспомнить приключения некоторых своих знакомых, как Аманда четко осознавала: такой она даже в страшном сне быть не желает. У нее совсем иной взгляд на окружающий мир. Она будет идти вперед, а не с радостью делать шаги назад, считая это своего рода подвигом и умением вносить в жизнь разнообразие.
Жизнь и так быстротечна, чтобы растрачивать её попусту.
Этот слоган давно стал девизом Аманды. Она старалась ему соответствовать. Получалось. По крайней мере, сейчас.
Аманда могла гордиться собой. Она независима от общественного мнения. Знает себе цену, и может при желании за себя постоять, не прячась за спину своего «принца».
Современные принцы у девушки неизменно вызывали улыбку. Они были ещё более изнеженными, чем девушки. Не все, конечно. Но встречались и такие экземпляры. Аманда не могла ими восхищаться при всем желании. Таким хотелось только протянуть платочек и вытереть сопли, раз уж они сами не могут о себе позаботиться. Но на людях они все играли свои роли, старались соответствовать, бравировали своими достижениями. Хвастались, хвастались, хвастались... И больше ничего не делали.
Были люди, которые считали Аманду циничной сукой. Она не отвергала этого заявления, но и не подтверждала. Чужое мнение не было для девушки ориентиром по жизни. Она доверяла только себе. Ещё Эштону.
Сейчас, когда Эштона не стало, у Аманды не осталось ни одного доверенного лица. Она чувствовала себя невероятно одинокой в этом мире, потому и расплакалась. Боль утраты, воспоминания, нервы, переживания – соединились в единое целое. Сдавили сердце, вывернули наизнанку, словно прооперировали, не применив анестезию. Итогом стали слезы. Бурные рыдания. Не последнюю роль, видимо, и алкоголь сыграл.
Девушка пила редко. Мало. А сегодня в одиночку приговорила бутылку горячительного напитка, не задумываясь о том, какой вред он наносит организму. Ей нужно было принять какой-то допинг, простимулировать себя для того, чтобы разреветься в итоге. Иначе комплекс вины запросто свел бы её с ума, а невыплаканные слезы так и стояли бы комом у самой глотки, не находя выхода наружу.
– Редкостная гадость, – проворчала Аманда, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Больше никогда не притронусь.
Прихватив с собой пустую бутылку, Грант направилась на кухню. Нужно было выбросить бутылку, да и рот прополоскать не мешало. Пах напиток отвратительно. Аманда с трудом перебарывала себя, заливая внутрь жидкость. У него было лишь одно неоспоримое достоинство: мерзкий запах перебивал воспоминания о запахе крови, помогал избавиться от наваждения. Алкоголь, ударявший в голову, немного расслаблял.
Аманда не сомневалась, что в любой другой день родители отобрали бы у нее водку, и даже разговаривать не стали, но сегодня они пребывали в прострации, так что не обратили внимания не поведение дочери, проводившей ревизию в баре. Девушка долго думала, что выбрать, и все же остановила выбор на самом отвратительном напитке из всех возможных. Только таким ядом нужно было вытравлять другой яд из души.
К ним домой приезжала «Скорая». Саре, матери близнецов, кололи успокоительное. У женщины была истерика. Она плакала и никак не могла остановиться. Отец, как всегда, остался безучастным. Смерть ребенка его совсем не тронула. Быть может, самую малость, но он этого не демонстрировал. Аманде хотелось наорать на него, подлететь и влепить пощечину, чтобы он выпал из своего коматозного состояния и понял, что Эштона больше нет. Но девушка осознавала: результат будет нулевым. Её никто не услышит, никто не заметит. Скорее всего, отец скажет, что он старается быть сильным, чтобы поддержать жену. К тому же, у них есть Аманда, и теперь все надежды, что прежде возлагались на Эштона, будут торжественно возложены на нее. Аманда могла язвительно заметить, что это для нее огромная честь. Понимая, в каком ключе будет проходить разговор, она и не стала приближаться к отцу. Материнские слезы тоже раздражали. В них было много наигранности. Слишком много.
Она просто хотела поддержать образ заботливой матери семейства, искренне скорбящей о потере сына. Сравнивая мать и отца, Аманда неизбежно приходила к выходу, что лучше быть мать вела себя так, как ведет отец. Смотрелось бы куда интеллигентнее. Сейчас её слезы были пошлыми, кликушескими.
Спустившись вниз, Аманда первым делом засунула в пакет пустую бутылку, а потом уже направилась в ванную. Посмотрев на себя в зеркало, отметила излишнюю бледность, которая в контрасте с темными волосами смотрелась еще ужаснее. Видимо, Эштон был прав, и ей не следовало краситься в радикальный черный. Нужно было повременить или превратиться не в брюнетку, а в шатенку.
– Прелестна, – фыркнула Аманда, потянувшись к упаковке с ополаскивателем для полости рта.
В смеси с запахом спирта ментоловый настой создавал отвратительное впечатление. Теперь казалось, будто девушка пила водку, заедая её мятой. Особых успехов в маскировке запаха достичь не удалось.
А, впрочем, какая теперь разница? У нее не каждый день подобные трагедии в жизни случаются. Пусть родители входят в положение, пытаются представить себя на её месте. В каком-то плане им было даже легче, чем ей. Они не видели, как умер Эштон. Они не были свидетелями его смерти. А она все это видела своими глазами. Стояла рядом, держала его за руку, смотрела в глаза, в которых несколько минут назад была жизнь, а теперь ничего не осталось. После такого удара по психике можно было ожидать чего угодно. Не только распития алкогольных напитков, но и истерических припадков с катаниями по полу и заламыванием рук. Правда, этим почему-то занималась Сара, вызывая не жалость, а отторжение своими нелепыми выходками.
На обратном пути в свою комнату Аманда не удержалась и всё-таки заглянула в гостиную. Мать лежала на диване, глядя в потолок, да время от времени промакивала глаза кружевным платком. Эта сцена вновь вызвала у Аманды бурю протеста и недовольства. Снова казалось, что все лицемерие и притворство, а реальным сожалением даже не пахнет.
Сара посмотрела на нее немного растерянно, высморкалась и произнесла:
– Подойди сюда, детка.
Она даже ладонью похлопала рядом с собой, показывая, куда Аманде нужно сесть.
Девушка послушно направилась к матери, хотя разговаривать ей совсем не хотелось. У них с матерью редко получалось находить общий язык. Чаще, задумывая конструктивный диалог, в итоге они ссорились, расходясь по комнатам едва ли не злейшими врагами. Потом мирились, но баталии их были чрезвычайно эмоциональными.
– Да, мам, – равнодушно выдала Аманда. – Ты хотела о чем-то поговорить?
– Я просто хочу побыть рядом со своим ребенком. Разве это ненормально? – немного обиженно протянула Сара.
Аманда мученически воздела глаза к небу. Только бы не сорваться и не наговорить матери гадостей. Кто же виноват в том, что она свою жизнь целиком превратила в театральную сцену, когда невозможно отличить: играет она или же, на самом деле, проявляет себя, как заботливая мать? Сама Мэнди предпочитала играть на сцене, в жизни оставаясь самой собой, у Сары не было границы между вымышленным миром и миром настоящим. Она все мела под одну гребенку, в речах её было слишком много восторженности и пафоса. Не слабое напыление, а серьезный слой, который не с одного раза получится счистить. Потому-то Аманда и старалась избегать общения с матерью. Так было спокойнее обеим. И свои нервы в порядке сохраняла, и мать на скандал не выводила. Впрочем, иногда у Сары случались припадки материнской любви и нежности. Сейчас, видимо, намечалось очередное представление из серии: «Давай поговорим о твоих проблемах, доченька, и попробуем решить их вместе».
– Все отлично, – бесстрастно выдала Аманда, присаживаясь на край дивана, но не улыбаясь.
Улыбка в такой день казалась ей кощунством и издевательством над памятью Эштона.
Произнеся фразу, Аманда задумалась над тем, как глупо та прозвучала, но ей почему-то было все равно. Мать спросила, она ответила. Так получилось.
– Скажи, дорогая, как все произошло? Эти газетчики... Они же всегда все перевирают, – Сара вновь схватилась за платок, стараясь изобразить на лице вселенскую скорбь.
Аманду перекашивало от одного взгляда на мать.
А ещё от того, что в комнате пахло чем-то съестным. Аромат доносился из кухни. Запах был, конечно, слабее, чем, непосредственно, на пищеблоке, а все равно раздражал. Аманда готова была сейчас на стену залезть, только бы ничего не чувствовать. Кажется, пахло жареным мясом. Вновь вспомнился запах гари в школе и кровь. Мясо... Кровь... В голове вновь выстроилась цепочка ассоциаций. Стало противно вдвойне. Мерзко, отвратительно. Ужасно.
В который раз за этот день желудок болезненно сжался. Теперь к горлу подкатывал выпитый алкоголь, голова кружилась, все перед глазами плыло. Аманда прижала ко рту ладонь, прошипела сдавленно: «я сейчас», вылетела из комнаты.
Она рухнула на колени перед унитазом. Её вновь выворачивало наизнанку от тех жутких воспоминаний, а еще от алкоголя. Видимо, он вызвал интоксикацию. Непривычный к алкоголю организм, отторгал то, что ему было противно. В теле была жуткая слабость, будто девушка несколько дней подряд, без отдыха занималась тяжелым физическим трудом, и сейчас усталость сбивала её с ног.
– Мэнди, как ты? – раздался голос матери.
Сара, кажется, на время перестала изображать из себя умирающего лебедя. Она искренне интересовалась здоровьем дочери.
– Ужасно, – простонала девушка.
– Тебе нужно отдохнуть, – заботливо произнесла Сара. – Ты переутомилась, а тут ещё я со своими вопросами налетела... Прости меня, но я сделала это не со зла. Просто мне нужно знать, как это все произошло. Что случилось с моим мальчиком. Как так получилось...
«Он умер, мама, и не важно, как это произошло. Важно то, что его не вернуть», – подумала Аманда, но не озвучила свои мысли, оставив их при себе.
– Не мучился. Умер мгновенно, – отчеканила она, как на допросе. Четко, по делу, никаких лишних деталей. – Оттолкнул меня к стене, а сам не успел отскочить в сторону.
Девушка закусила губу, думая, что еще добавить к вышесказанному. Слова не шли из горла. Она не заметила, как вновь залилась слезами.
– Ну что ты, Мэнди. Девочка моя... – Сара опустилась на колени рядом с дочерью, погладила её по волосам и обняла за плечи.
Это было немного странно. Обычно она жутко переживала за свой внешний вид, даже одна-единственная пылинка на юбке выводила её из себя. А сейчас она сидела на полу, обнимала дочь за плечи. Пыталась её утешить, не придавая особого значения тому, что Аманда плачет, уткнувшись носом ей в плечо, и на блузке уже появились пятна от размазавшейся косметики.
– Всё будет хорошо, – шептала она, произнося эти слова, будто заклинание.
Хотела убедить в их правдивости не только Аманду, но и себя.
Быть может, впервые в жизни Мэнди чувствовала, что рядом с ней мама, а не чужая женщина, названная по ошибке судьбы «матерью».
Эшли возвращался домой поздно вечером.
Состояние у него было неважное. Создавалось впечатление, что кто-то из него душу вынул, разобрал на кусочки, заново собрал, и вновь вложил в тело. Да только в процессе один из элементов был утерян, потому сейчас была в груди какая-то поразительная пустота, которую никогда и ничем не заполнить. Как ни старайся, все равно ничего хорошего не выйдет, только напрасно время будет потеряно.
Толкнув калитку, он зашел во двор, пересек его и остановился у двери, раздумывая, стоит ли курить в доме, или лучше покурить на воздухе. Сомневался недолго, решение оказалось в пользу улицы. Достав из пачки сигарету, он присел на перила и прикурил, выпуская в ночное небо струю дыма.
Сегодня хоронили Люси.
Организацией похорон, как ни странно, занялась Кристина, которая совсем недавно кричала, что нет у нее дочери. Никогда не было. Сейчас, когда Люси, на самом деле, не стало, она пересмотрела свои принципы. Не все, конечно. Только те, что были связаны с дочерью. Директриса поняла свою ошибку, но, в который раз выместила свое зло на другом человеке. В смерти дочери она обвинила не тех подонков, что ворвались в школу с оружием в руках, а Дитриха. Паркера это решение не удивило. Чего-то подобного он ожидал с самого начала, когда только узнал о происшествии в школе.
Увидев сюжет в новостях, Эшли на время потерял дар речи. Отказывался верить в произошедшее. В новостях показывали пустую школу, разбитые окна, коридор, усеянный осколками стекла, подсохшую кровь на полу, устеленном паркетом. Потом на экране появились кадры со школьных камер слежения, и Паркер увидел то, что творилось там непосредственно в момент трагедии. Увидел он и своего соседа с Люси на руках. В тот момент Паркеру оставалось только открывать и закрывать рот, но ни слова он не мог произнести вслух.
Поздно вечером в соседнем доме снова разразился грандиозный скандал, главный лейтмотивом которого стала фраза: «Из-за этой твари погибла моя дочь». Вильямс нарисовалась на пороге чужого дома, сразу кинулась в атаку, она кричала, плакала, слала проклятия в адрес Дитриха, обвиняла его во всех грехах, время от времени кричала, что это именно он должен был сдохнуть, а не её девочка. Родители Ланца пытались вмешаться в скандал, но Дитрих быстро оттеснил их, заявив, что это его личное дело, потому разбираться со всем происходящим будет только он. Потому что он давным-давно стал самостоятельным, а, значит, способен сам отвечать за свои поступки.
Кристина была, как разъяренный коршун. Налетела на Дитриха, расцарапала ему лицо. Сейчас на щеке красовались живописные царапины, оставленные её ногтями. Дитрих не сдержался, ударил женщину по лицу, высказав, что она сама во всем виновата, и не следовало подталкивать их с Люси друг к другу. Все её поступки – форменный бред, и сейчас она пытается не искупить свою вину, а просто очерняет всех, кто оказался на деле лучше нее. Сама указала дочери на выход, сама от нее отказалась, а теперь корчит из себя добрую, заботливую мать, готовую ради ребенка на всё.
– Гори в аду, выблядок! – кричала Кристина.
– Провались к дьяволу, – отвечал ей Дитрих.
В итоге Кристина бросила Дитриху в лицо его документы, уведомив, что он может начинать искать себе новую школу. В этой она его видеть не желает, потому что соблазн сгноить заживо неугодного мальчишку слишком велик. А потом развернулась на каблуках и, ничего не объясняя, направилась к машине. Она приезжала за вещами Люси, но так и уехала без них. Во время спора и начинавшейся драки позабыла о своей первоначальной цели. Женщина торжественно пообещала себе, что ноги её больше не будет в этом гадюшнике. Намерена была свое обещание исполнить. Ей нечего делить с Ланцем. Во всяком случае, теперь.
На следующий день занятия в школе проходили в обычном режиме. Ничто не напоминало о трагедии. В окна вновь вставили стекла. Кровь смыли, осколки убрали. Коридор закрыли. На всякий случай. Чтобы зеваки туда не заглядывали. Паркер шел по коридорам, видел толпы школьников, стоявших у закрытых дверей и перешептывавшихся о произошедшем событии. Ему было не по себе от того, что творится вокруг. Лица школьников были заинтересованными, некоторые даже улыбались, кое-кто смеялся. Это в представлении Эшли было дикостью, но никак не нормальной реакцией на произошедшее.
В середине дня его вызвала к себе в кабинет Кристина.
О чем она хочет поговорить с ним, Паркер представлял смутно. У них уже давно закончились общие темы для разговоров, а новых как-то не случилось. В глубине души Эшли относился к женщине с ненавистью. Может, она это чувствовала. Может, нет. Но все равно зачем-то позвала к себе.
Все оказалось проще простого, загадка вмиг решилась.
Госпожа директор пригласила его на похороны. При этом не удержалась от язвительного замечания на тему того, что Эшли может напомнить своему соседу, что его как раз никто на похоронах видеть не желает, потому Дитриху не стоит и пытаться на них попасть. В который раз Паркер подивился, насколько глупая женщина стоит во главе школы. Она похороны дочери расценивала, как шоу, на которое кто-то может попасть, а кто-то не пройдет фейс-контроль и останется за бортом. Это выглядело, да и звучало мерзко. Излишне цинично.
– Придешь? – поинтересовалась Кристина деловито.
– Да, – кивнул Эшли.
Женщина открыла блокнот, черканула пару раз ручкой, прошептав что-то вроде «ещё один». Подняла на него глаза и спросила:
– Что-то еще?
– Нет.
– Тогда свободен.
Паркер поднялся из кресла и пошел к выходу. Покинул он не только кабинет, но и школу. Атмосфера учебного заведения действовала на него угнетающе, а после разговора с директрисой в душе появился неприятный осадок. Всё время хотелось нагрубить ей, но Эшли старательно держал себя в руках. В отличие от Дитриха, он умел в нужный момент прикусывать язык. Ценное умение, как ни крути.
У ворот школы стоял Ланц. Он смотрел на школу таким взглядом, будто желал ей обрушиться прямо сейчас, погребая под собой директрису и всех тех, кто являясь её прихлебателями, отравляли Люси существование при жизни.
Паркер не во всем поддерживал Ланца, но в отношении Кристины был с соседом солидарен. Сегодняшняя сцена в кабинете окончательно его добила. Все слишком наигранно. Показуха сплошная, и эта постоянная невозмутимость, от которой у нормального человека мозги закипают.
– Не ожидал тебя здесь увидеть, – произнес Паркер вместо приветствия. – Кажется, тебе и к школе запретили приближаться. Разве нет?
– О, да, конечно. Как я мог забыть об этом? – отозвался Дитрих. – Конечно, все именно так и было. Но, скажи мне, Паркер, с каких пор я, услышав визгливый голос нашей истеричной директрисы, бросался в кусты, поджав от страха хвост и прижав уши? Не говори глупостей. Это раздражает.
– Я просто спросил, – пожал плечами Эшли, выходя за пределы школы.
Здесь как будто дышалось легче. Над учебным заведением словно висело черное-черное полотно, через которое солнечному свету невозможно пробиться.
– Извини, – откликнулся Ланц.
– Ты тоже извини.
– Забыли, – отмахнулся Паркер. – И все-таки что ты тут делаешь?
– Хотел попасть на прием к директрисе, но что-то останавливает. Мне кажется, я не смогу поговорить с ней нормально. Снова начнутся взаимные упреки. Они, несомненно, перерастут в очередной скандал. Плюс ко всему мне не хочется заниматься спекуляцией. Из этого все равно ничего хорошего не выйдет.
– Спекуляцией?
– На смерти моей любимой девушки, – произнес Дитрих достаточно тихо.
Не потому, что стеснялся произносить эти слова. Скорее, просто пытался сдержаться, дабы не сорваться в самый ответственный момент и не наорать на Паркера. К Дитриху вновь вернулось мерзкое настроение, но теперь оно было оправдано. Не его личная прихоть, а реальная проблема. Намного страшнее оказалась бы ситуация, начни он смеяться, хохотать и говорить глупости на тему того, что, несмотря ни на что, жизнь осталась прежней и нужно идти дальше. Нет, слова, несомненно, правильные. Но скорбь никто не отменял. Если все проходит, не оставляя никакого следа в памяти, забывается в момент, то это и не любовь была, а так... Нечто непонятное.
Эшли отчаянно хотелось задать вопрос о том, как поступил бы Дитрих, окажись на месте Люси. Стал бы он закрывать девушку собой, или струсил, решив, что собственная жизнь дороже? В такие моменты, как этот, у Паркера никаких сомнений не возникало. Ответ очевиден и однозначен. Обсуждению не подлежит.
С имиджем Ланца почему-то совершенно не вязалось слово любовь. Создавалось впечатление, будто он знать не знает, что это такое. Странное явление, которое не поддается логическому объяснению. Оно не для Дитриха, он не способен оценить и понять, каково это – жить другим человеком, дышать им, все его проблемы, горести и радости делить на двоих, независимо от обстоятельств. Ведь, когда любишь, обязательно берешь на себя ответственность за другого человека, просто не можешь иначе.
Раньше Паркеру казалось, что Ланц, целиком и полностью зацикленный на своей персоне, не сможет взять на себя ответственность за другого человека. Ситуация с Люси показала Дитриха с иной стороны. Он будто другим человеком становился, когда Лайтвуд рядом с ним находилась. Теперь, когда её не стало, Ланц возвращался к своему первоначальному образу. Грубый, откровенно наглый, не умеющий контролировать свои порывы. Но сейчас это было вполне объяснимо, у него была на то веская причина.
– Кстати, Кристина просила кое-что тебе передать, – нарушил гнетущую тишину Паркер.
– Да? Какая честь. И что же?
– Сказала, что видеть тебя не желает на похоронах. В настоящий момент она занимается их организацией. Составляет список приглашенных гостей.
– Я и не сомневался, что не попаду в этот список, – отозвался Дитрих, ковыряя носком сапога подтаявший снег.
Он снова облачился в тот же самый наряд, что и в первый день в школе. Все те же джинсы и сапоги. Никакой униформы.
Свой первый день в новой школе он прогулял. Родители отправились оформлять его документы, а он, сославшись, на головную боль, остался дома. К тому же, вид у него сейчас был некондиционный. На щеках красовались живописные царапины, а под глазами снова залегли тени. Ночь прошла без сна.
Дитрих никогда не считал себя особо сентиментальным типом, но всю ночь он провел, не смыкая глаз. Смотрел в потолок, думая, как жить дальше. Подсознание говорило, что нужно попытаться забыть. В ближайшее время, наверняка, не получится, но когда-нибудь он обязательно избавится от своих воспоминаний, сможет начать жизнь заново. Возможно, встретит другую девушку, которую сможет полюбить. Но времени должно пройти очень-очень много. Год, два, три... Больше, скорее всего. Эти сроки ничтожно малы, чтобы позабыть обо всем.
Да и не хотелось Дитриху забывать о существовании милой девушки Люси.
Всю ночь он провел, прижимая к себе водолазку девушки, не понимая, зачем это делает. Живые остаются с живыми, мертвые идут к мертвым. Тут ничего не поделаешь. Да и нет у него возможностей оживить Люси. Увы, он не сказочный персонаж, и не под силу ему достать чудодейственную живую воду...
Наутро Ланц чувствовал себя разбитым, да и выглядел паршиво. Физическое состояние его мало волновало, царапины были сущей ерундой, в сравнении с тем, что творилось в душе. Особенно бесило завершение вечера. Кристина с её показными истериками и попытками казаться любящей матерью, хотя, на деле, наплевать ей было на то, что творится в жизни дочери. Есть ли у нее, что есть, что надеть и где переночевать. Могло ведь сложиться так, что Дитрих не проявил себя, как благородный джентльмен, и оказалась бы она на улице. Что тогда? Где стала бы Кристина искать причину всех зол? Кого обвинять в своих бедах? Ведь не было бы тогда подходящего кандидата на роль вселенского зла. Впрочем, в способностях Кристины Дитрих нисколько не сомневался. Она и тогда нашла бы способ выкрутиться из ситуации и найти козла отпущения. Главное, что своей вины она ни в чем не увидела, свалив все на Дитриха.
Это он отобрал у нее дочь, он стал яблоком раздора. Из-за него Люси стала сама не своя и позволила глупым чувствам одержать победу над разумом. Из-за него она умерла. Ведь, если бы не он... Ланц и так чувствовал себя ужасно, а эти упреки окончательно добивали его. И без нападок Кристины он понимал, что виноват в смерти Люси. Да, на самом деле, виноват. Ведь, если бы он не считал ворон и был внимательнее, девушка осталась бы жива. Не бросилась спасать его, сохранила себя.
Вслед за приступом самобичевания начался приступ дикой злости. Пока родителей не было дома, он вышел из дома. Путь его лежал в сторону бывшей школы, что так и не стала для него вторым домом. Она подарила ему счастье, она же и отобрала.
В планах у Ланца был разговор с Кристиной. Нормальный, обстоятельный разговор, а не очередная базарная склока, что никому из них чести не делала, выставляя обоих в невыгодном свете. Кристина была такой по жизни, Дитрих невольно подстраивался под собеседницу, в итоге здравый смысл терялся в самом начале разговора, уступая место взаимной неприязни, упрекам и обвинениям. По большей части, бессмысленным. Кристина оставалась при своем мнении, Дитрих же со стороны казался невероятным истериком с бешеными скачками настроения. Он ничего не мог с собой поделать. Стоило только посмотреть в надменное лицо, увидеть косую, презрительную ухмылочку, как ему становилось не по себе, все ограничители срывало. Оставалось лишь желание поставить Кристину на место, заставить её признать неправоту. Но ничего не выходило. Дитрих бился, как рыба об лед, но никакого эффекта не достиг. Только заработал себе репутацию неуравновешенного идиота.
Полный решимости, он подошел к школе, но так и не смог переступить порог. Замер у ворот, не зная, как поступить. То ли перебороть внутреннее состояние, умолявшее не делать глупости в очередной раз, то ли развернуться и пойти домой. Пока Дитрих решал, какую дорогу выбрать, на улице появился Паркер. Короткий разговор с ним решил проблему выбора. Обмена парой фраз хватило для осознания факта: Кристина, по-прежнему, остается при своем мнении. Никому не под силу переубедить её и заставить выслушать Ланца. Она все равно не станет его слушать, как не слушала раньше. Рассмеется в лицо, как только он заикнется о своей любви к Люси, а не простом влечении, на которое так часто напирала в своих обличительных речах мисс Вильямс. Женщина не могла принять факт чужой любви, разочарованная в своей семейной жизни и, как следствие, в этом чувстве. Она перестала верить мужчинам, для нее они были глупыми существами, не способными на высокие чувства. Всем им нужен только секс и ничего, кроме секса. Во всяком случае, её бывший муж был именно таким. А другие мужчины автоматически записывались в категорию «сволочи», их даже проверять никто не стремился. Кристине казалось, что Дитрих уж точно не из тех мужчин, что умеют хранить верность. Да и вообще не способен он на высокие чувства. Скорее всего, он, как и все остальные, думает лишь о сексе. И дочь её нужна была этому животному лишь для одной единственной цели, никакой взаимностью там и не пахло. Люси, дурочка, влюбилась, как кошка, готова была на край света за своей любовью бежать, только бы не потерять его. И что она только нашла в этом выродке?
Кристина Дитриха в своих мыслях никогда настоящим именем не называла. В его адрес летели всевозможные отвратительные слова, но назвать его по имени Кристина так ни разу и не удосужилась.
Она так и не изменила своего мнения. Осталась верна себе и своим убеждениям. Знала, что не сможет спокойно смотреть на того, кто стал причиной гибели её девочки. Захочется придушить его своими руками, как только увидит его в зале, а превращать похороны в фарс даже для Кристины было гадко. Она редко чуралась гнусных методов, но сейчас не смогла переступить через себя. Потому-то и отказалась от решения пригласить Ланца на похороны. Пару раз в голове мелькала мысль, что для Люси его присутствие важно, но потом сама же от этого решения отмахивалась. Мертвым все равно, кто провожает их в последний путь.
Впрочем, Дитрих и так побывал на похоронах. Во всяком случае, у ограды кладбища стоял, глядя на процессию, и время от времени все же ронял слезы. Они снова появились, хотя, Дитрих был уверен, в день смерти Люси, он выплакал весь лимит слез, отведенный ему жизнью. Нет, ошибся. И тогда снова ревел.
А ещё поймал себя на мысли, что сон его оказался пророческим.
Люси хоронили в свадебном платье... Не зря он видел этот злополучный наряд на девушке.
Все её вещи так и остались в доме Ланцев, школьная форма была безнадежно испорчена. Вот Кристина и решила приобрести для дочери это платье. Сама не знала, по какой причине приобрела этот наряд. Вильямс догадывалась, что едва ли дочь её сохранила невинность, живя под одной крышей со своим любовником, но рука не поднялась покупать что-то красное или розовое. Только белое. Чистое, как душа Люси.
Кристина отказалась от кремации, оставив свое решение без комментариев. Никто и не перечил.
Дитрих видел людей, присутствовавших на похоронах. Основную массу прощавшихся составляли одноклассники Люси, да учителя из их школы. Из его класса присутствовал только Паркер. В тот день он совсем не выбивался из толпы в своих вечно-траурных вещах, смотрелся вполне органично. Он нес букет цветов, смотрел не вперед, а преимущественно себе под ноги. Но внезапно вскинул голову и посмотрел туда, где стоял Ланц. Скорее всего, заметил, что за ними следят. А, может, просто почувствовал себя неуютно под испытывающим взглядом.
В тот момент Дитрих отчаянно завидовал Паркеру. Он хотел оказаться на месте Эшли. Иметь возможность попрощаться с Люси, а не стоять сторонним наблюдателем, как сейчас. Но устраивать шоу на могиле было аморально, отвратительно. Только мысли о том, что Кристина, увидев его, впадет в истерику и начнет публично обвинять его во всем, останавливали Ланца в тот момент. Он надеялся подойти к могиле, когда все уже разойдутся, и тогда попрощаться с Люси. Конечно, он не сможет поцеловать её в лоб, да и горсть земли на могилу не кинет, тем не менее, это все равно лучше, чем равнодушие. Он не смог бы в этот день остаться дома, сделав вид, будто ничего не происходит. Естественно, в новой школе его снова не увидели. Но причина была более, чем уважительная.
Полтора часа прошли в ожидании.
Только потом, удостоверившись в том, что все разошлись, он решился войти на территорию кладбища. Долго плутал между могилами, отыскивая ту, в которой лежала Люси. В руках у Ланца был букет цветов. Пока он ходил по кладбищу, в голове билась какая-то странная, совершенно неуместная мысль, что при жизни он подарил девушке всего один букет. И это так ничтожно мало.
На кладбище Дитрих пробыл почти до вечера...
Паркер докурил свою сигарету, и только тогда соизволил обернуться. Напротив, в соседнем дворе, точно так же, опираясь на перила, стоял Дитрих с полупустой бутылкой коньяка в руках. Он прикладывался к горлышку, не обременяя себя поисками стакана, задумчиво смотрел вверх, словно его, на самом деле, волновало ночное небо.
– Ты с похорон? – поинтересовался, не глядя в сторону Эшли.
Вопрос прозвучал, будто в пустоту брошенный.
– Да, – ответил Паркер, поворачиваясь лицом к своему собеседнику, а не стоя вполоборота. – Послушай, это ведь ты был на кладбище? Это тебя я видел?
– Меня, – согласился Дитрих. – Значит, ты все же меня заметил... – пробормотал задумчиво.
– Тебя трудно было не заметить. Ты стоял на видном месте.
– А она?
– Кристина?
– Да.
– Вроде нет. А, если заметила, то сделала вид, что не узнала. Она сегодня была на редкость сдержанна, и свои эмоции держала под контролем.
– Даже не плакала?
– Плакала. Но... В общем, это были скупые женские слезы.
– Кто бы сомневался, – вздохнул Ланц, вновь прикладываясь к бутылке.
Некоторое время они стояли молча. Потом Паркер понял, что не сделал одну важную вещь. Её давно следовала сделать, но он как-то забыл, погрузившись в свои мысли.
– Ланц, – позвал он соседа.
Дитрих встрепенулся и перевел взгляд. Смотрел теперь на Эшли, а не в небо.
– Мои соболезнования, – произнес Паркер все так же тихо.
– Спасибо, – отозвался Ланц.
Диалог снова зашел в тупик, да и не о чем было говорить. Сейчас у обоих не то настроение было. Паркер чувствовал себя уставшим, как собака. Похороны основательно выбили его из колеи. Запах лекарств, которые принимали Кристина и её бывший муж, запах цветов, коих на могилу было возложено немало, запах сырой земли... Все это смешалось в один, отвратительный коктейль, затуманивавший разум. А ещё Эшли думал о том, что, окажись он на месте родителей Люси, обязательно позвал бы на похороны Дитриха. Ведь в последнее время именно Ланц был для девушки всем. Её собственным миром... Даже не так. Весь мир значил для Люси меньше Дитриха.
В свою очередь Дитрих думал о несправедливости жизни. И о том, что вся его жизнь – сплошное, беспросветное дерьмо, которому конца и края нет. Оно лишь пребывает и пребывает. Ничего невозможно с этим поделать. Когда Люси не стало, он потерял интерес к жизни. В его собственном мире померк свет, и никто не сможет вновь зажечь этот самый свет. Раньше его освещала Люси, а теперь некому.
Алкоголь оказался плохим помощником в попытках заглушить боль. Он лишь слегка её притуплял, заволакивал сознание мутной пленкой, но был бессилен перед воспоминаниями, вновь и вновь всплывавшими перед глазами Ланца. Дитрих вновь вспоминал злополучный день, когда он остался в одиночестве, потеряв самое дорогое, что у него было. Фактически, часть себя.
Часть своего сердца.
Перед глазами вновь возникло лицо девушки, искаженное болью, собственная ладонь, перепачканная её кровью, а потом почему-то поцелуй окровавленных губ и момент осознания, что Люси больше нет. Он тогда кричал, как раненное животное, он сам не узнавал свой голос. Все виделось, будто со стороны. Казалось, что это страшный сон, который рано или поздно обязан закончиться.
Дитрих помотал головой, стараясь избавиться от воспоминаний.
Поднял глаза и увидел Паркера, задумчиво смотревшего в темноту, мимо него.
– Слушай, Эшли, а давай напьемся? – предложил внезапно, прикинув, что в одиночестве это будет не так тяжко, как наедине с собой.
К тому же Паркер хорошо знал Люси, и с ним можно будет поговорить о ней. Он поймет, и не станет отмахиваться от Ланца, считая эту проблему несущественной. Родители тоже не считали, но с ними Дитрих вряд ли смог бы откровенничать.
– А, давай, – неожиданно дал согласие Паркер, перепрыгивая через перила. – Всё-таки для меня её смерть тоже тяжелое испытание.
«Мы оба любили тебя, Люси, – подумал в тот момент. – Пусть и разной любовью».